Эта книга — настоящая «бомба». Читать эти мемуары физически больно. Это — запретная «окопная правда» Новороссии. Горькая правда о подвиге Русского Мира и предательстве Кремля. О том, как дрались и погибали герои Донецка, пока Москва сливала Донбасс. О том, как наши мочили карателей в Дебальцевском котле, готовы были брать Мариуполь и освобождать Украину от бандеровской нечисти, но Кремль не позволил добить врага, позорно «прогнулся» перед «западными партнерами» и продал эту победу.
1.1 - доп. форматирование (Namenlos)
Евич Юрий Юрьевич:
Желающим записаться на наши курсы тактической медицины:
Желающим подписаться на рассылку новостей из мира военной медицины (и связаться с автором):
http://lp.takticheskayamedicina.ru/
Желающим поддержать наши проекты:
Уважаемые читатели!
К огромному сожалению, абсолютно всё, что написано ниже о событиях в Новороссии, — правда, и ничего, кроме правды. Разумеется, в рассказах участников о событиях, имеющихся в тексте, возможны некоторые преувеличения — однако обычно присутствовали свидетели тех боёв, которые вносили свои поправки. Лишь позывные части участников изменены — а у многих (особенно погибших) позывные и имена приведены полностью.
Эта правда — горькая и жестокая. Но она нужна, чтобы потом, когда, не дай Бог, те же события начнутся в России или другой стране, никто не мог сказать: «А почему же нас не предупредили? Мы ничего не знали!» Нужно читать, делать выводы и учиться на чужих ошибках, чтобы не пришлось учиться на своих.
Поэтому большая просьба: кто не хочет расставаться с иллюзиями — лучше не читайте, не будете портить себе нервную систему и попусту сердиться на авторов.
Те, кто честно воевал, служил, участвовал, кто помогал нам и поддерживал — морально, материально и так далее — пожалуйста, не обижайтесь за многочисленные замечания в адрес лиц и структур, наживавшихся на этой войне и совершавших многочисленные неблаговидные деяния. Там по тексту даже обозначен круг виновных: «кто понастроил себе пятиэтажные особняки в Подмосковье». К тем, что воевал честно, в каком бы то ни было звании и должности, это не имеет никакого отношения.
Всех боевых друзей, участников событий, просто неравнодушных людей — прошу заходить по ссылке в конце книги, там скачивать наши координаты, писать нам. Сейчас мы работаем над проектом «Я дрался в Новороссии (воспоминания участников)». Ваш опыт участия нужен людям. Люди должны знать правду.
О том, что я должен написать эту книгу, мне говорили много раз, очень многие участники событий. После боёв, во время недолгих периодов более-менее длительного затишья, в госпиталях, на похоронах убитых товарищей, и во время других моментов, гораздо более тяжёлых, чем даже похороны. О каких моментах идёт речь — я непременно скажу. Позже.
Однако решение всё-таки написать эту книгу даётся мне очень нелегко. Даже сейчас, когда я уже начал печатать первые её строки, далеко не уверен, что смогу заставить себя написать её до конца.
Причины этого многообразны. Прежде всего — очень больно переживать всё это вновь. Время — лучший лекарь, но даже спустя десятилетия после Великой Отечественной многие из ветеранов наотрез отказывались рассказывать, ЧТО именно им довелось там пережить. Настолько больно, тяжело и неприятно было вспоминать. В моём случае не прошло и нескольких месяцев — и воспоминания не то что «не успели подёрнуться золой» — они жгут, как настоящие угли, приходится прилагать большие усилия, чтобы этот жар как-то успокоить. И когда я пишу, я голыми руками ворошу эти угли, раскапываю их, выбираю и тщательно, не спеша, со всех сторон рассматриваю, удерживая в пальцах. Только так можно написать настоящую, правдивую книгу о войне. И это ОЧЕНЬ больно.
Во-вторых, многие люди, которые участвовали в тех событиях, до сих пор живы, и описание их роли и меры участия, даже положительное и позитивное, может не только им не понравиться, но и нанести им прямой вред — особенно с учётом того, что у некоторых из них родственники — на оккупированной территории. Впрочем, как вы увидите дальше, «свои» и «наша территория» для многих, особенно тех, кто реально воевал и честно сражался, — намного более опасный фактор, чем любые «укропы».
В-третьих, до сего момента меня сдерживало опасение, что настоящая правда о том, что там происходило и происходит, может «нанести вред нашему делу».
На каждый из этих аргументов, однако, имеется и весомое возражение.
Война наших дедов признана праведной и святой. Она завершена победоносно, причём свыше 70 лет назад. Потому их воспоминания, при всей их важности, носят «мемуарный» характер — подают пример, воспитывают, формируют общественное мнение и мировосприятие молодёжи, однако непосредственной актуальности не содержат. Наша война, на самом деле, на текущий момент — тотальное поражение России. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту и сравнить контролируемую фашистами территорию Украины и наш крошечный кусочек — Донецк и Луганск, даже без областей. Она отнюдь не завершилась — наш настоящий враг, могучий и безжалостный, США, устами своих киевских марионеток провозгласил, что вскоре, вслед за ДНР и ЛНР, будет возвращать себе Крым. Идёт явная блокада Приднестровья, с прицелом на его последующее уничтожение. В Хохлостане — постоянная мобилизация, обучение войск, нагнетание ненависти к России и русским, явная и открытая подготовка к войне. Каждый день идут обстрелы мирных городов — Донецка, Луганска и Горловки. Уже свыше года русских людей массово убивают там, и усилиями наших вроде бы патриотических СМИ это превращено в какое-то бесконечное омерзительное «реалити-шоу». «Сегодня в Горловке убит отец с 12-летней дочерью!» — привычный пафос, умеренное негодование журналиста. Если ещё добавить рядом другие новости — про «скидки на газ», про «признание партнёрами» киевской хунты, тех, кто открыто нас ненавидит и массово убивает, — то становится вообще всё понятно. Правительство, имеющее наглость именовать себя «русским», проиграло эту войну и капитулировало, даже не начиная воевать. Счета в иностранных банках, дети и родственники, проживающие на Западе, недвижимость там же, собственная безмерная подлость и глупость — всё это вместе привело к тому, что государство готово ради сохранения своих иудиных тридцати сребреников обречь на смерть всех, кто за Россию — лишь бы это было не слишком заметно… В такой ситуации «молчанием предаётся Бог» — рассказывать о том, что там происходило, не только можно, но и нужно, потому что ситуация крайне серьёзная, и завтра нас здесь в России ждёт судьба Ливии, Югославии, Ирака.
Людей, которые всё ещё там, конечно же, жалко. Однако ещё более жалко не только их, а и тех, которые здесь, и всех других — тех, кто обречены на смерть потому, что не знают правды об истинном положении дел и соответственно, ничего не могут изменить. Впрочем, чтобы не создавать им ненужных трудностей, я решил не указывать или сильно менять в произведении их позывные.
Что касается «вреда нашему делу» — то тут даже и не знаю, смешно это или, скорее, очень грустно. Как сильно и от души, старательно и кропотливо вредили и вредят ему те, кто, по идее, должен защищать Родину, и это самое дело — неоднократно будет рассказано на страницах этого произведения. При этом «молчанием предаётся Бог» — чем меньше мы говорим о подлой, предательской и вредительской роли тех структур, которые должны защищать Россию и спасать её — тем более спокойно, с комфортом и размахом, они ей вредят.
«Последних капель», которые переполнили чашу долготерпения и заставили-таки взяться за перо, за крайние дни было достаточно.
Сначала — «шоу на крови» — омерзительное и отвратительное, в русском телевидении по поводу года «событий в Одессе». Бесконечные рассказы по телевизору о том, что «в Одессе сожгли людей», показ в подробностях как именно это произошло. Расскажите уж полную правду, чего мелочитесь? О том, как вроде бы лидер нашей вроде бы великой державы торжественно сказал во всеуслышание, что «не позволит убивать русскоязычное население». Как обманутое этим обещанием население поверило в такой красивый, позже оказавшийся лживо-издевательским лозунг «русские своих не бросают», и встало с голыми руками на Куликовом поле — за Русский мир, за право говорить по-русски, против фашизма. Как потом их зверски убивали на камеру, терзали, умирающие ползали у ног палачей, а убийцы, упиваясь их страданиями, кричали: «Ну, где твой Путин?» А Великая Россия молчала… Тогда в российские СМИ выбросили целый пул статей и статеек о том, что «повисло невыносимо грозное русское молчание», и все мы затаили дыхание в ожидании неминуемого отмщения и спасения других русских от такой же страшной участи. А никакого отмщения не последовало — орал телевизор, публиковались нелепые в своей грозности статейки, а государство российское стыдливо отворачивалось, пока вставших за него убивали.
В ДНР и ЛНР мы контролируем, к сожалению, крошечный кусочек территории. И то, как только мы начали контрнаступление, были обнаружены массовые захоронения убитых проклятыми фашистскими хохломутантами местных мирных жителей. Легко представить, что творится на оккупированной ими территории остальной Украины — там, где правят бал пиндосские спецслужбы руками своих украинских прихвостней из СБУ. Все эти массовые убийства начались с Одессы — когда все увидели: убивать русских выгодно и безнаказанно, за это ничего не будет!
Хоть кто-то из знаменитых организаторов одесской бойни расплатился — был показательно казнён русскими спецслужбами, чтоб все знали — так делать нельзя? Куда там. Их хватило только на Алексея Мозгового, чуть ли не последнего оставшегося в Новороссии героя первых дней сопротивления. Конечно, он же, в отличие от одесских палачей, не находится под защитой ЦРУ, конфликта с которым так боятся наши спецслужбы! Впрочем, о Мозговом будет чуть ниже.
А теперь следующий момент, непосредственно по Одессе. Что ж вы не показали по телевизору Свитана? Да-да, широко известного в узких кругах палача, полковника ГУР (в России — ГРУ, а в Хохлостане — ГУР — главное управление разведки). Того самого, что организовал бойню в Мариуполе, зверства в Одессе. Он прибыл в Донецк, чтобы сделать то же самое с нами: сжечь ОГА со всеми его защитниками. Потом русское телевидение лживо и лицемерно показывало бы по телевизору наши обугленные тела и пришёптывало: «Убили людей!» Проект «Новороссия» был бы успешно закрыт, и большая измена удалась бы на славу.
Чуток не получилось. Господь милостив, и мне довелось служить в группе, которая выследила и повинтила эту падаль. При задержании он был ранен, и мы с другими медработниками его прооперировали, спасли ему жизнь. Это была самая ответственная операция в моей жизни — крошечной косметической иглой (другой не было) я шил глубокую рану в толще мышц, из которой кровь просто хлестала, и пот лился по лбу как из пожарного гидранта. Этого нелюдя нужно было спасти — ради информации, которой он был напичкан. Впрочем, как и боевой наркотой — болевая чувствительность у него отсутствовала напрочь…
После операции он заговорил, благодаря этому уничтожение сопротивления в Донецке было сорвано. Российские спецслужбы забрали его у нас… чтобы вернуть хохлам в целости и сохранности. Теперь эта тварь, у которого руки по уши в крови, спокойно себе живёт на Украине, планирует и организовывает новые массовые убийства русских людей — с использованием своего богатого опыта. Что ж вы его не показали и не рассказали, что точно так же как одесситов вы планировали сжечь нас, дончан и луганчан — чтоб ваши заокеанские партнёры были довольны? Партнёры у вас активные, не иначе, а вот вы сами — такие пассивные, но зато старательные!..
Итак, этого массового палача и убийцу русских людей русские же спецслужбы трогательно сберегли и сохранили. А что случилось с теми, кто предотвратил массовые убийства в Донецке, повязав этого нелюдя? Командир нашей группы, легендарный Монгол, арестован, и что с ним — я не знаю. Командир подгруппы, которая его взяла, Валера… Это необыкновенный человек. Феноменальный боец, штурмовик, рукопашник. Кандидат наук, врач, интеллектуал. Всегда кроткий, вежливый, сдержанный даже в тяжелейших условиях, заботливый и самоотверженный. Он был весьма обеспечен до того, как всё началось, но потратил всё нажитое на экипировку своего отряда, на спасение своего народа. Его тоже арестовали. Зверски пытали, сломали позвоночник. Думаете, укры? В общем, да! Сейчас в ДНР «тренд» — массово принимают на службу сотрудников СБУ, карателей — участников АТО и прочую мразь. Сразу ставят на командные должности. И поручают арестовывать, пытать и убивать тех из наших, кто с первого дня воевал за Россию против всей этой нечисти.
Для меня лично это не то что «капля, переполнившая чашу». Для меня лично это — раскалённый свинец на кожу. Я имел честь воевать с ним, под его руководством. Этот человек несколько раз спас мне жизнь. Это один из самых достойных людей, которых я знал в жизни, человек с большой буквы. И теперь ему такое — от доблестных «компетентных органов». Конечно, он же не Свитан, он не работает на заокеанских «партнёров», которым так рвутся угодить наши «компетентные»!
Ну и «на закуску» — пришло известие о гибели Мозгового. К сожалению, или к счастью, я не имел чести лично знать его, служить с ним. Но я знаю, что ещё полгода назад другой комбат, очень мною уважаемый как командир и человек, по секрету сказал: «Наш генерал не отдаёт русскому спецназу приказ о моём обнулении только потому, что знает, сразу после этого мой батальон приедет к штабу и штаба не станет!» Знаю, что за неделю до первого, неудачного покушения на Мозгового один русский спецслужбист мне сказал: «Скоро с ним что-то случится». Знаю то, что знают все — про Бэтмена, и знаю про других, менее известных, про то, что уничтожение своих же командиров является нормой — как мне сказали, как они говорят в таких случаях: «Он был слишком авторитетен и неуправляем».
Так и хочется воскликнуть: «Вашу мать!» Американские спецслужбы контролируют всю территорию Украины — где обитают под сорок миллионов человек чуждого им языка, культуры, менталитета. И при этом умудряются на всей этой территории поддерживать порядок, не убивая знаменитых командиров, воюющих за них. В наших руках — не две области даже, а два города: Донецк и Луганск. И уже свыше года спецслужбы РФ не могут ни вырастить там адекватных и управляемых командиров, ни наладить контакт с теми, кто там сам возник, кто всё организовал, кто вёл первые бои, когда мы с арматурой бросались на танки врага, пока силовые ведомства Российской Федерации стыдливо отворачивались и всё надеялись, как беременная девятиклассница, что «всё само рассосётся». Могут просто тупо изгонять, а при отказе уезжать — убивать тех, кто стал символом сопротивления, кто всё организовал, когда ничего не было, за кем идут в бой бойцы. Сначала — ничем не помогли, потом, когда у нас что-то стало получаться — начали избавляться от тех, кто защищает родину. Как будут относиться к таким спецслужбам и к самой Федерации местные, как бойцы, так и гражданское население, которые прекрасно знают подоплёку всех этих событий? Вопрос риторический…
Если спрашиваете меня, не боюсь ли я, я отвечу словами старой казачьей песни:
Сейчас мы рискуем повторить не просто 1914 год, и тем более не 1941-й, но 1612 год. Наши спецслужбы частью недееспособны, а частью — находятся в услужении противника. Наше правительство парализовано и точно так же находится под внешним управлением, как до него — правительство Милошевича и Каддафи. Наша «профессиональная» армия всё ходит парадами — но как под литавры Олимпиады мы прощёлкали Украину, так же под гром этих парадов мы не видим, что этот блеск показной, и внутри всё прогнило.
Как там с Васильевой? Как с практикой «сетевых» и «гибридных» войн — противник уже вовсю ведёт их — где наш ответ? Мне на всю медслужбу БРИГАДЫ дали одну неработающую рацию — и ту связисты за месяц так и не починили. И аналогичная ситуация была со средствами связи в других подразделениях: если противник глушил мобильную связь (а она вся — в его управлении), то у нас вся связь в разгар боя осуществлялась… ПОСЫЛЬНЫМИ! Это в третьем-то тысячелетии. При этом умудряются составлять победные реляции об успехах борьбы против ВСУ…
Ситуация критическая. Эта книга, скорее всего, получится крайне горькой и неприятной, но она должна быть написана. Самообман будет стоить исключительно дорого.
В этой книге нет ни слова лжи или неточности. Всё описанное — написано строго со своих впечатлений, есть несколько боевых эпизодов, которые записаны со слов других бойцов, однако истинность этого подтверждают другие участники событий. Свои размышления — исторические, психологические и так далее, я после некоторых раздумий решил представить курсивом. Во-первых, человек и его впечатления — по умолчанию субъективны, соответственно, не хочу смешивать их с общей канвой фактов и событий. Во-вторых, те, кому они не интересны, смогут просто пропустить их при чтении.
Что будет дальше, я понял ещё лет 15 назад. Тогда, в 1998 году, я окончил медицинский факультет Российского университета дружбы народов в Москве, и решил не оставаться в Москве, как предпочли почти все мои однокашники, а вернулся для прохождения интернатуры по хирургии и дальнейшей работы в родные места, город Горловку Донецкой области. Побудительным мотивом такого «странного» для нынешнего времени «эффективных и мобильных» поступка послужило такое же странное для этого времени чувство, как Любовь. Любовь к Родине. К тем самым канавке, грядкам и трём берёзам, к которым бегал в детстве и которые «при жизни никому нельзя отдать». Думаю, что многие читатели иронически хмыкнули по прочтении этих строк. Действительно, по нашим временам такая Любовь — какая-то неправильная и ненормальная. Сейчас положено считать правильной любовь полезную и результативную: к деньгам, к карьере — причём карьере не в смысле «стать высококлассным уникальным специалистом и приносить много пользы людям», а в смысле «занять должность, на которой не придётся работать и нести ответственность, зато можно много красть». По триста тысяч только студентов ежегодно выезжают из России за рубеж, движимые этой «правильной любовью». Результат закономерен — там они оседают, становятся «местными», посвящают всю жизнь созиданию благополучия своей новой «земле обетованной», исходят оплаченной или вполне бесплатной, «от души» ненавистью к своей настоящей Родине, России, а в случае войны с ней оказываются первыми, кому «дядя Сэм» напоминает: гражданство и гамбургер надо отрабатывать. Пошёл воевать за наши интересы, в самую мясорубку, грязный предатель-власовец! Попадались нам такие пленные, Попадюки и Панасюки с удостоверениями сотрудников ФБР. Холёные, толстые, — там, куда они уехали, вдоволь колбасы ста сортов, за которую они продали свою Родину, и рыхлые, как холодец, трясущиеся от ужаса…
Итак, почти сразу же по приезде мне стали совершенно очевидны тенденции (или, как модно сейчас говорить, «тренды») развития общества на Украине. Незаметно, но непрерывно нагнетаемая ненависть к России, её истории, её правительству и языку. По внешнему виду — бредовая, а по сути — такая эффективная пропаганда собственного превосходства, основанная на том, что «древние укры выкопали Чёрное море», «наши предки основали Трою» и т. д. И оборотной стороной этой пропаганды собственного превосходства — пропаганда собственной неполноценности перед «цивилизацией» и «европейской культурой», заискивание и раболепие перед ними, начиная с рекламных слоганов «евроремонт» и «евроавто-запчасти» и заканчивая анекдотами «если бы не ветераны, мы бы сейчас баварское пиво пили бы». Да, и ни в коем случае нельзя забывать об «украинских ценностях». Вообще «ценности» являются одним из самых главных видов оружия Западной цивилизации, тем кистенём, которым она проламывает головы обречённых ею на заклание народов. Как правило, групп ценностей две: «общечеловеческие» и «местные». «Общечеловеческие» хорошо известны всему миру — зелёная резаная бумага, право пидоров прилюдно долбиться в ж… нет, прилюдно пропагандировать «свои приоритеты», оголтелый эгоизм и индивидуализм. «Местные» разрабатываются для каждой местности индивидуально — в зависимости от того, к каким грехам более склонны проживающие в ней жители. Например, в Южной Америке, темпераментные жители которой славятся немеренной сексуальностью, раскручивается блуд во всех его проявлениях. Фетишом «цивилизованных европейцев» стал грабёж — целых континентов, с массовым геноцидом мирного населения. На Украине вовсю гулял, креп и взращивался бес чревоугодия. Бесконечная реклама с заваленными колбасой и салом столами. Готовые лопнуть от переедания необъятные в талии мужики. Улыбчивые тётки «кровь с молоком», с бутылями самогона в руках. Шутки про «сало в шоколаде» и «Мыкола, ты знаешь, як москали наше пыво называють? Пиииво. Повбывав бы!». Тогда это казалось шуткой — сейчас стало реальностью. Теперь действительно за неискажённую (на манер «мовы») русскую речь убивали и убивают.
Что ещё о «местных ценностях»? Разумеется, ненависть к России и русским, её культуре, языку и так далее. Когда пытаются сделать вид, что «мы против путинского режима, а не против России», — это скорее исключение из правил и такая «замануха» для тех из русских националистов, которые достаточно безмозглы, чтобы сочувствовать хохлофашистам. Их герои — это те, кто массово убивал своих же земляков-украинцев за симпатии советской власти и России. Их девиз — «москаляку на гиляку», их рвущееся наружу «коллективное бессознательное» — оголтелые проклятия и поразительные в своей неистовой злобе ругательства в адрес всего русского (почитайте хохлофорумы и сами всё поймёте). При этом эта ненависть — с существенным оттенком суицидальности и одновременно шизофрении. Начиная с ублюдочного «отпевания мёртвых в формате гимна», как сказал немецкий офицер, впервые услышавший это убожище в исполнении бандеровцев, и заканчивая «пантеоном» садистов, палачей из УПА и обкумаренных наркотой бомжей, которых застрелили свои же на Майдане «для картинки», а потом назвали «студентами» и зачислили в «небесную сотню». Это закономерно, потому что говорят они все — по-русски (за всё время боёв ни разу не видел пленного, говорившего по-украински), мыслят в соответствующем менталитете, и как бы сильно ни проклинали всё русское, в глубине души понимают, что проклинают самого себя. Продали право первородства даже не за чечевичную похлёбку, а за её обещание. Пошли в услужение содомитам и сатанистам, причём добровольно. Как тут не развиться «раздвоению личности»?
Ну, и в завершение, конечно же, феноменальные воровство, взяточничество и так далее, помноженные на не менее феноменальную глупость, подлость и тупость так называемой «элиты». Поругивающие здешнее своё начальство русские даже не представляют, каких низин деградации достигло начальство тамошнее, «украинское». И это закономерно, потому что для того, чтобы сделать из этой территории «страну-камикадзе», которая будет воевать с Россией «до последнего украинца», нужно было, прежде всего, развратить руководство страны, работников СМИ, культуры и образования — тех, кто создаёт облик и образ нации.
Если кто-то мне попытается возразить, что, невзирая на такое низкое качество элиты (и населения вообще) и на такие низменные цели, противник всё-таки сумел развернуть двухсоттысячную армию, успешно занял почти всю территорию Новороссии (у нас осталось только несколько городов под контролем, в том числе Донецк и Луганск), успешно перезимовал, невзирая на все вопли многочисленных «русских экспертов», мол, «платить за газ нечем — все замёрзнут сами», то я хочу ответить по порядку.
Во-первых, это не они — они только марионетки. Руководят ими массово военные и гражданские спецы США и Европы — и неплохо руководят, во всяком случае, русские структуры подобного уровня руководства продемонстрировать не могут. Уже больше года не могут навести порядок в Донецке и Луганске — а противник успешно навёл его на всей остальной территории Украины.
Во-вторых, «успешно перезимовать», создать армию и вообще готовиться к нападению на Россию им трогательно, заботливо и беспрерывно помогает руководство РФ, её спецслужбы и экономические структуры. Начиная с трогательной в своей безмерной предательской подлости «скидки на газ» (это тем, кто массово убивает русских!) и заканчивая вялым мямленьем про «наших партнёров в Киеве». Уже даже эти ватные пидоры в Киеве для вас, дорогие госструктуры РФ, — активные, потому что вы сами — пассивные! Не импотенты даже, но полные кастраты!
В-третьих, это характеризует, прежде всего, «русских экспертов». Наряду с вечными вопросами «что бы такое съесть, чтобы похудеть», «как бы накачаться, не входя в спортзал» наших отечественных мыслителей до мозга кости сейчас поразил ещё один тренд: «Как бы победить в войне, не вставая с дивана?» Отсюда кажущиеся такими умными на момент изречения, но неизменно оказывающиеся впоследствии бредовыми построения на тему «вот ещё чуть-чуть, и экономика Украины сама рухнет, они сами всё осознают, сами на коленях приползут и всё само собой образуется!» Очнитесь, малахольные! История прошлого века знала множество фашистских режимов. Хоть один из них рухнул в результате «народной революции»? Фашистский режим нельзя свергнуть «изнутри» — он создаётся изначально как репрессивный аппарат, нацеленный на подавление внутреннего инакомыслия. При нём не действуют законы, и тот, кто в чём-то не согласен, запросто может пропасть без вести просто за слово несогласия. Тем более — если он не согласен активно. Бузина, Калашников и прочие — лишь вершина айсберга. Сейчас на Украине массово, тысячами убивают самых лучших людей — за сочувствие России и за то, что они не хотят превращаться в «фашистских зомби». Их кровь — прежде всего на совести правительства и руководства РФ, которое отказалось от своих же обещаний «защитить русских» и трусливо спрятало голову в песок. Очень надеюсь, что Всевышний щедро воздаст каждому из этих структур и безразмерные хоромы в Подмосковье, за возведением которых им некогда выполнять свой долг, станут им поперёк глотки каждому — и их детям, и внукам до седьмого колена! Но их кровь — и на вашей совести, дорогие «высокомудрые эксперты»! Именно вы своей оголтелой пропагандой трусости, подлости и ничегонеделанья усыпляете русский народ и мешаете тому надавить на руководство с вопросом: «Какого хрена вы ни фига не делаете?!»
Сразу же считаю необходимым подчеркнуть, что мастерство и мощь западной пропаганды недооценивать нельзя ни в коем случае: например, буквально за несколько месяцев до того, как «всё случилось», я, будучи в Донецке, посетил фотовыставку «Донецк в 1941–1945 годах». Была такая — огромная, в самом центре города, прямо на улицах. И даже не удивился, увидев, что львиная доля фотографий посвящена периоду оккупации города нацистами. При этом фото гламурные, как и положено — автомобили, щеголеватые офицеры в компании местных девиц — фашистских подстилок. Ни казнённых подпольщиков, ни боёв за город, ни героического труда горожан в военное время. Впрочем, было несколько фотографий с советскими воинами — как правило, посвящённых приведению в исполнение приговоров местным изменникам, предателям и палачам. Ассоциативный ряд, который вызывает такая «выставка» в мозгу зрителя, более чем понятен: вот цивилизованная Европа — цветочки, шоколад, авто, вот её лучшие люди — эсэсовские каратели и палачи, а вот счастливые туземки, чья мечта отдаться этим палачам за эти шоколадки наконец-то осуществилась. А вот дикие русские в своих негламурных грубых ватниках, с суровыми лицами, которые убивают своих же, зверски вешают, лишь за то, что те сделали «свой европейский выбор». Вот как работают их «творцы и политтехнологи». А «наши» — те, что в России? Снимают ублюдочные «Цитадели» и «Утомлённые солнцем», клевещут на наш народ и нашу историю, изо всех сил подыгрывают врагу — и это за государственный счёт, из бюджетного финансирования! У нас государство вообще безмозглое, или же ловко и незаметно управляется врагами?
Словом, что происходит и куда всё идёт, было видно невооружённым взглядом — достаточно было посмотреть. Смотреть никто не хотел. Среди показательных в этом плане случаев помню, как однажды в хирургическом отделении больницы им. Калинина праздновали Новый год, и произнёс речь со стихами из Симонова, моего с детства любимого поэта:
Присутствующие натужно посмеялись и торопливо сменили тему разговора. Тогда на Украине (впрочем, как и сейчас в России) повально господствовало мнение, что «у нас никакая война невозможна, что вы за бред городите!».
Естественно, что помимо работы у меня все эти годы были посвящены подготовке к неизбежному. Если уж война неизбежна, и ты видишь это с полной определённостью, возникает вопрос — что ещё может сделать мужчина, чтобы как можно лучше подготовиться к её началу? Тут необходимо отметить, что нынешняя молодёжь — из тех, кто ещё не окончательно деградировал от сидения за компьютером и испытывает здоровую тягу защищать Родину и быть мужчинами, — свою подготовку к этому мероприятию строят вокруг внешних «атрибутов» мужественности: покупают мечи, страйкбольные «приводы» и прочую фигню, начинают принимать с нею воинственные позы и делать многочисленные «сэлфи». Для того чтобы понять всю неправильность этого подхода — достаточно прочитать мемуары наших доблестных дедов — тех, кто победил в Великой Отечественной (а не просрал целые страны с миллионами населения, как мы). Особенно в этом плане показательны мемуары Медведева, Вершигоры и других лидеров партизанского движения — тех, кому приходилось воевать в невыразимо трудных условиях, где требования к человеческим качествам бойцов были наивысшими. При внимательном прочтении вы убедитесь, что всякой «стрелковке», особенно на этапе пребывания на гражданке, посвящено очень мало внимания — зато много говорится о необходимости развития силы воли, выдержки, решимости, чувства ответственности, спокойствия в самых трудных обстоятельствах. Ну и, само собой, о необходимости качественной физической подготовки, о готовности переносить огромные физические нагрузки. Это закономерно. В прекрасном старом фильме гениального японского режиссёра Акиро Куросавы, который сам знал толк в воинских искусствах и снимал настоящих воинов, а не ряженных воинами клоунов, как делают современные «тварцы», старый воитель обучает молодого:
— Что должен уметь самурай?
— Стрелять из лука! Скакать на лошади!
— Настоящий самурай, прежде всего, должен уметь бегать. На войне нужно много бегать — и в наступлении, и в обороне. Кто не умеет много бегать, будет убит.
Существует очень мудрый афоризм: «Война — это та же мирная жизнь, просто до предела сконцентрированная». Соответственно, чтобы быть готовым к войне, нужно быть хорошо подготовленным к самым тяжёлым стрессам и тяготам мирной жизни. И существует второй афоризм — восточных мастеров боевых искусств: «Никаким оружием нельзя владеть лучше, чем владеешь своим телом». Соответственно, учиться стрелять можно и нужно, но в последнюю очередь — в первую нужно учиться совсем другим вещам. Вообще даже специальность «хирургия» была избрана мною потому, что в условиях боевых действий актуальность данной профессии — наивысшая. Тема диссертации, «диагностика и лечение повреждений диафрагмы» была тщательно подобрана моим научным руководителем (дай Бог ему здоровья и долгих лет жизни!) — по опыту прошлых войн такие ранения были весьма распространены и характеризовались тяжёлым течением. Забегая вперёд, должен отметить, что действительно, такой характер ранений оказался весьма распространённым и в ходе тех событий, которые у нас сейчас там происходят. Понимая, что сейчас основные боевые действия протекают в сфере экономики и информационных технологий, на этапе получения третьего высшего — экономического образования, я начал работать над докторской, в которой анализировались механизмы влияния Интернета на формирование общественного сознания на Украине. Успел издать монографию по этой теме буквально за пару месяцев до начала войны, но защитить диссертацию — уже нет, хотя боевые действия и дали дополнительный богатый материал для неё…
Тренировки физической выносливости и психологической устойчивости происходили под руководством самых разных учителей. Много лет было посвящено занятиям единоборствами — считаю, что невзирая на не очень высокую вероятность рукопашного боя в современных условиях господства автоматического оружия, влияние единоборств на формирование личности мужчины трудно переоценить. При этом не могу не сказать много слов самой искренней благодарности всем моим учителям — и в спорте, и в Университете дружбы народов, и в академической науке, и в самой сложной из наук — науке обычной повседневной жизни. Кстати, во-первых, среди них «людей из структур» не было совершенно, как и упражнений «по стрельбе и метанию гранат», — выяснилось, что это далеко не самое главное. И во-вторых: как оказалось, «у Бога все ходы посчитаны». Многообразные упражнения совершенно не военного, по виду, назначения принесли неоценимую пользу в подготовке меня к неумолимо надвигавшемуся будущему. Тут трудно опять не вспомнить послевоенные рассказы участников Великой Отечественной войны, в которых те просили, убеждали, заклинали молодёжь активно заниматься спортом, закалять тело и дух, готовиться защитить свою Родину. К сожалению, нынешняя молодёжь в большинстве забыла их заветы, захирела, переселившись в виртуальный компьютерный мир, и когда понадобилось защитить Родину — дружно разбежалась по чужим землям…
Итак, свыше десяти лет протекло в размеренной подготовке к неизбежному. При этом под самое начало событий, где-то года за два до них, глядя на «нормальных людей, живущих обычной жизнью» — кредиты, евроремонты, телевизор и пиво, мне начало казаться, что я погорячился, напридумывал себе лишнего — «Юрич, ты же у нас заслуженный параноик!» — всегда шутили друзья. Теперь уже не шутят…
Словом, мне начало казаться, что это я переборщил, где-то ошибся в своих логических построениях и как-то всё обойдётся без войны. И тут понеслось!
На тот момент я уже давно находился в Москве. Здесь опять же не могу не отметить: назойливая, оголтелая пропаганда, на которую противник не жалеет ни времени, ни сил, которую настойчиво проводит десятилетиями, далеко не так безобидна, как пытаются внушить себе и окружающим те, кто упорно не желает ничего делать. «Самая лучшая уловка дьявола — убедить всех, что его нет» — не вспомню сейчас автора. Так же и пропаганда (как, впрочем, и реклама). На Украине была исподволь сформирована такая атмосфера ненависти к России и её истории, взяточничества и подлости, что находиться там, сохраняя свою русскую идентичность, свою преданность нашей истории и нашим ценностям, стало крайне тяжело. Недаром очень многие из тех, кто чуть позже вернулся из Руси-матушки и принял активнейшее участие в деле спасения земель Новороссии от фашистской чумы, на этом этапе уехали с Украины, не выдержали дальнейшего пребывания в этом бедламе и шабаше фашистско-иезуитских СМИ и проклятой власти, ненавидящей свой народ. Это позже дало основания врагам говорить о «вмешательстве России». Бараны, как показала история, настоящие немцы — это антифашисты, а не те, кто запятнал имя немецкого народа бесчисленными злодеяниями под знаменем фашизма! И они тоже, когда фашизм временно победил — были вынуждены эмигрировать. Чтобы потом вернуться и сполна, с процентами спросить за всё!
Когда произошёл Майдан, я окончательно понял — отвертеться не удалось, счёт пошёл на дни. Тогда я ещё не знал, что и как именно буду делать, что смогу делать вообще, — просто осознал, что не смогу спокойно жить и дышать, когда на моей родной земле правит бал эта чудовищная нечисть — закутанные в чёрное, обкумаренные заокеанскими наркотиками «хохлобесы», палящие покрышки в центре Киева, убивающие людей. Марионетки под чутким руководством спецслужб США и Европы. Осознание того, что нужно прямо сейчас, из мирной жизни, где у меня всё есть, всё бросить и ехать туда, где правят бал эти демоны, где Служба безопасности Украины хватает налево и направо всех заподозренных в симпатии к России, где против нас все самые мощные страны мира и их спецслужбы, а за нас только слабая надежда на то, что «Россия не бросит», просто скосило меня. Как сейчас помню, у меня начался жар и всю субботу я пролежал неподвижно. А потом Всевышний дал силы, я сказал сам себе: «Ты же мужик — вставай!» И я поднялся — в Воскресенье…
Менее всего хотелось бы, чтобы это незаслуженно выглядело в глазах читателей «героизмом». Умирать очень не хотелось — недаром же я даже слёг. Как говорит всем известная армейская мудрость: «Смерти не боятся только полные идиоты. Мужество состоит в том, чтобы суметь преодолеть свой страх». Так вот, преодолевать мне почти ничего не пришлось. Если попытаться доходчиво, «на языке образов» отразить мои мысли и чувства на этот момент, то сам себя я чувствовал даже не паровозом, стоящим на рельсах и способным двигаться только по ним. Я себя ощущал рельсом, прикрученным к шпалам — настолько жёстко, без малейших шансов уклониться, был предначертан дальнейший путь. Мой прадед — герой Русско-японской, Первой мировой, Гражданской и Великой Отечественной войны. Его дочь, моя бабушка — боец партизанского отряда, связная легендарного разведчика Кузнецова. Мой дедушка — боец разведки Второго Украинского фронта. Все они сражались за Россию, против «объединённой Европы», которая всегда лживо обещала нам «истинные ценности и сто сортов колбасы», а в итоге приносила смерть и страдания. Из иной жизни, из чертогов Всевышнего, они внимательно смотрят на меня. Их тела «стали землёй и травой» в ограде нашего тихого горловского кладбища, куда я с детства ходил ухаживать за их могилками. Как я смогу жить, если отдам эту землю фашистам из «Единой Европы» и их прихвостням — здешним полицаям, — точно таким врагам, против которых сражались они?
У меня подрастают дочери. Что объединённая Европа может им предложить? То же, что предлагает всем женщинам Украины. Пока молоды — «европейский бордель с неофициальным трудоустройством» (чтобы получить трудоустройство официальное, официально стать шлюхой и подстилкой, надо ох как потрудиться!). Как состарятся (а при такой профессии старятся быстро) — право мыть жопы местным выжившим из ума старым пердунам — как правило, настолько омерзительным, что родные дети не желают с ними лишний раз общаться и препоручают эту работу «унтерменшам», недочеловекам с оккупированных восточных земель. И потом право загнуться с голоду, будучи депортированными обратно на Украину, когда станут ненужными, — без пенсий, без будущего, без детей, которых нет возможности родить и воспитать в такой дикой, неестественной жизни. И это всё? Ах, нет, ещё «права меньшинств» — право стать лесбиянками, трансгендерами, какой-то ещё неслыханной и невообразимой мразью, попирающей все Божьи заповеди и все законы человеческого естества! Да, блин, надо быть редким скотом, чтобы в ответ на такое сказочное предложение не захотеть ответить: «Иди-ка сюда, падаль европейская, отведай русского штыка!»
Мой небесный покровитель — Георгий Победоносец, один из самых почитаемых Православных святых, причисленный к лику святых ещё Византийской церковью. В трудные моменты я всегда ощущаю его незримое присутствие и негромкую, необъятную мощь, которой он воодушевляет на служение Вере. Мало кто знает, что на самом деле погубило Византию и её ветвь восточного Православия не мусульманское воинство, а «рыцари Христовы» — тогдашние лживые и подлые наёмники объединённой Европы, католическое воинство которой прибыло «в крестовый поход» по приглашению главы Византии, дабы защитить её от неверных. Но увидев, что столица Византии Константинополь плохо защищена, с готовностью обрушились на мирный беззащитный город — своего союзника. В этом, кстати, скрыт могучий урок всем нам: куда безопаснее быть врагом Запада, нежели его союзником — союзников он уничтожает первыми. Итак, в тот день, по описанию одного из крестоносцев, «кони ходили по брюхо в крови», убиты были десятки тысяч невинных мирных жителей. Подвергались грабежу и разорению церкви, горели иконы. Георгий Победоносец незримо созерцал это с недосягаемой глазу смертного высоты. И с тех пор русские воины, идя на смертную брань против закованных в сталь «псов-рыцарей» Запада, всегда неслышно призывают на помощь этого святого. А он, как может, поддерживает и воодушевляет их. А производные от его имени — Георгий, Егор, Юрий, стали распространёнными «воинскими» именами. Там, на полях битв, довелось встретить много «тёзок» и «братьев» по небесному покровителю. Так что Высшие Силы также однозначно приложили свою руку.
Как видим, моей заслуги никакой нет и решаться ни на что мне не пришлось: «на небесах давным-давно всё решено». Весь жизненный уклад не оставлял мне никакого выбора. Однако принять решение — это начало. Далее надо его осуществлять. Естественно, надо было хоть как-то повысить уровень своей подготовки. Попытки найти хотя бы какие-нибудь контакты со спецслужбами через всех своих знакомых не увенчались успехом совершенно — спецслужбы дружно отморозились. Помню, меня ещё тогда это несколько удивило — по моему представлению, если начинается война, то каждый доброволец с высшим медицинским образованием, готовый отправиться хоть на фронт, хоть в тыл противника, если и не на «вес золота» — то всё же достаточная ценность, чтобы отправить его хоть на недельные курсы «повышения квалификации». Правда, один знающий знакомый мне объяснил, что «неизвестно, чем ты дышишь, тебя пока не знают, поэтому не идут на контакт. Езжай туда — там тебе всё и будет». Я несколько успокоился. Однако всё равно понимал, что совсем без подготовки ехать нельзя, и в частном порядке, с помощью друзей, у которых прекрасный афганский и чеченский опыт и ещё советская школа, быстренько прошёл азы тактики, а с помощью стрелковых курсов в Москве — навыки обращения с АК и пистолетом. И здесь не могу не похвалить инструктора по стрельбе: молодой ещё совсем парнишка, без опыта участия в боевых действиях сначала вызвал у меня изрядную долю скепсиса: «За что я ТАКИЕ деньги плачу?» Однако он сумел мне объяснить то, чего нигде прежде мне не говорили, хотя пострелять ранее на разных курсах и на охоте довелось изрядно. Смысл точной стрельбы — в сочетанной, строго гармоничной работе мышц, когда в ходе прицеливания и последующего выстрела всё внимание сосредоточено на стабильном положении прицельных приспособлений. Вроде банальность, но именно то, что левая рука максимально сильно прижимает оружие к плечу за цевьё, в то время как правая максимально расслаблена, что палец тянет спусковой крючок плавно и быстро, одним движением, без рывков, и мушка при этом стоит строго ровно в прорези и ни в коем случае не отклоняется, — всё это вместе и есть фундамент точного выстрела. Эта школа не раз пригодится мне в дальнейшем, за это инструктору огромное спасибо.
А вот спецслужбам РФ, как оказалось, сказать спасибо совершенно не за что… Забегая вперёд, скажу, что «там» их тоже не оказалось, никто нас не готовил совершенно — в бой бросали людей как дрова, без какой-то выучки, без оружия. Причём лучших людей, тех, кто грудью встал на защиту своей Родины, интересов России! Если и находился какой-нибудь местный со стажем службы ещё в Советской армии — это и был наш самый первый и самый последний «инструктор спецназа ГРУ». Повезло тем, у кого такой «наставник из местных» оказался толковым, хоть с какой-то армейской подготовкой, но таких было не так много. Потому так много хороших ребят погибло совершенно напрасно, там, где они могли победить, оставшись живыми.
Здесь и далее курсивом идут специфические участки текста — с одной стороны, это мои заметки, моё личное мнение, которое, разумеется, может оказаться ошибочным. С другой стороны, это мнение базируется на тяжёлом жизненном опыте, на длительном личном участии не только непосредственно в боевых действиях, но и в потаённой, скрытой от глаз непосвящённых «закулисной» работе — работе штабов, средств массовой информации и психологической войны, спецоперациях секретных служб, добывании и обработке информации. Волею судеб (не потому что был крут, а потому что толковых людей там было немного, а подготовленных — вообще не было), я соприкоснулся с этой стороной и получил представление, как и почему принимаются те решения, о которых, истекая кровью под огнем, солдаты говорят кратко: «Какого х…я, какой пидор это придумал??!!» И после этого соприкосновения я пришёл к выводу, вроде бы тривиальному: «Люди должны знать правду!» Банально? А вы попробуйте просто снять ролик, как хохломутанты убили мирных жителей, и выложить в ютуб! Увидите, сколько на вас грязи вывалят другие и столько претензий предъявит своё же собственное командование. Это не говоря уже о том, увы, нечастом, случае, когда вы попытаетесь генералу объяснить, что он кардинально ошибается и делать всё надо по-другому. Правду любят мало, а те, кто совершает подлости, глупости и предательства, её ненавидят. Совершают их чаще всего люди влиятельные — у них больше для этого возможностей. Они же в силу этих своих возможностей делают всё, чтобы правда об их деяниях никогда не вышла наружу, а если вышла — чтобы она была дискредитирована, её автор — ошельмован, посажен или убит и так далее. Но мне пофиг — я обещал, что в этой книге будет только правда, и она здесь будет. «Это нужно не мёртвым, это нужно живым!»
Однако правда такая крайне болезненна и неприятна. Говоря современным молодёжным сленгом, это «сплошной треск разрываемых шаблонов». Тем, кто не любит крайне неприятных известий, кто дорожит своим психологическим комфортом и не хочет слышать о чудовищных неприятностях, уже встающих в полный рост за его плечом, я настоятельно и искренне советую: просто пропускайте косой шрифт, не читая. Тогда вы и сами не будете расстраиваться, и мне не станете посылать проклятий, омрачая мне — ауру, а себе — Карму.)))) Кому дорого сладостное впечатление от хождения парадом и рекламной езды на единичных танках нашей «несравненной контрактной» армии и кто не хочет его портить чтением «разглагольствований докторишки, который даже не военный врач» — просто не читайте косой шрифт. К чему вам слушать поток сплошной критики, не переходящий в матерную ругань только ценой невероятных усилий? Действительно, может я просто ошибаюсь, и на всё есть ХПП (хитрый План Верховного)? Если же всё-таки взялись читать далее — то перед вами никто не виноват, я честно предупредил.
Как помните, несколько выше я написал, что первоначально «компетентные органы» отказались от любых контактов, и туда я, как и очень многие наши добровольцы, поехал без всякой подготовки, без контактов, без инструкций — фактически во вражеский тыл на верную смерть. Многие «умники» из современных СМИ — как, впрочем, и из других слоёв общества, любят ругать Сталина за то, что при нём «разведчиков плохо готовили — несколько недель и всё». Описан ли хоть где-то у всех этих «либерастов»-литераторов случай хоть как-то сопоставимый с нашими современными условиями — массовая отправка людей в тыл противника ВООБЩЕ без подготовки? Представляю, какой бы вой они подняли, если бы что-то такое нарыли! Но увы — не было такого. Зато теперь — есть. Получается, «кровавый Сталин» людей, оказывается, берёг и делал что мог, для того чтобы они остались живы и победили. И это — в ходе величайшей войны всех времён и народов, против многомиллионной армии объединённой фашистской Европы. А наше современное государство самоустранилось от своих прямых обязанностей — защиты народа от вражеской агрессии и не только само крайне мало что делает, но и не предпринимает усилий для оказания помощи тем, кто сам рвётся заслонить его своей грудью. И это — против недогосударства Украины!
Опять же, забегая вперёд, скажу, дальше всё оказалось ещё интереснее, как ни чудовищно это звучит. Теперь прошёл уже год войны, она полыхает вовсю, и противник открыто говорит, что вслед за Донбассом последует Крым и другие регионы России. Изначально меня не готовили, как я уже сказал, потому что «не знали, чем я дышу». «Там» я вроде себя показал, дослужился до немалых постов, показал делом, «чем дышу». И что же? Думаете, по возвращении «оттуда» мне удалось пройти хоть какие-то курсы подготовки хоть в какой-то из бесчисленных «контор»? Которые лопаются от отжатых из наших карманов налогов и генералы которых никак не настроятся безразмерных хором по ближнему Подмосковью? Куда только не приходили, где только не просил: «у меня нет подготовки, противник ведёт войну там и скоро вторгнется в Россию, поучите!» — на фиг, не надо! Чего только не предлагали помимо этого всем этим конторам: давайте начнем обучать народ, обобщать и передавать свой опыт, писать методические указания — тоже ничего не надо!
Что, так блестяще обстоят у нас дела с подготовкой кадров для военной медицины, особенно для поля боя, что нам ничего не надо? Ещё бы — есть знаменитая питерская академия, есть фантастические зарплаты с надбавкой за боевые, есть целый сонм военных врачей, некоторые — с опытом ещё Афгана и Чечни. Так может, и правда ничего не надо, и у нас достаточно профессионалов, чтобы «любители» вроде меня могли спать спокойно и не лезть не в своё дело?
Как и что происходило ТАМ в плане военной медицины, будет подробно рассказано далее, на страницах этого произведения. А пока скажу кратко: уже находясь здесь, в Москве, я получил просьбу от одного очень достойного, очень уважаемого мною человека из отставников — помочь с медицинской подготовкой разведподразделения одной из бригад ВСН. Заметим, прошло уже свыше года боевых действий, мудрые «профессионалы» снисходительно объясняют нам, что «с махновщиной там покончено, создана настоящая регулярная армия, бригады полностью укомплектованы». То, что медслужба именно этой бригады укомплектована медперсоналом более чем на 90 %, причём врачами — на все 100, я знал, ещё находясь там. Формально — есть все признаки полного порядка, полной боеготовности подразделений, и «любителям» вроде меня там делать абсолютно нечего.
Всё, что могли предложить наши ребята-энтузиасты этим воинам, — самостоятельно провести с ними занятия и попытаться привить хотя бы азы первой помощи, чтобы увеличить шансы на спасение в случае ранения. При этом я, к огромному моему сожалению, поехать не мог (почему — расскажу позже), из тысяч столичных и подмосковных врачей хотя бы одного добровольца не нашлось — единственный, кто согласился поехать, был санинструктор с опытом службы ещё в Советской армии (в данном случае — чётко по пословице «лучше так, чем никак»). При этом в силу ряда причин (об этом — тоже позже) времени приехать ко мне, чтобы я мог хоть как-то попытаться передать свои знания, у него не было, он сразу уезжал ТУДА, и я был вынужден ПО ТЕЛЕФОНУ в течение часа пытаться хоть как-то сориентировать его на наиболее важных моментах. Что такое «обучение по телефону того, кто сам едет обучать» — поймёт не только любой военный врач и даже не военный, но любой мало-мальски здравомыслящий человек. Я, во всяком случае, чуть не лопнул от злости на такую профанацию — но поделать ничего не мог. Возможно, правы профессионалы, когда мне говорят: «Вы не профессионал и не поймёте». Наверное, нужно иметь какое-то особое, доступное «профессионалам», а не простым смертным «понимание», которое позволяет считать такой уровень подготовки личного состава в военное время вполне достаточным и отвечающим всем современным нормам ведения войны.
Результат приезда шефов был бы смешным, если бы не был таким грустным. Разведчики слушали с открытыми ртами, жадно записывали и в итоге были полны восторга — потому что все эти немногочисленные сведения оказались для них просто открытием, бесценной информацией. Дело в том, что как оказалось, за предшествующие 9 месяцев существования бригады с её разведчиками не проведено ни одного (!) занятия по основам медицинской помощи на поле боя. Это не с пехотой даже, хотя пехота — тоже люди, а с тем подразделением, которое подвергается наибольшей опасности и несёт наибольшие потери.
Заметим, что в этой бригаде положение дел ещё не самое плохое — имеются шефы — энтузиасты, которые приезжают в своё время и за свои деньги и пытаются чему-то научить. Во многих других бригадах обучение вообще не проводится. При этом бригады исправно получают зарплаты, от последнего рядового до генерала, и бодро отчитываются о «полной укомплектованности и боеготовности».
Самое начало событий на Украине высветило тот простой факт, который был очевиден любому мало-мальски мыслящему человеку уже давно: наша «элита общества», интеллигенция (ну и сформированное ею, естественно, правительство — ведь там нет ни одного человека трудовых профессий, вроде слесаря или крестьянина, сплошь «интеллигенты») оказалась совершенно непригодной к управлению страной. Бездарно просрав «золотые» годы высоких цен на нефть, развалив и разворовав за это время остатки оборонки, науки, собственной промышленности и здравоохранения, она оказалась способной только наворовать себе лично на страшно дорогие иномарки и недвижимость в странах врагов — тех самых, что прямо сейчас убивают наш народ. Теперь, когда враги со всех сторон подступили к нашей Родине, когда рубль рухнул вниз и уже видна разверзнувшаяся прямо под ногами всех нас военная и экономическая пропасть, даже самые оптимистичные видят (если имеют смелость смотреть), что наша экономическая и военная «элита» не имеет никакого, даже самого приблизительного, варианта ответа на эти вызовы. Позиция беременной девятиклассницы «твердить, что всё хорошо, и отчаянно надеяться, что всё рассосётся само собой», — в наши дни это уже непростительно даже для юной девушки в школе.
Однако с чем же связана такая поразительная некомпетентность? Ведь будь они все идиотами — не ездили бы на дорогих машинах, не жили бы в страшно дорогих особняках в престижных районах? Значит, не дураки — тогда в чём же дело? Эта глава — моя попытка ответа на вопрос, «что же случилось с интеллигенцией». Ответа почти двухгодичной давности. Вы, дорогие читатели, можете сами оценить, с вершин сейчас имеющегося у вас опыта — опыта этих двух лет, кровавого опыта гражданской войны уже здесь, на русской земле, насколько данные тогда оценки соответствуют текущим реалиям.
Одним из интереснейших феноменов нашего времени является разительное несоответствие между интеллектуальной и волевой сферами нашего современника. Возможно, здесь будет уместным небольшое уточнение: наиболее ярко данный феномен выражен у представителей интеллигенции главным образом потому, что интеллектуальный багаж (возможно, багаж эрудиции) у них заметно больше, чем у другой части общества. Проявляется феномен в том, что, чем больше объём имеющихся у человека знаний, образований и т. д., тем труднее ему решиться на мало-мальски значимый поступок в реальном, материальном мире (так называемый «паралич Воли»). При этом чем больше оторванность этих знаний и багажа эрудиции от реальной жизни и конкретных практических умений, тем больше выражен данный синдром.
В не такие далёкие времена предыдущие поколения, наши отцы, не говоря уже о дедах, переезжали за тридевять земель при смене работы — в тайгу, в лес, в пустыню, строили города, создавали потрясающие до сих пор сооружения техносферы, не говоря уже о многодетных семьях, и это не считалось чем-то из ряда вон выдающимся. Современный же интеллектуал способен самое большее на злобный троллинг в ЖЖ и проклятия в адрес правительства и своего же народа. Причём эти проклятия, эта неистовая ненависть к своему народу и своей стране, замаскированная под неприятие правительства, имеют вполне утилитарный и прагматический, защитный характер. Дело в том, что в случае наличия любви к своей Родине и народу нужно быть готовым к тому, что, возможно, придётся, пусть в перспективе, ехать на далёкие стройки, пахать по 12 часов в сутки, а то и отдавать жизнь в промёрзлом окопе. Эти (и даже гораздо более мягкие) проявления человеческой Воли и способности на Поступок настолько сильно пугают интеллектуалов, что самым простым для них является декларировать и испытывать негативные чувства и к родине, и к народу, иногда (но не всегда) маскируя их под неприятие правительства. Потому что правительство — это естественная мобилизующая сила, оно единственное должно (и может) выступить «передаточным звеном» между интересами Родины и народа и их воплощением в виде гигантских строек и танковых армий. Ненависть интеллектуалов к нему — это ненависть тех, кто сам панически боится любых Поступков, к тому, кто (потенциально) способен его заставить их всё-таки совершать — через пропаганду, агитацию, служебные обязанности, наконец, мобилизационным путём. Жить в реальном мире, а не бесконечно мастурбировать своё Эго виртуальными сообщениями.
Данный феномен носит комплексный характер, и разобрать все его аспекты в одном кратком очерке невозможно. Но при этом его значение для современности переоценить крайне сложно: что ни говори, управляющий класс общества формируется именно из интеллигенции (за редчайшими исключениями) и именно её «паралич Воли» приводит к тому, что сейчас деликатно названо «экономическим кризисом». То есть ведущие в экономическом отношении страны мира (точнее, их интеллигенция) оказались неспособны предложить человечеству адекватную его возросшим научно-техническим возможностям модель развития (как и религиозно-культурную парадигму) и теперь пытаются сохранить своё лидирующее положение путём планомерного разрушения прочих стран и погружения их в хаос и разруху различной степени тяжести. При этом интеллигенция подвергаемых «демократизации» (будем для краткости использовать этот термин) народов, за редчайшим исключением, не предпринимает никаких попыток оказать сопротивление этому нашествию, и чаще всего, напротив, с завидным постоянством поддерживает и обслуживает (прежде всего идеологически) агрессоров. При этом логически понимая (она же владеет понятийным аппаратом и может осмысливать экономические явления!), что её действия приведут к кардинальному ухудшению условий жизни народа вокруг неё, а в конечном счёте и её самой! (Несогласные с этим тезисом — гуглить «уровень жизни в Ливии, Египте, Югославии» и воздержаться от комментариев).
Таким образом, выбирая «недеяние» (а то и предательство — потому что оно менее «энергоёмко», чем сопротивление), правящий класс всех без исключения стран, сформированный из интеллигенции, руководствуется, прежде всего, выбором наименее «энергозатратного» действия своей Воли (если уж совсем ничего не делать нет никакой возможности). Ведущие страны заменяют работу над самосовершенствованием для преодоления возникших вызовов времени разгромом и грабежом других народов. Целью является создание окружающим бОльших проблем, нежели собственные. Интеллигенция подвергшихся нападению народов вместо попыток сопротивления сотрудничает с врагом. Так менее напряжно.
О проблеме экономического кризиса можем говорить ещё достаточно долго. Тем более что он является именно комплексом, состоящим из мировоззренческого, социокультурного, демографического кризисов. Более того, об «экономическом» кризисе говорят именно потому, что идеалом современного общества является «человек экономический», человек потребляющий, и именно нарушение привычных стандартов потребления бросается всем в глаза в первую очередь.
Однако упомянутые «деструктивные» действия — лишь «видимая» часть спектра, поскольку «разруха начинается в головах» (Булгаков). Сущность и проблемы в том, что современная интеллигенция понимает (для этого её общество, собственно, кормит и учит) всю мощь современной цивилизации. Нынешний уровень развития технологии вполне позволяет сплотить людей в единое целое с целью продолжать осваивать космос, создавать поселения на шельфе мирового океана, осваивать термоядерную энергию и т. д. Но для этого интеллигенции надо (страшно подумать) НАПРЯГАТЬСЯ! А если не напрягаться интеллигенции в ведущих странах, то тогда очень скоро ведущей станет какая-нибудь другая — тот же Китай, или потихоньку приходящая в себя после коллапса поражения Россия. И позиции у мирового корыта (а то и должности в мировой иерархии) неизбежно подвергнутся пересмотру. Следовательно, для интеллигенции ведущих стран, чтобы воплотить всё ту же мечту «не напрягаться», остаётся единственный путь — «вбомбить в каменный век» остальное человечество. А у интеллигенции стран, подвергшихся нападению, — поддержать врагов. Пусть в перспективе это гибельно, зато в данный момент времени позволяет не напрягать Волю. Кстати, тем, кто успешно свалил (или рассчитывает свалить) в страны Бобра, чтобы мирно пересидеть там «тяжёлые времена», следует погуглить «интернирование японцев в США, Вторая мировая», чтобы поубавить иллюзий относительно того, что ждёт их там, как только начнётся полномасштабный конфликт с Россией. Что станет с ними, если России не станет (гуглите Джеймс Бак, «Другие потери» про то, как союзники насмерть заморили голодом миллион военнопленных немцев).
Вывод: проблема «паралича Воли» человечества вообще и интеллигенции в частности приводит в итоге к стремительной деградации Человечества: уже докатились до рабовладения с фашизмом, массовой легализации всевозможных извращений, высокой отрицательной рождаемости во всех без исключения европейских странах, массовой наркотизации населения, предпринимаются первые попытки легализации каннибализма. Все вышеперечисленные явления объединяет то, что они являются проявлением одной общей тенденции: нарастания деградации и хаоса, разрушения и деструкции всего и вся: от семьи до мироустройства (более подробно — гуглить «концепция контролируемого хаоса»).
Таким образом, всё в мире закономерно: противодействовать энтропии можно исключительно напряжёнными, упорными, целеустремлёнными усилиями. Поскольку интеллектуальный авангард человечества в лице интеллигенции провозгласил своей целью «максимально комфортное существование» (то есть минимум прилагаемых усилий, прежде всего к самому себе), а работа над собой является самой трудоемкой из видов деятельности, закономерным результатом является практически полный отказ от неё. В итоге энтропия сначала нарастает в мировоззрении управляющего класса, а когда переполняет его — овладевает его сознанием, становится образом мышления — и выплёскивается в виде деградации и хаоса в окружающий материальный мир. В смешном и горестном самообмане организаторы этого хаоса пытаются именовать его «контролируемым», но это тема для отдельного эссе.
В марте, а именно 8 марта 2014 года, я приехал в родную Горловку навестить родственников. Не думал, что всё начнётся уже сейчас. Но уже пронеслись слухи, что захватившие власть в Киеве подонки, нелюди — хохломутанты, наёмники Запада, убивают и калечат сочувствующих России людей, рушат памятники, нападают в разных городах на демонстрации несогласных с их тупым зверством. Когда я ехал домой в поезде, сразу после пересечения границы по нему беспрерывно стали шнырять остроглазые, серолицые сотрудники СБУ, всяких «контрразведок ВСУ» и прочих организаций, призванных «защитить незалежность» за зарплаты от Госдепа. Нагло шмонали всех подряд, по десять раз проверяли паспорта, задавали бесчисленное количество вопросов, втыкаясь булавками тусклых, блеклых зрачков, ища суетливость в мимике, жестах, дыхании. Это зрелище наглых и подлых предателей, русских по языку и воспитанию, культуре бывших людей, добровольно продавшихся мировому фашизму, пошедших ему в услужение за длинный доллар и теперь охотившихся на своих же бывших соплеменников — оставшихся русскими, не изменивших Вере и народу, возмутило меня до глубины души. Поэтому, когда я узнал, что мои земляки проводят митинг против фашизма на площади, возле памятника Ленину, вопрос «пойти или нет», естественно, тогда даже не возник.
Так, какой же паспорт взять с собой на митинг? Если русский — при задержании или нападении фашистов шансы на благоприятный исход гораздо выше. Достаточно громко вопить: «Я гражданин России, требую консула!» Бросать в тюрьму побоятся, убивать пожадничают. Дадут конференцию, покажут как пример «вмешательства России во внутренние дела Украины». Как живое доказательство своей клеветы о том, что «больше половины протестующих против власти Киева составляют приехавшие из России экстремисты». Пара пинков по жопе, пара дней позора — и смертельно уставший уполномоченный из консульства РФ с немой укоризной в глазах заберёт из «обезьянника».
Я не имею права рисковать. «Возвращайся скорее и ни во что не влипай. Группа ждёт тебя». Фух-фух. Так-то оно так. Но чем я лучше всех тех моих земляков, кто сегодня с голой грудью, с открытым лицом придёт на митинг, навстречу возможным провокациям боевиков фашистских организаций и силовому разгону карателями из Киева? У них тут семьи, дети, их знают все, они не исчезнут отсюда через пару дней, как я, у которого новые задания в других регионах. Если что, под удар попадают их близкие. У них нет защитной краснокожей книжечки — только сыновняя любовь к далёкой России и готовность умереть за неё. Как же я сегодня приду к ним, стану в их ряды, брошу им клич «Россия с вами!», сам будучи в уютной относительной безопасности. Ты бы ещё печенек раздал им, как Нуланд, сукин ты сын!
«Осторожнее там. Мы тебя знаем. Не вздумай влипнуть». Я не имею права рисковать. От меня зависит слишком многое. Многочисленные беженцы: женщины, дети, старики, которым я «троплю зелёную» («дать зелёную тропу», «тропить зелёную» — обеспечивать эвакуацию личного состава из враждебного окружения), вывожу из зоны разверзающегося хаоса в бескрайние просторы своей новой Родины, щедро давшей приют беженцам. Безымянные скромные спонсоры, не утратившие в угаре безумного торжества капитализма совесть, и сейчас незвучно несущие от доходов своих помощь: кто посильную, а кто — и непосильную. Непочатый край работы на информационном фронте — противодействие мутному валу фашистской лживой пропаганды, пылающая от беспрерывного потока правдивых материалов о ситуации на Родине клавиатура. Продвижение правильных сайтов, нейтрализация работы вражеских кибербойцов и многое другое. Людям нужна правда, она их успокаивает и поднимает на борьбу, она важнее пуль сейчас. Пока важнее. И группы добровольцев — тех, кто готов идти помочь своим братьям на Украине, защитить их от наползающей фашистской чумы, как только Россия разрешит. Это те, кто пойдёт в частном порядке, бросив работу, вместе с нашей армией и спецслужбами, но ведомый не приказом повестки, а голосом совести и сострадания. Те, кто понесут с собой не автоматы, но лекарства и знания: врачи, спасатели, просветители-пропагандисты, психологи. Тащить местное население из-под завалов и из пожаров, бинтовать телесные его раны и врачевать душевные, нанесённые бесовским шабашом бушующей на Моей Родине двадцать лет подряд фашистской пиндосской пропаганды.
И всё перечисленное — не считая многочисленных неимущих моих родственников…
Я никогда не любил свой украинский паспорт. Это несчастное недоразумение, неоправданно именуемое страной, искусственно исторгнутое из лона великой державы, специально чтобы быть направленным против России, так и не ставшее настоящим государством. Я сам стопроцентный украинец. Украинский язык для меня родной. Но я вижу, что вся наша самобытность, наша речь, наши обычаи, наша культура используются умными и хитрыми врагами для выращивания в нашем народе гремучей смеси из местечковых комплексов и неполноценной гордыни слуги, укравшего панские сапоги. И я никогда не мог принять Украину, нацеленную против Православия, против русского и белорусского, а также, кстати, и других восточных народов в угоду старой кровожадной волчице — Европе. Словом, лично я никогда не видел никаких причин любить свой украинский паспорт. И был счастлив, когда после долгих лет мытарств Россия удостоила меня чести стать её гражданином.
Какой же паспорт взять?
Тяжёлые и горестные дни противостояния в Киеве, когда безымянные герои «Беркута» грудью сдерживают поток булыжников и пламени, тонны клеветы и ненависти, обрушенные на них Западом руками самых безмозглых или продажных из моих соотечественников. Первые маленькие победы в неравной битве: офицер «Беркута» показывает иностранное удостоверение задержанного нашими боевика. Европейский «сверхчеловек» арийской внешности с разбитой рожей жалок точно так же, как его предшественники в далёком сорок первом, которые пришли сюда владычествовать над «славянскими унтерменшами» и внезапно для себя нарвались на несокрушимую твердь русского приклада.
Моя супруга, явно повторяя слова умелого и лживого журналюги, говорит: «Кто в это поверит — чтоб разведчик пошёл с удостоверением?» И я, гордящийся своей осведомлённостью перед «дурой-бабой», небрежно роняю: «Это отличие менталитета, обусловленное различием целеполагания. Наши, идя в разведку, оставляют документы, чтоб врагу не досталось никакой информации, если что-то пойдёт не так. Как у Симонова в стихах: «Когда случится, безымянным разведчик должен умирать». Ихние — не гибнут за Родину, а выполняют грязную работу за большие деньги. Наличие такого удостоверения повышает шансы, что их не шлёпнут на месте, а доставят в штаб и потом обменяют». Разумеется, сказанное — некоторое упрощение, но оно вполне соответствует истине, так что в принципе достаточно для неподготовленного слушателя…
Так что же, выходит, я зря их презирал, я такая же тварь, как они? Прикроюсь именем моей страны, моей новой Родины, паспортом, который она мне доверила? Ведь, по сути, так получается.
Вдох-выдох. Я — сын своего народа. Я сын этого города. Я сын этой непутёвой, временной страны, которую враги создали назло России и во вред ей, и которая сейчас, истекая кровью, сама не зная об этом, начинает долгий путь — через братоубийственный хаос гражданской войны, на слияние со своей любимой единокровной сестрой. Я — не «русский экстремист», я украинец. Украинец, который против вражды и ненависти, который за любовь и дружбу между народами. Заветная корочка русского паспорта ложится на полочку, нелюбимый украинский занимает его место в борсетке.
— Родители, я пошёл, Славика проведаю.
— Папа, ты совсем со мной не общаешься, всегда в делах! — это любимая старшая дочь.
— Глянь, возьми с собой ребёнка! Совсем не уделяешь ей внимания, — это жена.
Вдох-выдох. Инструктажей и инструкций у меня не было — только здравый смысл и множество прочитанной ранее «для души» литературы. «Женщины и дети ни в коем случае не должны присутствовать на мероприятиях, чреватых силовым развитием событий». Это я знаю чётко. Но там, на площади — множество женщин из нашего города. Те, кто безропотно трудился, в одиночку растил детей в объятой перманентным кризисом недостране, а сейчас почуял страшную угрозу фашизма и вышел своей иссохшей грудью, выкормившей детей бессонными ночами, защитить их будущее. Защитить народ Украины. Защитить народ России. От торжества нового издания Третьего рейха, когда накачанные Западом военными кредитами и зоологической ненавистью новые «белокурые бестии», неандертальцы — теперь уже не из дойчей, а из моего народа, станут убивать «жидов и коммунистов», пойдут на французских и немецких танках через Белгородскую и Курскую область.
Чем моя дочь хуже или лучше этих женщин? Она ещё несовершеннолетняя, но она МОЯ дочь. Значит, и требования к ней — особые… Господи, вразуми меня…
— Доча, идёшь со мной. Быстро одевайся, у нас мало времени.
Яркое весеннее солнце льёт живое тепло на расчёсанный до идеального пробора огород бугорка. На серую твердь свежевыкрашенных дубовых ворот, которые поставил ещё мой прадед, ветеран двух мировых войн и Русско-японской.
— Доча, слушай меня внимательно. Мы идём на митинг.
— Значит, про дядю Славика это была только отмазка? — доча слабеет в коленках, смотрит на меня огромными глазами испуганной серны. Блин, как же жалко её… и себя.
Инстинкт самосохранения — самый сильный человеческий инстинкт. А инстинкт защиты потомства — ещё сильнее. Они, сложившись вместе, ломают меня через колено, перехватывают горло спазмом, лишают сил говорить, давят из глаза непослушную злую слезу.
Вдох-выдох низом живота. Вдох-выдох. Ты должен быть сильным. Ты не имеешь права показать дочери свою слабость. Ещё вдох-выдох. Не помогает ни фига. Любовь к дочери и жалость к себе «свились в тугой клубок влюблённых змей» (группа «Мельница»), перевили горло. Вы улыбаетесь, дорогой читатель? Сходите разок навстречу смерти со СВОИМ ребёнком — и вы гораздо лучше поймёте меня. Но, впрочем, конечно же лучше не надо. Пока мы идём за ВАС всех! А ВАС с близкими да минует чаша сия. Чаша ТАКОГО понимания. Слёзы подпирают горло.
— Что ж ты, внучек, меня позоришь? Я в штыковую сколько раз ходил — и никогда не плакал, всегда с улыбкой! — рассудительный спокойный голос моего покойного прадедушки, Иоанна Мефодиевича. Полный георгиевский кавалер, человек, который ушёл на Русско-японскую в девятьсот пятом и вернулся с Гражданской в девятьсот двадцать третьем, который дослужился от рядового команды разведчиков до начальника контрразведки армии. И в возрасте под семьдесят партизанил в Отечественную. Скромный и смиренный, как все, кто ТАК послужил Родине, он покинул нас, когда мне было три годика, и я так и не успел узнать от него подробностей этого его служения. Да он и не рассказывал никогда никому почти ничего. До меня из его жизненного пути, который никогда не повторить никакому западному Рембо, дошёл через батю только один короткий сказ. «Нет ничего страшнее штыковой. В штыковой у всех такое напряжение, что не надо врага протыкать — достаточно жалом коснуться шинели, и человек падает и умирает на месте от разрыва сердца». Всегда стоит повторить про себя эту мысль, потом ещё раз и ещё. Прочувствовать хоть на миг, ЧТО за ней скрывается. И улыбнуться после этого с презрением «подвигам» придуманных голливудских бэтменов, разбрасывающих косоруких и тупоумных врагов искусственными непобедимыми кулаками. Да, то, что прадед, который давно в Краю Вечной Охоты, говорит со мной, — это, конечно же, смешно. Может смеяться всякий, кто хочет. Впервые это произошло, когда я, узнав о фашистском путче на родной Украине, решил для себя — иду до конца. Разгладил в ладони георгиевскую ленточку, приколол её к груди — не как украшение или «фенечку», но как роспись в своём решении. И тогда ласковый и неслышный голос прадеда произнёс: «Добре, онучек!» Теперь в трудные минуты он всегда со мной.
— А я не плакал, когда меня вели вешать! Я смеялся! — это голос уже моего деда, не прадеда. Резкий и решительный, властный, каким был мой любимый дедушка при жизни. Деда я не только застал — я почти всю жизнь с ним общался. Он подробно и много говорил о своей работе, учёбе, детстве, семье, с неизменным мягким закарпатским юмором и глубокой мудростью. И лишь об одном я никогда не мог добиться от него ни слова — о войне. Только однажды, только один эпизод.
Я купил мемуары знаменитого «аса диверсий», «короля диверсантов Третьего рейха» Отто Скорцени, и, захлёбываясь щенячьим юношеским энтузиазмом, пересказывал дедушке подробности выдающейся операции по спасению лидера фашистской Венгрии Хорти, которую провернул «арийский сверхчеловек» «без единого выстрела». Всегда иронично-дружелюбный, дед был сильно задет за живое.
— Брешет твой Скорцени!
— Откуда тебе знать, дедушка?
— Мне откуда знать? Я там был! С разведгруппой Второго Украинского! Такого боя как там за всю войну не было! Кровь по щиколотку лилась! Мы чуть-чуть не успели, они из-под самого носа у нас удрали, это было. А насчёт «без единого выстрела» — брехун твой Скорцени! Шоб я так жил, как мы тогда постреляли!
И ещё один эпизод. Который мне рассказал не дедушка, но уже батя. Когда дед попал в плен к фашистам, его повесили на дыбу. На сутки. Мадьярский солдат сжалился над пленником, поприветствовавшим его на родном языке, и незаметным движением тяжёлого армейского сапога подкатил в ноги деду каштан. И тот сумел опереться на него большим пальцем ноги, чтобы хоть чуть разгрузить выворачиваемые из плечевых суставов руки. И провисел так сутки, балансируя на невидимой врагам крошечной точке опоры. Потом его голова поникла. Снимавший деда с дыбы часовой был уверен в бессознательном состоянии пытаемого: после двадцати четырёх часов дыбы иначе быть не могло. Осознать масштаб своей недооценки украинской силы духа и воли враг не успел: дед убил его ударом кулака. Потом успешно ушёл к своим.
Дед со мной вообще был всегда, с того самого момента, как покинул наш материальный мир, я ощущал его незримое присутствие — немного рядом, немного — внутри себя. Сначала он был чуть ворчлив и всегда пресекал мои попытки пообщаться с ним: «Мне в Раю хорошо, оставь в покое деда!» Но когда на нашу землю пришла беда, он помягчал и буркнул что-то вроде: «Рановато мне отдыхать, когда на Родине такое!» Теперь он всегда молча и очень явственно во мне, и готов помочь словом и делом.
Сила двух дедов, объединившись во мне, разорвала хватку инстинктов, вышвырнула их узел из души — наружу, как нашкодившего кота из хаты.
— Доча, слушай внимательно. Сегодня твоя задача — учиться любви к Родине. Смотри, слушай и запоминай. Стоять будешь отдельно от толпы, я тебе покажу где. Если начнётся стрельба, драка или любая паника — сразу уходи домой. На всякий случай вот тебе мой второй телефон для связи с родственниками. Если меня арестуют или убьют — ни в коем случае не смей ко мне подходить, тоже сразу уходи домой. Дядя Славик прикроет тебя. На время митинга поступаешь под его командование, приказания выполняются безукоризненно. Как понял, боец?
— Пааааа…
— Боец, я не слышу, ты понял?
— Даааа…
— Ответ неверный! Правильный — так точно! Боец, ты всё понял?!
— Так точно! Папа, если тебя арестуют, я их всех поубиваю!
Вдох-выдох.
— Обязательно дочка. Ты уже хорошо стреляешь, а увидев это — научишься ещё лучше. Ты обязательно убьёшь всех их. Но не сегодня! — властный, повелительный жест. — Что сказал Господь наш, Иисус Христос, когда его пришли арестовывать, а его ученик бросился рубиться? Он сказал: «Если бы я хотел, Мой Небесный Отец прислал бы Легионы ангелов мне в помощь!» Сегодня не время для убийств, доча, мы до последнего будем стараться решить миром…
— Здорово, Славян! Я пойду выступлю, присмотри, плиз, за дочкой. Если что со мной — доставь домой в целости.
— Понял, Юр, сделаем.
— Доця, напоминаю, на время операции переходишь в подчинение дяди Славика, я пошёл…
Море голов, плеск знамён на ветру, взволнованные и взбудораженные женщины, собранные и решительные мужчины. Стройные ряды оцепления из отрядов самообороны, железная дисциплина шеренг. Никаких пьяных, никаких буйных. Никакого дубья, касок, броников, как у накачанных наркотой и психостимуляторами этномутантов на Майдане. Только крепкие рабочие руки и готовность заслонить собой других, идти до конца. Дружественная с митингующими пузатая милиция из местных, взволнованный, но толковый молодой городской мэр — по-здешнему «голова». Никаких снайперов на крышах, никаких признаков провокации. Впрочем, заранее их чаще всего не видно, мне ли не знать……
— Кто последний в очереди на выступление?
— Вы хотели бы выступить? — Молодой мужчина с костистым лицом и внимательным взглядом охваченных тёмными кругами спокойных глаз. Это — ответственный за допуск желающих выступить к микрофону, из группы охраны правопорядка. — Вы пили?
— Я не пью вообще.
— Никаких экстремистских призывов, никаких призывов к противоправным действиям, понимаете?
Моё лицо излучает безмятежный комфорт, которым переполнена душа. Тонкие очки в дорогой оправе. Свежая кожа благородной белизны интеллигента несчитаного поколения. Какой экстремизм? Такой мухи не обидит!
— Разумеется, я понимаю. Не волнуйтесь, всё будет в порядке.
Разумные, взвешенные и конструктивные речи с трибуны.
Донбасс никто не поставит на колени! «Беркут», мы с тобой. Минута молчания по погибшим за нас сотрудникам правоохранительных органов. Формируем колонну из десяти автобусов на выезд на демонстрацию в Донецк. Никитовка и Россия вместе!
Вожаки толковы, толпа едина. Это и не толпа вовсе — это настоящий единый живой организм, всё чувствующий, точно и тонко реагирующий. Это самый настоящий народ. Его пнули как пса — и он проснулся как Лев…
Мгновенный живой ток напряжения, кажется, что у всех встали дыбом волосы на загривках — слева, через площадь, курсом прямо на нас — толпа под «жёвто-блакитными» тряпками. Масса разворачивается, как опытный воин в боевой стойке: женщины отхлынули назад и уплотнились, «тяжёлая пехота» — шеренги самообороны сомкнули ряды в центре теснее, «лёгкая пехота» — добровольцы из митингующих хищной лавиной потекли с флангов. Я прыгаю с трибуны, захожу слева. В принципе удобнее работать справа, но слева наших меньше, там возможен прорыв, значит, ключевая точка боя, где всё решится, будет здесь, здесь моё место. Оба деда в моей душе беззвучно ликуют в предчувствии мáхача. Особенно зловеще рад младший, который не прадед, а дедушка. Последнего своего врага, бандита с кастетом, он отправил в реанимацию одним ударом в возрасте семидесяти пяти лет. Его пудовая кулачная свинчатка дрожит нетерпением в моей белой интеллигентской кисти. Очки прячутся в карман. Ох, зря вы сюда пришли, фашисты! Я никогда не дерусь. Все вопросы решаю мирно. Наказываю себя сам за каждое повышение голоса. И только родные знают, что на моей полке отбрасывает янтарные блики скромная табличка «Чемпион. Спарринги. Москва 1994», не считая кучи аналогичных дипломов на бумаге. А ещё, чего не знает вообще никто, кроме тех, кто тренировался со мной, во мне тихо спит курс «Берсерк» — стиль боя в толпе, один против толпы. Единоборцев — много, подобные навыки — у единиц. Этот стиль — не для профессионалов. Он разрушителен не только для врагов, но и для того, кто его применяет. Рассчитан на отчаянную рубку среди множества врагов, когда кровь, чужая и своя, хлещет ручьём, гормоны выключили разум, остались инстинкты и готовность идти до конца и дальше без остановки — сразу в небо, к Валькириям! «О дин, к тебе мой путь, в Валхаллу, где весел пир!» Порождение несдержанного и вспыльчивого, агрессивного и гениального Александра Белова, реконструкция древних воинских искусств руссов, квинтэссенция боевого духа нашего миролюбивого народа.
Этот стиль — дар Всевышнего народному ополчению, тем, кто работает по мирной профессии, но при нужде встанет в первый ряд фаланги, на верную смерть. Он для тех, кто не может посвятить много времени оттачиванию сложных приёмов, но готов, если надо, пойти по зову Родины вперёд — куда она скажет. Компенсировать недостаток сложной бойцовской техники русской удалью, Православным самоотречением, языческой жаждой боя, атеистически-коммунистической готовностью к подвигу. Всем тем, из чего слагается простое определение «русский солдат».
И я не «профи», я — медработник. Жалкий, никчемный медик. Но Родине нужны герои Мои предки со мной. И стиль «берсерка», вроде бы забытый напрочь пятнадцать лет назад, разворачивается во мне за несколько шагов, как архивный файл, наполняет звенящей невесомой силой мышцы и нервы, кости и суставы. Толпа противника совсем рядом. Перепуганные детские лица. Голос нашего командира с нашей трибуны.
— Без насилия! Это студенты, не бить! Задержите только тех взрослых, которые привели сюда детей, — это провокаторы.
Из толпы студентов тащат нескольких взрослых мужичков в кожанках, жалких и съёжившихся, те истерично отбрёхиваются. Оба деда в моей душе разочарованно крякают и разворачивают меня — спиной к детям, лицом к набегающим нашим бойцам. Руки в стороны, на лице улыбка, в душе — мир и спокойствие.
— Спокойно, ребята, спокойно, не бьём никого.
Я не боюсь случайного ножа или заточки в спину от этих испуганных детей. Потому что мне пофиг. Я не имею никакого значения. Значение имеет Родина, имеет мой народ. Эти дети — тоже мой народ. Обманутый хитрыми врагами, запуганный и испуганный. Как сказала Зоя Космодемьянская, «это счастье — умереть за свой народ». Если надо.
Ненавистные двухцветные флаги спрятаны, взрослых провокаторов утаскивает от греха подальше милиция, часть детей убёгла, часть — влилась с краешку в наши ряды. Хорошо одетый господин с дорогим кожаным портфельчиком и холёным лживым лицом выпросил у нас слова с трибуны и теперь визжит в микрофон о том, что мы «звери, бросились на детей, вам должно быть стыдно!». Это явный враг — организатор провокации, который заготовил речь для спланированного и организованного им побоища и теперь, когда оно не удалось, всё равно шпарит заранее заготовленный текст, отрабатывая Иудин гонорар. Не творчески работаете, господа, херово вас западные кураторы готовят — всегда надо иметь план на случай провала основного!
Его никто не бьёт, не пытает, не убивает. Мы же не бешеные этномутанты и зомби с Майдана. Мы люди. Его даже никто не перебивает.
— Спасибо, мы выслушали ваше мнение, ваш регламент истёк, освободите, пожалуйста трибуну.
Народная масса провожает иуду брезгливым безмолвием — ни единого осуждающего возгласа, ни единого презрительного заливистого свистка. И это единодушное спокойное отчуждение сильнее и страшнее самых неистовых проклятий.
— Вы хотели выступить? Пожалуйста.
Вдох-выдох. Одним движением души, как радаром, охватить всё море голов, весь океан трепещущих людских душ. Слиться с ними, стать частью каждого.
— Дорогие земляки! Позвольте поздравить наших замечательных женщин с праздником Восьмого марта, и сказать, что я счастлив видеть вас здесь! — какой же хреновый у меня голос. Визгливый, чуть гнусавый — некогда нарабатывать ораторские навыки, надо клавиатуру топтать, детей кормить.
— Вам не надо объяснять, зачем вы здесь, что мы защищаем, против чего боремся, раз вы здесь, значит, вы прекрасно понимаете всё это и сами. Но нас окружает множество людей, которые не понимают сути происходящего, — это ваши друзья, родные, знакомые. Они одурманены вражеской пропагандой, растеряны и сбиты с толку. Поэтому давайте будем им объяснять сущность того, что сейчас происходит.
Вдох-выдох, держим паузу — концентрируем внимание аудитории.
— Всё дело в том, что Америка должна миру пятнадцать триллионов долларов! (дружный крик: «Правильно!!!») Не знаю, сколько должна Англия, сколько Швейцария, у вас у всех почти есть Интернет дома, можете сами посмотреть. Но вообще все страны мира делятся на две группы: страны, которые честно живут своим трудом, — это Россия, Украина, Китай, Индия и куча других — да и вообще таких большинство. И кучка взбесившихся хищников: европейские государства и США, которые привыкли жить грабежом, и надеялись, что это будет длиться вечно. Их история — история беспрерывных массовых убийств, разрушений, геноцида народов. Миллионы убитых индейцев и индийцев, миллионы замученных негритянских рабов, геноцид целых народов — это их славный послужной список. Но и это ещё не всё: Господь по грехам их помутил им разум, и они, как больная бешенством собака, набросились на другие государства мира и стали их уничтожать сейчас одно за другим. Югославия, Ливия, Сирия, Судан, Египет! — напряжение в воздухе нарастает, ускорение ритма моей речи и соответствующий эмоциональный посыл закручивают нервы аудитории в пружину ППШ.
— Теперь очередь Украины. Они хотят теперь то же самое сделать здесь, со всеми нами и нашими детьми. НО ТУТ ОНИ СИЛЬНО ОШИБЛИСЬ!
Нет ни зловещих угроз, ни сложных пояснений — почему ошиблись. Они ни к чему. Я просто позволил дедушке наполнить всю мою душу наиболее нужным сейчас образом: и он, крякнув, легко извлёк из глубин своей памяти яркое, как снег под апрельским солнцем, воспоминание. Здоровенный, метра два ростом, боец его роты, раздевшись догола, с двумя автоматами — по одному в каждой руке, босиком бежит в атаку по глубокому снегу, прямиком через минное поле, в лоб, не ложась, на немецкие позиции. Страшное одинокое «ура!» сотрясает воздух. Лихорадочно рокочут лучшие в мире немецкие пулемёты, знаменитые «MG-42», ураганный град пуль взбивает облако снега в рост человека, скрывая атакующего в белом саване. Но нервы пулемётчиков не выдерживают, руки дрожат, и ужасный русский, неуязвимый и неотвратимый, как сама смерть, уже навис над первым рядом траншей. Исходя истошным воем смертного ужаса, европейские цивилизаторы выпрыгивают из окопов и сапог, толпой драпают от одного человека. Карающий за преступления против Святой Руси ангел отмщения в лице рядового бойца Красной армии несётся за ними, неотвратимый, непередаваемо страшный для сознания завоевателей.
Небрежно стреляя на ходу в затылки тех, которые мешают проходу, проскакивает сквозь толпу драпающих «белокурых бестий», далеко обгоняет её, летит на край деревни, туда, где в ледяном сарае измождённые и израненные военнопленные угрюмо ждут смерти, и часовой-эсэсовец, заслышав накатывающее русское «ура!» и визг драпающих соотечественников, торопливо наводит на щелястую стену раструб огнемёта.
Золотой тульский жёлудь калибра 7,62 выплёскивает из низкого тевтонского лба струю измельчённых фашистских мозгов и осколков кости, приклад ППШ сносит тяжёлый дверной замок. Молчащие, страшные в своём запредельном ожесточении, освобождённые пленные, все, кто может ходить, синие от холода, в белых нательных рубахах, толпой растекаются по улицам, ловят обезумевших от ужаса немцев, рвут их зубами, душат, ломают кости…
…Я бросил этот образ в толпу — и он отразился, многократно усиливаясь и резонируя, в каждом из присутствующих, в его генетической памяти. У каждого нашёлся в дальних или близких корнях героический предок, который заставил обратиться в бегство толпы врагов, спас своих, запредельным самопожертвованием и решимостью снискал могучую поддержку ангелов Божиих и посрамил демонические полчища, незримо пришедшие с легионами завоевателей. И каждый легко и непринуждённо слился со своим предком, и все мы вместе слились в одно неодолимое, ужасное для врага, многоголовое, нечувствительное к ранам, бессмертное существо, имя которому: «русская пехота!»
— Рррррра! — рыкнуло это единое существо. Кто-то сказал «да», кто-то крикнул «ура», кто-то — «правильно», подавляющее большинство просто зарычало. И в этом рычании, которое звучало как призыв древнего имени Бога Солнца, было больше угрозы, чем в самых зловещих и многословных проклятиях.
На пике единства каждого со своим родом, со своими героическими предками, и всех вместе — друг с другом, толпа завибрировала единым живым существом. Я увидел лёгкое красное марево ауры над нашими рядами — объединённые памятью рода, единством помыслов и общей, зримой опасностью, единое целое, которым стали все присутствующие, сжало невидимые мышцы воли и по его венам хлынули боевые гормоны. Надо послабить срочно, пока рано.
Левая рука вверх — и плавно, немного смешным движением — вниз, открытой ладонью вперёд, умиротворяюще и нарочито замедленно.
— Простите, пожалуйста, дорогие земляки, что-то я возбудился слишком.
Общий дружный хохот, который сбрасывает накопленное напряжение и сплачивает присутствующих больше, чем только что достигнутый пик мобилизации. Дружные крики: «правильно!», «говори ещё!»
— Нам нужно сделать сообщение. Можете пока прерваться? — это оргкомитет.
— Дайте ему сказать ещё! Говори! — это народ.
Я подчеркнуто дружелюбно передаю микрофон. Одним шагом отступаю на сероватую, подтоптанную твердь газона. Рядом с трибуной, лицом к толпе. На лице и в душе — улыбка, глаза прикрыты. Подчёркнутая мягкость и дружелюбие в каждой черте осанки. Люди взбудоражены и раздражены всем происходящим. Им нужен пример смирения и оптимистичного спокойствия — примеров решимости, мужества и праведной ярости я вижу вокруг достаточно. К счастью, достаточно, но спокойствие тоже необходимо. Если Всевышний полагает, что мною уже сказано всё, что нужно, то мне не дадут больше слова — ничего страшного, Ему виднее, что сейчас нужно. Тогда я просто сейчас явлю своим примером только что соединённой в единое целое этой массе единомышленников образец того, чего им так не хватает — спокойствия, веры в благополучное преодоление всего, что нам предстоит, радости жизни.
— Пусть скажет ещё! Дайте ему сказать — он правильно говорит! — это народ.
— Скажите, пожалуйста, ещё что-нибудь людям, — это оргкомитет.
— Дорогие земляки! Что требуется от каждого из нас в этот непростой момент? Во-первых, не падайте духом. Мы не одиноки. С нами великая Россия. С нами великий Китай. С нами Бразилия, Индия, и множество других стран, которые честно живут своим трудом и ни к кому не лезут с гуманитарными интервенциями. Запад, Европа и США тоже не едины. Множество честных людей сочувствует нам. Например, молодёжь точно знает такого человека — Стивен Сигал! Я своими глазами видел его интервью. Он говорит, что это безнравственно — вмешиваться во внутренние дела Украины, присылать туда боевиков и свергать законное правительство, а потом призывать к миру и единству страны. С нами — все честные люди мира! Они надеются на нас, на то, что на Украине фашизм не пройдёт, хребет блицкригу оранжевых путчистов будет сломлен.
— Во-вторых, я вам скажу следующее. Не верьте Интернету и телевизору! — Ошеломляющий рёв «правильно!!!!» прокатился в воздухе. Ни на что из сказанного народ не отреагировал так живо, с такой душой. Запредельно наглая ложь СМИ, раздувание ими ненависти и депрессии породили в людях эту ответную ненависть к ним. Продажные журналюги, сеющие сейчас ветер, вы же пожнёте, блин, такую бурю…
— Дорогие земляки! Беседуйте с людьми. Объясняйте им, что происходит. Не допускайте скандалов в семье. СМИ стараются вбить клин в каждую семью, как в семнадцатом, настроить отца против сына, брата против брата. Не допускайте ненависти, будьте терпимы к близким. Если вам кажется, что собеседник дурак, — возможно, ему кажется то же самое. Будьте терпимы к людям, особенно близким, объясняйте им, спасайте от пагубных заблуждений.
Неоспоримые, нацеленные на базовые человеческие ценности тезисы — мир, единство, правда, сплачивают народ ещё плотнее. Мы все едины, я ощущаю каждого и всех как часть самого себя. Народная масса на площади стала монолитом, крепче всего на свете, крепче, чем когда бы то ни было. И я ощущаю крепнущую на глазах золотую нить Божественного света — Всевышний с нами, ему угоден наш дух. Пора укрепить эту нить, вязать нас всех с Родной Землёй, и решать главную задачу — отправить наше общее послание Высшим Силам.
— И последнее! — я постепенно набираю голосом и осанкой мощь и накал Силы. Всевышний милостиво переполняет меня ею. В правой руке — микрофон, левую я медленно поднимаю на уровень лица и начинаю сжимать в кулак, концентрируя в ней внимание всех присутствующих.
Наш народ — миролюбивый народ, мы честно живём своим трудом, у нас нет и никогда не было ни колоний, ни метрополий, ни рабства, ни геноцида. Но всяким умникам всегда хотелось нашей земли, нашего неба, наших детей, и они приходили к нам с мечом в руке и злом в душе. Так вот: НАША ЗЕМЛЯ на три метра вглубь пропитана ИХ КРОВЬЮ!
Резким движением ладонь и взгляд — в землицу под ногой, в тот самый серенький квадрат вытоптанного дёрна под трибуной, на котором я только что топтался, демонстрируя смирение и спокойствие. И повинуясь моему движению вся толпа, внимание которой было собрано в мой кулак, ударила туда же всей своей ментальной мощью.
Невидимо для окружающих, Земля-Матушка ответила на этот могучий толчок — она раскрылась, как открывается лоно любящей женщины навстречу своему любимому мужу-воину, давая ему поддержку и неистощимую мощь, радость жизни и волю к победе. Родная Земля приняла наш призыв, податливо откликнулась на него, вся масса народа на площади, только что слившаяся с душами своих героических предков, теперь стала «плотью единой» и с ней, и из неё сквозь всех нас хлынула мерная, тяжёлая, одухотворяющая сила.
Прекрасно: единство народа — есть, единство с предками — есть, с Эгрегором — есть, с землёй — есть. Пора бросать картинку вверх, Всевышнему!
— Вы заметили, что Европа очень осторожна в начинающемся конфликте? Это потому что ВСЕ их столицы — Варшава и Будапешт, Бухарест и Берлин, Париж и Прага помнят грохот наших сапог и наших траков! Не помнит пока только Вашингтон… Так вот: АМЕРИКА, СЛУШАЙ НАС! Быстро забирай отсюда своих шпионов, которыми ты насытила наши земли, своих подлых убийц, стреляющих в мирных людей, своих лживых журналюг — и ты останешься жива!!! Продолжай разжигать в нашем доме пожар — и готовься увидеть НАШИ ТАНКОВЫЕ КОЛОННЫ на улицах СВОЕЙ СТОЛИЦЫ!!!!
Одним движением — микрофон на трибуну и низкий, до земли, поклон людям на площади, Народу.
— Ррррррра! — в ответ мой Народ.
То, что мы сейчас вместе сделали, — это не угроза, не предупреждение, даже не предостережение. Это единая коллективная Воля наших людей, наших предков, нашего Эгрегора, нашей Земли к нашему Православному Русскому Богу. «Если враги придут — Господи, дай сил упокоить их!» Это не просьба, не мольба — это могучее предначертание, это тот запрос, который ждёт от нас Всевышний. Господь смиренно и мудро лучится на всех нас ярким мартовским солнышком: «Да будет так, дети мои!»…
— Доця, ты молодец. Я думал, ты проболтаешься маме.
— Как можно, папа? Ты же мне ясно сказал: «Никому ни слова!» Пап, а пап?
— Что, дитя моё?
— Я не хочу быть снайпером. Мне больше нравится гранатомёт.
— Доченька, гранатомёт — труба тяжёлая, да ещё запасные выстрелы к нему, для женского организма не полезно. А кроме того, при частой стрельбе слух садит сильно, а ты же у нас музыкант. Так что послушай батю, для девушки снайпер — самая подходящая специальность.
Война — это та же самая мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела.
Скорее всего, многие из читателей уже заметили, что существенный объём моего повествования, наряду с фактами из пережитого, посвящён размышлениям на «отвлечённые философские» темы. Это, прежде всего, влияние внутреннего (цели и ценности, приоритеты, характер) и внешнего (идеология, окружение) мира героев на их жизнь и поступки. Между тем, «отвлечёнными» они только кажутся, тем более, когда речь заходит о таком многогранном и сложном явлении, как война. Участие в боевых действиях человека и в то же время — участие их самих в формировании и трансформации этого человека, его внутреннего мира в очень значительной степени определяется тем, каков он — этот внутренний мир. Многократно отмечено людьми, имеющими боевой опыт: ТАМ человек виден как на ладони, его положительные и негативные черты проявляются необыкновенно выпукло и рельефно. При этом влияние его внутреннего мира на исход борьбы с противником, на поведение его в боевой обстановке не просто трудно переоценить — фактически, именно характер, жизненные приоритеты и воля человека оказывают решающее влияние на то, как именно он поведёт себя в трудных обстоятельствах. Совершит ли героический поступок, спасёт жизни товарищей, жертвуя собой, решит исход боя — или совершит низость и предательство, дезертирует, «подставив» под удар боевых друзей, а то и мирное население? Или совершит ещё большую низость, прямое предательство, пособничество врагу и сотрудничество с ним?
В современной военной литературе (особенно «околовоенной», вымышленных боевиках и тем более фэнтези) эти крайне важные аспекты поведения человека сейчас, к сожалению, исключительно непопулярны. Во-первых, ввиду внешней меньшей выразительности. Описывать их намного труднее, чем яркие спецэффекты — взрывы, выстрелы и удары мечей. Ими труднее привлечь и удержать читательские внимание и интерес. Во-вторых, чтобы хорошо описывать их (впрочем, как и любое явление), нужно в них разбираться, понимать причинно-следственные связи и то влияние, которое они оказывают на человека. Для этого крайне желательно самому пережить эти эмоции, самому побывать «в шкуре героя» и при этом — суметь не просто запомнить своё состояние, поведение и мотивацию, но и найти слова, которые смогут донести их до читателя. А подавляющее большинство современных «авторов», пишущих о войне, не только не воевали, но (увы!) — даже в армии не служили. Соответственно, этот пласт опыта взять им неоткуда. В-третьих, свою лепту вносят редакторы, корректоры, критики и вся прочая «кормящаяся с литературы» братия. Они (осознанно или нет) выполняют приходящий им свыше социальный заказ не на созидание НАРОДА — Народа-творца, Народа-созидателя, Народа-воина, но на взращивание безмозглой, бесхребетной биомассы, которой легче управлять. В рамках этого тренда получают приоритет те произведения, герои которых — поверхностные, лишённые глубоких сильных мотиваций, с мотивациями, жизненными целями и характерами пятиклассников. И то, что таков «тренд» отнюдь не только в нашей стране, но и в «просвещённой Европе» и в сбесившемся «мировом жандарме» США, ситуацию отнюдь не облегчает.
Здесь я даже не буду упоминать стандартную мантру всех вышеперечисленных горе-литераторов, что «современный читатель настолько поверхностен, что именно такое и предпочитает, а мы только ориентируемся на его вкусы» (под настроение они высказывают эту свою формулу с омерзительной простотой: «Пипл хавает!»). При этом сами данные литераторы (и режиссёры, и прочие «тварцы»), может, и считают себя «счастьем» в плане гонораров, но на самом деле они всё равно «горе» — потому что на беду Человечеству превращают людей в манкуртов — рабов развлечений, бездушных и бесполезных.
Ещё Сумароков в XVIII веке отчеканил: «Искусству надлежит не развлекать, но выращивать вкусы!» Недаром раньше людей творческих профессий, наряду с преподавателями, называли «инженерами человеческих душ» — им надлежит воспитывать людей, формировать их личность, давать образцы высокого, достойного подражания поведения в тяжёлых обстоятельствах. С одной стороны, нынешние «тварцы» забыли свой долг, предались и продались золотому тельцу, ради тленной резаной бумаги (даже не злата) развращают и губят души своих читателей, и с этой точки зрения их вина безмерна. Недаром существует православная притча о том, как попал писатель за свои грехи в ад. И заметил, что те души, которые горят в адском огне вокруг него, потихоньку поднимаются вверх — всё дальше от языков пламени, всё ближе к Богу и раю. А он наоборот — потихоньку погружается всё глубже, мучается всё больше. Возмущённый литератор обратился с вопросом к бесу: что, мол, за безобразие? А тот ответил: «Они мучениями потихоньку очищаются от своих грехов — соответственно, мера их наказания снижается. А твои книги читают всё новые люди — и погибают, и погибают!»
Но безмерно больше, нежели вина всех этих «тварцов», мера вины тех властей предержащих, которые делают всё, для того чтоб творчество было именно таким. Все многочисленные «Штрафбаты» и «Сволочи», бесконечно омерзительные книжонки, полные лжи и тупости, а зачастую — и неприкрытой клеветы на наш народ — разве они не субсидируются бюджетом, не рекламируются по телевидению, не поощряются в скрытых и явных формах всеми теми, кто должен задавать стандарты культуры и нравственности? Сколько бы нам ни говорили, что «это писатели (режиссёры) так видят», при внимательном рассмотрении мы видим, что власть не делает ничего для того, чтобы улучшить их качество, чтобы наказать халтурщиков и явных вредителей, и дать возможность творить тем, кто творить должен. У кого неравнодушное сердце болит за Родину, кто имеет и бесценный жизненный опыт, и талант передать его людям. Почему власти предержащие делают именно так, выскажем точку зрения чуть далее. А сейчас — о самом главном: они сами формируют худшие качества в народе, которым управляют — тупость, низость, подлость и трусость, и сваливают вину за это на народ же, под девизом «Пипл хавает!». В Святом Писании сказано: «Не бойтесь тех, кто умерщвляет тело, но бойтесь могущих умертвить душу». И далее: «Лучше было бы тому, кто соблазнит одного из малых сих, привязать мельничный жернов на шею, и утопить». Они «соблазняют», то есть растлевают, развращают, лишают духовности целый народ — свой народ! Неудивительно, что воздаяние постигает их уже в этой, земной жизни — столь у многих из властных упырей дети-наркоманы, больные родственники, целый букет собственных заболеваний, начиная с психических. Однако настоящее наказание, вечное, ждёт их в будущей жизни, в которую они, по скудоумию и малодушию своему, не верят…
Винить народ — не только глупо, но и лживо. Наш народ, даже невзирая на всё вышеперечисленное, по-прежнему несёт в себе «искру Божью» — достаточно посмотреть, как всей страной собирают деньги на настоящее, правдивое кино «28 панфиловцев», как в строю «Бессмертного полка» маршем памяти прошли 12 МИЛЛИОНОВ человек. Народ хочет правды и доблести, народ любит свою историю и гордится своими предками, и те «деятели», которые пытаются во всём винить свой народ, просто пытаются переложить свою вину, «сваливают с больной головы на здоровую».
Наш народ — это народ-Богоносец, в отличие от растленной и лживой западной цивилизации, которая на словах — христианская, а на деле — давно предалась нечистому, всегда была цивилизацией грабителей, работорговцев и убийц, а теперь завершает свой цикл деградации, становясь содомитской. Наш народ, даже на словах отрекаясь от Христа, на деле всегда исповедовал самопожертвование и человеческое отношения к людям других рас, «ибо нет ни эллина, ни иудея», интуитивно чуял Правду и тянулся к ней. Как ни парадоксально это звучит, при «богоборческом» по форме коммунистическом режиме наше государство по сути было «Царством Божиим» более, чем во многие другие моменты своей истории — оно не грабило и миллионами убивало граждан «развивающихся» стран, как «передовые христианские» государства, а строило им атомные электростанции, больницы, дороги и комбинаты, учило и лечило их. Вытягивало Человечество на новый, качественно иной уровень духовного и душевного развития. Именно за это его так ненавидит «масонско-европейская» цивилизация, для которой венец развития и пик мечтаний — разгромить и разграбить побольше слабо защищённых стран, а жителей их продать в рабство и разобрать на органы.
Свидетельством тому, что этот дух жив в народе и поныне, невзирая на все старания властей и СМИ, являются многие тысячи добровольцев, которые поехали не просто бесплатно, но «за свой счёт», покупая за последние деньги столь необходимое оснащение, защитить русский народ. Ту его часть, которая сейчас на юго-западе России, коварно, лживо и подло именуемом «Украиной», уничтожается в ходе объединённой американо-европейской агрессии при активном соучастии мутировавших, потерявших родовую память, честь и совесть местных русских, самоименованных «укропами». Наши добровольцы, называйся они хоть православными, хоть язычниками, хоть мусульманами или атеистами, не на словах, но на деле явили истинный дух Христов, «ибо нет большей любви, нежели кто положит живот свой за други своя».
Свидетельством того, что этот дух очень слаб и грозит совсем зачахнуть, — то, что этих добровольцев было так немного. Опять же нельзя не провести аналогии — ибо всё познаётся в сравнении. Сейчас принято проклинать «коммунистическое прошлое». Однако в годы Великой Отечественной миллионы наших граждан добровольцами пошли на фронт. А сколько людей, не приходя в военкоматы, ушли в партизанские отряды, незримо пополнили ряды подполья, сколько трудилось в тылу, а тяжёлый, потом пропитанный рубль сдавало в Фонд Обороны? Сейчас враг, точно как тогда, напал на нашу землю, а отражать его не отправилось и ста тысяч человек — это в сравнении-то с несколькими десятками миллионов в ту войну? Сколько танковых колонн и авиационных полков построили за свои кровные нынешние «эффективные менеджеры», в отличие от их дедов? А ведь они трудятся в королевских, невиданных их пращурами условиях, и зарплаты которых астрономические, фантастические — позволяют им строить огромные, многоэтажные дворцы по всему Подмосковью! Но у деда, который жил в землянке с толпой детей, было то, чего нет и в помине у нынешнего «менеджера среднего звена» — честь, совесть, и понимание своего долга перед Родиной и Богом. Нынешний «эффективный» может обвешаться хоть весь огромными золотыми крестами, может даже в Храм ходить хоть каждую неделю — до Бога ему безмерно дальше, чем его «атеистическому» предку, который и перекреститься-то успел один раз в жизни — украдкой, перед своей первой и последней атакой. Не говоря уже о патриотизме. Твой патриотизм, уродливый манагер, — это нацепить георгиевскую ленту и, обожравшись пива перед теликом, орать: «Вперёд, Россия!» Георгиевская ленточка — это символ медали «За победу над фашистской Германией». Для того, чтобы её получить, нужно было годами недосыпать, недоедать, мёрзнуть и не спать, постоянно жертвовать собой — в труде и бою. Что ты такого сделал, чтобы заслужить честь носить её, какое ты вообще имеешь на это право?… Эх, уроды вы, уроды, «Славных прадедов великих — правнуки поганы!»
Так что кто действительно был атеистом, а кто — Православным и Воином Христовым, легко увидеть — достаточно взглянуть. «Ибо по плодам их узнаете их», — сказал Христос.
Запомни, что я тебе сейчас скажу. Каждый раз, когда на твоём пути встанет Смерть, иди прямо на неё. Она улыбнётся и отступит!
Участие в митинге в родной Горловке расставило точки над «i» ещё более — фактически укрепило в принятом раньше решении. Пусть город, как и вся Украина, насыщен вражескими агентами, пусть шныряют везде манкурты из СБУ, пусть армия против нас, пусть с ними Америка и Европа, пусть с ними все фашисты мира — как было всегда, когда начиналось очередное нашествие на наши земли. Пусть не видно никакой реальной помощи от большой России, кроме грозных заявлений…
А похуй! Мы будем драться.
Следующим вопросом на повестку дня встала покупка необходимого снаряжения. По-настоящему хорошее стоит баснословно дорого, но оно того стоит. Когда-то давно, в детстве, читая какой-то эпохальный роман типа Дюма, я споткнулся о строчку: «Он за свои деньги пошил себе шикарный мундир!» Тогда мне это показалось странным — зачем тратить деньги, если форму и так выдадут. Много позже, получив «бесплатную выданную» форму, я с исчерпывающей ясностью пойму, почему уважающий себя воин не может идти в ТАКОМ в бой, и почему не допустит, чтобы его в ЭТОМ похоронили, если что-то пойдёт не так… Денег жалко, они ещё понадобятся на рации и многое другое для оснащения наших отрядов там. То, что наше родное государство, как и легендарная армия, традиционно ничего не сделают для оснащения своих защитников чем-либо качественным кроме оружия, я уже знал от старших товарищей. Что же делать?
Мой мудрый старый друг задумчиво греет в пальцах фарфоровую чашечку элитного кофе, внимательно щурит стальные глаза. Светлые волосы, простое славянское лицо — настоящая «татарская рожа»! Обладатель кучи высших образований и знаток нескольких иностранных языков. Директор множества фирм, чей дом — воплощённые королевские покои по роскоши и стилю. Всё сам, всё своим трудом и своими руками. Деятельный и предприимчивый, упорный и грамотный, порядочный и жёсткий. Он для меня — образец для подражания, и когда я говорю ему, что «для меня честь общаться с тобой», — это не преувеличение, а констатация факта. Согласно ведическим знаниям русского язычества серые глаза — признак принадлежности к касте воинов. Глядя на него, всегда уравновешенного, решительного, безмерно трудолюбивого и порядочного, я понимаю, почему самый суровый и жёсткий правитель нашей истории, прозванный Грозным, уходя в дальние походы и временное добровольное отречение от власти, назначал «заместо себя» именно татарина — «касимовского царя». Знал, что тот не подведёт, не предаст, не попытается узурпировать власть. Как океан отражается в капле, так для меня татарский народ отражён в моём друге. Верный настоящей вере предков — настоящий мусульманин, а не дикий сектант-ваххабит. Верный земле предков, давно проживая в Москве, помнит, любит родные края, часто их навещает, чтит родителей. Верный нашей общей истории — русский патриот, русский не по национальности, но по духу, образу жизни, и ценностям. Такими настоящими русскими были Багратион, Беллинсгаузен, Барклай де Толли. Русскими не были Власов и Краснов. Татарская конница с незапамятных времён ходила на «европейских цивилизаторов» плечом к плечу с русской жертвенной пехотой, и для врага раскосые мусульманские воины всегда были «русскими». И теперь мы снова вместе, вместе против общего врага.
Он уже уведомлен о моём решении «принять участие» и теперь с большим уважением, разбавленным такой же крупной долей сомнения, созерцает мою штатскую, совершенно не воинственную физиономию. Взгляд его лучится бессмертным: «Какой ты на фиг танкист!»
— Хорошо, Юрич, я тебе займу на снарягу, но с возвратом. (Я же уже говорил — он жёсткий!)
— Если не вернусь — долг аннулируется, на семью не переходит?
— Само собой!
Воистину: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей»!..
— Алло, милая барышня, мне рекомендовали ваш магазин как самый лучший в Москве.
И то правда: компанию «Сплав» знают все — начальный контакт по всем канонам психологии общения обеспечен, позитивный настрой собеседнику создан.
— Скажите, пожалуйста, у вас есть продавцы с опытом службы, которые смогут мне помочь в правильном выборе экипировки и одежды?
— Да нет у нас таких продавцов, — гламурный мявк в трубку. — У нас всё больше туристическое, военной формы, может, какие-то остатки. Но вы приходите. Вдруг вам что-то подберём.
Я тупо пялюсь в испускающую короткие гудки трубку. Ну не твою ли мать? Как это вообще может быть — в крупнейшем магазине официального поставщика снаряги для МО нет служивших продавцов и формы? И чего я туда поеду? И куда тогда вообще ехать?
Вдох-выдох. Спокуха, Маха, я Дубровский. Времени как всегда нет, а магазин совсем рядом.
— Ммм, мы-ы-ы можем вам предложить богатый выбор… — тянет худосочный, долговязый юноша в красной футболке. Очки сменить — и типичный сетевой задрот получится. И какого, спрашивается, я сюда припёрся?
— Что вас интересует? — бестелесный юноша умудрился сразу потеряться за своим невысоким коллегой, и как-то незаметно растворился, как британское привидение с большим стажем.
Широкие расправленные плечи, уверенная осанка. Значок монархиста на футболке затронул сомнительную ноту в душе (из эльфов, поди). Взгляд твёрдый, жесты уверенные — нет, нормальный чел.
— Мне у вас надо подобрать всё что нужно. В молодости не участвовал — сейчас вот придётся.
Острый укол зрачков. Мы внимательно, безотрывно смотрим друг на друга короткое мгновение. Психологи считают, что только 30 % информации передаётся вербально, остальное — мимикой, взглядом, позой и так далее.
Лёгкий кивок — мы поняли друг друга.
— Начнём с обуви, пожалуй? Могу рекомендовать вам разные модели, но лучше всего эти — «Lowa», это бундесы. Я сам в таких ходил в командировках — прекрасно держат голеностоп, нога не устаёт, в широком диапазоне температур комфортно. Правда, мы сопровождали колонны, и в инженерной разведке — а у вас что ожидается? Ходить много?
— Пеший туризм.
— Бегать придётся?
— Скорее, да.
— Ландшафт, климат? Горы?
— Лесостепь. Теплее, чем здесь, но не сильно.
— Тогда эта модель самая лучшая, в жару не жарко, в мороз достаточно комфортно.
— Да, немцы опыт имеют огромный. И снарягу делают качественную. Хорошо, с обувкой ясно. Поможете одёжку подобрать?
— А вы куда?
— Я ж вроде сказал. Лесостепь. Теплее, чем здесь.
— Мне актуально знать социальное окружение.
Острый взгляд — глаза в глаза. Мы понимаем друг друга без единого слова: опытный, стреляный, но выживший боец, спокойный и уравновешенный, хочет передать мне крупицу своих знаний и опыта, помочь. За свою карьеру он экипировал полки командировочных, напутствовал их своим выбором, своим участием в их движении навстречу подвигу и, возможно, смерти. Его взвешенный многолетний опыт — неброское бесценное достояние нашей страны. Да, он прав, климат и ландшафт влияют, но социум, в котором предстоит работать, — влияет больше.
— О чём сейчас не говорят по телевизору?
— Не говорят сейчас о многом. В Карабахе неспокойно, но там горы… Так, лесостепь, теплее, чем здесь, но ненамного, у вас мягкое «г» в речи… Понятно. Рекомендую вам это, цвет и фасон совершенно не военные, и даже в глаза бросаться не будут, когда в город понадобится наведаться.
Неброская, страшно дорогая форма — мембранная куртка-ветровка. свитер и брюки. Удобные, неприметные, комфортные и надёжные. От 5.11 — кто в курсе, тот знает. В них я пройду всё, что дальше ждёт: Донецк, Углегорск, Макеевку, Еленовку, Спартак, аэропорт, Горловку и опять Углегорск, и Логвиново.
Снова обмен взглядами. Мы поняли друг друга. Как там говорил «наше всё» Киплинг?
Всевышний являет нам свою Волю через людей, с которыми сводит, и обстоятельства, которые нас окружают. И в серой тверди глаз бывалого бойца я одним мгновенным, бесконечным кадром увидел всё наше будущее. У нас, тех, кто первыми вошёл на страждущие под игом новых фашистов просторы родных степей, нет никакого «тыла, прикрытия и резерва». Нет «тепличных» условий, в которых работал наш спецназ в Афгане и даже Чечне, когда 15 минут до поддержки артогнём по вызову и час — до рокота винтов эвакуационных вертушек. Небо заполнено чужими беспилотниками, степи — хитрыми датчиками движения, поисковые зондеркоманды частым гребнем чешут посадки, из космоса холодными враждебными звёздами спутники Чужих выпуклыми глазами сверхмощных камер шарят по просторам Родины. В городах хозяйничают эсбэушники, каратели, «Правый сектор» и прочая мразь на службе «объединённой Европы». Увы, никакого «малой кровью, на чужой территории» не получается — территория своя, родная и нужно, чтоб крови было как можно меньше. Наших войск, местного мирного населения. И потому мы, разведгруппы, здесь, «на холоде», зажатые подавляюще господствующим количественно и качественно противником.
ДРГ таится в посадке на окраине, ощетинившись стволами во все стороны. А здесь в городе грохот натовских ботинок вражеских патрулей отражается от стен: редкие прохожие жмутся в комок, испуганно проскакивают проулками, сторонясь главных улиц. На столбах медленно распухают повешенные, грудь каждого украшает аккуратный листок А4 с распечаткой на лазерном принтере: «Коммунiст», «Жид», «Москаль».
Я лёгкой поступью меряю улицы родного города. Вот здесь меня возили родители в колясочке, когда я не мог ещё ходить, а я стоял в колясочке и смеялся. Вот здесь, в девятом классе, я бежал на тренировку по рукопашке в «37-й бурсе» и испугался шелеста собственной спортивной сумки за плечом. А в том доме, на третьем этаже, вон за тем окном, впервые… Скажем так, сделал женщину счастливой. Многократно… Всё нормально — мне на тот момент исполнилось восемнадцать, а ей тем более — совесть моя чиста.
Стены старых домов сереют извечным слоем пыли. Наш город в неисчислимых трудах, на протяжении поколений, хороня своих лучших сыновей в завалах шахт, рвал жилы, добывая стране угля, давая свет, удобрения, уголь и дотации прочим, более чистеньким и кукольным регионам Украины. Те, что поближе, в Центре — его за это презирали, те, что подальше, совсем уж к Западу — презирали и ненавидели. Презирали за эту неумелую заботу, за натруженные руки, за пыль из терриконов и химических заводов, вечно выстилающую улицы и наполняющую лёгкие местных тружеников силикозом пополам с раком.
Теперь мой родной, мой крошечный городок испуганно затих под тяжестью топчущих родные улицы натовских сапог, свернулся, как крошечный раненый ёжик — не в силах скатать тугой клубок, алеет кровоточащим бочком. Жалобные бусинки глаз смотрят мне в душу с каждой стены.
Потерпи, малыш, потерпи, родной…
По проверенным веками железным строкам уставов разведки, писанным реками крови, если есть возможность, контакт осуществляют лично знакомые люди. Потому сейчас я иду к своему другу. Я — связной. Как и должно быть: неприметный в своей удобной, совершенно гражданской с виду одёжке, с рожей перепуганного ботана, которую великолепно дополняют очки в тонкой оправе. Я иду на встречу с руководителем местного подполья. Как ровно семьдесят один год назад — моя родная бабушка, под Полтавой, на встречу с легендарным Кузнецовым. И точно так же, как она тогда, грею в глубине кармана в пальцах, рубчатое тело старой доброй Ф-1 с вынутой чекой. Нам, связным, в плен никак нельзя. Мне кажется, что и граната — та же самая, что была тогда у неё. Другая война, те же самые фашисты и те же самые полицаи и предатели из местных.
Всё в этом мире развивается по спирали. Вечна только война — она была, есть и будет естественным неизменным состоянием человечества. Наши бабушки и дедушки совершили невозможное. Они остановили беспрерывный чумной бал войн на целых пятьдесят лет. Заплатив двадцатью семью миллионами жизней, неисчислимыми страданиями, невиданным героизмом и самопожертвованием, они отпиздили почти весь мир — фашистскую Европу, самурайскую Японию, лживых и предательских «союзников» — наглосаксов заокеанских и здешних, с мелкобританского островка, которые всю войну снабжали Гитлера под панамскими флагами всем, чем надо, лучше, чем нас, своих официальных союзников, чьи разведки сливали немцам всё, что знали о наших силах, и потом трогательно унаследовали от фашистов всю их агентурную сеть на нашей земле. Старая мерзкая кровопийца — Европа, понимающая только язык мечей и штыков, тогда всё осознала, и человечество получило из натруженных рук наших дедов небывалый, поистине королевский подарок — пятьдесят лет мира. Но цикл прошёл, колесо истории со скрипом завершило свой поворот, подросло новое небитое поколение цивилизаторских людоедов. И теперь нашему уже поколению нужно оплатить мир для тех, кто будет после нас. Для детей и внуков — своих и чужих народов. Как было всегда, когда русская кровь и сталь смиряли раздоры и защищали беззащитных. Ну что же, счёт предъявлен — мы готовы платить. У русских широкая душа, мы за ценой не постоим. Господи, помоги! Потерпи, мой городок, потерпи, родной…
Отсутствие идеологии в нашем государстве сейчас превращено в некий фетиш, в аксиому и норму бытия, которая является самоценностью. Вроде бы даже оно как норма прописано в конституции. На первый взгляд, это весьма странно. Ещё Сенека сказал, что: «Никакой ветер не будет попутным для корабля, который не знает, в какую гавань он направляется». На любом, самом никчемном тренинге по личностному развитию в первую очередь говорится о целеполагании. А наша страна, великая Россия, крупнейшая страна мира, занимающая 1/7 часть суши, сейчас существует вроде бы бесцельно. Возможно ли такое?
На самом деле это ложь, как и всё в современном «либеральном» обществе западного образца. Само его название, «либеральный» происходит от слова «свободный», но при этом, как мы видим, несёт человечеству рабство покрепче любого фашистского режима. Когда на словах говорят о «гуманизме» и «правах личности», на деле имеют в виду «право европейской личности» ради прибыли уничтожить миллионы граждан «нецивилизованного» мира. Теперь вот уже планируют сокращение населения на миллиарды — и всё во имя «гуманизма». «По плодам их узнаете их» и «дьявол лжец и человекоубийца от века» — так что в этом нет ничего удивительного. Западная цивилизация, по названию — христианская, по сути — поклонилась золотому тельцу и поставила мерилом ценности всех вещей материальную прибыль, и так стала сатанинской.
Итак, идеология у нас в обществе есть (да и ещё какая!) — просто она неявно прописана. Её суть — та же что и в западной цивилизации, стандарты которой глупо и крайне гибельно пытаемся копировать. «Богатство превыше всего!» Прагматичность поставлена в основу всего — начиная с действий отдельного индивидуума и заканчивая многообразным и сложным функционированием государства. При этом «прагматичность» самого низшего толка — непредусмотрительная, тупая и примитивная, сводящаяся к формуле «нажива любой ценой» и «при этом поменьше напрягаться». Такой примитивизм в целеполагании и дальнейшей деятельности закономерно приводит к чудовищным провалам во внешней и внутренней политике. «Мистрали», которые заведомо не нужны, но куплены за миллиарды и потом не получены (кто-то ещё сомневается, что после арестов счетов наших дипломатических служб и других аналогичных мероприятий деньги за эти самые «Мистрали» нам не вернут никогда?). Бронетехника в Новороссии, которая стоит миллионы каждая единица, но не имеет копеечных переговорных устройств, вследствие чего горит массово и бесполезно. Олимпиада, ради пустого блеска которой были потрачены не только миллиарды, но, что гораздо главнее, пропущен переворот на Украине — ключевой момент в превращении её во враждебное, воюющее против нас государство… Смешны и нелепы в этом разрезе словесные заклинания главы государства о том, что: «Украинский народ — это братский народ, война с ним невозможна!» Ещё и как возможна — он-то против нас воюет! Уже были обстрелы мирных российских городов в Ростовской области, целью войны открыто провозглашено возвращение Крыма, уже засланы множество украинских диверсантов и террористов из «Правого сектора» в мирные русские города, и там они массово убивают людей.
Короче говоря, «скупой платит дважды». Проистекающее из неверной идеологической установки стремление «много получать и не напрягаться» закономерно приводит к прямо противоположному результату — вполне планируемым и исключительно тяжёлым поражениям во внешней и внутренней политике, экономике, военном деле.
Для многих, возможно, будет открытием, но элита подбирается и формируется под идеологию общества, его задачи. В тридцатые годы задача стояла спасти страну перед лицом неизбежной согласованной агрессии Запада. Соответственно, элита была сформирована из феноменально стойких людей, готовых пожертвовать для Родины буквально всем, включая самое дорогое — своих детей. Помните знаменитую фразу Сталина: «Я солдата на фельдмаршала не меняю!» Можно ли представить себе что-то подобное от нынешней «элиты», сформированной парадигмой: «спиздить что можно и свалить в Лондон!»? В школе, где учится моя дочь, очень много «деток элиты» — и вот, «когда всё началось в Новороссии», они постоянно ей говорили: «Это из-за вас у нас не будет айфонов и айпадов!» Дети пока не умеют врать так, как их родители, так что вот они — их истинные ценности, приоритеты и уровень мышления нашей «элиты». В неё сейчас закономерно попадают те, кто по своим морально-психологическим качествам является суть ворами и маркитантками на содержании иностранных олигархов. Именно они, олигархи, спецслужбы и правительства западных стран, через этих своих агентов осуществляют руководство нашей страной — часто совершенно незаметно для нашей «элиты», которая думает, что сама принимает решения и осуществляет какие-то действия. Что касается нашей «элиты», то не стоит обманываться их псевдопатриотической риторикой — они не имеют собственной воли, так как незримо находятся под управлением чужих образов, стандартов мышления и мировосприятия, ловко внушённых им извне. Потому их слова о «Родине» остаются только словами, нацеленными на внушение нужных мыслей народу. К сожалению, это лишь своего рода крики опытной проститутки, имитирующей утрату девственности, чтобы угодить богатому клиенту.
Закономерно печальны и процессы в других слоях общества — потому что в государстве и народе всё происходит «сверху вниз». Идеология формирует элиту, элита задаёт ориентиры для низших слоёв общества — те стремятся к ним и либо прогрессируют, либо деградируют (как происходит сейчас). Наиболее ярко видны эти процессы в условиях боевых действий. Если бы целью службы в армии было: «Спасти Родину!» — туда бы шёл один контингент. Поскольку цель контрактной армии — «социальная стабильность и военная ипотека», то естественно, туда идёт другой. Там преобладают безынициативные, индифферентные к высшим целям люди. То же самое, но ещё ярче — там, где роль инициативы по умолчанию выше, чем в армии — в СМИ и спецслужбах. Сейчас они нелепо и жалко мямлят о том, что «просмотрели Украину», — это при условии, что противник двадцать лет активно, напористо, системно вёл пропаганду, агитацию, формировал убеждения, переформатировал под себя народ, брал «в ежовые рукавицы» местные спецслужбы, формировал отряды боевиков, — а наши, что пропагандисты, что штирлицы, не делали ровным счётом ничего. «Проглядеть» такие системные процессы можно только в одном случае — если присутствует тотальное нежелание что-либо на самом деле делать. Вообще, нужно отметить — мало что может сравниться со смекалкой и энтузиазмом человека, стремящегося оправдать собственные подлость, лень и глупость. Особенно яркими примерами пестрит Интернет: почитаешь пост какого-нибудь «штирлица», в котором тот, намекая на собственные многочисленные «подписки о неразглашении», хвастается тем, «как у нас ловко в Сирии и Крыму получилось», и волосы встают дыбом. Этот «профессионал» даже не видит, что, ухватив Крым, потеряли всю Украину и она теперь активно готовится против нас воевать, что введённый Европой и США режим санкций — точная копия сценария, реализованного в Ираке, Ливии и так далее, то есть это крайний этап войны «гибридной», непосредственно предшествующий этапу следующему — непосредственному вооруженному вторжению. «Не видит» явной беспомощности наших правящих и силовых структур, которые явно не имеют никакой стратегии действий по той же Украине. Даже нельзя сказать, что «судорожно готовятся к вражеской агрессии» — активных мероприятий предвоенного времени по массовой подготовке призывных резервов, развёртыванию кадрированных частей до кадровых, подготовке ополчения и партизан даже не просматривается. Словом, наблюдается полная «импотенция вплоть до кастрации» властных структур и государства в целом. Потому, что государство, на самом деле, колония Запада. Элита — его ставленники, поставленные к власти для лучшего расхищения наших ресурсов Западом. На нынешнем этапе социально-экономического развития фашистский режим Запада отбросил маски и решил перейти к привычным людоедским способам управления колониями, к которым ранее он не прибегал, останавливаемый мощью Советского Союза. Собственно, оживление патриотической риторики нашей воровской элиты связано всего-навсего с тем, что на примере Египта, Ливии и так далее она увидела: более они Западу не нужны, сейчас у них всё отберут, а на их места посадят более сговорчивых и более послушных. Соответственно, резко понадобился «патриотически настроенный» народ, который бы её, любимую, от этой целиком заслуженной участи избавил. Вот только опять возникли многочисленные неувязки, начиная с того, что настоящий патриотизм — это далеко не только кампания по организованному хождению толпами с георгиевскими ленточками. Патриотизм, то есть готовность сражаться и умирать за Родину, воспитывается годами, кропотливо и целенаправленно. Далее, патриотизм должен быть подкреплен действием — включать в себя массовую обязательную военную подготовку граждан для защиты Отечества. Ничего подобного в нашей стране сейчас не происходит по понятным причинам — «власти предержащие» боятся своего собственного народа гораздо больше, чем заокеанских хозяев. И даже решив удержаться у власти путем «противостояния» Западу, не готовы делать это всерьёз, на самом деле, — по-прежнему надеются «договориться и откупиться». Такова сущность нынешних торговцев и спекулянтов у власти — воевать они не могут по определению, в их характерах и душах отсутствуют необходимые для этого воинские добродетели. Присущая торгашам двойственность всех своих действий и половинчатость решений отражают каждый их шаг. Закончится всё это крайне плачевно, причём для всех нас: «Царство, разделившееся в себе самом, не устоит».
Под крылом самолёта — пушистые, белые облака, где-то далеко внизу под ними — родная земля. Стонущая сейчас под игом захватчиков, куда более жестоких, лживых и коварных, нежели когда-то германские фашисты. Те хоть, по крайней мере, открыто провозгласили свои цели — захват «жизненного пространства» и «уничтожение славянских недочеловеков». Пусть и без объявления войны, но всё же относительно честно вторглись в нашу землю — на танках с немецкими крестами и нацистскими свастиками, танках, изготовленных на германских заводах.
Нынешние продолжатели их дела, самопровозглашённые лидеры человечества, старая кровопийца Европа во главе с молодым хищником, куда подлее, лживее и трусливее, чем их «тевтонские предки». Цель их та же, что и у предшественников, — нас уничтожить, а наши земли забрать себе. В принципе, ничего нового. Но методы для этого — совсем другие. Заразить своими идеями наших людей, заставить их делать «грязную работу» за «белых господ» — европейцев. Убивать своих своими же руками.
Всё это теоретически я знал давно. Но сейчас, когда война на моей земле разгорается (точнее, истребительная бойня против моего народа, руками его же, переходит из скрытой фазы в явную), я имею возможность наблюдать эти процессы «вживую». Омерзительное и отталкивающее зрелище, подобно прорастанию шерсти и клыков на морде оборотня, ещё минуту назад казавшейся милым человеческим лицом.
Началось всё, на самом деле, даже не в аэропорту Донецка, временно оккупированном на тот момент, вместе с донецкой землей «жовто-блакытными» этномутантами. Уже во Внуково, заходя в салон самолёта, я обратил внимание на испуганные, подавленные лица, неуверенные жесты и робкую поступь его экипажа. И вот я на родной земле Донбасса и причины этого предстают передо мной в полный рост.
В аэропорту с размахом и азартом орудуют эсбэушники. Воистину, «как вы яхту назовёте — так она и поплывёт». СБ («служба безпекы», служба безопасности) прославилась в годы военного и послевоенного лихолетья массовыми убийствами — поляков, евреев, русских, но более всего своих же, украинцев, не желавших убивать других людей только за то, что они — не украинцы. Воистину: «когда будут говорить «мир и безопасность», постигнет вас пагуба». Нынешняя СБУ вскоре после описываемых событий превзойдёт свою предшественницу. Буду я общаться с теми единичными счастливцами, кому повезло выжить после зверских пыток в её застенках, будем мы раскапывать безымянные захоронения с сотнями убитых и замученных этими упырями гражданских лиц. И это — только на тех немногочисленных и небольших участках территории, которые нам удалось освободить! Что же творится по всей территории Украины… Но это всё будет чуть позже, а пока торжествующая наглость будущих палачей собственного народа только расцветает своим уродливым великолепием.
Нас, граждан великой России, согнали как овец в углу аэровокзала. Отобрали паспорта, держат без объявления причины. Потом заводят по одному в комнату, где тщательно обыскивают, подолгу допрашивают, задавая провокационные вопросы, не делая различий между мужчинами, женщинами, стариками, детьми. Глаза эсбэушников сияют азартом охоты и нескрываемым торжеством. Это торжество хама, холопа и раба американских хозяев, которому они скомандовали: «Фас!» и спустили на собственный народ. Среди них нет ни одного «западэнца», у всех чистая русская речь, все — дончане, мои сверстники, учившиеся в советской школе, разговаривающие и думающие по-русски. Как же низко надо пасть, чтобы продать и предать всё святое за потёртый доллар, чтобы столь неприкрыто и сладострастно радоваться возможности прессовать, угнетать и уничтожать свой собственный народ? Возможности столь желанной, прежде всего, из-за стремления компенсировать собственную униженность, неполноценность перед «белым хозяином», рабское пресмыкание перед ним. Воистину, прав Ленин (или Горький, не помню точно кто): «Худший раб — есть раб добровольный, находящий упоение в своём рабском состоянии».
Перед приездом я крайне тщательно перебрал все свои вещи — даже карточку на скидки от компании «Splav» вынул. Как оказалось, не напрасно. На мне рыжие брюки и свитер от 5.11 — прекрасная боевая одежда, которая совершенно не выглядит военной. И, разумеется, я подчёркнуто спокоен.
— Цель вашего приезда?
— Научная деятельность.
Из сумки появляется на свет монография. Название длинное, про IT-технологии, образовательные продукты и МВА на Украине, я — один из авторов. Я начал писать её пару лет назад, в рамках своей докторской по экономике, и даже успел издать. При взгляде на неё мимолётная улыбка тронула мои губы: «Sic transit gloria mundi». «Так проходит мирская слава». Эта диссертация устарела мгновенно, утратила любую актуальность с первыми убитыми на Майдане.
Всё выглядит крайне убедительно, и наймит штатовских спецслужб, вздохнув, возвращает мой паспорт. Выхожу и в коридоре вижу беспорядочную, донельзя раздражённую кучку своих соотечественников. Все они беспредельно возмущены поведением спецслужб вроде бы братского народа — говорящего на одном языке с нами, существующего только за счёт воровства наших ресурсов и засылки к нам гастарбайтеров всех мастей — начиная со строителей и заканчивая проститутками и торговцами наркотиками. И это не преувеличение — те ежегодно высылают из России на «нэньку» сумму, равную годовому бюджету этого недогосударства. Как же так? Все негодуют и полны уверенности, что вот-вот наше великое государство, наше правительство решительно наведёт порядок и прекратит это издевательство над своими гражданами. В душе я разделяю эту уверенность. Ещё бы — ведь наш Верховный такие грозные заявления делает постоянно, и вон как мы лихо Крым вернули! Эх, бедняги вы, бедняги… Не знаете ещё, что буквально через несколько месяцев русские станут «персонами нон грата» на части русской же земли, подло и дальновидно переименованной в украинскую. Что множество русских граждан, в том числе женщин, по приезде на Украину, к своим родным и знакомым, будет брошено в застенки СБУ, подвергнется пыткам и издевательствам. Что «потерявшая берега» от своей безнаказанности хохлаческая военщина станет обстреливать мирные российские города в Ростовской области, убивая мирное население, до тех пор, пока мы не забьём этих тварей, не отгоним их от границы России. Их уничтожит не доблестный российский спецназ, про которого сняты километры киноплёнки, не прославленные русские танкисты и авиаторы — русская армия не посмеет защищать свою землю и своих мирных граждан. Их забьют отряды ополчения — разношёрстные, никак не обученные, вооружённые трофейным оружием, иногда с одним рожком на ствол. Русская армия же ограничится бесчисленными «учениями» вдоль границ, нелепыми в своём бессильном сотрясании воздуха — когда идёт война, надо не «демонстрировать», а драться.
И что «грозное» руководство России в процессе всего этого феерического бардака займёт позу страуса, предаст забвению свой конституционный долг по защите своих же граждан и ограничится сначала грозными, потом всё более жалкими в своём нелепом бессилии заявлениями, скатится до именования массового убийцы русских Порошенко «партнёром, с которым прекрасные отношения». Деградирует до посмешища в глазах всего мира, стремясь угодить штатовским и европейским людоедам, вымолить своей униженной покорностью прощение за Крым. Словно бы тот не был всегда, со времён Тьмутараканского княжества, русской землёй?!! И всё равно не преуспеет. Как любая подлость и трусость, и эта окажется бесполезной. Сейчас вот, по прошествии года с тех дней, пишу эти строки, а Инет услужливо сообщает, что «ПАСЕ признала Россию агрессором».
Судьба Каддафи, Милошевича и Хусейна уже замаячила в полный рост на горизонте для руководства РФ — а причина та же, что у тех «государственных горе-деятелей». Они пытались угодить Западу, задобрить его, не желая понять простую истину: хищник понимает только язык палки! Быть слабым и беззащитным — значит приглашать его сожрать себя, не более того. «Тот, кто ради безопасности жертвует свободой, не заслуживает ни свободы, ни безопасности», «государство, которое между позором и войной выбирает позор, — получает и то и другое» — старые, но какие же мудрые слова…
Впрочем, всё это мы поймём позже, на своём горьком опыте, а пока я, выходя из здания аэровокзала, закипаю праведным гневом в твёрдой уверенности: «Россия вам покажет!» Мы же все её граждане, в конце концов! Вон, какой-то пресыщенный урод на Тайване встрянет — так за него весь дипкорпус впрягается, МЧС самолёт высылает. А тут массово русских по самому факту их гражданства притесняют! Наш лидер ведь ясно сказал: «Русские своих не бросают!» Да ещё и полномочия на применение войск за пределами РФ только что себе вытребовал.
Сейчас вспоминать это — смешно и грустно. Где теперь те полномочия? Сдали их обратно по окрику заокеанских хозяев, как нашкодивший слуга — примерил фуражку хозяина и торопливо обратно её на полку. К «полномочиям» нужен такой орган, как «яйца», без них они — ни к чему…
Здание аэровокзала сияет совершенством неземных, космических технологий. Краса и гордость всей, тогда более-менее нормальной, Украины — его строили общими силами к чемпионату мира, «Евро-2012». Сияние металлических панелей под матово-серебристый, с отливом «под титан», сине-фиолетовая подсветка, зеркальное стекло огромных окон и бескрайняя бетонная взлётка… Космопорт будущего, да и только! Не раз государственные мужи, гордясь, декларировали, что «этот аэропорт — один из лучших в Европе». Зря говорили, ох зря… Старая блудница и человекоубийца от века, «европейская цивилизация» конкурентов не терпит… Не стану говорить, мол, «я сразу понял», что здесь будет. Смутное предчувствие беды томило тогда сердце, но представить, что на месте всего этого великолепия будут только груды развороченного щебня и горелого металла, что артиллерия раз за разом будет перепахивать это пространство, что пацаны — герои-добровольцы, будут где-то здесь недалеко, истекать кровью у нас на руках… Нет, такого я себе не мог представить и в страшном сне.
Цель прибытия — организация медицинской помощи на митинге. Но митинг будет только в воскресенье. Надо что-то делать, но что? Это теперь я знаю как само собой разумеющееся, что нужно искать центры сопротивления, находить лидеров наиболее толковых подразделений, входить с ними в контакт и разворачивать медслужбу при их подразделениях. А тогда — строго как у бессмертного Высоцкого: «Что же делать? Надо, Сева, надо, наугад, как ночью по тайге!»
Хорошо, что сам я местный, и есть много знакомых — пусть не настолько решительных, чтобы взять оружие и встать в строй, но сочувствующих — готовых возить на машине хоть сутками, организовывающих многочисленные контакты с готовым помогать местным населением. И ретроспективно — правда, жалко, что так мало из них чуть позже смогут проявить в себе мужскую сущность, когда это станет по-настоящему необходимым, взять оружие и встать в строй. Ограничатся более или менее активным сочувствием. Это и есть результаты кропотливой, многодесятилетней работы вражеских СМИ, институтов пропаганды и управления обществом, вражеских спецслужб. И тотального отсутствия работы (а то и соучастия врагу) со стороны наших аналогичных структур…
— Нужны центры кристаллизации, группы активных ребят. Думай, где?
— Поехали на Ясиноватский блокпост, там вроде стоят.
Грамотно поставленные в низине, незаметные почти в упор палатки. Бочка с угольями — по ночам ох как свежо. Пропитавшиеся дымом, бодрые и весёлые ребята. Это и есть «Ясиноватский блокпост» — подразделение, которое позже станет одним из легендарных в ДНР, наряду с «Константиновским разведбатом», одно из тех, с которых всё началось… Когда какого-то известного боевика — революционера, чуть ли не Байрона, спросили, какой армией он хотел бы командовать, он ответил: «Младогегельянской!» Имел он в виду, что лучшие воины — молодые идеалисты-романтики. В том подразделении таких хватало: один реконструктор Тамплиер чего стоит! Яркий рассказ, как на международном рыцарском турнире «в полный контакт» он одним ударом алебарды вынес тевтонского рыцаря — чем не песня. Программисты и таксисты, строители и шахтёры — всех их объединяла вера в Справедливость, жажда её, готовность к самопожертвованию. И личность командира.
— Всем готовность — противник идёт на прорыв!
Это оперативная информация. Мы в курсе, что один из планов противника — использовать обезумевших от алкоголя и наркотиков «футбольных фанатов» — безмозглое гормональное мясо олигархов. Они как раз припёрлись в больших количествах, тусят небольшими группами по всему Донецку. Ждут автобусы с боевиками из Львова — в брониках, с огнестрелом. Чтобы общими силами учинить побоище в Донецке. Как оно бывает, весь мир увидит позже, на примере Одессы. Одесситы в поразительной наивности полагали, что с фашистами можно говорить на каком-то другом языке, кроме языка силы. И страшно заплатили за это. Но у нас иллюзий нет. И мы стоим здесь, чтобы прикрыть собой город Донецк. Когда озверелые толпы западенских боевиков попрут по трассе в комфортабельных бусах, мы встанем у них на пути, два десятка — без шансов на успех, на жизнь. Дать сигнал о прорыве и задержать противника до подхода своих — вот наша задача.
Мы — «мирные протестующие», потому стоим без оружия, даже без арматуры. Но на случай такого расклада из низины выскакивает «Лада» и из багажника нам раздают надёжные, рубчатые тела металлических прутов. Я беру свой и становлюсь в общий строй. Это когда личного состава батальон, на крайняк, рота, «док» может отсидеться за спинами ребят, оказывая медпомощь раненым. Когда личный состав меньше взвода, махаться надо всем. Много позже, на встречах с общественностью, слушатели будут спрашивать меня: «Как относятся в плену к медикам? Ведь на них распространяются нормы международного права о неприкосновенности?» Эти вопросы несколько озадачивали меня. Какое «международное право» можно ожидать от фашистов? Пересмотрите ещё раз подробности зверств в Одессе, что они творят. Неужели после этого могут быть какие-то вопросы? И почему моя судьба должна быть иной, нежели у моих товарищей по оружию — на основании только того факта, что у меня есть медицинское образование?
Итак, я становлюсь в общую короткую стенку строя с тяжестью надёжной арматурины в руке. И командир, обращаясь ко всем, произносит ёмкую фразу: «Это — доктор. Прикрывать до последнего, вытягивать любой ценой! Пока он жив — у каждого из вас есть шанс!» Вадик — прирождённый командир, талант от Бога. Это теперь я знаю, что один из способов помочь бойцам победить страх — заставить отвлечься от чрезмерной концентрации на собственной «сверхценной и суперважной» жизни, переключить их внимание на более высокие ценности, в том числе на заботу об окружающих. А тогда я просто интуитивно решил — с этими людьми я до конца!
Вадим был прирождённый командир — всегда спокойный, уравновешенный, хладнокровный и решительный. Он тщательно обдумывал каждую свою операцию, не боялся брать на себя ответственность — и очень берёг своих людей. Так же, как и я, он проживал в России, у него там был большой бизнес. Когда всё началось, он вывез туда семью, а сам поехал воевать, защищать Родину. За ним было много лихих и мудрых дел, он был одним из главных лидеров нашего движения, сделал очень много для Родины, а должен был сделать ещё больше.
Лучшие уходят первыми. Враги долго охотились за ним, наконец сумели заложить взрывное устройство в самом центре города — в ЦУМе и подорвали его, когда он вошёл в комнату. Вадик очень сильно обгорел, ему раздробило конечности, страшно изувечило взрывом. Он тогда просил охранника застрелить его — у того не поднялась рука. После нескольких дней отчаянной борьбы донецкой реанимации за его жизнь, он покинул этот мир. Ушёл в Валгаллу, туда, где светлое пристанище ждёт воинов, павших за свою Родину. Все, кто знал его, очень тяжело переживали эту утрату. Он был одним из тех людей, которые навсегда останутся для меня примером…
Гибель за свой народ, «за други своя» не бывает напрасной. Из гарнизона Ясиноватского поста вышло много ярких людей, которые послужили нашему движению надеждой и опорой, которые в самые трудные моменты вынесли на своих плечах невероятную тяжесть противостояния нескольких тысяч почти безоружных человек (а именно столько составляли силы нашего ополчения вначале) с объединённой пропагандистской, шпионской и карательной машиной фашистского Запада. И всех их воодушевлял дух их первого командира, который незримо стоит и теперь за нашим плечом, навсегда. Вадик, дорогой друг, мой первый командир — будь счастлив в Валгалле, пируя с воинами, отдавшими жизнь за свою Родину и свой народ! Ты всегда с нами, и твой светлый образ незримо будет вести нас к победе, сколько бы десятков лет нам ни пришлось сражаться…
Тогда же, в начале апреля, был ещё один яркий случай — там же, на Ясиноватском блокпосту. На следующий день, на митинге, ожидалось побоище с противником. У противника было всё — объединённая мощь спецслужб Запада, бесчисленные палачи из СБУ, армия с тяжёлым вооружением, автоматическое и лёгкое стрелковое, а у нас — только арматура и готовность заслонить собой свой народ. Оружия нам не привезли. Командир одного из наших небольших отрядов, угрюмо катая морщины по бледному как мел лбу, негромко бросил мне: «Безоружными мои ребята на смерть не пойдут». Действительно, американцы и европейцы привезли своим наймитам на Украине всё необходимое для того, чтобы захватить власть и раздавить любое сопротивление. Россия, её правительство и спецслужбы только пообещали нам помощь, подставили под удар и бросили.
Но всё это не имело значения, надо было драться. Я очень остро почувствовал, что надо будет сказать что-то, что поддержит его в этот трудный момент, даст силу подобрать нужные слова и повести ребят. И я ответил: «Мы все умрём. Обязательно. Потому, что все люди смертны, бессмертных не существует. Завтра… или через 50 лет. Но умирая через 50 лет на земле, порабощённой европейскими нелюдями, с детьми, ставшими проститутками и пидорасами при них, — разве мы не будем готовы отдать всё, что у нас есть, за возможность умереть завтра — ради микроскопического шанса повернуть колесо истории?» Его лицо чуть разгладилось, садясь в машину, он тихонько мне сказал: «Заезжай после войны ко мне в Подмосковье». «Это ты заезжай ко мне в Подмосковье — я тоже оттуда», — ответил я. Мы молча пожали друг другу руки. На следующий день мы вместе пошли на штурм Донецкой областной государственной администрации.
Всё, что сейчас есть на Земле, когда-то было и когда-то будет ещё.
К 1320 году Франция окончательно пала духом. Шёл двадцать шестой год войны против английских агрессоров. Войны страшно тяжёлой, кровавой, из сплошных неудач, сданных городов, толп беженцев и засеянных костями не успевшего убежать мирного населения полей. Сейчас та война почти забыта многими народами, особенно нашим: собственные страшные враги и неизмеримые жертвы совсем недавнего прошлого естественным образом вытеснили из народной памяти и чужую доблесть, и чужие страдания семисотлетней давности. Но для французов и англичан, каким странным нам бы это ни показалось, дело обстоит совсем другим образом: даже союзничество в двух мировых войнах не смогло изжить из их памяти давешние обиды тех времён. Будучи в Англии, я был удивлён степенью неприязни, переходящей в ненависть, местного населения к французам. Во Франции бывать не доводилось, но от бывавших слыхал, что англичан там тоже не слишком любят.
Причина такой взаимности чувств очевидна: Столетняя война между ними большинством историков считается самой продолжительной в истории человечества. Но на тот момент никто не предполагал, что она станет столетней: англичане успешно наступали, французы терпели бесконечные поражения, многочисленные соседи Франции — родственные с ней по экономике, политике, языку и культуре, спешили предать всё это родство, перекинуться на сторону безжалостного агрессора, привлечённые его военными успехами и изощрённой уже тогда пропагандой. Англичане широко вербовали наёмников по всему миру и успешно конвертировали их военные способности в успехи на полях сражений.
Тогда в семье мелкого и бедного бретонского рыцаря, в родовом замке Ла Мотт Броон, больше похожем на хижину, близ Динана, родился Бертран Дюгеклен. Будущий маршал Нормандии, великий коннетабль Франции, граф Лонгвиля, герцог де Молина и король Гранады. После смерти он будет похоронен рядом с государем Франции, которому служил, в Сен-Де-ни. Подобной чести могли удостоиться исключительно принцы крови. Ещё при жизни став главным символом борьбы Франции за своё существование, после смерти он станет незримым покровителем французского народа в его битве за правое дело: знаменитая Жанна Д’Арк, перед тем как отправиться под Орлеан в 1429 г., почтила его память, отправив его вдове золотое кольцо. Наши современники напрасно недооценивают значение некоторых ритуалов: то, что после этого совершила Жанна, убедительно показывает, насколько качественно люди того времени умели обращаться к Высшим силам за помощью и использовать её.
Так о чём же будет наш рассказ? О беспрерывных подвигах Дюгеклена в боях, которыми он прославился настолько, что слава его гремела по всему тогдашнему миру? Например, сёстры короля Испании в восхищении называли его «самым достойным рыцарем по эту сторону моря»? Сражаясь, как выдающийся индивидуальный боец впереди своих войск, он действительно служил примером неиссякаемого мужества и воли к победе.
О его полководческом даровании, которое позволило ему принести первые победы народу Франции, пройти служебную лестницу от рядового до маршала, и снискать оценку известного «певца рыцарства» Жана Фруассара «один из влиятельнейших капитанов (в терминологии того времени — командиров), по праву пользующийся авторитетом в войсках»? Да, одержанная им победа при Кошерели 16 марта 1365 г., в день коронации Карла V в глазах современников приобрела символическое значение — как знак будущего избавления от безжалостных врагов.
А может, наше повествование пойдёт в русле модного сейчас тренда «self-made man» — о человеке, который сам сделал себя, родившись в бедной семье, своим упорством и способностями добился признания себя равным королям (да и, чего уж там, назначения на пост короля) и соответствующего богатства и почестей?
Как ни странно, ничего этого здесь не будет. Мы поведём речь о весьма неожиданном с точки зрения подавляющего большинства литературных традиций периоде в жизни главного героя: о том, как он был в плену.
Да, каким странным это ни покажется современному читателю, живущему за экраном монитора, на войне не только убивают и побеждают — на ней гибнут, получают увечья, попадают в плен. В 1367 году в битве при Нахере чаша сия не миновала и Бертрана.
Сначала англичане, верные своим традициям «благородства» и «честного ведения войны», просто держали знаменитого воителя у себя, отказываясь даже рассматривать предложения о его выкупе. Но пропаганда французов начала использовать этот факт как подтверждение того, что враги просто боятся прославленного воина. Тогда изощрённые специалисты в области информационной войны, советники принца Уэльского, знаменитого Чёрного принца, при жизни ставшего одним из главных героев английского военно-исторического пантеона, разработали хитрый план.
Измождённый пленник предстал перед сиятельным от роскоши королём врагов. Видели ли вы, дорогие читатели, что представляет собой камера того времени? Я видел — в Англии, в средневековом замке. Это ниша в крепостной стене — открытая сверху и накрытая решёткой. Она по пояс взрослому человеку, встать и лечь в ней нельзя, только сидеть скорчившись. Снег и дождь падают на тебя сверху, собственные нечистоты скапливаются под тобой снизу, ледяной камень выпивает силы и жизнь. Сидя во всём этом, остаётся только ждать мучительной неизбежно скорой смерти от туберкулёза. Обычно более полугода в таких условиях не выживал никто.
Итак, полуживого пленника притащили к повелителю жестоких завоевателей. И тот сделал ему по-королевски щедрое предложение: пусть сам назначит за себя выкуп. «Бойся данайцев, дары приносящих». В этом предложении было спрятано мощное идеологическое дно: зная своего противника как настоящего христианина (а не скрытого сатаниста, прикрывающегося христианством, какими являлось на тот момент большинство английских руководителей), да и просто с точки зрения обычной человеческой формальной логики, англичане рассчитывали, что он назовёт смехотворно малую сумму. Тогда можно будет отказаться под тем предлогом, что «это же совсем дёшево!», — а в ближних и дальних землях всем раззвонить, как дёшево ценят себя даже самые знатные французские рыцари. Для чужеземных наёмников, которые раздумывают, под чьим флагом поучаствовать в войне, это будет чётким сигналом: среди французов ловить нечего. Страна истощена, денег нет, самоуважение даже выдающихся героев — на нуле. Для французов — дополнительный удар по чувству собственной полноценности: наши сравниться с врагами не могут, оценивают себя в копейки. Для англичан, которые уже тогда всё мерили в деньгах, — наоборот, дополнительная жертва пожирающему их Молоху гордыни и мамоне: наши рыцари гораздо дороже, значит, настолько же и лучше!
Например, снискал широкую известность антипод Дюгеклена со стороны агрессоров, удачливый наёмник Роберт Ноллис, чья звезда военной славы взошла примерно в то же время. Часто участвовавший в тех же решающих сражениях, что и его французский оппонент, он, гордясь своим военным успехом и тонко играя на струнах тщеславия и гордыни своих союзников — реальных и потенциальных, начертал на знамени хвастливый девиз:
По тем временам это была огромная сумма. Данный девиз, как и многие другие вещи во время войны, был не пустым бахвальством — он служил живой иллюстрацией выгодности войны, большого финансового успеха её. Звал граждан Англии и других стран под знамёна английских войск, обещал славу и успех, внушал французам ужас и отчаяние.
Дюгеклен прекрасно знал это. Поэтому его чёткий ответ разнёсся по огромному тронному залу: «Лучший рыцарь Франции не может стоить меньше лучшего английского наёмника!»
Враги попались в свою собственную ловушку. Посрамить измождённого пленом француза и в его лице — всю его страну не удалось. Более того: огромный выкуп был слишком соблазнителен, чтобы от него отказаться.
Однако и доблестного рыцаря ждал неприятный сюрприз. Он рассчитывал на своё немалое к тому моменту, заработанное потом и кровью на полях сражений состояние, а также на помощь его мудрой и прекрасной жены Тиффани Рагенель, высокообразованной в медицине, политике и астрологии женщины, талантливой предсказательницы, наследницы знатного и богатого рода. Женщины, с которой он жил во взаимной любви и уважении, которая вдохновляла его на служение Отечеству. Оказалось, что за время его отсутствия она растратила всё его и своё состояние. На выкуп пленных рыцарей, на наем воинов, на снаряжение отрядов. На спасение Родины.
Тогда деньги для спасения Дюгеклена стали собирать всей страной. Выкуп славного воина стал общей национальной идеей, «общим делом» всех французов, которое объединило богатых и бедных, пикардийцев и гасконцев. Многие люди не могли отправиться на войну: сражается всегда не более 5 % населения, в те времена — и того меньше. Но каждый мог принять участие в деле спасения Отечества. В деле избавления живого человека, который уже тогда стал символом Франции, от плена. Дюгеклен произнёс по этому поводу ёмкую фразу: «Во всей Франции не найдётся пряхи, которая не пряла бы свою нить для того, чтобы заработать мне на выкуп». Теперь эта фраза — афоризм, известный со школьной скамьи большинству французов, как большинству русских известно: «За Волгой для нас земли нет».
Враги были потрясены неожиданным эффектом народного единения перед общей бедой, для достижения общей цели. Кроме того, всенародная верность своему защитнику в лихую годину пробудила и в их душах высокие чувства. Джоанна Кентская, жена Чёрного принца, умоляла Бертрана принять от неё десять тысяч золотых дублонов для выкупа. Один из знаменитейших наёмников того времени, Хью Кавли, много раз сражавшийся с Дюгекленом и необыкновенно ценивший его, предлагал оплатить выкуп из своих средств.
По версии английских хронистов, Дюгеклен ответил обоим витиевато и уклончиво, по канонам этикета того времени. Принцессе — галантно: «Мадам, я всегда считал себя самым неказистым рыцарем в мире. Но теперь я вижу, что любовь дам делает меня красивым». Кавли — дипломатично: «Я хочу проверить дружбу своих соотечественников».
По версии историков французских, его ответ был гораздо короче: «Французский рыцарь не примет помощь врага!»
Знаменитый девиз: «Один за всех и все за одного!» родился именно там и именно тогда. Если защитник готов пожертвовать всем ради своего народа, народ готов отдать всё для него. Это была «точка сборки» современного французского этноса, единое дело, которое сплотило всех.
Дюгеклен оправдал надежды своих соотечественников. Он одержал впоследствии множество побед. Назначенный коннетаблем Франции, он продал всё, что имел, вплоть до посуды, и на эти деньги снарядил огромное войско. Он служил своему народу не только до последнего вздоха, но даже после смерти. Английский гарнизон последнего замка, который он осаждал, Шатонеф-де-Радон в Лангедоке, узнав о его смерти, в полном составе явился во вражеский лагерь, чтобы положить ключи от крепости в гроб благородного защитника Родины. «Орлеанская дева», Жанна Д’Арк, отправляясь на подвиг и мученическую смерть, обращалась за поддержкой к нему, как к святому угоднику и покровителю. Впереди было ещё 75 (семьдесят пять!) лет беспрерывной войны. Но каждое новое поколение молодых французов стремилось прожить жизнь так, как жили Бертран Дюгеклен и Тиффани Рагенель. И они победили. Спустя почти век.
Когда я слышу, что «Украину слили», что «натовские спецслужбы сделали наших как детей», что «нечего нам воевать и кровь лить, лучше сразу сдаться», я вспоминаю не Роберта Ноллиса, удачливого наёмника, который грабительскими набегами сколотил гигантское состояние, необъятные наделы в землях Франции, ненависть жителей множества разорённых им городов и многочисленные почести при королевском дворе своего грабительского Острова. Я вспоминаю смиренного Бертрана Дюгеклена, всегда молившегося перед битвой и не стяжавшего никаких богатств, кроме одного: спасения своей Родины, в фундамент которого он всей своей жизнью заложил первый краеугольный камень. И его народ, который смог на протяжении поколений кропотливо, по чуть-чуть, ценой неимоверных жертв и железного терпения, выдавить сильного и коварного врага со своей земли.
А Ноллис, кстати, после военной неудачи потерял распоряжение королевского двора, почти всё своё состояние, и умер одинокий, нищий, всеми забытый. Как и положено продажной твари, кровавому палачу — оккупанту и бесстыдному наёмному убийце, каким и является любой наёмник.
На площади Ленина плещется море голов и вьются родные флаги — Донбасской Федерации и России. Усиленные репродукторами голоса ораторов сотрясают солнечный свежий воздух. Но нам некогда отвлекаться на них — мы работаем. Мы — это ДМО. Добровольческий Медицинский Отряд. Киев приказал своим частным «скорым» из компании «Добродия» не выезжать на «пророссийские» митинги. Ряд медицинских учреждений запретил своим сотрудникам под страхом увольнения бывать на митингах. Люди, отдающие такие приказы, мало того, что нарушают все моральные и Божеские Заповеди (иногда возникает впечатление, что те для них и не существуют) — они нарушают сами Уголовный кодекс Украины и принуждают к нарушению своих подчинённых. Умышленное неоказание медицинской помощи медработником нуждающемуся в ней — серьёзная статья. Но существует ли закон человеческий для тех тварей в услужении Западу, которые попрали все законы Божеские?
Мы — не фашисты. Мы дети своего народа, плоть от плоти его, потому мы верны своему долгу, своей врачебной клятве и мы здесь, среди наших людей, наших пациентов.
Идёт сколачивание отряда, инструктаж групп, индивидуальная работа с людьми. У всех позывные по собственному выбору, это облегчает радиообмен. Всех именую военврачами: аллергологов и терапевтов, травматологов и окулистов. Это дисциплинирует и повышает самооценку. Военврач Берёзка, отчаянная и очень смышленая, негромко просит: «Можно моего мужа к нам в отряд? Он целее будет». Мне доверяют как командиру — кому ещё доверять людям на грани земной жизни и вечности?
— Будет у нас водителем. Хочешь, назначу его старшим группы?
— У нас двое детей…
— Понял, тогда главным назначаю другого.
Сквозь праздничную толпу неторопливо движется праздничный Дедушка. В толпе множество ярких колоритных личностей: в черноморских бескозырках, фуражках пограничников, под знамёнами десантников, изредка — в дорогих куртках и снаряге. Но Дедушка выделяется среди всех. Человек за восемьдесят, с осанкой, которая бы сделала честь любому двадцатилетнему, в дорогущем трёхцветном камуфляже. И весь в крестах и наградах, от ключиц до ремня. Глаза сияют неземным светом, и кажется, что один из славных воителей древности снизошёл с небес к нам осенить своих наследников светом исконной славы нашего народа. Я бросаю инструктаж, прыгаю с парапета, плыву в толпе.
— Дедушка, благословите!
Дедушка растерянно и счастливо смотрит на меня, в прозрачном от старости ухе чернеет клипса слухового аппарата, сияют бесчисленные награды на груди.
— Благословите! Мой дедушка, тоже ветеран, уже умер. Он был бы с нами! Вы живы, благословите!
— Благословляю! До Конца, до Победы!
Дедушка целует меня в щёки, и твердь его наград давит мне грудь сквозь флис свитера 5.11. Душа разрывается от благодарности к его поколению, от гордости за то, что такие люди рядом с нами. Я украдкой выдираю рукавом из угла глаза слезу и прыгаю обратно на парапет…
— Почему мы стоим? Кто приказал?
Пылкая и прекрасная военврач Венера волнуется. Это первая попытка милого гормонального девичьего мятежа в моём подразделении нуждается не в подавлении, а в мягкой дружеской поддержке.
— Там ребята идут на администрацию! Я не могу стоять без дела, я всегда ходила вместе со всеми.
— Дислоцируемся здесь, ждём команды. По команде выдвигаемся и развёртываемся в оптимальном для работы месте. Так что не волнуйся — ты не стоишь, а выполняешь ответственную работу в решающем месте. И поверь мне: сегодня ты ещё наработаешься…
Людское море окружило здание обладминистрации, рёв тысяч глоток сотрясает воздух. Тысяч пять человек есть стопроцентно — но главная наша сила не в количестве, а в качестве и Правде. В качестве — потому что толпа насыщена прекрасно экипированными, отменно организованными активистами, и готова работать. А главное наше оружие — Правда. Мы не за ненависть, мы не против других народов, как фашисты, мы не оперируем завистью и злобой, как они. Мы за мир, мы за созидательный труд на своей земле. Потому милиция — с нами, народ — с нами, Бог — с нами!
Наш медотряд развёрнут в самом удобном месте для оказания помощи — но меня беспокоят многоэтажки за нашей спиной, метрах в трёхстах, и я, пользуясь затишьем, просвещаю молодёжь: где могут сидеть снайперы, где могут быть директрисы разлёта осколков при подрыве взрывных устройств.
Невдалеке тусит труппа в характерных дорогих мультикамах.
— Респект журналистам! Классная снаряга!
— I don’t understand!
— ¿Hablan ustedes español?
— No, no!
Отмазаться от интервью хотят. Нас так просто не возьмёшь! У меня уже наготове — и про Чемберлена, и про республиканскую Испанию, и про то, к чему приводит попустительство фашистам, и про древние традиции британского парламентаризма.
— Венера, переводчика мне!
— Would you take interview?
— Just a five minutes!
Группа то ли британских, то ли новозеландских журналистов спасается бегством, чтобы не услышать правду… Опытная переводчик роняет: «Не вернутся! Они никогда не возвращаются, когда обещают!»
Я оборачиваюсь к отряду.
— Есть такой анекдот. Один товарищ говорит другому: «Ты знаешь, Фредди Меркьюри был очень заботлив к своим партнерам. Одному купил квартиру, другому — яхту. А когда заболел, то никто даже не пришёл навестить его!» А тот ему: «А чего ты хочешь, они же пидоры!»
Народ дружно хохочет, понимая, на что я намекаю…
Оббежать сотрудников милиции, стоящих в оцеплении. Множество глаз за забралами шлемов, поверх края щитов: взволнованных и хладнокровных, решительных или растерянных. Я не боюсь их — это часть нашего народа, это наши люди.
— Товарищи сотрудники правоохранительных органов, кто старший в вашем секторе?
Моложавый подтянутый полковник без каски и броника с чуть заметной досадой скосил в мою сторону глаз.
— Наш добровольческий медицинский отряд дислоцирован вон там, видите знамя с красным крестом? В случае необходимости, пожалуйста, направляйте к нам пострадавших.
Глаза полковника лучатся сдержанной благодарностью.
— Спасибо, надеемся, что пострадавших не будет!
— А уж мы как надеемся!
Я возвращаюсь к своему отряду. Рёв множества голосов нарастает. Готовность… Наши пошли на штурм!
Милиция — замечательные люди. Они всё понимают — кто прав, с кем Правда, и какое будущее ждёт всех нас, если они поведут себя неправильно. Нет побоища и жертв, на которые рассчитывали наши враги: стройные ряды милиции чётко, как на манёврах, расступаются и наша штурмовая колонна наполняет собой исстрадавшееся под игом ставленников «Уряда» лоно Областной государственной администрации. Здание взято!
На флагштоках медленно поползли вниз проклятые жёлто-синие тряпки, привезенные на нашу землю ещё «позапрошлыми» «европейскими цивилизаторами» — грабителями и убийцами из Швеции, до того вырезавшими 9/10 населения Германии — «драбантами» Карла XII. И вместо них, торжественно развеваясь на ветру, пошли вверх российские триколоры. Сердце замерло, пропустило удар, а потом зачастило вскачь. Я всегда этого ждал. Всегда верил, что это случится. Но не надеялся, что даст Всевышний дожить — и теперь не могу поверить своим глазам.
Вопль рации.
— Юрич, выдвигаетесь с отрядом в здание администрации.
— Принял!
Один взгляд на отряд. Мы пойдём в место, откуда будет выход только при победе. Сунь Цзы называл это «местом смерти». Кого беру с собой? Девушки — врачи, мужчины — водители и носильщики. Позор мужчинам-врачам, которые сейчас трусливо прячутся по диванам, в тот момент, когда юные девушки с открытыми глазами идут на смертельный риск! Город полон врачами, их десятки тысяч в Донецке, а в моём медотряде одни женщины. Есть, есть мужчины, которые сотрудничают, но сейчас под рукой ни одного. Я — командир. Мой долг включает две составляющие: сохранить жизни подчинённых и выполнить боевую задачу. Я обязан быть готовым пожертвовать собой в любой момент для сбережения жизни каждой из этих юных девушек. Но я не имею права пожертвовать выполнением задачи подразделения даже ради жизней всех нас. Я могу только минимизировать возможные потери.
Против нас — спецслужбы и армия фашистской Украины. Спецслужбы и армия Штатов, самая могущественная военная сила в мире. Спецслужбы и армии Польши и других европейских лизоблюдов США — одержимых лакейским желанием урвать крохи с барского стола. Готовые пролить реки крови, уничтожить всех нас, как миллионами уничтожали индейцев, негров, вьетнамцев и многих других. Против нас — вся мощь их государств, миллиарды долларов, отработанные технологии измены, шпионажа, пропаганды и порабощения воли. Спутники и Интернет, телевидение и мобильная связь — всё, что формирует современный мир — в их руках, против нас. Точнее, против тех, кто осмелился сказать им «нет». «Нет» тому содомитскому борделю, в который они прекращают мир, в котором у наших детей будет только один выбор: стать проституткой или пидорасом. Войти в захваченное здание — это значит стать одним из тех, кто против них. Обречь себя и всех своих людей на скорую и верную, мучительную смерть. Похуй, мы будем драться!
— Медгруппа, мы идём в здание. Носильщики и водители остаются здесь и ждут указаний. Пошли!..
Медчасть развёрнута на втором этаже — классика жанра. Пониже, чтоб нести раненых недалеко, не первый — чтоб не потоптали при штурме. Прошёл день — уже перевязано множество порезанных при штурме кистей, когда люди голыми руками рвали колючку и выносили стальные решётки.
— Ну, кто ж ходит на такое дело без перчаток, ребята!
— Да кто ж знал! Я шёл мимо, а тут такое! Надо было помочь.
Развёрнут ППД — Пункт полевой дислокации, в поле, на подходах к зданию — тоже классика жанра. Это и пункт помощи пациентам на улице, и «демонстрация флага» народу, ради которого мы здесь, и запасная база на случай, если будет команда на эвакуацию. Задача командира — задолбать подчинённых, чтоб не было времени и лишних гормонов на панику, приходится её добросовестно выполнять: выход по тревоге в составе отряда, развёртывание по группам, обеспечение эвакуации раненых, свёртывание групп, передислокация. «В военное время бег вызывает панику», и специально обученные ребята из стоящих в толпе громко комментируют «Медики тренируются!», чтобы народ не ломанулся в панике при виде влачимого на носилках тела.
Хотел бы я сказать: «Словом, всё строго по учебникам, без самодеятельности и отсебятины!» — но увы! Здравый смысл и необходимость спасти Родину любой ценой — вот единственные наши учителя. На самом деле у нас военных кафедр не было, у кого были — ничему этому не учили. Никакой специализированной литературы, в которой было бы расписано, как это всё надо организовывать, тоже нигде найти не удалось. Скорее всего, она есть где-то под грифом «совершенно секретно» — да только те, кто её читал, годами учил и получает теперь немалые зарплаты за «секретность своих знаний» и «погоны», по неведомым нам причинам сейчас попрятались за диванами на просторах России. Здесь и сейчас, где решается будущее Русского мира, где мы даём бой мировому фашизму, нет ни одного из этих «высокомудрых теоретиков» военной медицины. Некому подсказать, научить, не говоря уже организовать и возглавить. Юные хрупкие девушки встали умирать за свой народ — а полковники и подполковники с немалым опытом войн сидят в Ростове и Москве и смотрят на это шоу по телевизору. Позор вам и от души пожелание — пусть «выслуги» с «пенсиями и квартирами» встанут вам поперёк глотки, а в смертный час — как гири, утащат прямо в ад! Неужели не стыдно???
Наконец отряд возвращён в расположение. Раскрасневшиеся от беготни на свежем воздухе красавицы-девушки и немногие, но крайне решительные мужчины дружно ржут друг над другом и глотают чай. Чистая физиология: целенаправленная двигательная активность в составе группы единомышленников апеллирует к «чувству сопричастности» и вызывает выброс гормонов счастья.
— Командира в штаб!
Здесь все эмоции очень обострены, чувствительность повышена: организм понимает, что речь идёт о его жизни, и собирает каждую нервную клеточку в единый сверхчувствительный радар. Мне очень не нравится угрюмое, с чуть перекошенным правым углом рта лицо Вадима — он здесь сейчас Главный.
— Ожидается общий штурм. Численность противника — усиленный батальон, до шестисот человек, из западенцев, вооружение — тяжёлое пехотное, планируется применение нервно-паралитических газов.
Тягучая, горячая волна прокатывается по спине от затылка до пят. Как ни готовься к тому, что это будет — окончательно не приготовишься никак. У противника — крупнокалиберные пулемёты и огнемёты, газы и броня, у нас — арматура и дубьё.
— Нам аргументы подвезут?
— Стоим с тем, что есть. Ничего больше не будет.
— Наша задача?
— Стоять до конца.
— Задача моего подразделения?
— У тебя отдельный отряд, ты командир — ты и решай. Хочешь — всех выведи, хочешь — всех оставь здесь.
Краски в окружающем мире медленно гаснут — так всегда бывает при тяжёлом стрессе. Наша задача ясна. Мы должны лечь здесь все, до последнего. Массовая жертва нас, безоружного населения должна разбудить тот самый алгоритм «массовых убийств русскоязычного населения», который воспламенит пламя народного восстания, если надо будет — приведёт сюда спасительные войска наших северных братьев.
В принципе, как говорят мудрые зулусы, «все, что есть сейчас, когда-то было и будет ещё когда-то». Ничего не ново в истории. Когда-то Леонид вёл своих триста избранных воинов к узкому Фермопильскому проходу, не рассчитывая победить, — его задача была лечь вместе со своими людьми. И тем пробудить свой народ, сплотить разрозненную, погрязшую в дрязгах, наполовину продавшуюся персам Грецию на общее святое дело — отпор безжалостному и могущественному врагу. Но эти триста были лучшие воины своей страны, отборные бойцы, которых с детства готовили защитить Родину. Мы — простые граждане самых мирных профессий, безо всякой спецподготовки. Медпункт кипит жизнью: сестрички, врачи и фельдшера сортируют медикаменты, оказывают помощь раненым, раздают таблетки тем, у кого прихватило от нервов желудок или сердчишко. Я смотрю на всех них и ощущаю, как медленно, твёрдая тяжёлая рука сжимает моё сердце, дышать становится всё труднее. Баран, почему я сегодня не взял противогазы? Впрочем, от них толку нет. Вслед за невидимой смертью из вентиляционных шахт при зачистке всегда входят в двери и окна бойцы из спецподразделений — в бронескафандрах, со стрелковым на изготовку. Короткие удары выстрелов в упор во всех подряд — в тех, кто уже лежит без признаков жизни, и тех, кто ещё не околел в своих старых противогазах с истекшим сроком хранения. Недостаток вооружения и спецсредств можно нейтрализовать правильной тактикой. Думай, ты командир, думай! Так что же делать?
Ответственность командира — страшное дело. Кто не пробовал, тот не знает. У меня здесь более тридцати человек, из них четыре пятых — женщины. Юные и в летах, те, кто ещё не познал мужчины, и те, кого дома ждут маленькие дети. Они вверили мне свои жизни и сейчас безропотно и не задумываясь выполнят любой приказ. Но приказ, вся его сила и мера — это только я. Мой долг — выполнение боевой задачи. Мой долг — сохранение личного состава. На каких весах взвесить эти две гири, легшие мне сейчас на душу?
— Группер, со мной!
Молодая, но очень толковая комгруппы, позывной Венера, с медкомплектом за плечом размашисто шагает рядом. Выход из обречённого здания, спасение — вот оно.
Взгляд в низкое, плачущее небо, вдох — выдох.
«Георгий-Победоносец, мой Святой Небесный покровитель, вразуми…»
Если бы у нас стояла задача отстоять здание и был бы хоть один шанс это сделать, я бы оставил всё подразделение внутри, до самого конца. Каждый перевязанный раненый — малая крупица в плюс к стойкости общей обороны, крошечное слагаемое общего успеха и возможной Победы, пусть не здесь и сейчас. Но ввиду полного отсутствия вооружения шансов нет никаких и наша задача — сакральная жертва за народ и Родину. А раз так…
— Отряд, слушай мою команду! Всем бойцам-женщинам: взять индивидуальные медицинские наборы. Задача: выдвижение в ППД, развёртывание по машинам эвакогруппы, наблюдение за обстановкой. В случае массового штурма — стандартная работа по тем раненым, которые будут снаружи. В здание не входить! При неудаче нашей обороны — всем переход на нелегальное положение, установление контактов с местными партизанскими отрядами, после прибытия войск Северного Брата — вхождение в их состав для выполнения медицинских обязанностей. Быстрее, бегом, бля!
Побледневшие девочки сразу всё поняли — молча мгновенно пакуются и притихшей стремительной стайкой вылетают следом за мной. Вообще здесь все и всё понимают очень быстро.
Крайние девушки — бойцы отряда, бесшумно растворились во дворах. Гиря сразу упала с души куда-то вниз, дышать стало гораздо легче. Вдох-выдох, поворот — и вот я снова в здании. Если сравнивать решимость человека с чем-то мощным, то не похоже, чтобы я чувствовал себя паровозом, несущимся по рельсам: скорее я ощущаю себя рельсом, прибитым к шпалам и готовым нести на себе любую тяжесть эшелонов. У меня нет варианта даже вперёд или назад, тем более — отступить и уйти: Всевышний милостью Своей просто отключил у меня функцию страха и включил функцию долга. Мне гораздо легче, чем людям вокруг меня. Мне гораздо тяжелее, чем им.
Я не спрашиваю ни о чём оставшуюся в медпункте мужскую часть подразделения. Тем более о том, «кто хочет остаться». Это не кино, где герои изъясняются в пафосных длинных диалогах. Здесь все говорят очень кратко и просто. «Чем ближе к смерти — тем чище люди…» Все, кто остался в медпункте, — мужчины, военнообязанные как медработники. Они ничем не хуже и не лучше тех, кто сейчас готовится принять мученическую смерть на всех этажах здания за наше общее дело. И самое главное — вход в здание на выход открыт. Любой желающий может быстро свинтить, пока не истекли два часа ультиматума. И все понимают, что будет, если не свинтит.
Так что я ничего не говорю никому — я прохожу в медпункт, сажусь в простенок между окнами, и молча смотрю, как толково, без лишних движений, работает наличный состав подразделения: измерение давления, раздача медикаментов, перевязка легко оцарапанных при штурме здания. Инстинкт самосохранения, самый базовый из человеческих, бьётся о стенки души — в закрытом здании, с единственным выходом, умирать не хочется очень сильно. Но гораздо сильнее, чем нежелание умирать, бьётся мысль: правильно ли я понял свой долг командира? Может, нужно было оставить девчат здесь?
Когда-то давно, в Великую Отечественную войну, первые два года нашей армии не хватало опыта проведения больших наступательных операций. Соответственно, каждая попытка организовать их заканчивалась окружением наших ударных сил, провалом операции, жертвами в сотни тысяч убитых, раненых и пленных. И когда наступал решающий момент перелома в войне — наше контрнаступление под Сталинградом, сложилась крайне драматическая обстановка в верхах. Отдельные механизированные корпуса должны были войти в прорыв и двигаться навстречу друг другу, чтобы замкнуть кольцо окружения. Однако ударные пехотные части не смогли до конца прорвать полевую оборону противника. И тогда командирам мехкорпусов поступил приказ Верховного главнокомандующего: идти в атаку и прорвать оборону. Они начали мешкать: оттягивать начало атаки в надежде, что пехота всё-таки пробьёт им дорогу. Раньше, до всего этого, я не понимал их. Теперь, когда я представил всю неизмеримую меру их ответственности: перед страной, перед своими людьми, перед самими собой, мне стало нехорошо. Им предстоял не только прорыв — им нужно было продвинуться на сотни километров по тылам мощнейшей армии мира всех времён и народов, успешно замкнуть окружение и удержать в кольце самую мощную вражескую группировку на фронте. В этих условиях начало выдвижения в не до конца проделанный прорыв грозило провалом наступления и проигрышем войны. Миллионы жизней легли на совесть каждого. Теперь я понимаю тех командиров гораздо лучше, нежели раньше…
Вдох-выдох. Ребята с той стороны, вы где? Мы ждём вас, идите, мы готовы! А вы?..
Они не пошли. Наш командир встретился с их командиром. И сказал спокойно и просто: «Идите. Когда убьёте всех, последние взорвут здание вместе с вами». И у них не хватило духа пойти. Как и много раз позже — под Карловкой и Семёновкой, под Спартаком и Логвиново. Каждый раз, когда нужно было идти в огонь именно «до конца» — на гарантированную, неизбежную, верную смерть, подрывая себя гранатами, закрывая грудью амбразуры, одному против десяти — у них не хватало духа и они не шли так, как надо. Понятное дело — это же не по жилым кварталам «Градами» лупить и не маленьких девочек насиловать…
…На ту самую ночь, когда мы ждали штурма и неизбежной смерти, у меня в кармане лежал билет «Аэрофлота» — обратно, в безопасную уютную Москву, к привычной вольготной жизни, высокооплачиваемой работе. Друзья знали об этом и были удивлены, когда я никуда не полетел. Мог ли я улететь? Мог ли бросить свой отряд, своих людей, свою оборону и своё место в строю? Этот вопрос мне кажется странным и надуманным. «Что тебе толку в том, что ты обретёшь весь мир, а душу свою потеряешь?»
Группа «Мельница» в прекрасной песне «Дорога сна» поёт:
Я хотел бы пояснить — мне, к счастью, всегда был чужд такой холодно-отстранённый взгляд на события, в которых мне довелось участвовать, тем более — на людей, ради которых доводилось идти на смерть. Главной движущей силой было сострадание к людям, своим бойцам и гражданскому населению. Многие «военные профессионалы» меня за это осуждали: «Юрич, вы непрофессионально рассуждаете, надо относиться хладнокровнее к происходящему». Бог вам всем судья — сами относитесь спокойно к геноциду собственного народа. Я, хвала Всевышнему, никогда такого «хладнокровия», более точно именуемого равнодушием, не понимал и понимать не собираюсь.
Из моего сострадания к нормальным людям — оставшимся верными Православию, русскому языку, обычаям наших предков и родной земле, проистекала и сейчас черпает силы пылкая ненависть к тем, кто пытает, мучает и убивает Людей — к нелюдям, хохломутантам, продавшимся Европе и Штатам за обещание «кружевных трусиков». Тем, кто продал Веру предков, будущее своих детей, право быть хозяевами своей земли за наркотический «чаёк», свободу скакать на майдане и право убивать русских. За свободу от совести, от ума и чести, за свободу для низменных пороков, греха и предательства. Для меня они — нелюди, кровожадные зомби, колдовством заокеанских некромантов поднятые из Ада, чтобы терзать и убивать нормальных людей. Они силой злого колдовства вырвались из преисподней, где их настоящее место, и долг каждого настоящего мужчины — помочь им поскорее вернуться туда. Сочувствие этим инфернальным сущностям — это безразличие к судьбе всех тех нормальных людей, кого они убивали, убивают и убьют. И в этом плане я тоже — «не профессионал». Я человек.
Начиналась эпопея обороны ОГА — эпопея постепенной очистки Донецка от эсбэушной, правосучьей и прочей нечисти, от морока хохломутанства на святой русской земле. Пока город был наполнен вражескими агентами, и ОГА походил на осаждённую крепость — в городе пропадали без вести наши активисты, вражеских полевых командиров — в том числе тех, кто нагло, прямо на камеру, убивал людей в Одессе, периодически ловили прямо под стенами нашей цитадели. Озверевшие от пролитой крови невинных, потерявшие всякий страх от своей безнаказанности, они приходили на рекогносцировку под самые наши стены, планируя предстоящее нападение, и имели наглость прямо среди толп митингующих в нашу поддержку, а то и гуляющих дончан рассуждать о том, что: «Сожгли колорадов в Одессе — теперь надо и здесь их палить!»
Причины такой «смелости» были просты — каждый раз, когда очередной «борец за незалэжну Украину» приволакивался к нам на медпункт для того, чтобы мы его привели в чувство для дальнейших «разговоров за жизнь», обращали на себя внимание остановившиеся, стеклянные глаза. «Горящие фанатическим блеском» — даже не совсем верно, трудно передать, как именно тускло светились огнём тупой бездушной злобы их расширенные зрачки. Неестественные движения, полное отсутствие болевой чувствительности и страха смерти, истеричное «Украина понад усэ!», непонимание человеческой речи и невозможность связно и логично говорить самим — это всё они. Как правило, этот «героизм» достаточно просто лечился: 2–3 литра физраствора с рефортаном в капельнице и с мочегонным, чтобы вывести наркоту из крови. Блеск в глазах пропадал, страх боли и смерти становился таким, что даже стыдно было на это смотреть — и они рассказывали много интересного. О том, что уже две недели не спят — и не хотят. Что и есть не хочется — только «чай пьют». Ага, тот самый «чаёк», что начали пить ещё на Майдане. (Действительно, поскольку внутривенное употребление наркотиков чревато различными техническими трудностями и последующими осложнениями, заботливые химики США придали боевым наркотикам, на которые подсадили своих зомби, формат жидких пищевых продуктов). И что всё время ездили, куда прикажут, и убивали, кого скажут. На флэшках, как мы храним музыку и фильмы, чтобы развлечься в минуты отдыха, они хранили видео того, как они зверски истязали, насиловали и убивали людей. Наших соотечественников, русских, имевших несчастье проживать на Украине!
Первое время ребята поступали с этой нечистью после допросов, как надлежит. Донецкая земля слишком свята, чтобы осквернять её костями этих вурдалаков, зато Кальмиус, протекающий через наш Донецк, — благородная, глубокая и широкая река. Это позже начались дебильные, невероятные ситуации, когда захваченных в плен нациков, бойцов тербатов и прочую нечисть почему-то «меняли» а то и просто «возвращали родителям». Они пришли сюда сами, они убивали наших людей — а их «возвращают», чтобы они убивали вновь? Кто вернёт родителям тех детей, которых они убили?
Сразу же скажу, что, сколько бы там ни пытались обо мне говорить клеветники позже, лично не убил ни одного военнопленного (хотя даже и не знаю, может ли такая нечисть претендовать на такое относительно порядочное название) за всю кампанию. Причина этого — отнюдь не в каком-то сочувствии или жалости к ним. Просто я опасался, что Всевышний тогда не будет благоприятствовать моим врачевательским усилиям на поле боя. А излечение наших воинов и гражданского населения было моей главной задачей как военного врача. Однако я всецело понимаю, одобряю, и считаю единственно правильными самые решительные действия наших ребят в отношении этой своры проевропейской нечисти. «Кто с мечом к нам придёт»…
В ОГА работы было очень много. Нужно было массово обучать медработников для стихийно возникающих повсюду отрядов ополчения, снабжать их комплектами первой помощи. Нужно было разворачивать с нуля, а потом совершенствовать структуру медицинской службы в нашем здании. Нужно было оказывать медицинскую помощь нашим ребятам, получавшим ранения, травмы при обороне ОГА и города Донецка в целом от вражеских диверсионных групп, а также просто заболевавшим на бесконечных караулах и постах. Зачастую они не могли обратиться в больницы, потому что значительный процент донецкой милиции, а тем более местной СБУ был настроен профашистски и, попав в больницу, легко можно было пропасть без вести.
Для ведения всей этой деятельности необходимо было изыскивать гуманитарную помощь, было это нелегко и тоже требовало много времени.
Ещё мы посвящали много времени анализу наших первых шагов на ниве организации «медицины переходного периода», когда уже произошёл слом структур мирного времени, а формирование структур времени военного ещё не началось. От приезжавших к нам многочисленных журналистов мы узнавали, что специально на этот случай на Майдане орудовали толпы прекрасно подготовленных западноевропейских и американских спецов — военных врачей. Они с нуля организовывали «медицину переходного периода» для своих безмозглых зомби на Майдане, развёртывали в заранее снятых квартирах палаты, реанимационные, даже операционные с самой современной техникой. Российские же спецслужбы, как я уже не раз отмечал, лишь дрочили, сидя на диване. Не было не только за первые, самые важные месяцы направлено в Донецк ни одного военного врача-организатора, но даже не было прислано ни одной методички на тему что делать в таких обстоятельствах и как всё организовать. Зачем России знаменитая военно-медицинская академия, зачем нашей стране сотни, если не тысячи военных врачей — организаторов здравоохранения, в том числе с опытом целого ряда войн за плечами, если в момент, когда решалось будущее Русского мира, ни одного из них там не оказалось? «Россия не может вмешиваться»? С каких это пор посылка врачей в зону гуманитарной катастрофы является вмешательством? И почему за полгода до этого США и Европа не постеснялись открыто вмешаться на Майдане, свергая законное тогда правительство Украины?
Ни одной страницы методичек — что же делать в таких обстоятельствах — я за всё время не увидел, ни там, даже будучи под конец в звании начальника медицинской службы корпуса, ни позже — уже в Москве. Эти методички слишком секретны, чтобы ими могли пользоваться наши медики, спасая жизни наших ребят? Пусть вечно лежат в архивах во имя святой секретности? И уж тем более я могу даже не упоминать о какой-либо помощи медицинским оборудованием, техникой и лекарствами от РФ на этом этапе. Да, было множество людей, которые сами, за свои деньги собирали необходимое и посылали нам — как здесь, в Донецке, так и в России. Были порядочные российские гуманитарные организации, которые осуществляли нам посильную помощь. Если бы не они, мы бы однозначно ничего не смогли бы сделать. Особенно хотел бы выделить Настю Каменскую, её супруга Виктора и их организацию «Спасём Донбасс — Санкт-Петербург». Виктор вообще сделал очень правильно: приехал из России к нам, назвался волонтёром, поучаствовал в наших «манёврах» — тренировке по работе с ранеными, убедился, что с нами можно иметь дело, и только потом наладил нам поставки гуманитарки. Фактически всё, что нам удалось сделать за эту кампанию с медицинской точки зрения, было сделано благодаря помощи Насти и Виктора — кроме них было ещё чуть-чуть лекарств от других гуманитарщиков… И всё! Совершенно всё! В то время как Штаты и Европа массово завозили своим майдановским прихвостням самую совершенную технику и медицинское оборудование, славное Российское государство не привезло нам ничего! Огромное спасибо честным российским гражданам, которые нам помогали, низкий им поклон, — но если у нас защита отечества и гуманитарные акции — чисто народные мероприятия, осуществляемые гражданами строго за свой счёт и в свободное от основной работы время, то за что тогда мы платим налоги? Зачем нам тогда вообще армия и соответствующие структуры, то же МЧС?
Предвижу возмущённый хор воплей читателей, которые видели по телевизору «гуманитарные конвои» и на основании этого сейчас кинутся обвинять меня во лжи. Поясняю, что эти конвои пошли существенно позже, а на первом, самом трудном этапе борьбы, ничего прислано не было. Когда там был первый гуманитарный конвой? 11 сентября 2014 года! Как говорится, «не прошло и полугода» — а если точнее, то ровно пять месяцев. Да, быстренько собрались, ничего не скажешь… Между тем, всё необходимое для себя майданы получили от Штатов и Европы уже в январе — как только забузили. А потом удивляемся, как так получилось, что всю территорию Украины контролируют фашисты.
Далее. За время кампании я при помощи близких людей развернул 10 медицинских пунктов, в том числе два крайних — ёмкостью на бригаду (бригада Спецназа ДНР и 3-я бригада Народной Милиции). И за всё время мы только дважды получили по пол-«Газели» медикаментов (это на БРИГАДУ из почти трёх тысяч человек) и то уже под самый конец. Причём примерно половину груза «Газельки» составляли бинты и индивидуальные перевязочные пакеты. Да наш славный генерал (тогда бригадой командовал вполне достойный генерал) один раз дал нам денег на покупку самых важных лекарств и рентгеновской плёнки. И это всё! За 11 месяцев войны, на целую кучу подразделений. Плюс к тому, я имею честь знать большое количество наших тамошних военврачей — руководителей медицинских служб. У них ситуация была весьма похожей. А как же гумконвои? Понятия не имею — это не моё дело, я в них не заглядывал. Злые языки говорили, что их гоняют пустыми, чтобы успокоить русский народ, возмущённый отсутствием помощи со стороны своего правительства воюющему героическому Донбассу. Думаю, что это гнусная клевета на наше дорогое правительство Российской Федерации — ведь гораздо более многочисленные злые языки утверждали, что каждый раз после прихода гумконвоя прилавки на донецких рынках начинали ломиться от распродаваемых гуманитарных товаров. Но многие из них продавались по бросовым ценам даже на контролируемой укропами территории. Так что, если это правда — значит, правительство РФ всё же посылало много всего. Правда, нам или под видом нас — своим «дорогим партнёрам» в Киев — это вопрос… Но, впрочем, тут утверждать ничего не могу — ибо не видел. А вот что сам ничего не получал — это правда.
Тогда же состоялась моя самая первая — и увы, единственная поездка в Славянск. В отличие от ОГА, где мы все стояли с арматурой, там у ребят было оружие. Настоящие автоматы! Это было по тем временам невероятно круто. Что противник подтянул против них множество бронетехники и артиллерии, что численный перевес у него просто подавляющий — об этом мы тогда просто не задумывались. «Русские не сдаются», у ребят есть оружие — всё, жить можно! В городе я мотался по местному населению, пытался организовать местных медработников для оказания содействия ребятам. Там же увидел самого Игоря Ивановича Стрелкова, а он на нас накричал. Я тогда ещё не знал, кто это такой, и просто подумал: «какой сердитый командир!», но пришёл к выводу, что кричит он от переутомления и общего стресса.
У меня вообще есть своеобразная примета: как только я подумаю про кого-то: «Вот как он так может делать?» — как сразу же обстоятельства сложатся так, что я сам сделаю так же, а то и хуже. Данный случай не послужил исключением. Много позже, сам будучи командиром, я смогу оценить деликатность и сдержанность Игоря Ивановича по достоинству — сам я буду орать во всяком случае не тише, но при этом матерных слов у меня будет не то что больше… практически только они и будут. А Стрелков сумел выразить своё неудовольствие совершенно без табуированной лексики.
На тот момент я был уверен, что основные действия развернутся в Донецке, там базировался мой медицинский отряд, там была основная работа. Если бы я только знал, ЧЕМ станет Славянск для всех нас, и для всей разворачивающейся тогда войны… Когда-то Суворов, восхищённый победой военно-морского флота России над французами при Корфу, воскликнул (сам будучи фельдмаршалом): «Зачем не был я при Корфу, хотя бы мичманом!» Увы. При Славянске я не был и до сих пор белой завистью завидую всем, кто там был. Низкий поклон вам, дорогие герои первой большой битвы этой долгой войны…
С первых же дней я непрерывно встречал образцы высочайшей самоотверженности и героизма со стороны нашего народа — как тех, кто взял в руки оружие, так и гражданского населения. Бойцы, стоящие в карауле по нескольку суток, часто — пожилые, со слабым здоровьем. Нередко бывало, что придёт на медпункт с жалобой на здоровье — измеришь давление, а у него под триста! По идее, должен умереть — а он таблеточку возьмёт, и опять на пост, да ещё и с шуткой. Навсегда запомнился довольно пожилой, за пятьдесят, мужчина, которого обнаглевшие хохлаческие погранцы не пустили через границу легально — он перешёл её нелегально, полз мимо подразделений противника, шёл пешком по ночам, днём скрываясь, и всё же за неделю добрался до нас, чтобы встать в строй. Вскоре появился и первый пример массового воинского героизма — не просто при несении службы, а в бою. Толпа «футбольных болельщиков», а на самом деле замаскированных под них боевиков «Правого сектора», вооружённых, в бронежилетах, общей численностью под четыреста человек, набралась наглости явиться в наш город, размахивая своими омерзительными жёлто-синими тряпками. Чем заканчивается такое «мирное шествие», если таким выродкам не дают вовремя отпор, вскоре покажет Одесса.
Наших ребят сначала было гораздо меньше, всего лишь порядка сотни, но атаковали они противника крайне решительно. А дальше получилось точно, как рассказал один из мирных дончан: «Сижу во дворе, играю в домино. Смотрю, мимо меня бегут толпой с криками: «Наших бьют!» Опомнился — вижу, что как был, в трусах и тапочках, гоню толпу каких-то уродов, а в руках у меня здоровущая труба. Откуда взял её — не помню!» Блицкриг в Донецке у нелюдей не получился, но вскоре они взяли реванш в Одессе…
Первое время нас очень сильно поддерживала решительная, последовательная и бескомпромиссная позиция руководства Российской Федерации и её первых лиц. Вы, наверное, помните, как решительно все они, включая самое первое лицо государства, тогда заявили, что не позволят убивать мирное русскоязычное население? Могучая и непобедимая Российская армия бесстрашно и неутомимо проводила одни манёвры за другими у самой границы недогосударства Украина, общим настроением в российском обществе тогда было «на Донбассе будет как в Крыму». Действительно умные и порядочные политологи, тот же проницательный Яков Кедми, тщательно подбирая слова, говорили во всеуслышание то, что сам я талдычил на всех углах уже несколько лет — Россия никогда не потерпит фашистскую, антироссийскую Украину у себя под самым боком.
Потому, что это не просто угроза, но гибель для неё — 40 миллионов готовых шахидов, неотличимых от самих русских, огромный очаг нестабильности под самым боком, полный перехват путей транспорта газа в Европу, и готовый плацдарм для натовских средств нападения, в том числе ядерных, с совершенно неприкрытого ПВО и ПРО направления.
Когда-то давно прочитал у кого-то мудрого, кажется, у уважаемого мною медийного деятеля Дмитрия Юрьевича Пучкова следующую фразу: «Даже в стае павианов, самых низкоразвитых из обезьян, самцы понимают, что надо защищать от врагов самок и детёнышей. Поэтому они идут впереди и с боков стада — в самых опасных местах, а при появлении леопарда бросаются на него. Рвут его голыми лапами и зубами, сами гибнут, но спасают свою семью. К сожалению, далеко не каждому интеллигенту дано подняться до уровня самосознания павиана, а уж осознать, что такое «воинский долг» и «честь» — и вовсе непосильная задача». Там, на войне, я имел возможность многократно наблюдать глубокую сермяжную правдивость этого изречения. И раз уж павианы существенно превосходят в понимании базовых для выживания стаи и рода вещей интеллигенцию, ничего удивительного, что своё превосходство над ней тогда было многократно продемонстрировано людьми честных трудовых профессий, в том числе шахтёрами, которыми так славятся наши края. В данном случае я о том, что тогда ещё было понятно каждому шахтёру: на Украину обрушилась совокупная агрессия объединённых сил Запада — десятки разведслужб США, Англии, Польши, Германии, тысячи заранее подготовленных военспецов, десятки тысяч журналистов, политологов, политиков, выращенных здесь и работающих из-за рубежа, миллиарды долларов, объединённая экономическая мощь транснациональных корпораций. И что без поддержки могущественной силы, хоть как-то сопоставимой со всем этим, прежде всего без действенной и эффективной поддержки России, у народа Украины нет никаких шансов устоять против всего этого.
К сожалению, как показали дальнейшие события и как я вижу сейчас, общаясь в Москве, такой простой и очевидный тезис здравому рассудку очень многих людей с кучей высших образований совершенно недоступен. Мантра «вы должны сами решить свои проблемы» помимо того, что с успехом заменяет им необходимость хоть как-то осмыслить техническую возможность такого действия, но и успешно подавляет последние остатки совести (на глазах русских массово превращают в антирусских, ненавидящих Россию, а несогласных убивают), да и жалкие проблески здравого смысла (как закончат этот процесс там — очевидно, что начнут это всё здесь). Всё-таки хорошо, когда есть высшее образование, а еще лучше несколько — под любую свою низость и подлость можно подобрать внушительное и надёжно-убедительное обоснование…
Наши местные, особенно из людей честных трудовых профессий, понимали эти вещи очень хорошо: всё-таки реальный труд, а не перекладывание пустопорожних бумажек в офисе здорово учит реальной оценке ситуации, тем более, если труд этот связан с ежедневным смертельным риском, как у шахтёров. Тем более в тот момент: раскручивалась спираль насилия, брызжа во все стороны первой кровью и кусками мяса, начинались первые бои, в том же Славянске, война из возможности становилась реальностью. А реальность игнорировать нельзя — это живущий в виртуальном мире интеллигент может оспаривать истинность закона всемирного тяготения. Работающий в шахте, а тем более готовящийся к бою шахтёр, ставший воином, понимает: от того, что ты игнорируешь закон всемирного тяготения, «севшая» на тебя многотонная лава или наехавшая многотонная танковая гусеница не перестанет быть самой последней, самой крайней реальностью, «данной нам в ощущениях» в этом мире. Поэтому мы были счастливы, что Великая Россия с нами, что она не оставила нас, что отовсюду звучит брошенный в массы кем-то, и поддержанный самим правителем Земли Российской девиз: «Русские своих не бросают».
Тогда я не раз вспоминал в присутствии самых разных людей мой разговор с одним моим бывшим другом. Мы учились с ним в универе в одной группе, ходили на тренировки в одну и ту же секцию, проживали в одной комнате общаги. Тогда он был замечательным человеком — потомком фронтовиков, патриотом, православным, умным и порядочным. Исключительно трудоспособным и талантливым. Потом он уехал по направлению от универа за рубеж по какому-то обмену. Мы продолжали дружить даже через океан. А потом я узнал, что там он занят милым делом — выращивает в лаборатории боевые вирусы, рассчитанные на поражение людей с нашим, славянским генофондом. Одна из милых шуток нечистого: предал свой народ — становись же убийцей его. После этого наши отношения прервались.
И вот когда всё началось на Украине, он позвонил мне и, задыхаясь от едва сдерживаемого злорадства, начал:
— Ну что, слилась Россия на Украине, всё, просрала Украину?
— Они очень зря это начали, — кратко ответил я ему.
Второй раз он мне позвонил, когда случился Крым.
— Ну, теперь-то уже всё, Россия слилась, вся остальная Украина ушла? — наглости в голосе поубавилось.
— Это только начало, — ответил я ему.
Третий раз он мне позвонил, когда земля Донбасса запылала под ногами захватчиков и их местных прихвостней.
— Ну, теперь-то уже всё, дальше Россия не пойдёт? — вместо наглости и злорадства была уже лёгкая паника.
— Мы выполним приказ нашего Верховного главнокомандующего точно и в срок! — ответил я.
— А приказ-то какой? — совсем засуетился он.
— Чего ты волнуешься? — мягко осведомился я. — Когда мы будем чистить Вашингтонщину, я приеду и заберу тебя с роднёй из фильтрационного лагеря по старой дружбе.
Мы все смеялись — мы были уверены, что начатый киевскими марионетками путч в Киеве, убийства русских людей, десятилетия поругания России Штатами наконец-то заканчиваются, Россия сейчас встаёт с колен и её могучая тень осеняет нас своими крылами. Наши настроения того времени хорошо отражает тот факт, что, когда несколько истребителей пролетели низко над нашим ОГА, мы были уверены, что это Россия послала своих лётчиков, чтобы выразить нам свою поддержку, и что скоро за ними последуют наземные части. Чем-то это напомнило трагическую и трогательную историю о том, что в намертво осаждённой Брестской крепости, в подвале, чтобы ободрить умирающих раненых, медсестра рассказывала им о том, что сегодня прилетала эскадрилья наших «ястребков» и облетела крепость, помахав крыльями. Но тогда русская армия откатывалась под чудовищной силы ударом танковых полчищ Европы — и она не могла послать истребителей на помощь своим защитникам в изрытой воронками цитадели. Она их не предала и не бросила — она просто ничего не могла сделать. Сейчас же русская армия была занята — она проводила манёвры. Она просто не смела послать свои самолёты на помощь своим окружённым, блокированным отовсюду защитникам. Она (точнее, правительство Великой России) — «испугалась санкций»! Можете вы себе представить такое в 41-м году — «мы не можем пытаться пробиться в осаждённый Ленинград потому, что тогда Объёдинённая Европа введёт против нас САНКЦИИ!»…
На этом этапе, как и на всех других, я активно старался взаимодействовать с каждым неравнодушным человеком из гражданского населения, стремившимся нам помогать. Среди них запомнилась очень хороший человек, врач, народный депутат Украины Татьяна Дмитриевна Бахтеева. Видно было, что человек искренне переживает происходящие процессы, сочувствует своему народу, старается помочь, чем может. Именно она выделила дорогущий реанимационный комплекс в использование нашему медотряду, помогала лекарствами. Меня пытались критиковать за сотрудничество «с олигархами», обвинения были простые и незамысловатые: «она воровка». Я отвечал просто: «У нас на Украине есть честные люди среди депутатов?» — собеседники, как правило, затыкались. Тогда я говорил: «Раз все воры — давайте убьём всех!» Тогда они зависали, понимая, что видимо погорячились. В отличие от хохло-мутантов, для которых идея убить всех русских — основа всего бытия, донбассцы, даже самые примитивные и ограниченные, до такой дурости не доходили. Второй мой аргумент был ещё более простым: «Что ты сделал для нашего дела? Принеси хоть что-то сопоставимое по ценности в свой отряд, потом критикуй». Помню, однажды меня пытались разоблачить — тем, что я, оказывается, «её любовник»! Тогда это меня рассмешило до слёз, ответил кратко: «Почёл бы за честь быть любовником ТАКОЙ женщины, но увы!»
На том этапе противник прилагал титанические усилия к тому, чтобы вбить клин между теми влиятельными людьми, которые сочувствовали своему народу, видели гибельность происходящих процессов и пытались им противостоять. Забегая вперёд, я скажу, что противнику это удалось — ни один из олигархов в итоге не принял нашу сторону. О причинах этого я скажу позже, а пока продолжим.
Итак, однажды Татьяна Дмитриевна выступала на митинге. Я тогда обратил внимание на то, что толпа насыщена подготовленными группами провокаторов — более чем когда бы то ни было. Работают они по отлаженной схеме: выкрикивают провокационные лозунги, обвиняют оратора, не дают ему говорить, нагнетают эмоции в толпе. При этом вокруг каждого «крикуна» стоят двое-трое человек прикрытия, которые создают ему все условия для кричания и не дают окружающим пресекать его действия. Отдельные стоящие в стороне координаторы по мобильным телефонам и рациям координируют их действия.
Выступление Татьяны Дмитриевны они своими криками основательно подпортили, поэтому после неё выступал я — на тот момент наш медицинский отряд и нашу работу народ уже хорошо знал. Потому, когда я кратко, но крайне эмоционально напомнил всем присутствующим, что в отличие от «крикунов» наши медики всё время реально помогают людям, и рассказал о помощи со стороны Татьяны Дмитриевны, а также о необходимости гражданского согласия и недопущения немотивированной агрессии к тем, кто нам помогает, общий эффект был положительным. Естественно, кратко прошёлся по «крикунам», указал, кто в толпе кричит, и кратко сказал, как их структура функционирует. Как говорится, «манипулятор боится двух вещей — правды и в морду». Эффект был ошеломляющим, и мне, естественно, всего этого не забыли…
Сразу после митинга мы с ребятами из медотряда пошли прикрывать Татьяну Дмитриевну — мы резонно опасались покушения на неё. Однако ничего не случилось — покушение ожидало меня.
На тот момент вокруг ОГА почти каждый вечер проходил крестный ход. Таково было возрождение древней воинской традиции — обходить крестным ходом осаждённую врагом крепость, чтобы её не смогли взять. В принципе, всё вполне логично — против нас воевали сатанисты, татуированные свастиками и аналогичной символикой, садисты-маньяки, всем народом публично совершающие на площади действия, напоминающие примитивные африканские культы вуду — то скачут дружно на площади, то изображают сожжение чучела президента нашей страны. Мы, стоящие против их сатанинских камланий, поддержанных деньгами и всей мощью психотехнологий и спецслужб Запада, вполне естественно могли надеяться только на помощь Всевышнего. В тот вечер я решил пройти совместно с крестным ходом. На душе было необыкновенно тяжело — я почти физически ощущал угрозу для себя лично, ожидал, что на меня нападут. На войне интуиция обостряется, так что ничего удивительного в этом не было. Однако крестный ход — он недаром «крестный». Нужно самому отнести Крест, на котором тебя распнут, на Голгофу. Я чувствовал, что должен пойти, и пошёл.
Весь маршрут я был очень бдителен — однако ничего не происходило. По окончании крестного хода я уже входил в здание ОГА, когда раздался крик: «Вот он!» и целая группа каких-то людей на меня бросилась. Во главе всех была крайне истеричная девица — она криком заводила всех, бросалась на меня, явно провоцируя на то, чтобы я её ударил. Как оказалось, часть этих людей была демонстрантами — достаточно безмозглыми и психически неуравновешенными, которым остальные, агенты СБУ, смогли «промыть мозги», объяснив, что это «я их оскорбил, назвав провокаторами» и так далее. На митингах и похожих массовых мероприятиях всегда найдётся определённое число эмоциональных, психологически неустойчивых людей, которыми легко манипулировать. А управлять такими «одноразовыми исполнителями» в спецслужбах, особенно штатовских, учат. И этой группой «своих, с которыми и врагов не надо» тоже, разумеется, руководили. И руководили толково.
Двое стоявших чуть в сторонке молодых людей в масках и были организаторами. Причём, что меня тогда удивило — обычно на входе в ОГА стояло множество охраны — в тот момент никого не было. Не знаю, как им это удалось организовать, но уровень организации это характеризовало вполне высоко.
Подогревая себя самих истерикой, вся эта толпа пыталась меня вытащить за пределы периметра — «Пошли на суд!» Задача была очевидна — украсть, как и большинство наших пропавших таким образом активистов, чтобы спокойно запытать в застенках СБУ. Драться, будучи зажатым толпой народу, довольно трудно — и мне пришлось применять навыки не столько рукопашки ударного стиля, сколько дзюдо, которому отдал ряд лет — сбивать захваты, выкручиваться из них, не давая себя ни повалить, ни подхватить на руки. С другой стороны, и они сами сильно стесняли друг другу движения, кроме того на мне был бронежилет и несколько успевших меня от души по нему стукнуть и ушибить конечности, существенно умерили масштаб своей прыти. Я был уверен, что вот-вот подойдёт охрана, и этот невообразимый по наглости кошмар — меня, командира отряда, известного лично почти всем бойцам в ОГА, какие-то ненормальные демонстранты под руководством спецслужбистов противника пытаются «повинтить» прямо в дверях — вот-вот прекратится. Однако время шло, а никто не появлялся. Очевидно, внутри здания у них имелись союзники, которые предотвращали возвращение охраны на свои посты.
Провозились мы довольно долго, настолько, что подтянулись пара человек из нашего отряда — Алексей, на тот момент бывший моим помощником, и Саша, ещё один достойный боец. До всех этих событий он был сотрудником милиции, отличался прекрасным самообладанием, умением глубоко оценивать ситуацию, выдержкой и решимостью. Позже он будет воевать в Горловке и немало прославится там, особенно под Карловкой и в ряде других мест. Очень достойный человек, я его ценю, и от всей души надеюсь, что он успешно переживёт эту войну.
Их вмешательство нарушило планы противника — стало понятно, что если до сих пор меня утащить не получилось, то теперь уж и вовсе не выйдет. Первыми свинтили координаторы — те самые молодые вертлявые парни в масках, которые руководили процессом. Навсегда запомнил, как один из них, пробегая мимо, бросил мне: «Уходи отсюда — останешься живым!» Я ему ответил: «Я не для того пришёл, чтобы уходить. Меня отсюда только вперёд ногами вынесут!»
Увы, тогда я не мог знать, что не сдержу этого своего обещания. Я живым вынужденно уеду со своей родной, истекающей кровью земли. Как и множество других, более или менее известных наших боевых командиров. Мы устоим под натиском объединённых усилий вражеских спецслужб, под градом пуль и снарядов, им не удастся прогнать нас с Родины. И тогда им на помощь придёт наше собственное командование, которое с успехом это сделает за них…
О ребятах, которые были там, можно легко написать отдельную книгу. Подавляющее большинство этих людей — феноменально порядочные, исключительно честные люди, самоотверженные, умные, трудолюбивые. Вот пишу эти слова и вспоминаю восточное изречение «истина лежит выше слов». Какими словами отразить самоотверженность этих людей, которые каждую свободную от работы минуту посвящали лечению больных и раненых соотечественников — бойцов и гражданского населения, их обучению, повышению уровня подготовки и оснащения нашего отряда и так далее? Город был насыщен вражескими диверсантами — первой волной, эсбэушниками и всяким напичканным по ноздри наркотой «Правым сектором» ещё довоенной подготовки. Они орудовали умело и нагло, у нас ещё не было контрразведывательных структур, и наши активисты пропадали без вести пачками. А медработники всегда были приоритетной мишенью для всей этой нечисти. Это позже, когда наши ребята вынесут и выловят значительное количество этих мутантов, в Донецке будет наведён порядок, а на тот момент каждый, уходя из ОГА, не знал — не исчезнет ли он навсегда по пути домой, а приходя обратно — ожидал неизбежного штурма и мучительной смерти. Одесса, Харьков, Мариуполь и многие другие места, к сожалению, вскоре покажут, что все эти страхи были отнюдь не придуманными. Общее наше настроение того момента хорошо отражает случай, когда одна женщина-доктор (к сожалению, не могу вспомнить её имя) придя, отпаивалась валерьянкой. Пока она шла на свой пост, в наш отряд в ОГА, ей кто-то сказал, что здание уже захвачено спецслужбами Киева. И она всё равно пошла! Говорит: «Захожу и думаю — сейчас на меня наденут наручники или просто убьют? Потом смотрю — странно, все свои, никто меня не арестовывает. Тут у меня сердчишко и прихватило!» Знали, чем рискуют, — и всё равно шли, за свой народ, за Родину! «Нет большей любви, нежели кто положит живот свой за други своя!» Помню вас всех: Андрея, Диму, Диму, Юлю, Юлю, Сашу, Виктора, Алексея и многих других. Если писать о вас и вашей работе — каждый заслуживает отдельной книги. Даст Бог, буду жив — соберу мемуары каждого, издадим отдельной книгой.
Разумеется, были отдельные люди, которые иногда вели себя более чем странно — кто иногда, кто — довольно часто. Тогда я этому немало удивлялся. Однако, если учесть общий стресс непривычной боевой обстановки, в которую попали все эти люди, это вовсе не удивительно. Были люди хорошие, добрые и самоотверженные, но внушаемые. Иногда, попадая под влияние более решительных и напористых, преследовавших свои цели, они совершали непостижимые поступки, сами потом раскаивались. Например, таким оказался мой помощник Алексей, врач от Бога (хотя и фельдшер), способный лечить всё что угодно «на коленке», смелый и толковый в боевой обстановке. Некоторые члены отряда, по недоброй инициативе, начали влиять на него — рассказывать, что именно он должен возглавлять отряд. Он пошёл у них на поводу — закончилось тем, что я охотно ушёл — а отряд распался, сам Алексей довольно глупо попал в плен к противнику, потом был предан теми же людьми, под воздействие которых тогда попал, и в итоге остался за бортом нашего Движения, всеми преданный и брошенный. Я его как-то раз случайно увидел в травматологии — когда привозил наших раненых ребят из Аэропорта. Он попросил тогда прощения за всё, что было — разумеется, я охотно простил его. Хотя тогда, в ОГА, с подачи его и тех, кто им манипулировал, меня чуть-чуть не расстреляли. В боевой обстановке, особенно тогда, это было совсем просто. Но об этих событиях — чуть ниже.
Вот даже в задумчивости, писать ли о главном организаторе того случая — Дэне? За прошедшее с тех пор время было столько всего, столько произошло «подстав» и измен различной степени тяжести, столько довелось видеть подлости со стороны союзников и командования, что те события как-то поблекли и представляются не настолько значимыми, чтобы копаться в них — думается, что они просто этого не стоят. В конце концов, никого не убили — и ладно. Кроме того, Всевышний завещал прощать личные обиды. Тщательно подумав, теперь вижу ретроспективно, что большого вреда (во всяком случае, на тот момент) он нашему движению не принёс — скорее, от человека было больше пользы. А что меня с его подачи чуть не грохнули — бывает…
Что касается атмосферы в коллективе медотряда и в ОГА в целом, то о ней можно сказать, что, во-первых, в чём-то она была «семейной» — с одной стороны, очень душевной, с другой (оборотная сторона любой семьи) — легко раскручивавшейся в обострения самой различной степени тяжести. Дисциплина, тем более военная, по понятным причинам в значительной степени была недостижимой мечтой, и приходилось всё время прилагать огромные усилия к смягчению возникавших в коллективе противоречий. Во-вторых, уже на том этапе во всю мощь начала проявляться одна из главных наших проблем — полное доминирование противника в сфере информационных технологий. Возникали (на самом деле умело генерировались противником) самые нелепые и невообразимые слухи, порочащие друг друга и вызывавшие недоверие и подозрения, умело создавалась и поддерживалась атмосфера постоянного напряжения, тревоги, легко переходящей в панику. Лично мне самому участвовать не доводилось, но ребята из наших боевых групп рассказывали, что им частенько доводилось обнаруживать в соседних с ОГА дворах, особенно на пике всяких панических настроений среди защитников здания, излучатели инфразвука в кузовах машинок размером с «Газель» — большие антенны вроде телевизионных, скрытые тентами, с генераторами. Забьют такую антенну — и паника в здании тут же сходит на нет. Не имею оснований не доверять этой информации, тем более что слышал это от самых различных, весьма достоверных источников.
Тогда же, после попытки украсть меня, незаметно и очень быстро произошло ещё одно событие — как оказалось, возможно, самое значимое для меня в этой войне. Людмиле Владимировне, бойцу нашего отряда, поручили меня охранять. Разумеется, я и до того отмечал её хладнокровие, быструю реакцию, очень толковое поведение в экстремальных условиях и постоянно прорывавшиеся глубокие знания военного дела — как теоретические, так и чисто практические. Однако она настолько ловко маскировалась под безобидную «работницу склада», а официальная легенда о том, что все знания — исключительно от родителей и покойного супруга, которые все были военными, была настолько убедительной, что до поры до времени я (не говоря уже о других) не догадывался о её бесчисленных достоинствах. Позже, когда она мне несколько раз спасёт жизнь, потихоньку выяснится, что вышла в отставку она в звании капитана спецназа, а за её плечами — снайперский опыт ещё по первой Чечне. Много интересного услышу я о той неизвестной для многих войне — от непосредственного её участника. Её позывной «Ангел» тогда гремел среди групп нашего лихого спецназа, работавшего в Грозном. И на этой войне она вновь станет «Ангелом» — медработником наших передовых подразделений, надеждой тяжелораненых военных и гражданских на спасение, одной из живых легенд освободительной борьбы Донбасса. Мы станем неразделимой боевой парой, всю компанию пройдём вместе — и, даст Бог, будем вместе все следующие войны, сколько ни пошлёт нам Всевышний. Её значение в моей жизни и во всём, что мне удалось сделать на этой войне, переоценить невозможно…
Ярких эпизодов было очень много — фактически каждый день содержал какой-то из таких. Однако если описать всё это — выйдет настоящая «Война и мир», во-первых, слишком большая для любого нормального читателя, а во-вторых, у меня сейчас нет времени для неё, к сожалению. В отличие от графа Толстого, у которого на момент написания книги уже все войны были позади, а впереди было немерено времени для осмысления пережитого, — у меня война на Родине в самом начале. Пылают дома, артиллерия нелюдей-укропов шарашит все дни перемирия по жилым кварталам, где вот сейчас сидит моя родня и только вчера умер в больнице очередной раненый семилетний ребёнок в родной Горловке. Война ждёт меня, и мне надо быстрее дописать книгу, чтобы спокойно поехать на встречу с ней.
Пожалуй, один из самых запомнившихся эпизодов эпопеи ОГА — поездка в родную Горловку. Съездить в неё я хотел на протяжении всего месяца с лишним, пока мы занимали ОГА. Так хотелось увидеть родню, пообщаться с ними, увидеть родной город… Я как чувствовал, что увижу его не скоро. Однако занятость была фантастической, сон не более четырёх часов в сутки являлся нормой, а дни были спрессованы в один звенящий от сверхнапряжения тугой рельс, по которому летел локомотив Истории. И времени не было совершенно. Наконец, наметилась цель поездки. Дело в том, что на тот момент вокруг меня уже было много людей, которые выделились из общей массы теми или иными заметными поступками — как из моего отряда, так и из смежных, с которыми доводилось взаимодействовать. И каждый день мог стать для любого из них последним. Очень важно было как-то этих людей поощрить. С деньгами было неважно (это состояние станет постоянным на все ближайшее время) — зарплату, по понятным причинам, я уже не получал, а всё финансирование — перечисления моих личных друзей из Москвы, которые по копейке, «с кровью», отрывали их от своих семей, от своих скудных доходов, чтобы поддержать нашу борьбу. Первые взносы поступят ещё нескоро, и на тот момент у меня на руках оставалась всего тысяча долларов из личных накоплений. Судьба их довольно занятна. Как-то ко мне зашёл друг — на тот момент помощник Вадика (Царство Небесное!) — Андрей. На редкость толковый, сметливый, всегда хладнокровный — неудивительно, что невзирая на полное отсутствие боевого опыта и опыта службы, Вадик взял в помощники именно его. Андрей пожаловался, что совершенно нечем охранять Вадика, из вооружения у них на весь отряд лишь одна граната. На тот момент за деньги в Донецке ещё можно было приобрести что-то из огнестрела, и я, не думая ни минуты, вручил ему все свои последние деньги. До сих пор с удовольствием вспоминаю этот эпизод. В моей жизни было заметно больше сотни потраченных и розданных родственникам «тонн зелени», но именно эту считаю потраченной наиболее правильно.
Вадик был одним из самых выдающихся лидеров нашего движения. Именно его немалая заслуга в том, что вообще всё сначала началось, а потом не накрылось, невзирая на объединённые усилия всей мощи Запада. При этом он всегда был крайне жёстко ориентирован на Россию, связывал все планы только с ней, работал для неё. Как такое могло получиться, что для защиты и обороны ТАКОГО человека, за которым уже на тот момент остервенело охотились псы из СБУ и куча всяких «спецов» из структур Запада, не нашлось в «арсеналах Родины» ни одной единицы оружия? На складах пылятся миллионы «калашниковых», не меньше их у африканских людоедов различной степени дикости, у наших врагов, хохломутантов, «калашниковых» тоже стабильно было в избытке. Как же так получилось, что только защитники России остались в этот момент безоружными? Как вышло, что защита Отечества осуществлялась нами за свои деньги и оружием, купленным за них же? Где были знаменитые спецслужбы РФ в этот момент? Где все налоги, которые мы платим?
Вопросы эти настолько наивны, что в ответах не нуждаются. Вот только вчера пресс-секретарь первого лица нашего государства женился, мало того, что на особи с американским гражданством (и это после всех кивков в адрес Ющенко и прочих, у которых жёны — американки) — у него ещё хватило наглости припереться на свадьбу в дорогущих часах. Сначала написали — за 35 миллионов рублей! Потом поправились — неправда, «всего лишь» за 5 миллионов! Это в стране, где минимальная пенсия 5 тысяч рублей, где ветераны множества войн за Отечество, раненые, контуженные, существуют на нищенскую пенсию в 12 тысяч рублей. Вот где наши налоги, вот где деньги, которые не доходят до социалки и т. д.! Ребята там умирали ни за что, с арматурой бросаясь на танки, чтобы здесь те, кто мизинца их не стоят, могли нацепить на себя сияющие побрякушки, в безумном ослеплении тщеславием превосходя вождей папуасских племён…
Что-то я отвлёкся. Так вот, нужно было чем-то поощрить ребят, и у меня возникла идея. Как раз за несколько месяцев до вышеуказанных событий наконец-то вышла в печать моя очередная научная монография — «Маркетинговые стратегии продвижения образовательных услуг в национальном интернет-пространстве Украины (на примере образовательных продуктов МВА)». Что, страшно стало при прочтении названия? (Мне тоже — никак сам запомнить не могу.) Для ребят название было не менее пугающим, а содержимое и вовсе — «тёмный лес», однако, как показал опыт, эти монографии с дарственной надписью автора позже будут пользоваться бешеным спросом. Даже через полгода (что по меркам военного времени — много) в далёкой Горловке, разведчик, которого в лицо я так и не узнаю, полезет обниматься со словами: «Помнишь, ты мне книжку свою подарил?» Короткие и трогательные дарственные надписи на обложках типа: «Сонечка, можешь гордиться своим дедушкой, он настоящий герой!» и подпись автора — всё, что я мог подарить в тот момент людям, балансировавшим на грани бессмертия. И многие из них, на данный момент, уже шагнули на ту сторону…
Итак, созрел замысел смотаться в Горловку, чтобы забрать из дому всю кипу монографий, которая там хранилась, а заодно и навестить родных. «Если есть цель — найдётся и способ!» И вскоре мы уже мерно покачивались в большом чёрном джипе Александра, «гражданского», настолько активно нам сочувствующего, что на своём джипе, выполняя разные задачи, он носился даже в осаждённый Славянск, не говоря уже о разъездах «по месту». Благослови тебя Всевышний, Саш, надеюсь, ты жив и сейчас!
Войдя в отчий дом, успел только обнять родню и подхватить аккуратно увязанные стопки монографий. Прибывший со мной Дэн, тоже горловчанин, пряча в карман мобильник, негромко сказал: «Наши штурмуют МВД». И мы запрыгнули в салон машины.
Как оказалось, на смену местному начальству милиции, вполне адекватному и тихому, как моль, киевские уроды прислали каких-то совершенно невменяемых «западенцев». Те начали с того, что сбросили со второго этажа прямо на асфальт какого-то молодого человека — якобы он пытался сорвать с флагштока перед зданием МВД украинский флаг. Естественно, он переломал себе руки, ноги, рёбра и в тяжелейшем состоянии был доставлен в реанимацию.
Такой новости хватило, чтобы к зданию сбежалась большущая толпа моих разгневанных земляков. Группками, как рассерженные осы, они вились кругами перед зданием, рассерженным роем шмелей гудели сгрудившейся большущей массой на площади. Хорошо, что здесь присутствовала гражданская «Скорая» — её весьма взволнованный экипаж, хотя и видел остроту развития событий и понимал, ЧТО сейчас произойдёт, выполнял свой врачебный долг и с места предстоящих боевых действий не сбежал. Плохо, что из необходимых медицинских расходных материалов у них не было совсем ничего, даже бинтов, — хвалёный «проевропейский уряд» на Украине «допанувався». Из рюкзачка Дэна мы поделились с ними самым необходимых — в небольших размерах, пропорционально «тактическому», скромному объёму рюкзачка. От обилия звонивших по мобильной связи сеть сразу рухнула. Хорошо, что у нас с Дэном были с собой рации. Плохо, что рации были недорогие, а потому крайне дерьмовые, китайские — аккумуляторы у них сдохли почти сразу.
Напряжение нарастало в воздухе, сгущалось чисто физически, как электричество перед грозой. Потом, разом решившись, в грозном молчании мужики пошли на штурм. Навстречу нам, из окон первого этажа, беглым огнём ударили автоматы. Необычное чувство переполняло меня — мне казалось, что я огромный, до самого неба, что промахнуться в меня невозможно. И вместе с тем — что я должен собою заслонить родной город, всех этих мирных людей от озверелой хохлобандеровской нечисти, засевшей сейчас в здании, от их пуль. Решимость наших угрюмых горняков оказалась сильнее свинца очередей — всей толпой мужественные горловчане мгновенно ворвались в здание и автоматы захлебнулись. Западенских нехристей выволокли наружу — слегка помятых, но практически целых. При этом кричало «не бейте!» и прикрывало собой их гораздо больше людей, чем порывалось пнуть. Им сразу же оказали первую медицинскую помощь и на «Скорой» увезли в больницу. Их, которые только недавно чуть не убили нашего земляка и которые сейчас стреляли в нас, безоружных! Это было при мне, и было именно так, как я здесь описываю. Поэтому, когда сейчас их пропаганда смеет называть донбассцев «бандитами» и «зверями», я только улыбаюсь. Я там был, слава Всевышнему, и я знаю правду — кто на самом деле показал себя тогда людьми, а кто — озверелыми палачами и трусливыми убийцами.
После этого я с замиранием сердца смотрел, как с флагштока уползла вниз жёлто-синяя двухцветная тряпка и вместо неё гордо взвился российский триколор. Как описать словами, что я чувствовал? Ком в горле, слеза в углах глаз, счастье, рвущееся из груди. Я двадцать лет ждал этого мига — освобождения родной земли от морока «украинства», культа предательства и лизоблюдства перед Западом, культа ненависти к Руси-матушке. И сейчас я сам, лично, освобождаю родной город вместе с земляками!
Довольно интересный случай произошёл чуть позже, когда мы уже неслись на джипе обратно в Донецк. Нас остановила ГАИ (на «мове» название её звучит феерически точно: «ДАЙ») — и наш водитель, весь на адреналине, похвастался майору: «Мы со штурма едем — МВД брали!» У меня глаза стали по блюдцу — что по этому поводу скажет и сделает ГАИ, я понятия не имел. Майор же, ласково улыбнувшись, посоветовал: «Езжайте аккуратнее — такие люди нужны нашей Родине живыми!» Благослови тебя Бог, майор, я надеюсь, что ты нашёл достойное тебя место в твоей новой родине — Донецкой Народной Республике…
В тот же день, в колонне крёстного хода, увидел очень красивую пару — медсестра из нашего отряда и боец одного подразделения — оба высокие, в ладной форме, молодые и одухотворённые. Он, позже, будет воевать в самых ярких подразделениях и прославится. Они поженятся. А в тот момент они только спросили меня со смесью удовольствия и восхищения: «Это вы сегодня в Горловке были?» Тесен Донбасс, быстро слухи разлетаются…
Одесская трагедия — чёрная страница истории новейшего времени. Я не пишу «самая чёрная» потому, что её выдающийся характер — именно в беспредельной наглости медийного освещения массового убийства беззащитных людей. По зверству исполнения и бесстыдству кукловодов она легко затмила зверства ИГИЛа, которыми так любит стращать зрителей российское телевидение. Там отрежут голову одному несчастному на камеру от мобильника — с плохим разрешением и дёргающейся картинкой, под истеричные крики — вот и все зверства. Здесь же был настоящий спектакль — тщательно продуманный, срежиссированный, спланированный западными режиссёрами — кукловодами и осуществлённый их здешними марионетками. Снятый на множество камер хорошего разрешения, пошагово задокументированный акт массового зверского убийства множества русских людей только за то, что они хотели оставаться русскими, говорить и думать на родном языке, не желали мутировать в омерзительных «укромутантов»… «Балакающих» на суржике, именуемом «мовой», и поклоняющихся подонкам и палачам — Бандере, Коновальцу и прочим… Все «подвиги» которых — массовое убийство мирных людей — русских, поляков, евреев, своих же украинцев, пресмыкательство перед вооружёнными силами фашистов и бегство перед мощью Красной армии.
Посмотрите эти кадры — их легко можно найти в Интернете и сейчас. Вот мужчина ползает в пропитанной кровью одежде, с перебитыми ногами, вот несутся истеричные крики медленно убиваемой женщины, вот как свечи пылают заживо сгорающие люди. Спокойно и нагло, на множество камер, нелюди зверски убивают русских людей — прямо на площади многомиллионного города Одессы, прославленного своей культурой и терпимостью, в центре страны, которая вроде бы «Украина це Еуропа». Как такое вообще могло произойти?
С одной стороны — понятно, что европейские цивилизаторы — всегда фашисты, там, где им не могут дать сдачи. Спросите об этом у сербов, у разгромленной Ливии, у колыбели мировой культуры Ирака и так далее — у всех тех стран, где сейчас они зверствуют в полный рост. Поэтому ничего удивительного, что как только им представилась возможность безнаказанно, цинично, зверски убить беззащитных людей — они с размахом и удовольствием ею воспользовались. Тщательно отрежиссированное и красиво показанное зверство — традиция европейской цивилизации и её сущность, начиная с массовых жертвоприношений в римском Колизее и заканчивая сожжениями заживо на территории современной Украины. Так что тут как раз удивляться абсолютно нечему. Нужно просто забивать магазины «Калашниковых», ввинчивать запалы Ф-1 и огнём, свинцом, осиновым колом гнать европейских вурдалаков туда, где их место — на запад, в их берлогу, с нашей священной земли, земли наших предков.
Удивление было вызвано совсем другим. Удивление огромное, горькое и как вскоре станет ясно — «до слёз». Причём кровавых.
Помните ли вы, мои дорогие соотечественники, ту весну? Помните ли многочисленные заявления первых лиц нашего государства о том, что «мы никому не позволим убивать русскоязычное население Украины»? Вспомните, как многочисленны и громогласны они были, как звучали отовсюду! Если кто забыл — все эти эпизоды из речей легко можно найти в «Ютубе».
Как мы радовались тогда тому, что Россия наконец-то перестала вести себя на международной арене как вечный «потерпевший», и стала действовать, как надлежит великой стране с тысячелетней историей! Защищает свои права, своих граждан. Выполняет свою историческую миссию «автохтона» — Великого Удерживающего Государства, созданного и хранимого Промыслом Божиим, чтобы противостоять натиску сатанинских сил по всему миру, защищать обездоленных и слабых от могучих и хищных. Защищать Православную Веру от безбожной экспансии католицизма, христианского лишь по названию. Как совершенно верно заметил один из современных блогеров: «Европейские христианские ценности — это примерно то, что получилось бы, если бы Христос на все известные предложения, сделанные в пустыне (со стороны Сатаны), ответил согласием!» Смысл существования России, Хартлэнда, великой «срединной земли» всегда был в предотвращении завоевания всего мира очередной кучкой получивших наиболее современное оружие и благословение Сатаны безумцев, как правило, европейских. И сейчас, когда эти новые рабовладельцы пришли на святую землю наших предков — на южные территории России, которые лживо названы «Украиной», но на деле с незапамятных времён являются Киевской Русью, Россия наконец-то встала с колен, распрямляясь во весь свой исполинский рост!
Сначала — Крым, за несколько дней, почти без крови. Теперь — Донбасс! У России настоящий лидер — волевой и решительный, опирающийся на свой народ, а не на милость заокеанских пидорасов. Он решительно заявил свою волю: «Мы никому не позволим убивать русских!» — и население России в едином порыве поддержало его. А мы, на Донбассе, в Харькове, Одессе, и даже Закарпатье — встали в едином порыве, чтобы спасти свою землю от нашествия западных извергов и их здешних марионеток.
Когда в Одессе произошло беспрецедентное по зверству и наглости массовое убийство русских людей, весь мир замер. А мы были уверены, что Россия поступит, как обещала, как надлежит великой стране, и палачи очень скоро пожалеют о содеянном.
На тот момент даже совершенно слепым и глухим наблюдателям стало ясно — на Украине стремительно формируется фашистский, ненавидящий Россию и всё с ней связанное режим, единственная цель существования которого — война против России. Формируется при мощной, активнейшей поддержке ведущих мировых сверхдержав. Он уже не только открыто провозгласил свои цели — война против России, но и начал массово переформатировать проживающих на своей территории граждан в этномутантов — людей с изменённой картиной мира, по крови — русских, но ненавидящих всё русское. Подобно тому, как когда-то выходцы из славян, ставшие янычарами, ненавидели своих соплеменников больше, чем любые мусульмане. И этот режим начал нагло, открыто убивать всех, кто мутировать не желал. Но в тот момент большое количество граждан Украины было активно против происходящих там процессов, они закономерно ожидали, что Россия властно пресечёт это безобразие. Сколько раз к нам приходили офицеры украинских подразделений и с тоской говорили: «Когда уже русская армия появится? Мы сразу сдадимся!» В этот момент небольшого решительного толчка было достаточно, чтобы паникёры и уродцы типа Яценюка, поджав хвосты, сбежали в Канаду, а воодушевлённое примером Крыма население восточных областей прогнало бы «майданных скакунов» туда, где их место — в глухие леса Галиции, сожительствовать с овцами! Но для этого было нужно, чтобы Российская армия своей мощью уравновесила невиданный прессинг американских и европейских спецслужб и кадровых военных, которыми уже переполнилась Украина, а также их выкормышей — проклятой пробандеровской СБУ, дипломы сотрудникам которой как раз американский посол и вручал.
С другой стороны, было понятно, что, если в этот момент фашистскому режиму не противопоставить жёсткий и бескомпромиссный отпор, он задавит всякое сопротивление и превратит 40 миллионов русских людей и занимаемые ими цветущие территории, со столь важным геополитическим положением, в плацдарм дальнейшей агрессии против России. В зону хаоса. Очаг экспорта нестабильности в южные области России, источник подготовки «славянских шахидов» — террористов для работы на нашей территории. Так что даже если отбросить в сторону «эмоции» (хотя что, если не эмоции, делает нас людьми, а не биороботами для зарабатывания резаной бумаги?) — то и с прагматической точки зрения Россия не могла уступить, не могла закрыть глаза на демонстративное, сакральное убийство своих людей, на объявление ей войны.
Все мы, всё здание ОГА замерло в ожидании. А с нами — и всё население Украины, стонущее под пятой захватчиков. И население России, окрылённое Крымом и готовое идти за своим лидером. И весь мир, который с трепетом, как уже не раз бывало, созерцал внезапное возрождение вроде бы уже окончательно убитой и погребённой великой России, которая как феникс, вновь расправляла свои крылья, стряхивая с них пепел безвременья.
Дни сменялись днями, громкие заявления по-прежнему летели со всех российских телеканалов, по-прежнему грозно и бесполезно маневрировала Российская армия на своей территории — и понемногу становилось понятно, что Россия НИЧЕГО не сделает. Подавляющее большинство нас в тот момент просто не могло в такое поверить. Это было предательство не только и не столько нас, и всех десятков миллионов соотечественников, оказавшихся на оккупированных территориях Украины. Это было предательство Россией собственных интересов, демонстрация на весь мир позорной слабости и постыдной, без малейших попыток сопротивления, сдачи своих территорий без малейшего боя.
Все, и противники, и союзники, поняли это сразу, гораздо раньше, чем мы, находившиеся в гуще событий и настроенные идти до конца. В украинских городах как грибы после дождя размножились фашистские карательные батальоны — они не только делали грозные заявления по телевидению, обещая зверски убивать всех сочувствующих России, — они, в отличие от русского правительства, такого могучего и лопающегося от нефтяных вышек и атомных боеголовок, показали себя пусть нелюдями, но мужиками. Хозяевами своего слова. «Пацан сказал — пацан сделал». Они действительно убивали всех, кто был за Россию, — массово, зверски, по всей территории Украины. А наши лидеры в дорогих костюмах ярко демонстрировали, что они не просто импотенты, но кастраты. Особи без первичных половых признаков. Они громко и торжественно обещали защитить русских, и ничего для этого не делали.
Результат оказался закономерным и сказался очень быстро. Пророссийские настроения стремительно пошли на убыль по всей территории Украины — быть зверски убитым никто не хотел. Начала кристаллизовываться до того аморфная и совершенно никакая укровская армия. Пусть из страха за свои жизни и жизни своих родственников, пусть с антипатией, а то и ненавистью к «Правому сектору» и СБУ — но начала. Так как «мессидж» был более чем понятен: убивать русских — безопасно и даже выгодно, получишь льготы, привилегии, какие-никакие, но деньги. Сочувствовать России, выступать за неё — означает быть бесполезно зверски убитым.
В тот момент был упущен один из самых блестящих шансов быстро, и с малыми жертвами прекратить эскалацию насилия на Украине, прервать выращивание фашистского, враждебного нам государства под самым боком у нас. Причём самое печальное, что это ничему не помогло. Россию всё равно на весь мир обвинили в «агрессии против Украины», и весь мир так и уверен, что мы на неё напали. Против России и так ввели множество санкций, которые отменять даже не думают. И наконец, сейчас странами НАТО при активном участии той же Украины неприкрыто и лихорадочно не просто готовится агрессия против той же России. Она уже активно осуществляется блокадой Приднестровья, засылкой на нашу территорию множества украинских террористов и подготовкой ими террористических актов, репрессиями против граждан Российской Федерации (о массовых убийствах людей, заподозренных в симпатиях к России, я даже не упоминаю). Словом, результаты нашей нерешительности оказались хуже, чем были бы от самого масштабного вторжения.
Было ли это ошибкой, или имел место злой умысел? Из дальнейшего моего повествования, из тех фактов, которые я приведу, вы сами сможете сделать вывод, на что всё происшедшее более похоже. Однако в данном случае удивительно точно подходит изречение Талейрана: «Это хуже, чем преступление — это ошибка».
Если же на миг отвлечься от наших чисто местных, «русско-украинских» реалий и взглянуть на проблему шире, то станет очень заметным, что правительство России один в один повторило ошибку Саддама Хусейна, вернувшего Ираку Кувейт — тоже когда-то его провинцию, так же как Крым, геополитически необходимую часть когда-то отторгнутой территории. Если уж так сложилась ситуация, что спорные территории нельзя оставить в руках противника, необходимо действовать решительно. Умеренность твоей позиции только подтолкнёт Запад к агрессии. Сами существующие лишь грабежом и убийством, европейско-американские «цивилизаторы» понимают только язык грубой силы. И всё равно ты будешь назван оккупантом и виновником войны. А в глазах твоих союзников — как местных, так и крупных мировых держав — ты будешь выглядеть нерешительным, ненадёжным военным партнёром, на которого нельзя рассчитывать. И в решающий момент ты окажешься совсем один, как оказался один Ирак.
И в завершение, как один, но яркий штрих, считаю нужным рассказать вам о «Львивськой кавьярне шоколаду».
Однажды мы решили поощрить наиболее выдающихся по своим достоинствам бойцов не только грамотами, но и плитками шоколада — типа маленький такой торжественный приз. Многие из них были женщины, так что «самое оно». Мне сказали, что очень хороший шоколад продают в «Львивськой кавьярне шоколада», совсем рядом с ОГА — ну и с парой товарищей мы туда наведались. Я сразу обратил внимание, что продавцы упорно игнорируют мои попытки объясняться с ними на русском языке и как заведенные говорят по-украински. При этом с выраженным донбасским акцентом. Понятное дело, будет кто-то что ли завозить «этнически чистых» укров, чтоб торговали в Донецке? Я сначала вежливо, потом всё более решительно потребовал уважать меня и беседовать со мной на том языке, на котором я обращаюсь к продавцу, тем более что для неё самой родной язык — русский. Тогда мне сказали: «Вы что, не понимаете, что ли?» Меня это окончательно задело, и крайне зловещим тоном я заявил, что я требуют прекратить беседовать со мной в нашем русском городе Донецке на искусственно сляпанном суржике австро-венгерских завоевателей. После этого у них, наконец, прорезалось понимание русского. Но что меня больше всего изумило — когда шли обратно, один из бойцов нашего отряда, по-моему, Дэн, сделал мне замечание, что типа, «не стоило так агрессивно беседовать». Поразительно — как показывает этот случай, уже лилась кровь, а многие, в том числе из нашего движения, всё ещё не понимали, что «язык» в данном случае — это ничуть не безобидная шалость, это средство ползучей агрессии, это способ разделить людей, чтобы потом заставить их убивать друг друга на радость заокеанским кукловодам.
В продолжение поднятых в прежних эпизодах тем не могу не сказать несколько слов о роли религии. В чём-то это будет перекликаться с ранее затронутой темой идеологии — воспитательной работы в обществе. В годы Великой Отечественной войны наша Православная Церковь служила молебны «о победе Православного Воинства», за свои средства комплектовала танковые и авиационные части, активно сотрудничала с армией и органами госбезопасности — словом, изо всех сил помогала своей стране и своему народу. При том, что как сами иерархи Церкви сейчас рассказывают, тогда гонения на неё были жуткие и храмы почти все были то закрыты, то разрушены. Сейчас дело другое…
Лучатся золотом купола. В каждой деревеньке уже по великолепному Храму, а то и несколько. О великолепии автомобилей и резиденций церковного руководства уже и говорить не стоит — во всяком случае, Христос, ездивший на ослике, однозначно «не в тренде». Словом, Церковь нашим государством утешена, обласкана и пригрета. Что же в ответ? Спешит ли Церковь выразить столь же горячую поддержку своему народу в этот грозный час, когда ещё более могущественный и жестокий враг, нежели Гитлер, опять пришёл на нашу землю?
В храмах я не слышал ни одного молебна о «победе воинства Новороссии». На передке я видел очень мало воцерковленных православных — гораздо меньше, чем язычников, мусульман и так далее. Зато в рядах «Правого сектора» их до фига, и даже Порошенко — прихожанин Московского патриархата. Задал вопрос знакомому батюшке — тому, что из настоящих, тому, который приехал к нам ТУДА из безопасного Подмосковья, окормлял разведчиков перед боевыми выходами и отпевал тех, кому вернуться не посчастливилось. Был с нами в боях и за это заслуженно пользуется уважением у множества самых различных людей. Он махнул рукой и, вздохнув, тихонько мне поведал: «Патриарх не благословил (запретил) священникам ездить в Новороссию и молиться за воинство её». Я был шокирован. Не хотел верить в это. Но приехав сюда, послушал проповеди иерархов, почитал церковные журналы, которые издают для молодёжи.
Вот журнал для православной молодёжи «Ровесник». Тема номера — «Битва», и как вы думаете, сколько в нём статей о жестокой войне, которую мы ведём в Новороссии? Ни единой! Какие-то «битвы» в офисе (мелкие свары между офисным планктоном), «битвы» с самим собой, пара статей про парадно-глянцевых «десантников»… Без сомнения, все темы важные и актуальные. Но неужели важные настолько, что в такой момент, когда происходит вторжение в нашу землю и опять, как во времена татаро-монголов и Гитлера, встал вопрос о самом выживании русского народа, не нашлось места для хотя бы одной статьи о тех, кто это вторжение отражает? Живая Русская Церковь всегда была Церковью воинствующей, вдохновлявшей русский народ на защиту всех униженных и порабощённых, без различия расы и вероисповедания их. Где сейчас, когда порабощают и уничтожают наш, русский народ, пламенные проповеди о необходимости «душу положить за други своя»? Где огненные батюшки времён Куликова поля и Шипки, служившие молебен перед боем и потом шедшие в рядах жертвенной русской пехоты, вместе с ней, — к Победе или на встречу со Всевышним?
Как понимать позицию Церкви? Неужели настолько застлала глаза недвижимость, которой владеет Патриархат на Украине, что за этими «квадратными километрами» нет дела ни до страданий тысяч невинных людей, кстати, «чад церкви», ни до самой судьбы Русского Народа? Неужели обязательно нужен «богоборческий» режим и массовые репрессии в среде духовенства, чтобы новая поросль священников осознала свой пастырский долг перед Родиной, народом и Богом?
Мудрые древние зулусы говорят: «Всё, что есть на земле, когда-то было и когда-то будет ещё». Было время, когда пламенный Гермоген из заточения, умирая голодной смертью, рассылал по городам и весям России огненные призывы встать за землю и Веру предков, собрать ополчение, вышвырнуть из страны изменников и оккупантов. И в это же время увешанные золотом и драгоценными камнями, иерархи церкви присягали польским захватчикам, привечали их в Кремле, отрекались от веры предков ради мерзкого, насквозь лживого католичества. Они вкушали драгоценные яства, ходили в самых дорогих для своего времени нарядах, были важны, откормлены и влиятельны — казалось, что они определяют политику государства. Несомненно, они были гораздо более «адекватны сложившейся ситуации», чем уморенный голодом в ледяной каменной темнице Гермоген.
Кто теперь, кроме самых узких специалистов-историков, помнит имена этих иуд, этих предателей и изменников своего народа? А имена Гермогена и героев осады Троице-Сергиевой лавры будут сиять в веках, пока стоит наша земля и наша Вера!
На фоне бирюзово-синего донбасского неба колышутся позолоченные лучами заката листики берёз. Удивительно, как редко, будучи на свободе, мы поднимаем головы вверх, чтобы просто полюбоваться красотами мира, которыми одарил нас Всевышний, — облаками, Луной, листвой, звёздами.
Сейчас у меня наконец-то много времени и я с удовольствием всё это созерцаю. Правда, для того, чтобы я наконец-то оторвался от бешеного марафона хлопот, Всевышнему пришлось посадить меня в яму. Да, я сижу в самой настоящей яме, вырытой экскаватором, глубиной метров шесть, на одной из баз подразделения «Восток».
Что инкриминируют — пока неизвестно, но скорее всего статьи будут стандартными для медработника — хищения гуманитарки или торговля наркотиками. Это много позже, в другой раз, когда милостью Всевышнего вся группировка будет знать, что я сам не ворую и рядом с собой не даю, статьи обвинений станут другими, гораздо более «интересными». А в данный момент всё только начинается.
Как только я попал в яму, первым делом возблагодарил Всевышнего, что стоит тёплая солнечная погода — если бы не дай Бог пошёл дождь, среди глинистого грязевого болота мне бы было, мягко говоря, намного менее комфортно. Потом я прилёг на землю и уснул крепчайшим, богатырским сном смертельно уставшего человека с чистой совестью. Крайней мыслью было: «Слава Богу, наконец-то высплюсь!» На самом деле моя загруженность весь этот крайний месяц была столь велика, что желание выспаться стало основным, а от переутомления иногда возникали любопытные галлюцинации. Например, однажды, находясь в пути с сочувствующим нам гражданским, в его машине, и рассказывая им что-то, я с крайним изумлением заметил, что вижу себя чуть со стороны и сверху — словно бы душа вылетела из тела, оттуда же слышу свою речь, пытаюсь эту речь контролировать, чтоб не говорить чуши, и выходит это со стороны-то с исключительным трудом.
Когда проснулся, порадовался, что я сижу в яме, а не в душном подвале, где толпа народу. И принялся любоваться небом и колышущимися на его фоне листками берёз.
Под вечер сделал гимнастику от стресса — мою любимую, метод «ключ», гениальное изобретение русского учёного Алиева Хасая Магомедовича. Много позже, уже после войны, я не раз буду слышать язвительные замечания от умников типа: «Эффективность его метода подтверждена только публикациями жёлтой прессы — а где статьи в серьёзных научных журналах?» Что вам нужно — шашечки или ехать? Вам нужны публикации или эффективность? Если ты в ожидании расстрела пять минут делаешь гимнастику и становишься полностью спокоен — какие ещё доказательства эффективности нужны.
При этом что интересно. В ходе боевых действий бойцы, которые будут рядом со мной, не раз будут попадать в тяжёлые стрессовые ситуации, испытывать сильнейший психологический шок. Но никто из них не захочет добровольно сделать несколько простых упражнений, чтобы успокоиться, — помахать руками, повертеть головой. А вот оба моих соседа по яме в высшей степени активно будут выполнять эти упражнения — видимо, совсем уж тяжёлый стресс их придавил. Кстати, один из них окажется крайне любопытным индивидуумом — по христианской терминологии таких именуют «блаженными». А может быть, и «одержимыми». Примерно тридцатилетний мужик, нигде не работающий, каждый день ходящий уже много лет пешком из Донецка в Горловку и обратно — в поисках «секрета бессмертия». Такой индивидуум в военное время вызывает массу вопросов, и как только он второй раз подряд попёрся полем мимо блокпоста, по обыкновению бормоча себе что-то под нос, ребята из ополчения внесли коррективы в его курс, и он оказался в яме. Находясь там, он причитал, беспокоился, сокрушался и боялся во весь голос — по моему разумению, его терзал не столько страх смерти, сколько внутренняя дисгармония, тот самый поиск своего места в мире, который заставлял его пешком ходить по 40 километров зараз — в Донецк и обратно. Такие люди тоже зачем-то нужны Богу, недаром бродячие дервиши, суфии и «Бога ради юродивые» во многих традиционных культурах почитались и береглись. Любопытно было выслушать его спутанные, «не от мира сего» речи о смысле жизни, о том, что вся жизнь станет совсем другой, когда люди станут бессмертными. Потому мне его было жаль даже больше, чем если бы он был нормальным человеком.
Если же вы, дорогие читатели, только иронично ухмыльнулись, прочитав эти строки: «сумасшедший, что возьмёшь», то осмелюсь вам заметить — там, на пылающей земле Донбасса, я много думал над мудростью фразы: «Мудрость мира сего есть безумие в глазах Господа». Я видел целый богатейший край, жители которого, по всем меркам нормальные, разумные, почти все с высшим образованием, посвятили свою жизнь служению Золотому Тельцу, стяжательству. «Трудом праведным не наживёшь палат каменных» — и они остервенело воровали, брали взятки, кредиты, чтобы неправедным трудом построить огромный особняк, купить пафосную машину. Закономерно, «по грехам народа», как писали летописцы, пришла война, и эти особняки стоят пустыми, а их хозяева скитаются по чужбинам. Ну и кто после этого безумен?
Сделав зарядку, сосед заметно успокоился, но как оказалось, ненадолго. Вскоре его выдернул из ямы один из бойцов удерживавшего меня подразделения, в маскировочной балаклаве, и начал отрабатывать на нём приёмы ножевого боя. То есть он предложил тому защищаться — однако драться несчастный не умел, и «спарринг» получился односторонним. Ножом боец работал виртуозно. Почти каждый раз, когда удар проходил защиту и лезвие должно было коснуться тела, он ловко подворачивал руку и только легко ударял кистью в намеченную к поражению зону. Но всё же несколькими необыкновенно красивыми режущими ударами «пописал» задержанного, из поверхностных царапин в безопасных участках тела потекло немного крови. При этом он ещё успевал внимательно поглядывать в мою сторону — какое впечатление это зрелище производит на меня. Ну что я могу сказать? Я рукопашник, и у меня в этот момент было две мысли: «Как красиво работает!» и «Блин, если сейчас придётся с ним спарринговаться — жалко будет своего-то бить!»
Однако спарринговаться не пришлось, и сильно испуганного, хотя и практически совершенно целого соседа спустили обратно в яму. В принципе, эта яркая, хотя и почти бескровная сцена, помимо того что преследовала целью оценить мои реакции, ещё больше была нацелена на выявление его реакций. Судя по всему, ребята убедились, что он не симулирует, а действительно «не в себе» — уже вечером в яму посыпались камешки, потом с грохотом низверглась с вышины грубо сколоченная лестница и ему предложили вылезать и убираться. Естественно, я тогда ему немало позавидовал.
Вообще, пока я сидел в яме, довелось увидеть немало ярких индивидуумов, настоящих воинов. Кто — в шапочке-балаклаве, а кто — с открытыми лицами, они подходили к краю ямы посмотреть на меня — кто молча, а то и с весьма сердитыми замечаниями. Помню, я просто очень внимательно смотрел на них в ответ. По этому поводу один из них, чуть заметно улыбнувшись под маской, бросил: «Ты сидишь в яме, а я — наверху. Но так смотришь на меня, будто это я — в яме!»
Яма — это совершенно уникальный жизненный опыт. Ты находишься в толще земли-матушки, видишь неровную мозаику слоёв грунта и корни деревьев, небо — непривычно сужено и далеко. Фон привычного потока мыслей и городского шума резко ослабевает до полного исчезновения, и ты начинаешь понимать, как, в сущности, мал человек и как короток его век. «Из праха вышли — прахом станете». На дне ямы лежало несколько пистолетных гильз. И они легко могли означать, что до меня кто-то здесь уже прошёл до конца этот путь — его прямо здесь застрелили и прикопали. Мысль о бренности человеческой жизни именно в яме приобретает совершенную, законченную форму. Ты уже находишься под землёй, и закопают ли тебя сейчас здесь, или всё-таки ты поднимешься на поверхность — становится вопросом не праздным, но исключительно актуальным.
Переформатирование сознания, которое испытываешь там, трудно с чем-либо сравнить — возможно, что-то похожее чувствуют те ребята, которые добровольно, за большие деньги закапываются в землю в гробах. В моём случае платить не понадобилось — Всевышний милостью своей всё организовал без моего участия.
Сидя в яме, я думал о любимой дочери. Как сказал один из наших командиров: «Когда меня поставили к стенке, стою и думаю — я копейки никогда не украл — а меня расстреляют за воровство. Как стыдно дочери будет!» Подтверждаю — мои мысли были почти точно такими. Но мысли о близких придавали сил. И кроме того — полная уверенность в своей невиновности. Помню, когда один из тамошних бойцов, судя по экипировке и уверенному поведению, подошёл к краю ямы, и, передёрнув затвор «Макарова», пообещал, что сейчас: «Застрелит как собаку!», я поднялся, широко перекрестился — ещё стал левым боком, чтобы пуля сверху попала в сердце, наповал — и ответил: «Стреляй! Я умру невиновным!» После Великой Отечественной войны командир легендарного партизанского отряда Медведев назвал книгу о своих бойцах «Люди с чистой совестью». Лично для меня участие в боевых действиях в Новороссии стало «моментом истины» — я всё время чувствовал, что делаю правое дело, делаю с полной самоотдачей, и нахожусь в гармонии со Всевышним и самим собой. Это и есть «чистая совесть». Именно в яме ощущение чистоты своей совести и убеждения в своей правоте достигло своего пика, и оставалось таким почти до конца войны.
Сидя в яме в ожидании расстрела, помню, нацарапал на твёрдой глинистой стене три буквы — ДНР. Это было естественно: мы встали сражаться за правое дело и готовы, если надо, умереть за него. Очень обидно, если от рук своих, — но на войне такое бывает. Помните трагическое стихотворение времён Отечественной:
На следующий день меня пару раз допросили. Не могу не отметить добрым словом людей, с которыми общался в ходе допросов, — психологи хорошей квалификации, они по моим реакциям в разговоре сделали правильные выводы. Кроме того, как я понимаю, были проанализированы мои контакты в телефоне, мои связи и так далее. Ну и немалое значение сыграли мои находившиеся на свободе друзья, прежде всего, моя любимая Ангел, которые пошли по инстанциям с требованиями «разобраться». Как бы то ни было, уже на следующее утро я был на свободе.
Однако за время пребывания в яме произошёл ещё один интересный эпизод, влияние которого на дальнейшие события трудно переоценить.
С «боевых» приехали ребята. Тогда произошёл уникальный бой, когда взвод наших, безо всякой бронетехники, атаковал карательный батальон противника, находившийся на базе в населённом пункте. С формальной точки зрения, это было безумие — взвод не может атаковать батальон, находящийся в обороне. Однако «безумием» были подвиги и Гастелло, и Матросова, и двадцати восьми панфиловцев. С Божией Помощью наши забили этих сатанинских тварей, только убили больше восьмидесяти, не считая раненых. И теперь один из бойцов, сидя на краю ямы, рассказывал мне подробности. Он глядел сквозь меня «потусторонним» взором человека после тяжёлого боя, который я не раз потом буду встречать в глазах тех, кому удалось вернуться и кто только что оставил ТАМ своих друзей.
Он мне говорил о том, что наши подъехали на «КамАЗах», спешились в цепь и закидали противника ВОГами, а потом пошли в атаку. О том, что противника обуяла паника — стрельба была беспорядочной, и целый батальон не мог отбиться от нашего «бешеного» взвода. Что укронацисты отчаянно орали по рации, вызывая на подмогу стоявшие совсем рядом части ВСУ, а те, пылая «исключительной» симпатией к карательным батальонам, даже не пошевелились. Что одного из наших застрелил лежавший в поле вражеский снайпер. Снайперюгу, мерзкого мутанта, всего покрытого татуировками в виде свастики, даже не застрелили — такая тварь не заслуживает свинца. Его зарезали как свинью, тотемное животное хохлотварей.
Он говорил о своём друге — достойном и весьма состоятельном человеке, который вчера шёл рядом с ним, а сейчас лежит вон там, накрытый брезентом. Несколько тел, под брезентом цвета хаки, были незримыми молчаливыми свидетелями нашего разговора, подтверждением правдивости всего сказанного. Мне было страшно стыдно перед этими ребятами — что их уже нет, а я сидел в яме, когда они за нас сражались.
Интересным был его рассказ об охоте на вражеские группы ДРГ. С непритворным изумлением он сказал: «Не знаю, какую там боевую химию они там жрут, но это просто поразительно: мы их преследуем по пятам, «по зрячему», до нас — меньше километра, и при этом в каждом населённом пункте, через который они проходят, они умудряются хоть одну женщину, да изнасиловать! Я бы ещё понял после взятия населённого пункта — когда ликование тебя просто переполняет, и времени впереди — немерено, но когда смерть дышит в затылок…».
И на всю жизнь я запомнил, как он мне сказал: «У меня было высшее образование, я был богатый человек — начальник участка на шахте. Я всё бросил, продал имущество, чтобы купить оружие, и пошёл защищать родную землю!» Храни тебя Господь, брат — надеюсь, ты жив и здоров поныне!
Решение переводиться в строевые подразделения я принял ещё раньше, но именно за эти несколько дней, в обществе этих выдающихся людей, моё решение приобрело прочность железобетона.
И второе. В ходе дальнейших боевых действий от самых разных людей я слышал много нелестного о подразделении «Восток». Многое из этого — горькая правда, кое-что — ложь и преувеличение. Но я стараюсь всегда думать о людях как можно лучше, и потому лично для меня «Восток» — это открытые лица этих честных воинов и накрытые брезентом тела их ушедших в Валгаллу товарищей. Будьте здоровы, братишки, и пусть Удача в бою всегда будет на вашей стороне!..
После произошедшего Вадик принял решение на какое-то время спрятать нас с Ангелом — пока страсти не утихнут, а нам не подберут подходящее для службы подразделение. С этой целью нас спрятали в пригородах Донецка, на даче одного из наших друзей. Заодно получился такой непродолжительный вынужденный «отдых» от всего, что было. Телефоны и компьютер мы не включали, имея неплохое представление о возможностях электронной разведки противника. Изучали окрестности, тренировались, я слушал рассказы Ангела о первой чеченской кампании, жадно впитывая боевой опыт. С одной стороны, это был «отдых для нервов», с другой стороны — весьма относительный: я страшно переживал, что там развёртываются боевые действия, и без моего участия. Когда читаешь в мемуарах, как наивно рвалась в Отечественную войну на фронт молодёжь, боясь, что «без них война закончится», — это выглядит наивным. Однако, когда ты сидишь в саду, слушаешь пение птичек, и всем телом чувствуешь, как на твоей родной земле, совсем недалеко от тебя, в нескольких десятках километров, кровожадный дракон войны развёртывает своё тяжелое, громыхающее тело — спокойно сидеть просто невозможно.
Тогда же произошёл самый первый бой в аэропорту, на тот момент — самый знаменитый в окрестностях Донецка. Подробности легко можно найти в Интернете, а сам я, поскольку не принимал в нём участия, особо много о нём говорить не могу. То, что наши тогда понесли тяжёлые потери — вполне закономерно. Противник нашпиговал аэропорт и прилегающие окрестности отборными подразделениями, выставил многочисленные минные поля, располагал большим количеством тяжёлого вооружения. Среди его войск было много военнослужащих блока НАТО — они позиционировали себя как бывшие военнослужащие, на данный момент наёмники, но сколько из них на тот момент находились на действительной военной службе — я не знаю.
Сам аэропорт был прекрасно укреплён, его строили ещё в советские времена с расчётом на то, что он должен выдержать ядерный удар. Огромные подземные галереи, убежища, везде железобетон.
А у наших против всего вышеперечисленного — лёгкое стрелковое и максимум гранатомёты. Понятно, что при таких условиях штурмовать его предстояло очень долго и трудно, и заплатить цену исключительно высокую. Так и было впоследствии. А вся кровь того, самого первого штурма — это только первые капли последующего, многомесячного жертвоприношения, когда по чуть-чуть наполнялась кровью чаша на весах Фемиды войны. И только после того, как она наполнилась, вровень с самым краем, она медленно скользнула вниз, к Победе, и аэропорт стал наконец-то нашим.
Из многих рассказов о том, что тогда произошло в аэропорту, я процитирую только один. Со слов нашего бойца: «Когда был бой в аэропорту, на вышке сидели твари-нелюди — снайперы-европейцы. А на взлётке стояли зенитки, и с них срочники ВСУ шпарили по нам. И вот расчёт одной зенитки навёл её и как дал по вышке с европейскими снайперами! Ребят убили, но вышку они успели расколошматить вдребезги! Молодцы, наши ребята — хоть и из ВСУ, а самый последний поступок в их жизни был — как положено у православного воина. За веру свой живот положили, уничтожив европейских нелюдей-захватчиков, сколько успели. Царство небесное им, а чёрные души наёмников-европейцев, я надеюсь, Всевышний отправит прямиком в ад, где им и место…»
За время недельного отдыха произошло только одно яркое событие, достойное упоминания. Лично я страшно люблю поплавать — это одна из моих основных слабостей. И когда мы гуляли в окрестностях, набрели на несколько озёр — их хорошо видно, если ехать на машине по трассе, из Донецка на Макеевку. Сели на берегу загорать — и обратили внимание на то, что вскоре невесть откуда взявшийся вертлявый молодой человек в спортивном костюме несколько раз прошёл мимо нас, буквально в нескольких метрах. Мысль, что это может быть наблюдатель противника, показалась дикой из-за его нарочитой наглой заметности. Как там у Юлиана Семёнова в его знаменитой книжке про Штирлица: «Он не мог даже предположить, что эти два дегенерата окажутся контрразведчиками — по его убеждению, наблюдение должно быть скрытным, нельзя привлекать к себе внимание». Точно так же рассудили и мы.
Он ушел, и мы полезли в озеро, купаться. А когда вылезли из воды — из-за холмика на нас уставились угрюмые рыла трёх молодых людей. Решительно и уверенно они тронулись с холмика прямо на нас, вниз — расстояние было десятка два метров, на пятачке пляжа не было ни прохода куда-либо, ни кого-то или чего-то кроме нас. Было совершенно очевидно, что по нас они и пришли.
Ангел достала нож и бросила: «Плыви на тот берег!» Я достал свой и ответил: «Вместе — до конца! В этой жизни и всех следующих!»
Сказать, что я захотел тогда драться — это ничего не сказать. Есть такое выражение «жажда крови» — я его ощущаю буквально, когда во рту становится чуть солоно — мерещится, что он уже наполнен кровью врага, а верхняя губа сама поднимается вверх, обнажая клыки. Ангел — тем более подраться далеко не дура. В такой момент человек всё чувствует и понимает без слов. Они мигом поняли наш настрой, притормозили, и боком, обходя нас, ушли за соседний холм. Мы незаметно проследовали за ними. Там они остановились и начали совещаться — с одной стороны, есть приказ на нас, с другой стороны — страшно. Вероятно, надо было на них наброситься и всех жестоко убить. Но я пишу только правду — мы сами тихонько отступили и незаметно растаяли в лесу. Жалею ли я, что мы тогда не ввязались в схватку? Честно говоря, нет. Ситуация была неясной, у них могло оказаться оружие, вплоть до огнестрела, наконец присутствовала микроскопическая вероятность, что это были просто намеревавшиеся «вмазать» самогона именно вот на этом клочке земли невиноватые ни в чём местные мужики. Ненависть к врагу — святое чувство, но она должна всегда быть взвешенной.
Прошло полторы недели, и наши друзья, которые на тот момент служили в зарождавшемся местном МВД, отвезли нас на новое место службы.
Самая тонкая шутка дьявола — убедить всех, что его не существует.
Многим людям кажется, что в своей повседневной деятельности они свободны. Точнее, они замечают только грубый, зримый контроль со стороны государственных структур — а вся остальная деятельность «яркой личности» кажется им свободной и независимой. Это неудивительно: самое эффективное управление — незримое, и различные медиа прилагают титанические усилия к тому, чтобы окормляемый ими «пипл» (в старину его называли «охлос») именно так и думал.
За прошедший год участия в боевых действиях я очень часто наблюдал там множество плохо объяснимых феноменов в поведении окружающих, которые, однако, очень сильно влияли на ход процессов и их конечный результат. «Война — это та же мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела». Поэтому именно в ходе боевых действий многое скрытое становилось явным — наглядным и зримым. Мне было очень важно понять для себя, почему люди ведут себя в данных условиях именно таким образом. Этот интерес носил не абстрактный, а вполне прикладной и практический характер: именно «странности» в поведении приводили к тяжёлым потерям, досадным неудачам, необъяснимой дискредитации нашего дела.
Ответ для себя я нашёл в работе Неведимова «Религия денег».
В книге он наименован кратко «четыре вида насилия». Возможно, это и правильно, но мне всё же кажется, что точнее говорить о «четырёх видах контроля». Речь идёт о том, что обычно в обществе поведение человека контролируется четырьмя типами воздействия: физическое насилие, товарооборот, финансы и психологическое воздействие. Физическое — всё понятно: начиная с «дам в глаз» и заканчивая тюремным заключением и так далее. Товарооборот включает в себя доступ к различным товарам и наоборот, ограничение его: в современном обществе потребления весьма важный параметр, способный существенно повлиять на поведение человека. Финансы включают всё многообразие оборота денежных средств и различных их заменителей: причём помимо прямого контроля количества поступающей к объекту манипуляции (либо изымаемой у него) денежной массы, разработано огромное количество косвенных способов воздействия. Ярким примером является изменение курса валюты и соответственно, её покупательной способности: формально человек получает столько же, сколько ранее, фактически — оказывается скрученным «в бараний рог». Психологическое — высшее и самое сложное, зато и самое результативное. Начиная с прямого волевого подавления объекта манипуляции и заканчивая сложными схемами, когда происходит глубокая подмена понятий в мозгу объекта манипуляции — вплоть до того, что он начинает действовать в ущерб себе, полагая, что делает всё правильно.
Разумеется, здесь возможно огромное количество дополнений и уточнений: начиная с того, что зачастую намного выгоднее создавать не настоящие товары, а «продукты» — различные виды симулякров, в очень малой степени состоящих из материальной компоненты, а гораздо больше — из «престижа», «бренда», «моды» и так далее. Достаточно ярким примером этой тенденции являются различные «Эпплы», «Хьюлетт Паккарды» и «Бентли», львиная доля заоблачной (по сравнению с аналогами) цены которых слагается не из действительного преимущества в качестве, а из убеждения покупателей, что «вы этого достойны». Трудно определить, какого вида контроля здесь больше — товарного или психологического, однако это не так уж и важно.
В обычных условиях на человека непрерывно, с момента рождения, действуют все четыре типа насилия — он так привыкает к их воздействию, что даже не замечает этого. При этом, когда говорят о «свободе», как правило, лгут — на передний план выпячивается «свобода» как уменьшение степени воздействия какого-либо типа насилия на объект (чаще физического), при этом деликатно умалчивается о пропорциональном (чаще всего — превосходящем по мощности) усилении прочих видов насилия.
Условия же боевых действий (особенно иррегулярных) очень интересны тем, что в них резко ослабевают большинство привычных видов манипуляции. Например, существенно ослабевает потребность в товарном обеспечении: даже при самом плохом обеспечении самое необходимое — пропитание и боекомплект чаще всего имеется, а в условиях постоянной угрозы для жизни и здоровья значение якобы «необходимых» вещей материального мира становится истинным — то есть ненужным. В значительной степени снижается влияние финансового фактора — чаще всего просто за счёт относительного отсутствия средств у всех или почти всех. Разумеется, если деньги есть — это хорошо, но как могут подтвердить многие из побывавших «там», мы месяцами обходились без копейки наличности — и в общем, вполне живы.
Напротив, значение двух крайних рычагов манипуляции — физического и психологического, чрезвычайно возрастает. При этом, если ты достаточно психологически стоек, чтобы быть индифферентным к попыткам психологического подавления тебя, и достаточно вооружён и решителен, чтобы оказать вооружённое сопротивление (а в идеале — имеешь хотя бы небольшой отряд лично преданных тебе людей), возникает любопытная ситуация — ты резко оказываешься свободным от всех видов контроля сразу. Точнее, они все одномоментно резко ослабевают. В этих условиях необходимо иметь очень сильную психологическую закалку, высокий уровень самоконтроля, а главное — высокоразвитую систему высших ценностей (религиозные, идеологические и так далее установки), чтобы не «соскочить с резьбы» — не впасть в другую крайность, и не кинуться использовать собственное бесконтрольное состояние для транслирования повышенного насилия в окружающий мир. Проще говоря — не начать мародёрствовать, насиловать и иными неприглядными способами использовать образовавшееся отсутствие внешнего контроля.
Здесь считаю необходимым сделать существенное дополнение. Наличие личного вооружения является необходимым, но не самодостаточным условием. Помните, мною было указано «достаточно вооружён и решителен»? Речь идёт о том, что необходимо избавиться от крайне вредной на войне иллюзии — переоценки важности собственной жизни. Нет бессмертных людей, и жизнь такая штука, что живым из неё не выбраться. Помните кодекс самураев, где сказано: «Чтобы быть совершенным в бою, надо представить себя мёртвым — тогда страх будет не властен над тобой». Дело в том, что именно истинная, а не показная готовность идти до конца и в любой момент отправиться в Валхаллу даёт в боевых условиях способность действовать наилучшим образом в любой обстановке.
Всё вышесказанное и позволяет объяснить ряд психологических феноменов, которые доводилось там наблюдать. Например, повышенная сверх всяких границ чувствительность бойцов и командиров к слухам, сплетням, различной информации (чаще всего негативной и дискредитирующей) об окружающих, в том числе — хорошо им известных лицах. Легко, безо всякой проверки, могут поверить самым нелепым слухам, что ты украл, убил, расчленил и съел, зачастую негативное отношение возникает и вовсе при полном отсутствии фактического субстрата — на основании того, что кто-то «романтик», «не такой как все» и так далее.
Дело в том, что за долгие годы жизни при тотальном и всестороннем контроле над ним со стороны своего окружения человек привыкает к его присутствию, и когда сразу два привычных его механизма (финансы и товарооборот) выпадают — становится наиболее чувствителен к оставшимся, даже падок на них. То есть — охотно и самостоятельно усиливает для себя их значение, чтобы вернуться к привычной по мирной жизни (неосознанно) роли манипулируемого. При этом физический контроль (путём применения грубой силы) в боевых условиях часто чреват сразу пулей в ногу, а то и в голову. Разумеется, этого никто (за редчайшим исключением) не хочет — потому для повышенной чувствительности остаётся только усиление психологической компоненты контроля. То есть повышенная готовность к тому, что тобой будут манипулировать со стороны — и склонность охотно поддаваться этому.
Противник об этом, как правило, заранее в курсе — в отличие от наших структур, способных только ходить парадами и стоять в очереди на служебное жильё. На Западе существуют целые институты, изучающие прикладную психологию и активно применяющие свои знания для бескровного сокрушения целых стран. Соответственно, ими разработана целая система создания и распространения информации, призванной в психологическом плане подавить, дискредитировать, поссорить между собой — и ещё сотней различных способов осуществить «психологическое насилие» над нашими. С нашей же стороны, кроме громких заявлений типа «против нас идёт информационная война», не делается ровным счётом ничего. Украина и Донбасс в особенности, с сокрушительным фиаско российских спецслужб и государственных структур продемонстрировали это самым блестящим образом.
Общий вывод будет очень простой: в боевых условиях кардинально меняется привычная для человека среда, когда он зафиксирован со всех сторон внешним контролем — количество и качество контролирующих сил резко падает. Противник стремится этим воспользоваться и сосредотачивает огромные ресурсы в сфере психологического воздействия и контроля. Наше государство, погрязшее Бог знает в каких занятиях, кроме воспитания из гражданина настоящего Воина и Человека, не только ничего не делает, чтобы своевременно противостоять этой тенденции, но и прилагает все усилия к воспитанию максимально безопасного для себя населения — то есть инфантильного, трусливого и тупого. При этом вполне закономерно, что, когда враг нападает, это государство смывается и бросает своих граждан — неподготовленных и невооружённых, на растерзание. Чтобы в этих непростых условиях вести себя достойно, и не только не стать тупой безответной жертвой, но выстоять и победить, необходимо заранее, в мирное время, вырабатывать высокую психологическую устойчивость, самостоятельность мышления и действия, решимость и стойкость, а главное — высшую систему приоритетов. Только ориентируясь на ценности высшие, нежели мелкое индивидуальное «я» (Родина, народ, Бог, память предков), можно преодолеть вал бесовской лжи, клеветы, и искусственного раздувания страстей, которыми мастерски пользуется противник в войне против нас.
После коротких раздумий Вадик решил, что лучше всего нам будет в Макеевской комендатуре, где мы вскоре и оказались. Наш новый командир подразделения задумчив, слегка флегматичен, подчёркнуто корректен. У него просматривается некая военная косточка — но гораздо больше он «военный интеллектуал», из тех, что за ум любят подчинённые и терпеть не могут вышестоящие командиры. В комендатуре изрядное количество местных ополченцев — они несут караульную службу, решают задачи противодиверсионной борьбы, наводят порядок в Макеевке. Хохлаческая «милиция» крышевала и трогательно взращивала везде наркоторговлю, это страшное лихо выкосило нашу молодёжь хуже любой чумы, и теперь мы его решительно искореняем. Наркоторговцев сурово предупредили — не прекратите — последуют жёсткие меры. Они не поверили. Меры последовали.
Среди различных ярких личностей, которые несли там службу, запомнился невысокого роста, кряжистый воин с округлым лицом и умными глазами — с позывным Комбат. Как оказалось, в Афганистане он командовал батальоном. Много позже, мне придёт весть — в бою под Шахтёрском, раненый, в окружении врагов, он выдернет кольцо «эфки». Святая душа воина в пламени взрыва вознесётся ввысь, в ряды воинства Святого архистратига Михаила. А зазубренная сталь осколков русской гранаты отправит в ад чёрные души укромутантов, пытавшихся захватить его в плен.
Ещё запомнился один крайне колоритный воин — огромного роста, богатырского сложения, с бородой. Он со смехом рассказывал, как приехал с «боевых» немного расслабиться домой. «Захожу в ванную, глядь — а сбоку на меня пялится какая-то зверская бородатая незнакомая рожа! Я выдёргиваю из кармана гранату, прыгаю спиной вперёд из ванной — и уже готов гранату обратно в ванную закинуть, как вдруг сообразил: это же ЗЕРКАЛО! Стою с гранатой без кольца в руке и ржу как идиот. А любовница что-то совсем без чувства юмора оказалась: как была голая выбежала из дома с криком: ничего не хочу, ну тебя, идиота, на фиг!»
Среди этой толпы разношерстных, очень порядочных и смелых, но в целом неорганизованных и необученных людей, резко выделилась группа человек из двенадцати. Все в дорогущих камуфляжах и прекрасных разгрузках, с плавной грацией прекрасных рукопашников, спокойными повадками привычных к оружию воинов. Я думал, что это «русский спецназ», о котором столько говорили и которого с самого начало никто не видел, но оказалось, что эти — тоже местные. Просто толковые, настоящие мужчины — запасшиеся оружием и снаряжением, а также в частном порядке прошедшие спецподготовку ещё в мирное время. Ряд из них имел опыт участия в боевых действиях, и они заблаговременно собрали вокруг себя единомышленников с хорошей спортивной подготовкой. В принципе, вполне нормальная для русского народа с незапамятных времён ситуация — когда князья, бояре и олигархи со своими дружинами бегут с поля боя и присягают польским самозванцам, и спасение Отечества становится свободным выбором каждого настоящего Мужчины. Настоящий Мужчина — это тот, кто скорее умрёт стоя, чем согласится жить на коленях, а не тот, кто сумел в кредит купить иностранного изготовления повозку…
Эта группа позже станет ДРГ «Евпатий Коловрат», а ещё позже — из неё вырастет Центр специальных операций МГБ ДНР — славное подразделение с богатыми традициями, на счету которого будет множество головокружительных спецопераций… Служба в этом подразделении примечательна прежде всего тем, что ввиду большой секретности от этого периода у меня не осталось никаких записей. МГБ — структура специфическая, ведение дневников и тому подобная деятельность в её рядах могут обойтись весьма дорого. В составе этого подразделения мы приняли присягу ДНР.
Вскоре мы сменили базу — переехали из Макеевки в Донецк, на бывший завод изоляционных материалов. На этом предприятии уже давно не работало производство, зато до нашего появления «трудился» некий «креативный проект» «Изоляция» — они на прекрасной дорогой бумаге, с фотографиями замечательного качества издавали книги — толстые, на сотни листов — с изображениями и описаниями зоофилии, педофилии, психических расстройств и физических уродств, и иной мерзости. Большинство этих книг были на иностранных языках — скорее всего, они предназначались для распространения в «цивилизованных» странах. Трудно описать всю мерзость искажённых пороками харь, которыми переполнялись по виду солидные и явно дорогие издания этого вертепа. Такое впечатление, что не один, а множество демонов вселились в их «натурщиков» и рвались изнутри, с белых страниц, наружу — в мозг и души читателей.
Когда мы выбросили оттуда всю эту нечисть и организовали там базу подготовки, множество вражеских СМИ, буквально на следующий день, завопило о том, что «террористы захватили культурный центр». Я очень хотел бы, чтобы вы, дорогие мои читатели, чётко и без иллюзий, понимали для себя: для Европы культура — это вот это. И то, что в Европе так чисто всё вымыто и такой порядок везде, — это только оболочка истинной её сущности. Это чисто выглаженная умопомрачительная в своей белизне и гладкости шёлка простыня, на которой валяется «любимая» собака или изнасилованный маленький ребёнок…
Когда мы там были, было множество спецопераций, о некоторых из которых нельзя будет рассказать и двадцать лет спустя. О некоторых рассказать можно, потому что это уже не является тайной.
Однажды меня срочно вызвали к командиру с полным комплектом всего медицинского. По прибытии я узнал, что наши ребята выследили и повинтили редкую хохлопидарскую мразь. Даже на фоне прочих «укровских» мутантов, предавших русский язык, Родину и Православие и пошедших в услужение пиндосам, за грязный скудный доллар убивать свой народ, отдельные особи умудрялись выделиться своими «выдающимися» качествами. Этот был именно из таких. Прошу любить и жаловать — полковник ГУР (ГРУ — это в России. У укров, не так, у них совсем по-другому — ГУР, «главное управление разведки»!).
Дьявол, как известно, сам ничего создавать не может — он может только уродовать то, что создано Всевышним. Так и хохлы, неспособные даже придумать названия своим структурам, смогли только присваивать и искажать не ими созданные аббревиатуры славных подразделений. А теперь пошли дальше: эмблема на беретах «нового образца» их десанта — тот же орёл, что был у фашистских десантников.
Звали его, кажется, Свитан — но тут я не уверен. Мне просто сказали, что это полковник, и что он очень ценен для нас. В чём же состояла его ценность?
Вы наверняка видели, дорогие мои читатели, сцену зверской расправы над русским населением в Одессе. Не увидеть это было невозможно — показывали и обсуждали везде. Так вот, этот «орёл» был главным её организатором и координатором. Теперь, будучи официально назначенным «помощником» местного олигарха Таруты — которого «Уряд Украины» назначил «губернатором» Донецкой области, он прибыл сюда, к нам в Донецк. На связи с ним — 5 групп боевиков из укровской «альфы». Натасканные пиндосскими инструкторами по образу и подобию «батальонов смерти» в Сальвадоре и других местах до высочайшей квалификации убийц и террористов, эти профессиональные убийцы своего народа только ждут приказа. Помимо них в городе — десятки групп «Правого сектора», этого дешёвого одноразового расходного материала, которого, однако, много и который при толковом руководстве вполне способен результативно работать. Дорогие читатели, привыкшие глумливо ухмыляться при сочетании «Правый сектор», вспомните, пожалуйста, как успешно они подавили прорусское движение во всех регионах кроме Донбасса, вспомните также, что их уже два десятка лет готовили во всяких лесных лагерях Украины и Польши, в то время как наши спецслужбы палец о палец не ударили, чтобы хоть как-то поддержать все сориентированные на поддержку России движения.
Так что в Донецке, в ОГА готовилось то же самое, что произошло на Куликовом Поле в Одессе. И этот немолодой высокий мужчина неприметной внешности с благородной сединой должен был очередной раз сыграть важную роль в массовом убийстве лучших людей нашего народа — при активней поддержке польских, немецких и пиндосских спецслужб и при полном безучастии спецслужб РФ. Но наши ребята оказались молодцы, выследили и повинтили эту редкую гадину — и теперь надо получить из этого нелюдя необходимую для разгрома вражеского подполья информацию.
Сразу же обратили на себя внимание ряд нехарактерных для обычного человека признаков в его поведении. Полнейшее отсутствие болевой чувствительности, вплоть до отсутствия рефлекторной реакции зрачков на боль, расширенные и не реагирующие на свет зрачки, а также своеобразная манера отвечать на вопросы допрашивающих — говорить одними и теми же повторяющимися фразами, которые составлены так универсально, что в принципе подходят к большинству вопросов — и в то же время не дают никакой информации. На его венах, как и у задержанных из «Правого сектора», с которыми мы раньше имели дело, не было никаких признаков инъекций. Однако мы уже знали, что это ничего не значит — наш настоящий противник, то есть пиндосские спецслужбы, пичкает своих зомби боевой наркотой с жидкой пищей. Это и гораздо удобнее в боевой обстановке, если применение этих препаратов носит постоянный, непрерывный характер, и позволяет снимать естественное неприятие инъекций, присущее обычным людям.
Проблема в том, что его при задержании слегка «помяли» и он получил ножевое ранение в бедро — у него открылось сильное кровотечение из бедренной артерии, и его надо срочно остановить. И ещё проблема в том, что у меня из инструментов — несколько зажимов, несколько атравматических, годных только для наложения косметических швов на кожу игл, да, пожалуй, и всё. Кроме того, у него имеется массивная кровопотеря и нужен комплекс мер по срочной компенсации последствий. Это не только физраствор — это ещё и целый ряд специализированных препаратов, а также глубоких знаний реаниматологии, которых у меня нет. Ну и наконец — его нужно оперировать. Всё приводило к тому, что нам срочно нужен анестезиолог-реаниматолог — чтобы не дать помереть проклятому укронелюдю и создать условия для выполнения оперативного вмешательства. К счастью, у нас были такие знакомые. Мигом привезли их, поставили капельницу, дали наркоз — и я полез ушивать. Ангел мне ассистировала — у неё хороший опыт фронтовой медицинской сестры. В принципе, может, и ничего сложного — но у меня пот катился по лбу градом. Во-первых, подходящего инструментария не было, а во-вторых, что гораздо важнее — его жизнь стоила гораздо больше, чем, возможно, жизни взвода наших ребят. Этот урод должен был остаться живым, чтобы побеседовать — где, кто и что. Осознание огромной ответственности сжимало мне грудь и мешало нормально работать.
Новоприбывший реаниматолог обратил внимание на поразительный рост артериального давления, который имелся у раненого, невзирая на кровопотерю. Понадобились немалые усилия по стабилизации его уровня.
К счастью, милостью Всевышнего лечение этого полного «странностей» пациента закончилось благополучно. И только много позже от профессионалов мы выяснили кое-какие детали, от которых наши челюсти с грохотом изумления стукнулись о пол. Во-первых, эти универсальные словесные формулы, которые он повторял даже в бессознательном состоянии в ответ на все наши вопросы, — это «закладка в подсознание» со стороны пиндосских спецслужб. Для её создания человека вводят в транс и путём тщательно разработанного гипнотического воздействия закладывают в него на рефлекторном уровне «словесные реакции». И под пытками, и под угрозой смерти, и в бессознательном состоянии, и даже под воздействием всевозможных «сывороток правды» он всегда будет говорить одно и то же — и не выдаст никаких тайн. А во-вторых, для «особо ценных» носителей секретной информации, таких как этот, существует ещё одна «закладка», гарантирующая от утечки информации. Параллельно с предыдущей, эта, включаясь, начинает быстро повышать артериальное давление пациента — гипертонический криз, кома, пиздец. И это всё — дополнительно к боевой наркоте, которая подавляет чувство боли, страха, инстинкт самосохранения. Фактически допрашивать такого «химического киборга» бесполезно.
В данном случае, милостью Всевышнего, все сложные сатанинские планы пиндосских спецслужб не сработали. Кровопотеря не дала развиться гипертоническому кризу, а также с кровью из него вышла значительная часть «химии». Глубокий наркоз при операции снял многие гипнотические установки. И на следующий день, проспавшись после операции, этот выродок, этот профессиональный палач своего народа пел, как Карузо, рассказывая нашим всё, что было нужно. Какая там «слава руине» — как и у всех этих «зарывших сало хэроев», смелость заканчивалась одновременно с действием пиндосской наркоты.
Укровские террористы собирались отбить своего вожака — мы подтянули дружественные подразделения, развернулись в боевую готовность и целую ночь ждали штурма. Они не отважились. Позже министром службы безопасности руины была объявлена «кровная месть» нашему подразделению — именно за данный случай.
Во всяком случае, одесский вариант был в Донецке предотвращён.
Данная история имела любопытное продолжение.
Сначала — непосредственное. Я так перенервничал в условиях выполнения сверхважной операции без необходимого инструмента, что буквально очень громко взмолился: «Господи, да где же инструменты?!!»
И настолько от души получилось, что буквально на следующий день пришла посылка по гуманитарке от наших друзей из Питера — организации «Гуманитарные войска — «Спасём Донбасс» Санкт-Петербург» с целым большим набором хирургических инструментов. Это сотрудники и студенты Питерской медицинской академии для нас собрали. Из этого простого случая лично для меня последовал неоспоримый вывод: если ты действительно очень сильно чего-либо хочешь, и хочешь хорошего, ты его непременно получишь. Но поскольку обычно хотим мы вяло и еле-еле (или не того, чего стоит хотеть), то и не получаем желаемого.
Второе продолжение было отсроченным и носило гораздо более философский характер. Я много думал об этом, когда, находясь в России в начале мая многократно видел и слышал, как различные журналисты, телеведущие и прочие с пафосом и обличительным гневом различных степеней интенсивности вспоминали Одессу. Когда я смотрел, как им хватает наглости с показным осуждением (а на самом деле — с безмерным цинизмом) комментировать кадры зверского убийства русских людей в русском городе прямо на камеру — мне всё хотелось воскликнуть: «Что же вы, суки, останавливаетесь? Говорите дальше. Что организовал всё это замечательный человек, аж полковник, педофил Свитан. Что планировал то же самое в Донецке. Что русские спецслужбы и правительство палец о палец не ударили, чтобы хоть как-то это предотвратить. Они рассчитывали, что всё повторится, как в Одессе: нас сожгут, телевизор повозмущается, протестное движение на Донбассе заглохнет и можно будет не париться дальше со всей этой «Новороссией» и «Русским Миром». А тут вышел косяк: этого мутанта — организатора изловила и расколола группа местных. Она же отдала его вам. А ваши, блин, российские, спецслужбы подлечили его и вернули в целости и сохранности своим хозяевам — цэрэушникам. И этот урод, который весь по уши в крови, вновь убивает и пытает русских людей. Зато местным эту «самодеятельность» не забыли — и командир нашего отряда, и командир группы, которая его повинтила, сидят в подвале уже каждый по нескольку месяцев. Их ещё и зверски пытали, выбивая на себя показания. Так ничего и не выбили — но сидят они по-прежнему. И это закономерно — они же не служили за доллары Госдепу — они забесплатно воевали за Россию. Для нынешних российских спецслужб и правительства такие люди гораздо «вреднее», чем садисты и палачи русского народа на службе Штатов, вроде Свитана.
Было много забавных случаев. Например, хорошо запомнился случай, когда я решил потренироваться — а тут как раз пожаловали к нашему командованию командиры от Стрелкова. Выбегаю я из-за угла — весь взмыленный и с автоматом. Охрана напряглась.
— Ты кто?!
— Врач подразделения!
— А чего бегаешь?
— Тренируюсь.
Как оказалось, нашего командира потом за это хвалили: «У него такой порядок — даже медицина тренируется!»
Однажды противник дал «Градами» прямо по нашей базе — чуть-чуть не попал, самые ближние легли с недолётом пятьсот метров. Однако всё это улетело в жилой сектор, и мы сразу же рванули оказывать медпомощь мирному населению. Тогда первый раз я увидел вокруг пожары в жилом секторе, перепуганных, но чаще — совершенно невменяемых от шока людей, гражданское население. Они настолько впали в ступор, что не могли провести нас на соседнюю улицу, которую знали всю жизнь и которая была в пятидесяти метрах, — только водили нас кругами. Отсветы близкого пламени плясали на искажённых шоком лицах, запах гари и беды висел в воздухе.
Я тогда ещё вспоминал строчки бессмертного, из Шевчука:
Долгое время мы все думали, что это просто гипербола, что поэт погорячился и нагнал жути… Увы, «поэт в России больше, чем поэт». На Украине — всё уже есть сейчас. «Дарагие масквичи» и гости столицы — которых уже под пятнадцать миллионов! Подождите чуть — скоро будет и у вас.
Логика исторического процесса неумолима. Сейчас вы смеётесь над тем, как тупо, неактивно и так далее донбассцы защищают свою родную землю. Не так давно вы самоустранились от страданий русских людей в Чечне и Таджикистане, в Прибалтике и Молдавии. Теперь вы предали русских на так называемой «Украине». Вам не привыкать продавать своих — иначе откуда же возьмутся «бабки» на шикарные «Лексусы» и квартиры в десятки миллионов ценой? «Мама, чем нужно торговать, чтобы ездить на такой машине? Родиной, сынок…»
Так вот, «божьи жернова мелют медленно, но верно». Москва всегда была столицей нашей Родины не потому, что больше воровала, а потому, что возглавляла сопротивление нашего народа иноземным захватчикам, отстаивала права русского населения, расширяла границы «Русского мира» и русского влияния. Вы все отказались от исторической миссии столицы, превратили её в вертеп казнокрадства, взяточничества и разврата. Продали право первородства за чечевичную похлёбку. Как там было написано когда-то? «Мене, текел, упарсин». Ваши злодеяния, мера равнодушия, подлости и воровства взвешены и оценены на весах Всевышнего. Так что готовьтесь — в пророческой песне Шевчука Москва-то — на первом месте…
Многие бойцы и командиры в ЦСО МГБ были просто уникумы. Про одного из них не могу не сказать хотя бы пару слов.
Зовут его Василий. Спокойное лицо без особых примет, нахмуренные брови и тяжёлый, внимательный взгляд умных глаз. Негромкий размеренный голос. Краткие чёткие фразы — не чеканные, на армейский манер, а именно чёткие — вдумчивые, наполненные информацией, исчерпывающе точно сформулированные. Из его боевых изречений легко можно составить книгу афоризмов.
— Медицина, сядьте вон в те кусты, и чтобы в ходе боя я вас не видел!
— Медицина, свою задачу помнишь?
— Не мешать, не забегать вперёд, не потеряться!
— Фух, наконец-то я спокоен.
Скупые, точные движения. Зрачки смотрят цепко, спокойно, и в них всегда пульсирует напряжённая. глубокая работа мысли… Один из самых уважаемых мною людей, которых я имел честь знать.
Василий был весьма преуспевающий по мирному времени человек. Теперь же, как и надлежит талантливому человеку, который «талантлив во всём», он одновременно выдающийся снайпер, командир подразделения и наставник своих бойцов. Такое сочетание «боевых специальностей» — необыкновенно редкая штука. Потому что настоящий, хороший снайпер — человек с «уравновешенной до безразличия» нервной системой, одиночка-индивидуалист, сосредоточенный на самоконтроле, интроверт. Понятно, что хороший педагог, а тем более командир — носитель совсем другого психотипа. Педагог — весь сосредоточенный на ученике, тонко чувствующий его душевное состояние, умеющий подобрать и нужные слова, и правильные эмоции, чтобы найти к каждому индивидуальный подход.
Хороший командир — это вообще третья ипостась, совсем другой характер. Твёрдая железная воля. Готовность заставить любого из своих подчинённых безукоризненно выполнить свой воинский долг, даже в самой тяжёлой боевой обстановке. Умение управлять, как своими пальцами, своими подразделениями (недаром древние римляне называли управление своими воинскими единицами, «манипулами», «манипуляцией»), чувствовать движения как своих подразделений, так и войск противника. А это невозможно без доли мощной, яркой экспрессии.
Все эти различные качества настолько сложно уживаются в одном человеке, что крайне редко бывает, чтобы их сочетание было гармоничным, обычно если хороший снайпер — то плохой командир и педагог (или наоборот). Василий сочетает свои ипостаси с непринуждённостью гения.
— Медицина, я тебе что говорил? Не забегай вперёд цепи стрелков!
— Так я ж и не забегал…
— Ты-то нет, а вот Ангел…
В нескольких словах — сначала экспрессивно-агрессивных, чтобы заставить слушать, а потом — вдумчиво-проникновенных, чтобы информация ушла поглубже, всё сразу. От педагогической ипостаси — это урок мне, новичку, для которого война — первая. Напоминание чтобы не суетился, не спешил, не создавал своими действиями помехи подразделению. Даже если в общем приказ был выполнен и «вперёд не забегал» — всё равно напоминание не будет лишним.
От командира — это расчётливый жест. Какой бы лихой «медицина» в подразделении ни была, её место — не во главе боевого порядка, а в ближнем тылу. У хорошего командира порядок — основа всего. Да и вообще, хватит нам одного Дока в подразделении — доктора от Бога, который настолько лихой рукопашник, что всегда впереди, и настолько стремится уничтожать противника, что на медицину у него чаще всего времени не остаётся. На подразделение нужен хотя бы один «нормальный» доктор.
От снайпера — это совет другому снайперу: он и вправду должен держаться позади цепи стрелков. При этом совет крайне деликатный — Ангел единственная женщина в нашем подразделении, одна из немногих настоящих снайперов нашей необученной ополченческой группировки. При этом как и положено женщине, пусть и незаурядной, она несколько эмоциональна, а в ненависти к противнику и желании его уничтожать она, пожалуй, может посоперничать с нашим Доком-рукопашником. Василий, рыцарственный, как и надлежит настоящему Воину с большой буквы, и потому с подчёркнутым уважением относящийся к женщине-воительнице, элегантно нашёл способ напомнить снайперу о необходимости правильной тактики в бою.
Подразделение было замечательное, однако работы относительно мало — ребята ездили на небольшие тщательно организованные спецоперации и потерь почти не несли. Нас брали только на очень большие операции, когда выезжал весь отряд, а такие бывали редко. При этом многие подразделения, которые не вылезали из «полного контакта» с противником и несли тяжёлые потери, не имели медицины вовсе. Среди них громче всех гремела слава Константиновского разведбатальона, а в нём — разведроты Рязани. И мы с Ангелом решили переводиться туда, где сможем принести больше пользы.
Самый первый день в «Спецназе ГРУ ДНР», как сами себя называли ребята в нашем новом подразделении, мне запомнился в мельчайших подробностях. Прямо у центрального входа — свежие воронки, множество посеченных осколками, ещё зелёных ветвей. «Спецназ разведуправления ДНР», в недавнем прошлом — константиновский разведбат — знаменитое подразделение, пользующееся повышенным вниманием и «любовью» вражеской артиллерии.
На располаге бурный ажиотаж — одно из самых боевых подразделений ДНР только что прибыло «с ноля». Выполняя приказ «Первого», на тот момент — Игоря Ивановича Стрелкова, константиновцы оставили родной город, за который приготовились держаться зубами, и выдвинулись к границе с Россией. Там в жарком июльском мареве пылили бронеколонны укромутантов, и обнаглевшие от собственной безнаказанности прислужники Запада пёрли по Донецкой и Луганской земле, планируя окружить наши города и задушить их голодом. Уже провозглашено было со всех трибун, что «в Донецке мирных жителей нет — поголовно сепаратисты и террористы из России» и соответственно «всех надо уничтожить». Трагическая судьба Ленинграда, в котором фашисты прошлого века уморили голодом 800 тысяч человек, должна была постигнуть всех жителей Донецка и Луганска. По указке заокеанских нелюдей это должны были совершить фашисты нынешние, местные, украинские.
Константиновский разведбат тогда совершил невозможное. Пробился к «ленте» с одним только лёгким стрелковым — против брони и тяжёлой артиллерии оккупантов, прогрыз коридор и удерживал его, раз за разом уничтожая пытавшихся раздавить его хохломутантов. Давая возможность колоннам с продовольствием, лекарствами и гуманитарной помощью беспрепятственно поступать в Донецк, питать его. Когда ребята шли туда, командование сказало им, что они идут на несколько дней — продуктов с собой почти не было. Мололи какие-то злаки, найденные в полях, жарили на прутиках улиток — и тем, Милостью Божией, были живы. И уничтожали, уничтожали, уничтожали ненавистных укров — напичканных боевой наркотой мутантов, которые лезли и лезли со всех сторон.
Самым ярким был бой против украинской «Альфы». Предатели русского народа опорочили славное имя спецподразделения — украинская «Альфа» низко поклонилась врагам земли Русской. За паршивые доллары продала офицерскую честь и человеческую совесть, пошла убивать свой собственный народ. Разве для того матери рожали этих людей, школа воспитывала, лучшие воины и преподаватели воинской науки годами обучали — чтобы они в проклятый Богом момент обернулись нелюдями, вылизали сапоги польским подпанкам и пошли лить братскую кровь беззащитных жителей Донбасса? В амеровских бронежилетах шестого класса «с барского плеча» и натовских кевларовых касках, увешанные оружием по самые ноздри, с новомодными пистолетами с глушителями и крупнокалиберными пулемётами, при поддержке бронетехники эти подонки пошли на прорыв. За ними были десятилетия упорных тренировок, прекрасная штатовская связь и спутниковое целеуказание, самые современные виды вооружения, а ещё — американская боевая «химия». Боевые наркотики, которые гасят боль и страх смерти до полного исчезновения, — один из них получил 9 попаданий в броник, ему переломало все рёбра — однако перебегал и стрелял, не замечая этого. Получил пулю в колено — лёжа стрелял до тех пор, пока наши не угостили «киборга» из подствольника. Только тогда напичканная наркотой туша, вся в железе, подлетев и тяжко грохнувшись оземь, наконец-то унялась.
Эти новые «власовцы» дрались упорно и ожесточённо. Рота с бронетехникой — против взвода наших. Уверенные в своём превосходстве военные «профи» высшей марки — против вчерашних шахтёров и грузчиков, безо всякой выучки и с парой рожков на каждого. Они шли на прорыв рассыпным строем стремительно и неудержимо, мастерски прикрывая друг друга, над их головами частили КПВТ их бэтээров, тяжёлая пуля которых при попадании разрывает человека напополам. За ними была вся мощь подлого Запада, все его доллары, психотехнологии, наркотики и оружие. А за спинами наших — любовь к Родине и сила русского духа. Бой быстро достиг апогея — они наступали напористо, наши не собирались отступать. Наши с ними стрелялись и бросали гранаты друг в друга с нескольких десятков метров, почти в упор. Но за наших, по их великой любви их к собственному народу и готовности к самопожертвованию, стоял сам Господь. А их, палачей собственного народа, с руками по локоть в крови невиновных, напичканных наркотой, и сражающихся за то, чтобы на нашей земле воцарилось царство сексуальных меньшинств, и их собственные дети стали пидорами, незримо осенял сам Сатана.
Результат был закономерен. Девятнадцать хохломутантов отправились прямиком в ад, а сколько получило тяжёлые ранения — и не сосчитать. Потому что, когда стреляя, ты видишь зрачки противника в прорези прицела, а пламя ответных выстрелов опаляет кожу, всё решает вера в правоту своего дела и решимость. Покровитель православного воинства, Георгий Победоносец, щедро одарил ими своих воинов, — а дьявол, «лжец и человекоубийца от века» поклонившихся ему, по своему обыкновению, бросил.
Трое наших воинов покинули этот мир, и их осенённые Горним Светом души в золотых лучах взошли к престолу Всевышнего, пополнить бесчисленные ряды «воинов — мучеников российских, за Веру и Отечество живот свой положивших».
Командовали нашими в этом бою командир роты Рязань и командиры групп — Змей и Немец. Слава этих доблестных командиров и «спецназа ДНР» прогремела после того боя по всему миру. А в ютубе и сейчас можно видеть, как приехавшие безоружными битюги в масках — недобитые «альфовцы» молча подбирают разбухшие на солнце туши своих соучастников. И Рязань насмешливо говорит командиру «власовцев»: «Вот вы называете меня террористом — но я стою с открытым лицом, ничего не боюсь. А вы, вроде законные вооружённые силы — но все в масках, лица прячете! Слава спецназу ДНР!»
Располага гудела. Только что вернувшиеся ребята торопливо отмывались, ели, взахлёб рассказывали. Многих трясло от пережитого, многие нуждались в малой, но столь важной медицинской помощи — лечении потёртостей, ушибов, травм, и у нас с Ангелом было много работы. А потом прискакал Рязань, как всегда юморной, быстрый как ртуть, сказал ей выбирать себе снайперку — и они группой на бэтээре умчались под Снежное. Это был второй случай за компанию, когда малая группа брала с собой Ангела — снайпера, но не брала меня. Врачей традиционно принято беречь, но, этот второй раз я рассердился ещё больше, чем в тот первый — на макеевской комендатуре. Именно тогда я решил, что должен добиться такого звания и должности, когда мне никто не сможет запретить идти с ребятами туда, куда нужно.
В эти дни мы познакомились с очень многими знаменитыми в нашем движении людьми. Батюшкой Серафимом, командиром Змеем (Царство Небесное!), Красным — молодым человеком отчаянной храбрости и редкого боевого таланта. Позже он станет моим названым сыном, и я горжусь, что мне выпала такая честь. Когда я увидел его, его всего трясло, зрачки бегали, его прямо-таки подбрасывало. Я ещё подумал: «Какой нервный молодой человек!» Я много позже узнаю, ЧТО перенёс этот славный сын донецкой земли, какие подвиги совершил и каким уважением пользуется, невзирая на свою молодость, у боевых побратимов и своего командира, Змея.
Сам Змей — это совершенно необыкновенный человек. Многие из числа тех, кто имел честь служить с ним, не просто боготворят его — они до сих пор не могут поверить, что его рядом с нами больше нет. И это закономерно. Слово «был» к нему не подходит — его дух, его сущность стали неотделимой частью его подразделения, а сам он, как небесный покровитель, всегда незримо присутствует среди нас. Это настоящий, правильный командир, от Бога — «слуга Царю, отец солдатам». Пока всё не началось — он спокойно жил в своей родной Константиновке, пользовался заслуженным авторитетом за мудрость слов и действий, не привлекал ничьего внимания. Когда лапы нелюдей ступили на донбасскую землю, он собрал жаждавших защищать родной город земляков, сумел за неделю им, не имевшим никакой подготовки, преподать азы боевого мастерства, а главное, внушил, что они не «необученные ополченцы», а элитное подразделение — «спецназ ГРУ ДНР». И эта вера в сочетании с горячей любовью к Отчизне творила чудеса — ребята с малыми потерями «выносили» в одни ворота самого многочисленного и до зубов вооружённого противника. Разумеется, в этом тоже была заслуга Змея. В самые опасные места он шёл всегда лично. Каждого из своих бойцов знал, понимал и берёг. Умело использовал сильные стороны их, глубоко продумывал и дерзко осуществлял самые сложные операции. Неудивительно, что бойцы отвечали ему искренней любовью. Знаменитый русский генерал Драгомиров когда-то выразился с исчерпывающей точностью: «Работают у того, кто сам работы не боится. На смерть идут у того, кто сам её не сторонится!»
Всё это я узнаю о Змее много позже, а знакомство наше в первый день началось весьма своеобразно. Первый день он был очень сердит, что в его подразделение без согласования с ним навязали какую-то обузу — ни к чему не годных медиков. На второй день у этого доблестного воина прихватило сердце — он всегда очень сильно переживал за своих ребят, был уже весьма немолод — так что в этом нет ничего удивительного. Я измерил ему давление, дал немудреных лекарств. На следующий день он мне сказал с иронией: «Док, да ты опасный человек! Я хотел отдохнуть полчаса, а после твоих микстур проспал сутки!» Вскоре мы пойдём все вместе в боевой выход, и после этого наши отношения с командирами спецназа станут вообще прекрасными — во всяком случае, с теми, которые ходят «на передок» вместе со своими людьми.
Где бы мы ни оказались, мы старались как можно больше общаться с участниками боёв, перенимать бесценный боевой опыт. Так было и в этот раз. На весь батальон медик до нас был один — бывший ветеринарный врач, толковый и смелый, с позывным Сапёр. Он нам подробно рассказывал, как лечил народ «на нуле» травами и кореньями, что лекарств не было почти совсем никаких, как и хирургического инструмента, что осколки приходилось выковыривать штык-ножом и так далее. С гордостью он показал свою медицинскую сумку — старого образца, ещё времён Отечественной войны, почти совершенно пустую. Из этого подробного и правдивого рассказа мы сделали один вывод: как угодно, какой угодно ценой нужно раздобыть машину «Скорой помощи», хотя бы одну, и обеспечить необходимую комплектность медицинских средств. Пустая медицинская сумка на батальон — во всяком случае, не выход.
Следующий наш день на новом месте был тихим — и благодаря этому, в полном составе остался в моих записях, так и называется «Тихий день сепаратиста».
Это был на редкость спокойный, несуетный день юного сепаратиста. Так именуют нас враги здешние, фашистские мутанты на службе гнилого Запада, вырожденцы великого российского народа, имеющие наглость называть себя «украинцами». Думаю, великие украинцы прошлого, от Гоголя до Челомея онемели бы от ужаса при виде таких самозваных «наследников».
Итак, день был тихим с самого утра: не планировалось ни выездов, ни боевой учёбы, зато нужно было пополнить запасы медикаментов и полезных в поле мелочей — пока хоть какие-то аптеки и единичные магазины работают в опустевшем, блокадном Донецке. С этой целью и была получена увольнительная.
Многомиллионный до войны Донецк сейчас вымер. Как там в песне: «У меня ещё есть адреса, по которым найду голоса». Почти все знакомые до войны люди выехали кто куда. Ты можешь ехать вдоль главных транспортных артерий столицы шахтёрского края, мимо знаменитой Донбасс-арены — зеркального чуда современных строительных технологий и видеть в зеркале витрин закрытых, как один, магазинов только одно лицо — отражение своего собственного. Крайне редкие прохожие — почти все ополченцы, чаще по форме, иногда в гражданке, — но мы так давно взаимодействуем здесь, что сразу узнаём друг друга: если не в лицо, то по характерной поступи, настороженности и решимости взгляда. Ополченцы — немногочисленные стражи этого заколдованного города. Дети, женщины, старики — почти все уехали, и только бойцы на улицах обеспечили им возможность эвакуироваться в Россию, не дали фашистским нелюдям ворваться в город и учинить звериную расправу над местным мирным населением. Недавно кто-то из высоких чинов хунты, не помню точно, кто именно, проболтался: «На Донбассе полтора миллиона лишних жителей!» Что они делают с «лишними», мы уже хорошо видели на примере Одессы, Мариуполя, взятого Славянска и множества других мест. Там было продемонстрировано, что было бы с местным мирным населением, если бы не угрюмые немногочисленные ополченцы. Теперь враг, не смея вступить в открытый бой, беспрерывно «кошмарит» наш город артиллерией. Вчера вечером по моему ноуту пожилой ополченец беседовал через скайп со своей дочерью — в далёкой Самаре. Она плакала от волнения за него, он утирал слёзы от радости, что видит её, я вклинился в разговор и позволил себе похвалить этого человека, сказать, что во время крайнего выхода он, санинструктор своей роты, спас множество жизней, что дочь может им гордиться. А потом дочь со своим мужем показывали нам по скайпу видеозапись — УЗИ ещё не родившегося ребёночка, внука этого ополченца. Ребёночек возился в овале стенок матки, и смешная трогательная головка кивала в такт его перекатам. Умиление переполняло наши сердца — умиление и умиротворение при виде этого крошечного человечка, за право на жизнь которого мы все сейчас здесь воюем. Полный светлых чувств я вышел на балкон. И вдалеке, на ночном небосклоне расцвели и стали медленно снисходить на землю огромные белые грозди невиданного салюта. Это были начинённые белым фосфором снаряды «Града». Они были сброшены противником на Ясиноватую, с блокпоста которой для меня началось всё в нашем движении.
И вот теперь на улице — свежие воронки и скошенные осколками кроны деревьев медленно утрачивают свою зелень на раненом асфальте. Вдалеке уже привычно грохочут разрывы, и чудным диссонансом с ними — шарканье метлы. Пожилой, высокий и худой, угрюмый мужчина с больной ногой старательно метёт тротуар, отодвигая срубленные ветки. В этом по виду бессмысленном занятии скрыта мощь глубинного смысла: торжество порядка над хаосом, созидания над разрушением, стремления к добру и миру — над телесной немощью, болезнью и своим одиночеством. Проходя мимо, невозможно удержаться и не отдать ему воинское приветствие: я вскидываю сомкнутый кулак, и он, преобразившись, расцветает сдержанной приветливой улыбкой, поднимая над головой жилистую, изношенную трудами руку — также в кулаке, в нашем интернациональном, антифашистском приветствии.
Спокойная, скромная гордость за своих дорогих земляков разливается в душе тёплой волной. И уходит, пробитая колючим шилом телефонного звонка.
— Алло? Надя, что ты, не плачь, Надя! Как, Одесса? При каких обстоятельствах?
Высокий, всегда юморной и очень толковый боец. Одессит с соответствующим позывным. Всегда уравновешенный, спокойный, очень толковый. Когда мы спасали мирное население, он ловко водил наш бусик, не теряя оптимизма в кромешной тьме, спешке и огне пожаров. Мы договорились, что после войны едем к нему в гости. Теперь уже не поедем.
Он убит в перестрелке в районе Ясиноватского поста.
У него был перелом ноги — голеностоп. Я ему много раз говорил: «Тебе надо отлежаться! Пять недель минимум!» Он мягко, иронично улыбался над ничего не понимающим лекарем, и уже через неделю после перелома, натянув на ногу высокий берц, ловко пилотировал бусик и припрыгивая, бегал с автоматом. Если бы он послушал меня, возможно, остался бы жив.
Пустые улицы Донецка, испятнанные воронками прямых попаданий, чисто выметены. Здесь вообще происходит много того, что не может не восхищать и не удивлять. Когда «Град» ударил по домам частного сектора, раньше нас на месте обстрела были машины МЧС и пожарной службы. Чётко и быстро, невзирая на опасность новых обстрелов, мотали рукава гидрантов, тушили очаги возгорания, деловито переговариваясь в эфире. Мало того, что «Скорая помощь» не боится выезжать в места боёв и обстрелов за ранеными, — идеально работают газовщики и служба света, чинит беспрерывные обрывы и повреждения. Дорожники ремонтируют пробитое снарядами полотно, и даже пустынные улицы в центре города подметены. В поганом американском Лос-Анджелесе, когда не стало света, полиция удрала из города, а местное население за полдня разгромило и разграбило собственный город. В Донецке уже много месяцев нет никакой милиции — она разбежалась, а частью уползла на контролируемые хунтой территории, где пополнила ряды «мародёрно-карательных спецбатальонов». Недавно создана «полиция» из местных, кристально честные ребята, которых я знаю с первых дней движения — всего в числе десяток экипажей на огромный мегаполис. И она разрывается между борьбой с вражеской агентурой, разведчиками и диверсантами, вылазками в тылы противника, другой боевой работой — и собственно полицейской службой по охране правопорядка. Однако везде тишина и порядок, нет ни погромов, ни мародёрства, даже дворцы предавших свой народ и сбежавших в Киев олигархов, на чьи деньги сейчас идёт убийство мирных жителей, сияют нетронутыми окнами. В довершение этих размышлений, прямо сейчас, на совершенно пустынном проспекте, где на сотни метров не видно ни одного автомобиля, ни единого прохожего — а уж никакого ГАИ не существует и в принципе нигде, каждая одиночная подъезжающая машина исправно останавливается на красный сигнал светофора и терпеливо ждёт сигнала зелёного. И так делают постоянно и всегда — исключение составляют лишь летящие колонной в бой машины ополченцев, но у тех имеются уважительные причины.
Эта разница в подходах была охарактеризована одним из наших бойцов с исчерпывающей ясностью одной фразой: «У них — цивилизация, а у нас — культура». Действительно. У них — цивилизация взаимных «сдержек и противовесов», когда все друг другу постоянно лгут, улыбаются в глаза и тут же подают в суд, пишут друг на друга доносы и подменяют словами — суть, называют убийство других народов «гуманитарной миссией» а страшные, противоестественные грехи — «альтернативным выбором». У нас — торжество смиреной мудрости и реального здравого смысла. У них — «торжество закона», когда все за всеми следят, и только наличие совсем рядом полицейского с огромной дубинкой мешает всем «участникам гражданского общества» незамедлительно проломить друг другу головы (только бизнес, ничего личного). У нас — взаимопомощь и взаимовыручка, легко доходящие до самопожертвования. «Ибо нет большей любви, чем та, когда кто положит душу свою за други своя».
Непривычно тихий день. Словно бы и нет войны, горя и смертей. Словно бы и не стоит под стенами Донецка армия зомби, накачанных по ноздри наркотиками, рванувшихся убивать своих соотечественников, чтобы заслужить право своим дочкам — стать проститутками в европейских борделях, а сыновьям — «пассивными партнёрами в процессе европейской интеграции». Кажется, что и войны, то нет.
— Алло! Что? Как, Паук? Мина, говоришь?
Двухсотый у подшефного подразделения. У той самой нашей здешней полиции, о которой я думал пять минут назад. С этими ребятами я начинал, их подразделение всячески поддерживаю по медицинской части. Они спасли мне жизнь. Я им когда-то крепко помог. Каждый — как брат.
Война мне подарила огромную семью. Множество названых братьев и сестёр, есть даже названые сыновья и дочери. Лучшие люди своего народа, которые грудью встали, чтобы заслонить его в чёрную годину. И единство мыслей и чувств с каждым из них — больше, чем между кровными родственниками. Потому, когда каждый из них теряет кого-то — это моя личная утрата. И у меня похороны — почти каждый день. А иногда вот — так как сегодня…
Надо бы маму поздравить с днём рождения. Звонок, ещё и ещё — «абонент не абонент». Родная Горловка окружена и раздолбана «Градами» до «лунного ландшафта». Нет света, нет воды — и естественно, нет телефонной связи. Я не видел своих родных с самого начала кампании… Родители купили на всякий случай симку «Киевстар» — вдруг связь будет надёжнее, чем с МТС. Куда там — разве может от этих киевских пид…в быть что-то хорошее?
Истекает период увольнительной, КПП родной части приветливо кивает новеньким шлагбаумом.
Грузовичок с надписью «Продукты» и красивым рисунком колбас и фруктов на боку завершил малый полукруг как раз напротив столовой.
— Ребят зовите, пусть помогут вынести.
Я бегу к грузовичку, помочь тащить продукты.
— Куда нести?
Водитель смотрит на меня удивлённо и негромко говорит:
— Ты в одиночку гроб не поднимешь.
Привезли «двухсотых». Славных бойцов роты, где я служу. Был тяжелейший неравный бой. У противника — танки, артиллерия, БМП, у наших — стрелковое. Наши прочистили коридор, куда было надо, и уничтожили всех, кто пытался нас сбить с занимаемых позиций. Но при таком соотношении сил обойтись без потерь было невозможно. И сейчас мы провожаем в последний путь тех, кто своей жизнью «купил пехоте трудную победу». Зажатые во вражеском огневом мешке, под прямым огнём танковых орудий и гаубиц, они своим самопожертвованием обеспечили победу нашего подразделения. Даровали другим возможность выжить и победить.
Багровеет сукно гробов, отпевает убитых батюшка, и командир роняет краткие слова о том, что: «Господу нужны лучшие, и он их взял!»
Наш батюшка — высокий, с пламенным взором истово верующего человека. Пылко молится о даровании победы нам — и его слова будят гулкий набатный отклик в душе. Он приехал из Москвы окормлять наше воинство. На мой мягкий вопрос:
— Отчего так мало священников из России?
Махнув рукой, отвечает просто:
— Патриарх запретил священникам молиться о даровании победы воинству Новороссии. Типа, вы мятежники, воюете против законных властей.
Это киевские-то «прыгуны на Майдане», совершившие фашистский путч на деньги заокеанских сатанистов и недавно легализовавшие на Украине гей-парады, а также объявившие о создании здесь «церкви Сатаны», — «законные власти»?
Я отхожу ошеломлённый. Если это так — даже и не знаю, что сказать. Будем пока считать, что я что-то перепутал — а потом уточним в Интернете. Хотя какая разница! Епископ Гермоген в Смутное время пошёл против всего тогдашнего православного духовенства, продавшегося гнусным иезуитам, когда понадобилось защитить свою Родину от поляков и католичества. Мы тоже будем драться, как бы то ни было, любой ценой и до конца.
Наши враги называют нас «мятежниками». Забейте в переводчик Гугл rebels — получите перевод «повстанцы». Забейте «prorussian rebels» — и окажется, что это «прорусские мятежники». Ещё враги называют нас «сепарами», «ватниками» и «колорадами». Эти названия кажутся им обидными, но это только от тупой скудости их поражённого неистовым раболепием перед Европой, движимого животными инстинктами крошечного мозжечка, которому недоступно знание истории. Русский ватник — наследник древнего, стёганного из хлопчатобумажной пряжи тегилея, славного доспеха, надев который ратники Древней Руси повергали в бегство лучшие орды закованных в сталь тогдашних «просветителей» — европейцев-колонизаторов. Европа в тщетных попытках поработить и уничтожить наш великий народ, изобретала всё более сложные и надёжные доспехи, всё более смертоносные орудия убийства. Русский ратник надевал поверх нательного креста старый добрый ватник, иногда доставшийся от отца, иногда — от деда, и хранивший на себе заботливо заштопанные матерью отверстия от вражьих клинков и стрел, и широкой поступью грудью вперёд шёл на вражью сталь. Век за веком. При Александре Невском, при Иоанне Грозном, даже при Алексее Михайловиче Тишайшем, отце Петра Первого. Ватник верно служил православному воинству и позже: порабощённые фашистами народы Европы увидели наших победоносных воинов на улицах своих столиц именно в этих скромных, неприхотливых доспехах. Так что для меня «ватник» — это звучит гордо.
«Колорад» — это ещё круче. Наши цвета — цвета георгиевской ленты. Цвета пламени и порохового дыма. Здешние хохлопид…ры, холопы европейских пидор…ов, продавшие веру предков за «европейские ценности» — пластиковые карточки и свободу долбиться в жопу, видят в нашей георгиевской ленте цвета колорадского жука. Я же вижу в них бессмертную славу моего прадеда Иоанна Мефодиевича, полного георгиевского кавалера. Он начал своё служение Родине в 1905-м, на Русско-японской, и закончил в 1923-м, беспрерывно воюя в разведке 18 лет, там, где путь до креста — и на грудь, и на холмик в изголовье — короче всего.
А позже, в грозном 42-м, когда те же самые европейские нелюди, коих он истребил предостаточно ещё в Первую мировую, пришли в его родные края, он, уже пенсионер, ушёл в партизаны. И служил там, видимо, неплохо, если моя родная бабушка, его дочь, удостоилась чести быть связной у легендарного Кузнецова. Для меня наши георгиевские цвета — это священная память предков, величие их подвига, и беззвучный призыв к нам самим — быть достойными их славы. Защитить наших детей и нашу землю так же, как когда-то сделали это они.
У нас дома хранится оставшаяся от прадеда главная реликвия нашей семьи. Простой русский четырёхгранный штык.
Когда «прыгуны на Майдане», купленные за наркотические чаи и вонючие зелёные бумажки заокеанскими кукловодами, помогли им обрушить нашу страну в кровавый хаос, развязать братоубийственную войну и начать фашистский террор на наших землях, где уже много лет мирно уживались русские, украинцы, евреи и армяне, я довольно быстро решил всё для себя. Достал штык и начал тщательно чистить его и точить под напряжённое молчание всё понявших родственников. Медленно, слой за слоем с него сходила тончайшая короста ржавчины, и в белом блеске очищенных граней штык расцветал. Молодел. Благодарно неслышно нашёптывал мне о коротких эпизодах его долгой жизни.
Как мой прадед, тогда ещё рядовой разведкоманды, шёл через гаолян Маньчжурии в начале прошлого века. Пекло жаркое солнце Востока, белел ворот полотняной солдатской рубахи и беззвучно прыгал на спину из высокой травы потомственный японский лазутчик, чьё старинное название «синоби» не было дотоле ведомо пластунам. Чёрнясь свежим воронением, неопытный и взволнованный, штык скрежетал гранью, встречая блеск чужого «ниндзя-то», неумело одолевал его сопротивление, входил в перечёркнутую напряжением мышц жёлтую шею.
Тускло светило заходящее солнце мазурских болот, в лоб беглым садила германская батарея, и стоны раненного картечью суглинка были неотличимы от всхлипов пропоротых настежь солдатских тел. Пехотный полк шёл вперёд и вверх, обозначая телами павших новые взятые рубежи, а душами «новомучеников российских, за Веру, Царя и Отечество живот свой положивших» — новые чертоги у престола Всевышнего. Широко улыбался новоприбывшим апостол Пётр, которому велено было Господом без спроса пропускать в Рай всех пришедших с болот Полесья, а кучка задержавшихся на земле рвалась сквозь валы траншей к батарее. Зрелый и жаркий, как клык секача среди волчьей стаи, штык ярился в мозолистых ладонях деда Вани, успевая косым росчерком рвать встающую отовсюду стену серых шинелей ландштурма.
Улыбалась томной усмешкой огромная страстная украинская луна. Тихий ветер, напоенный ароматом трав, колыхал разбухшие тела подпольщиков на виселице, на площади. Заматеревший и спокойный, штык стремительно выскальзывал из широкого рукава. Успевал порадоваться прохладной свежести ночи. Естественно как должное принять свой призыв к новой службе после двух десятков лет затишья, — со сладковатым душком расстрелянных из недалёкого рва, чадом сожжённых изб и общим, тяжёлым пледом всенародной беды. «Восемнадцать лет прошло — небитое поколение вошло в призывной возраст и к нам пожаловало». И удивлённо огорчиться знакомому серому цвету протыкаемого сукна фельдграу. «Ты гляди! В Польше и Пруссии мы им недодали — так они сюда дошли, аж до Полтавы! Маловато тогда гадов давили — теперь надо доделать!» В следующий миг он легко, глаже, чем масло, проходил не успевающий напрячься мощный пласт поясничной мышцы. Наискось пропоротая почка выбрасывала из своего нежного тела неистовую волну боли, перехватывая горло оседающего полицая тугим узлом, лишая его возможности закричать и нажать на спусковой крючок.
Когда я закончил точить штык, я спрятал его — сейчас другая война и другое вооружение. Но слава прадеда и величие его подвига невидимой золотистой пыльцой прянули с граней нашей реликвии — с кромок штыка — на мои руки, беззвучно и властно зовя вперёд, продолжить святое дело моих предков — истребление европейских агрессоров и здешних их прихвостней.
И теперь георгиевские цвета — это символ нашей готовности умереть, если надо, за землю отцов, противостоя новым фашистским ордам. Это цвета лент боевых наград Новороссии.
Так что «ватник» и «колорад» — это звучит гордо!
А вот «сепаратист» — это определение не обидное, но насквозь лживое. Наши враги утверждают, что наша цель — «отделиться от Украины». С одной стороны, они так утверждают потому, что сами они одержимы идеями хаоса и развала, неспособны созидать, рушат наш общий дом, в котором мы жили до их фашистского переворота в Киеве. А, как известно, человек в окружающих способен увидеть только то, что ему самому понятно и близко. С другой стороны, они подсознательно боятся наказания за свои злодеяния и надеются, что если мы отделимся, то их иудин грех продажи веры отцов за «нуландовы печеньки» как бы останется без наказания. Должен их горячо и глубоко разочаровать. Не для того поколения наших предков проливали моря крови и океаны пота, в бесчисленных войнах отвоёвывали эту землю и осваивали её — от Карпат до терриконов Луганска, от пыльных суховеев Харьковщины до лазурного плеска моря в Одессе, чтобы мы теперь отдали всё это предателям нашей веры, нашего языка, нашей истории, — тем, кто думает, что если им завезли долларов, то нужно плюнуть на всё святое, что есть у нас, и сбежать в Европу. Сделать из нашей земли жалкое подобие нынешней Прибалтики — без населения, без промышленности, зато с гей-парадами и парадами эсэсовцев. Они и сами понимают, что такого не будет, что возмездие неизбежно — и не будет никакого «сепаратизма» — но будет Единая Великая Могучая, ДРУЖЕСТВЕННАЯ России Украина. Родина моего деда — Закарпатье. Самый западный угол Украины. Живущий там народ называет себя русинами — в противовес ничтожным галицийским смердам они всегда стояли за православную веру и русский язык. Раньше, когда ещё не было войны, я имел честь ездить в Ужгород, по местам дедовой молодости, и любоваться тамошними горами, реками, замками. И как я могу сказать, что чту своих предков, что чту своего деда — ветерана Великой Отечественной войны, пока не освобождена от фашистской нечисти вся Украина — до последнего метра его малой родины, Закарпатья?
Так что лжёте, шкуры продажные, — никакие мы не сепаратисты! Мы, в отличие от вас — за единство украинского народа. И его братство с народом российским. Так было, так есть и так будет всегда!
Тихий «день сепаратиста» подходит к концу. Медикаменты разложены по рюкзаку и разгрузкам, «ёлочка» из камуфляжной ткани на СВД сооружена на славу. Надо ещё автомат почистить — и можно на боковую…
Прошло несколько дней — ровно шесть, меньше недели. Раннее утро, свежий встречный ветер пробирает до костей. Тяжёлые ящики с БК и масляно отблёскивающие воронением хищные тела тяжёлого пехотного — АГСов и «Утёсов» — как живые, прыгают в кузове громоздкого, ревущего «Урала». Вместе с ними так же высоко, поминутно цепляясь друг за друга и за скамейки, прыгаем мы. Железные, с острыми твёрдыми углами ящики легко могут пропороть кожу, сломать кости, потому приходится постоянно придерживать их, то рукой, то ногой, проявлять чудеса эквилибристики. Утро не по-летнему прохладное, одеты мы легко и сильно мёрзнем в кузове. У пары наиболее опытных пожилых воинов с собой одеяла — «старый воин — мудрый воин». На горизонте поднимаются густые чёрные столбы дыма и неумолчно грохочет канонада. При одном взгляде туда, вперёд, у многих по лицам пробегает гримаса напряжения — мы спешим туда, в самое пекло.
Невзирая на всё вышеперечисленное, летающие по кузову «Урала» бойцы радостно возбуждены. Сегодня — первый день нашего большого наступления.
Из окон домов нам машут немногие оставшиеся дончане — бойцы громко комментируют выдающиеся достоинства приветствующих их дончанок и азартно подтрунивают друг над другом, когда из окна махнёт рукой, выражая нам приветствие, кто-либо «мужского пола».
Для меня этот день — особенный. Это день моего рождения. Мне — сорок один год. В этот день произойдёт много интересного. Мы выдвинемся на передний край. Спешимся, рассыпаемся по посадкам, укрыв бронетехнику, и будем перемещаться из одной в другую — а наведённые вражескими артиллеристами снаряды и мины будут перекапывать только что покинутые нами лесополосы одну за другой. Будем лежать в посадке неподвижно, закапываясь под корни деревьев, и слушать, как к нам раз за разом стремительно приближается непередаваемый, скрежещущий вой — это вражеские мины одна за одной рвут синь небес. Вечером, уже в темноте будем есть лапшу из большого котла — и радоваться, как дети. Первый день наступления! Наконец-то мы очищаем родную землю от фашистской нечисти!
Лично я могу сказать следующее. Ровно за год до этих событий я встречал свой день рождения, своё сорокалетие в Крыму. На тот момент — оккупированном фашистским недогосударством. Мои дорогие родственники чуть не силком вытащили меня с собой на море, куда я не ездил очень давно. Пансионат, где мы остановились, был без преувеличения прекрасен: он был построен не просто на крутом морском берегу, но высечен в скале. Вся территория была огорожена, благоустроена и вымыта до невообразимой чистоты и порядка на каждом квадратном метре. В окна — фантастический вид на бескрайнюю синюю ширь, белые запятые чаек и длинные тире кораблей. Напоенный солнцем и ароматом хвои, можжевельника, пахучих южных цветов. Разнообразная, вкуснейшая еда в невообразимых количествах. Красивые девушки кругом. Словом — настоящий рай, тем более яркий, что я уже лет восемь на море не был. Но, невзирая на это, весь свой день рождения, да и весь отпуск, я был мрачен. Не только потому, что всё напоминало — эта благословенная, исконно русская, со времён Тьмутараканского княжества земля, на которой и за которую было пролито столько русской крови, поражена вирусом «украинства». Везде висят мерзкие жёлто-синие тряпки, надписи на разнообразных указателях кочевряжатся корявыми искажёнными литерами «мовы», а из громкоговорителей несутся изувеченные суржиком сообщения. Ещё меня страшно удручало то, что мне сорок лет — жизнь, можно сказать, уже прожита. Зачем я жил, что я сделал достойного? Может ли смыслом жизни быть стяжание резаной бумаги? Когда я умру — кто, кроме родственников, придёт проводить меня в последний путь? И что я дам возможность им сказать о себе — всей своей предыдущей жизнью?
Ровно через год я встречал свой следующий день рождения не за богатым столом, заваленным экзотической снедью, в дорогущем ресторане с видом на море. Я встречал его в яме в корнях деревьев, с одной банкой консервов на двоих. Рядом были не родственники — а сослуживцы, которых я знал меньше недели. Не лились рулады музыки и не шептал мерный рокот прибоя — свистели мины, предвещая чью-то смерть или увечье, и гулкие удары разрывов выносили барабанные перепонки. Не было освежающего дуновения морского бриза, свежести напитков и чистоты отмытой в солёных волнах кожи, — была скрипящая на зубах пыль, тяжесть полной выкладки и иссушающее марево августовской донецкой степи. Но именно в этот день рождения я был счастлив! Я живу не зря. Я освобождаю родную землю от захватчиков. И даже если всё сейчас закончится, и мой осколок найдёт меня — я жил не зря. И сколько бы дней рождения мне ни осталось — я мечтаю все их встретить так, как этот: в степях Волынщины, следующий — Краковского воеводства, следующий — на Елисейских Полях. А крайний — обязательно с видом на Вашингтон, на его медленно истекающие дымом руины! А потом и умереть не жалко…
Здесь я должен сделать краткое отступление. Довольно часто меня спрашивали или подначивали по поводу этих моих тезисов — про руины Пентагона и так далее. Я на это отвечу совсем кратко. Силами вражеских спецслужб на священной русской земле развязана гражданская война. Создано и ускоренно развивается антирусское, фашистское государство, вся цель существования которого — уничтожить Россию и самому издохнуть. Миллионы русских людей подвергаются промыванию мозгов, превращаются в фашистов. Десятки тысяч мирных жителей — русских (даже если они по ошибке называют себя украинцами) гибнут. Что должно ещё произойти, чтобы, наконец, пришло осознание простого факта: на нас напали, на нашу землю пришёл жестокий враг, цель которого — поголовный геноцид нашего населения? И пока мы не разгромим его армию, не уничтожим его города и не превратим остатки его страны в тихое, безвредное маленькое государство — как сделали это со Швецией, Германией, Золотой Ордой, Францией — на нашей земле не будет мира.
Тот выезд под Еленовку был удачным. Наш небольшой отряд, меньше сотни бойцов, «зафиксировал» вражескую группировку из пары тысяч военнослужащих с артиллерией, и не давал ей сместиться, а артиллерия раскатала врага вдребезги. Так гончие псы «вяжут» кабана. Крутятся среди тяжёлых копыт, выскакивают из-под граней огромных клыков, способных распороть брюхо одним махом, рискуют собой, играют со смертью. А охотник спокойно поднимает штуцер и вгоняет в грузную тушу окончательный аргумент — свинец жакана.
В тот выезд было много интересного.
Один раз противник попытался смять нас — развернулся и всем полем пошёл в атаку. Я не знаю, во сколько раз их было больше чем нас — они все на ходу беспрерывно вели огонь, и работа стрелковки слилась в один беспрерывный треск, как у огромного костра. Всё поле было засеяно подсолнечниками — выше человеческого роста, и мы не могли остановить их на дальних подходах. Если бы они такой толпой вышли на нашу жиденькую стрелковую цепь — смяли бы и не заметили. Место медиков в такой ситуации — в тылу, рядом с командным пунктом. Если дело станет совсем плохо — можно удрать на «Скорой». Мы с Ангелом пошли и легли к ребятам в цепь. Приготовили автоматы и гранаты. Ничего не говоря, мы решили, что останемся здесь, и пока мы живы, враг никуда не пройдёт. Так же решил каждый из наших ребят. Помню этот миг крайнего напряжения, когда мы смотрели в стену подсолнечников и ждали врага. Никто не стрелял — какой смысл стрелять, если не видишь цели, не можешь убить? Грозное молчание нашего небольшого, но стойкого подразделения, одного из самых прославленных в ДНР, разительным контрастом противостояло неумолчной стрекотне паливших невесть куда толп «хохломутантов». И у этих фашистских прихвостней не выдержали нервы — они откатились на исходные, так и не дойдя до нас.
Довелось пообщаться с командиром нашей миномётной батареи Макаром — он спокойненько сидел на раздвижном стульчике под огнём и корректировал огонь артиллерии. Только много позже я узнал, что его родная дочь 18-ти лет ходит в нашей артиллерийской разведке — подходит к вражеским позициям вплотную, наводит удар тяжёлых тульских самоваров. Как в Великую Отечественную — лучшие люди нашего народа готовы пожертвовать всем, даже своими детьми, ради спасения Родины.
Тогда же, уже в поле, мы получили карету скорой медицинской помощи. Начмед ВС ДНР, Наталья Николаевна Липовская, выделила нашему подразделению её, в знак выдающихся боевых заслуг «спецназа ДНР». За что ей большое спасибо. Ангел с Электриком тогда же ночью, по простреливаемому противником полю, в полной темноте, с огромным риском ежеминутно заехать к укропам или на мины, пригнали её к нам — прямо на позиции. Помню, я тогда очень нервничал — но риск оправдал себя. Уже на следующий день к машине потянулся неиссякаемый поток бойцов со всего батальона — кто с дикой зубной болью, кто с потёртостями, кто с контузией, кто — с давлением. Машина была набита всеми мыслимыми медикаментами под завязку (спасибо нашим питерским друзьям — гуманитарщикам из «Спасём Донбасс»!), и ни один не уходил без всестороннего обследования и лечения. Радость бойцов, в большинстве немолодых людей, с присущими возрасту разнообразными хроническими заболеваниями, в тяжёлых полевых условиях — и внезапно получивших полный спектр медицинских услуг, была негромкая, но безмерная. А мы тоже были счастливы — потому что мало какая работа приносит столько радости, сколько врачевание людских хворей. Тем более, в этом случае, мы имели честь оказывать медицинскую помощь лучшим людям нашего народа.
Вернулись из-под Еленовки домой. Несколько дней на помыться-отоспаться — и «здравствуй, Точмаш!». Там махач с противником был не очень сильным — это место запомнилось больше рассказами бойцов об их предыдущем боевом пути, которые я успел записать перед боем.
— Вы про то, что у меня на поясе? ПМ-переросток, в девичестве — АПС. У моего папы, после службы, был такой же — с наградной гравировкой. И я мечтаю. Есть у меня мечта: получить такой же, с наградной надписью. И чтоб вручали мне его на главной площади Львова.
— А разве правильно будет ограничиться одним Львовом? — это уже я. — Вот, например, в Испании в Стране Басков народ хочет независимости, страждет под игом монархической тирании, желает провести свой референдум. Надо им помочь, тем более что я так хочу попрактиковать испанский, уже подзабыл его. Опять же Шотландия скоро проводит референдум о независимости.
— А я французским владею, — это уже наша снайпер, Ангел. — И думаю: давно наша армия не брала Париж, уже два века прошло, они берега попутали. Надо им напомнить.
— Товарищ командир, мы, конечно, постараемся вашей роте помогать, но вам нужно будет найти хотя бы одного врача на роту, так как постоянно мы состоим при другом подразделении. А вообще, не хотят врачи служить — просто беда. Впрочем, если взглянуть на проблему шире, местных вообще служит очень мало. Если бы не добровольцы из России, которых столько приехало, вообще не знаю, как бы мы держались. В принципе, все воевать не могут: при самом большом мобилизационном напряжении воюет максимум 5 % населения. Но у нас здесь что-то и полпроцента не собралось воевать. Все разъехались.
— Сам я не из России, уже годы немаленькие, — это опять Кадет. — Но оставил прекрасную работу (был главным инженером строительной фирмы) и пошёл сюда! Потому что понимаю: на мою землю пришло Зло. Мне под шестьдесят. Но, как только сюда пришёл, и всё началось, — мне снова двадцать пять стало!
У меня сын воюет в Горловке, у Беса. Второй сын просто не может, у него мышечная атрофия (дистония)? Он в Подмосковье. И невестка там с внучкой. Жена в Краснодаре. Вот и распалась семья…
— Семья не распалась! Женщины и дети в безопасности, мужчины воюют — всё как положено. Гораздо крепче семья, чем если бы все прятались за одним диваном.
— В Славянске было много интересного. М-53, «Чешска Зброевка» — усовершенствованный вариант знаменитого MG-42. Высокая точность и скорострельность — 1500 выстрелов в минуту, правда, вес — 11 кг без ленты. Мы взяли один такой у правосеков, 20-го апреля, на Пасху, когда эти уроды расстреляли пасхальный крестный ход. Их было 4 джипа, два мы сожгли, а два уехать успело. Нам всем повезло, что пулемёт их заклинило на десятом патроне, что-то случилось с подавателем. Бог есть, а нечего стрелять по крестному ходу! Потом мы его настроили — местные охотники помогли. С ним была лента всего на 200 патронов натовских, калибра 7,92 мм, больше не было.
И позже мы с него, из этой ленты, в самом конце апреля вальнули вертушку. Кстати, моя группа была первой, которая 2-го мая приняла бой на Карачуне с регулярной армией. Как и немцы в 41-м полезли, эти твари — в 4 утра, на броне, расслабленные. И ох…ли с этого блицкрига сразу. У меня был РПК с бронебойными. Было их 4 бэтэра, на каждом до отделения. Я из РПК сразу снял с первого всё отделение, Кацо со второго снял с подствольника двух офицеров. А потом у нас не сработал РПГ, две 26-е «Мухи» и по нам заработал КПВТ. И когда я увидел, как угол трансформаторной будки разлетается, — понял, пора валить. И мы отошли, быстро и без потерь, потому что заранее планировали свои действия. Хорошее планирование — основа успеха.
Вообще, тот вертолет, что вальнули из чешской машинки, был далеко не первый. Первого вальнули с СПШ, то есть из ракетницы, в апреле — они первое время летали нагло, ничего не боясь, — у нас же ничего не было.
И вот летит он совсем низко, все стреляем по нему из чего только у кого есть, и одна ракета залетела через форточку в кабину, начала летать по кабине, пилот потерял управление и вертушка рухнула.
Так вот, второго мы вальнули из чеха. Прокоп с Азовом, два парня, которые были контрактниками в 25-й аэромобильной бригаде укров, которая теперь аэромогильная, они одними из первых перешли на нашу сторону. Это было на Карачуне — Ми-8 ползал очень низко, возле вышки, за что и получил, — его просто изрешетили. Страшная машинка этот чешский М-53.
Кстати, с питанием было традиционно плохо — дадут немного хлеба и воды, а дальше крутись, как знаешь. И это правильно, разведчиков кормить нельзя, а то они спать будут.
Итак, самая интересная история была с последней, третьей вертушкой. Во-первых, она была юбилейная, десятая. Во-вторых, КАК её сбили — это был хит сезона.
Предыстория. Дали нам «игольчиков» на подразделение, моя задача как командира ДРГ была вывести их на позиции и обеспечить прикрытие. Вышли, заняли позицию на железнодорожном мосту — вполне удачная позиция, если бы летали они высоко. Упустили караван из трёх Ми-8 и одного Ми-24, которые прошли на Карачун и дальше — на Краматорск. Стрелять было нереально ввиду сильно пересечённой местности и малой высоты полёта целей. Да и ещё два «Ми-8» и Ми-24 шли с НУРСами на пилонах, а у нас «Игл» — всего две. Кстати, у укров нет даже системы распознавания «свой-чужой» и летают они с двумя полосочками, как беременные.
Вернулись ни с чем, но задача была от Первого — «сбить!». С помощью местных была найдена ложбинка, через которую вертушки проходили очень низко, незамеченными, и сразу выходили на Карачун. Огромный плюс ложбины в том, что если ты там ловишь вертолёт, то деться ему некуда, нет пространства для манёвра. Минус — совсем рядом укровский блокпост.
Выходили мы туда на доразведку по гражданке, из оружия — по ПМ и две гранаты на человека. Потом мы уже 4 дня выходили на позиции по форме, взяли два ПКМ, ленты только с бронебойно-зажигательными. Тщательно согласовали расположение своих боевых точек, боевой порядок, кто и по какой цели ведёт огонь, если вертушек будет несколько. Я уж если планирую, то планирую тщательно, вплоть до того, кто в какие кусты ходить ссать будет!
Четыре дня выходили — нет вертушек. Перестали летать, как назло. Потом просыпаюсь днём, иду в туалет, и слышу — вертушка идёт на Карачун. Я ору: «Быстрее!», грузимся в «Газель», кто в чём был, я успел нацепить штаны, тапочки и схватить пулемёт. До места засады было километров шесть, я был за рулём — валили так, что я думал, у «Газели» поршня повылетают. Прилетели на позицию. Какой там порядок! Двое — при машине, остальные — бегом на позицию. Успели. Он как раз обратно шёл с Карачуна. Низко-низко, чуть брюхом не цеплял землю. Я никогда эти звуки не забуду! Взводит оператор аккумулятор, он начинает пищать, нужно успеть выстрелить за 40 секунд, иначе — цепляй новый аккумулятор.
Итак, сначала «пип-пип-пип», потом длинное «пиииип» беспрерывное — есть захват цели! Пуск. Характерное шипение, она же сверхзвуковая, и большой «бабах». Он упал в поле и красиво горит. Накрылись все, кто был на борту. А позже выяснилось, что везли каких-то высокопоставленных офицеров СБУ. Кстати, было это во время «перемирия», как раз когда укры жестоко обстреливали город.
Человек редкой судьбы — начал вооружённую борьбу против фашистского путча, когда тот ещё не победил, в феврале. Улыбчивый, невысокий, скромный — всё точно как у Флеминга о красноармейцах 41-го: «Эти невысокие ребята будут крепким орешком для любого противника».
— Что заставило убивать? Потому что у меня бабушка воевала против фашистов, потому что для них герои — бандеровцы, убийцы и палачи, потому что знал, что всё закончится геноцидом Донбасса, и пытался это предотвратить. Кстати, киевляне нас тоже поддерживали, в нашей группе борцов против фашизма было три толковых хлопчика с Троенщины.
Как всё началось? Я там работал в охране. Собрал единомышленников из числа местного населения, двое — с Донбасса, несколько — с Сумской области, с Луганска и Харькова. Одевались под местных «хохлобесов» — в камуфляже, с дубьём, чтоб не выделяться, и предотвращали попытки майдаунов грабить и насиловать местное население. А ещё приглашали активистов Майдана в близлежащие дворы для совместного распития алкогольных напитков, и там им говорили: «Ну что, бандеровцы, приехали?»
Кроме нашей были ещё такие группы. Противник знал о нас, пытался нейтрализовать. Называли «титушками». Они переодевались в наших и с криком: «За Януковича!» ебошили машины и прохожих, устраивали на нас облавы. Самый тяжёлый момент был, когда 18 февраля «Беркут» готов был их зачистить, а Янукович не отдал приказ. На следующий день «Беркут» ушёл, а милиция перешла на сторону фашистов. Со Львова приехало 8 автобусов боевиков, они гнались за нашей машиной, стреляли из автоматов, а у нас — только палки. Мы все с перепугу на пол попадали. Спасибо водиле, который был местный, — он полями, лесами, но вывез нас».
— Было что-то, чего не хотелось бы вспоминать?
— Весь Майдан. Целый город в дыму, один орёт на сцене — все остальные орут в ответ.
— Были ли признаки применения противником психотропных веществ, боевых стимуляторов?
— Было такое. Бывает, фигачишь его битой, а он смеётся и орёт: «Слава Украине!» — и улыбается.
— Потом что?
— Сразу как приехал с Киева, пошёл в самооборону, участвовал в боях под Томашовкой, а потом пришёл Мозговой и я по мобилизации пошёл в батальон «Призрак».
— Что там было интересного?
— Всё интересное. Границу охраняли, под обстрелом побывали. Боеприпасов хрен, гранатомёты — из трёх один срабатывает.
— Родился я в Луганщине в 1979 году, день рождения у меня — в один день с Владимиром Владимировичем, а именно 07.10. Переехал с родителями в Питер, тогда я учился в третьем классе. Там у меня четверо детей теперь, самому младшему — восемь месяцев. И две жены. (Среди многих лихих бойцов — весьма распространённое явление.) По специальности я водитель. Когда всё это, в смысле путч, началось в Киеве, я быстро осознал, что не смогу с этим смириться, и был готов что-то делать уже в феврале. Я был несогласен потому, что у меня жена родилась в Лутугине, Луганский район, самый младший ребёночек — в Алчевске, тот же район. И бородатая женщина становится у власти, нашим детям приготовили педерастическое будущее? Меня сегодня-завтра может не стать, и дети — это наше маленькое, персональное бессмертие. И если они станут пид…ми, кому нужно такое бессмертие?
Ещё мне нравится виноград, груши, абрикосы, шелковица, которые здесь растут, за них я тоже готов воевать. Для меня это дары моей Родины, её символ, мне этого так не хватало в Питере. И за эти дары моей Родины я обосную любому и каждому, что он пришёл сюда незваным гостем.
И когда ДНР 24 мая объявила мобилизацию, 26-го я уже был здесь. Приехал я сюда по своей воле, без приказа, — значит, это не вмешательство России, а свободный мой гражданский выбор, как патриота. И кстати, когда бы я так ещё попутешествовал по Донецкой и Луганской области. И это — только начало вояжа по Украине.
В данный момент времени мы занимаем оборонительные позиции на краю деревни в ожидании танковой атаки противника. Нас рота, у противника — 18 танков и батальон пехоты. Ничего, панфиловцев был взвод, а фашистов — как бы не полк. Ещё днём были беспилотники, а вечером по нашим позициям на окраине начали работать танки, потом миномёты, было несколько неразорвавшихся мин, а потом у нас хватило ума сменить позицию. Лично я успел на 150 метров отойти, когда по нашим позициям сработал «Град». Сыпанули они от души, половину кассеты минимум, и хотя много снарядов, к счастью, не взорвалось, перепахали наши позиции исключительно. Я свой РПГ прихватил, а запасные заряды к нему разворотило, моя фуфайка-лежаночка там была — её вдребезги убило.
— Брат, про тебя напишут в истории?
— А мы, брат, и есть те люди, которые сейчас делают историю. Я как занялся этой деятельностью, аж изменился, говорят те, кто знал меня раньше. То я был потухший, а сейчас ожил. И когда мы в Россию приезжаем, даже без оружия, нас сразу спрашивают: «Вы с Донбасса?» Нас глаза выдают.
Когда всё начиналось, все ждали, когда войдут русские войска. И вот я смотрю на здешнюю молодёжь, которая прячется за диван, и хочу спросить: «Почему за вас должны гибнуть русские пацаны?» Спрашивают меня: «Когда победим?» А я отвечаю: «Возьми в руки оружие — победим быстрее». Они мне: «Не могу воевать, потому что у меня жена и дети, работа». Можно подумать, что мы — инкубаторские: у нас нет ни родителей, ни жён, ни детей, ни работы, ни инстинкта самосохранения.
Вот посмотреть: «не могу воевать, у меня есть работа». Во-первых, ему зарплату уже несколько месяцев не платят, во-вторых, оплата его угля — это бюджет той страны, которая уже распадается, считай, не существует, но при этом воюет с нами, убивает нас и старается убить его детей — бомбёжками, обстрелами, голодом. Впрочем, бомбёжки прекратились, потому что мы сбили всю их авиацию, а голод пока не удался, потому что Россия прислала гуманитарную помощь, — а то бы мы уже тут вымерли все. Поэтому получается, что он раб — раб, добровольно сдавшийся в рабство враждебной стране, чтобы помочь уничтожить себя и свою семью…
Некоторые стесняются давать интервью и записывать эпизоды происходящего. Стесняться записывать и рассказывать не надо. Мы сейчас воюем, опираясь на героический пример наших дедов и прадедов. Нужно, чтобы наши дети тоже имели в нашем лице пример для подражания в момент, когда понадобится защитить свою землю, так как история развивается по спирали, и каждое новое поколение русских должно быть готово отстоять свои права на родную землю. Всё, что не доделали наши деды, сейчас доделаем мы!
О боевых действиях мне рассказывать нечего, потому что это очень тяжело. Встречаем местного, он идёт с пулевым ранением в руку. Спрашиваем: «Откуда?» Оказывается, на блокпосту стояли поляки, они его спросили, какие телеканалы он смотрит, он ответил: «Какие показывают» и получил из автомата пулю в руку. Вот так они воюют. Да не воюют они, они боятся ближнего боя.
Бывает, что ты говоришь с товарищем, а через час руками собираешь его обугленные остатки. Это очень тяжело…
Когда мне становится невыносимо тяжело, я говорю себе: «Ян, ты звено общей цепи. Цепь не может быть крепче самого слабого звена. Ты должен держаться!» А если трудно кому-то из наших — мы вместе его тоже поддержим.
Со всех сторон сыплются полные юмора замечания бойцов.
— Док, не будет книги — палец отрежу!
— До Киева дойдём быстро.
— Может, стоит вспомнить, что Варшава в древности тоже была русским городом?
— А я лично хотел бы дачу под Лиссабоном.
— Кстати, на Кипре издавна была русская военная база.
— Так Кипр же сейчас пополам поделён: часть — Греции, часть — Турции?
— Ну, вот мы их и помирим: будет единый Новороссийский — в смысле, в Новороссии — Крым… тьфу, то есть Кипр…
…Спартак. Как много в этом звуке… Дотоле неизвестный никому крошечный посёлок на окраине Донецка, недалеко от донецкого аэропорта, вскоре станет известен всему миру. Раз за разом мы приезжали туда, чтобы дать бой хохломутантам, окопавшимся в районе аэропорта. У противника — тяжёлая артиллерия, танки, мощные укрепления, способные вынести ядерный удар. У нас — носимое стрелковое, из тяжёлого максимум — АГС и «Утёсы».
Каждый раз, когда их разведка — совершенные системы радиоперехвата из Штатов, беспилотники из Израиля — обнаруживали наше присутствие в селении, по нему следовал мощный артиллерийский удар. Горели как свечи дома, заборы уцелевших всё более становились похожими на решето, а из асфальта дорог торчало множество стабилизаторов неразорвавшихся мин. Почти все жители давно покинули Спартак, там осталось всего несколько семей — зато эти люди неизменно помогали нам, готовили немудрёную еду, помогали разместиться, служили проводниками. Точно как в Великую Отечественную, когда пацаны несли воду усталым бойцам и провожали их по узким тропкам в тыл противника.
Для меня всё происходившее там носило очень личный характер. Именно через Спартак я ездил на нашу скромную маленькую дачу, расположенную недалеко от него. Сосновый лес, пение птичек и неправдоподобно свежий воздух. Райский уголок, куда неспешный маленький автобусик, потряхивая, вёз нас отдохнуть от бешеной суеты многомиллионного Донецка. Каждый раз, проезжая мимо, я любовался тихой идиллией этих тенистых улочек, неспешной жизнью местных на лоне природы и радовался, что в наш век свихнувшегося на жажде наживы человечества существуют ещё такие не тронутые «прогрессом» уголки. Как оказалось, немного поспешил радоваться, и гармоничное существование такого уголка было только вопросом времени. Невыносимо больно было видеть эти улочки разгромленными и безлюдными. Проклятая кровожадная блудница Европа, когда же ты перестанешь приносить на наши земли пожарища и смерть? Будет ли такой век в истории многострадальной России…
Пережидая обстрелы в подвалах и мощных бетонных гаражах, прикрытых со стороны противника домами, мы имели возможность немного побеседовать с бойцами. В том числе и теми, кто был настолько незауряден, что стали «живыми легендами» даже в этом, самом по себе легендарном, подразделении.
— Послушай, дружок, сказочку от Танчика.
«Танчик» — это позывной. Потому что его носитель в прошлом сильно рубился в «World of Tank», имел кучу всякой техники в «ангаре» тамошнего аккаунта. И ещё по одной причине…
— Вообще я еврей, потому что мама моя — еврейка. Мама меня хотела отправить в Хайфу, однако там тоже воевать пришлось бы, потому что если ты не врач и не инженер, то путь только один — в армию. Так что очень сильно мама не хотела, чтобы я воевал, но от судьбы не уйдёшь…
Я поперхнулся, сбиваясь с ритма записи интервью. Поверить, что Танчик — еврей, практически невозможно. Сознание автоматически рисует тщедушного, замученного нападками грубых антисемитов интеллектуала, в умном блеске глаз которого — вся скорбь иудейского народа. Танчик же — богатырь за два метра ростом, квадратный как в плечах, так и в талии, ещё и в бронике пятого класса — эдакий самоходный бронированный шкаф. Огромная борода лопатой, решительный отсвет стали в серых глазах прирождённого воина, чудовищные кисти-лопаты, в которых неподъёмный АГС смотрится детским конструктором. В этом — вторая причина его позывного. Сплошная мощь, настоящий живой танк!
— У меня всё началось 4 апреля, мне звонит товарищ и говорит: «Ты готов принять радикальное участие?» Он, кстати, сейчас съ…я в Россию и живёт там себе тихо. А мне совесть не позволяет. Я тогда схватил полотенце — кухонное, зелёное, сам не знаю зачем, и на базу. Там встретил толпу наших, очень яркие ребята, большинство уже — царство небесное, думаю, встретимся на том свете. Выломал себе какую-то трубу, и прихватил с собой. Когда мы заходили на СБУ, я этой трубой как начал х. ть в щит мента, уже после команды «Милицию не трогать!». Так лупил, что щит вмялся внутрь. Меня от него оттащил Пономарёв, будущий мэр Славянска, и меня тогда чуть не расстреляли. А бил я потому, что он этим щитом рубанул одного нашего, рассёк ему шею и кровь хлынула потоком!.. Кстати, когда брали наркоманскую точку, я взял руками железную дверь и скрутил её как рулон до замка, а потом аккуратно замок открыл.
При взгляде на этого человека-гору память услужливо подсовывает образ ветхозаветного могучего иудейского воина Самсона, который ослиной челюстью за один раз убил четыре тысячи солдат противника. Да, не перевелись ещё богатыри в народе иудейском… на Земле Русской, кстати!
— У меня было всё, что только можно себе представить: две квартиры, дача, машина, лодка, шикарная работа — я всё это бросил, пошёл воевать. Причём работа бы сохранилась даже в этом бардаке, если бы я не ушёл с неё. А хобби моё — байкер, я сам себе мотоцикл собрал. Жена у меня толковая и красивая, а что её очень люблю, я осознал только на войне. Тогда я ещё весил 150 кг, а как всё это началось, сильно похудел, жена мне стала говорить: «Ты похудел очень сильно, так скоро себе новую жену найдёшь!» Жена сейчас в Орле, нашла себе работу, и что интересно — сестра мной гордится, а жена нет, говорит: «Ты мне жизнь испортил!»
У меня есть мечта — купить ZZR-1000 и проехать на нём до Байкала. И деньги на него у меня уже были. Если бы у меня мозги были нормальные, я б его купил и жил бы себе под укропами. Но я не нормальный, как и все мы — мы правильные…
Тогда, на СБУ взяли золотую медаль одного человека, лояльного к нам. Он так просил её вернуть, — а я знал, кто её взял, он так и не вернул. А потом струсил и с…ся в Россию. Чуть позже ребята поехали брать телевышку, и неизвестные снайперы в чёрном открыли по нашим огонь, а наших всего чуть, из вооружения одни пистолеты, тогда вышку не взяли, взяли её позже.
Вообще, смешного за это время много было… Когда мы заехали в Константиновку, там ВОХРа с Полтавы стояла, а на мне форма новая, бородища огромная, и ВОХР испуганный меня спрашивает:
— А вы чэчэнэць?
Я ему отвечаю: «Я на этом заводе каждый метр знаю, я местный!»
— Как так? Нам сказали, что здесь только русские и чеченцы.
Кстати, когда я был на нуле, чеченские добровольцы приняли меня за своего, пытались говорить со мной по-своему, по-ичкерийски, и ели со мной свинью, а именно жареные свиные рёбрышки.
А ещё у меня есть друг Карась — яркий представитель ополчения, у нас с ним общий учитель, Татарин, царство небесное, с Константиновки, Татаринов Сергей, он погиб, когда наши городские власти договорились, что нацгвардия сдаёт нам блокпост со всем оружием, а сама уходит. А тут припёрлось краматорское ополчение с оружием, на блокпосту их увидели и перепугались, давай стрелять… Эх, Татар, Татар… Сколько времени прошло, до сих пор простить себе не могу. Он тогда так хотел рыбы, мы рыбы нажарили, ухи наварили. Ими и помянули.
Потом я воевал с Дедом, с ним было весело, выскочим несколько человек на блокпост и давай их фигачить. Я тогда бейсбольной битой фигачил посты, проломишь несколько голов — остальные бежать. Зарубок тогда наделал на автомате… Тогда я даже поляков ложил — у меня на автомате были рисочки и крестики. Рисочка — укроп, крестик — иностранец. По документам — поляки. Вот только на нуле я опоздал, ни одного негра не убил.
Хвала Всевышнему, я прекрасно понимаю, о чём он говорит. На всю жизнь запомнил тот день, когда единственный раз за всю кампанию мне довелось побывать в родной Горловке. Я страшно хотел съездить в родные края, ехать туда было совсем близко, но непрерывные военные и организационные хлопоты не давали такой возможности. В один чуть менее хлопотный, чем прочие, день вырвался, чтобы увидеть близких и забрать из дому скромные подарки для самых дорогих моих друзей, собственные монографии по экономике. Экономика эта была ребятам — как рыбам зонтик, но я им подписывал трогательные надписи на обложке, типа: «Софочка, можешь гордиться своим дедушкой! От автора». Такая малость страшно радовала этих простых и честных людей, ежеминутно балансировавших на грани вечности, и многие из них, кстати, уже там…
Так вот, я едва успел взглянуть на родню и ухватить увязанные в стопки монографии, как звякнул мобильник: наши штурмуют здание УВД! Было ясно, что без жертв не обойдётся, нужна будет медицинская помощь, и мы естественно метнулись туда.
Рокот разгневанной толпы вокруг здания. Истеричные крики нескольких этномутантов — только что присланных из Западной Украины начальника милиции и его зама, и ещё каких-то таких же особей. Они только что сбросили со второго этажа здания парня, который пытался поднять флаг Новороссии, тот получил множественные тяжёлые переломы. «Скорая» едва успела увезти его, как разгневанные горожане, словно рой пчёл, слетелись отовсюду. Воздух сгустился от напряжения, стал физически ощутимым. И в этом напряжении толпа, как влекомая чудовищной силы магнитом, хлынула на штурм. Прямо на автоматный огонь этномутантов. Грохот очередей. Страшный мат, который перекрывает звуки выстрелов. И общая, самоотверженная решимость всех присутствующих. Исчезло своё я, ты растворён в общей толпе, среди лучших людей своей Родины. Кажется, что ты огромен, до неба, что автоматчику невозможно промахнуться, не попасть в тебя, но это не имеет никакого значения: ты идёшь вместе со всеми навстречу смерти, с гибельным восторгом ожидая разящую иглу пули в грудь. С голыми руками — на автоматный огонь. За Родину, за Веру!
Потом трепалась по ветру спускаемая двухцветная тряпка с трезубом, на место её восходил гордый российский триколор, и от счастья щипало в глазах, и стоял в горле ком. Мы лично, своими руками, освобождаем родной город от нечисти!
Так что это и правда счастье — с бейсбольной битой — на врага, на огонь, в рукопашную! Своей волей, своей самоотверженностью и преданностью родной земле опрокинуть точность прицела вражеских стрелков, за мгновения, когда всё решается, проскочить простреливаемую зону, смести их стойкость своей решимостью, увидеть в глазах врага понимание того, что он — мёртв, ещё до того, как первый удар с чавкающим звуком проломит череп грязного этномутанта.
— До сих пор считаю себя «рязанским». Потому что состоялся как воин благодаря нашему командиру Рязани. Здесь для меня всё началось, когда я получал снаряды на складе и страшно переживал, чтобы дали побольше. Рязань подошёл, спросил у командира про меня, и взял мой телефон. Позвонил через неделю и предложил отработать по блокпосту. Машина на тот момент у меня была шикарная, «джихад-мобиль» девяносто девятая, камуфлированная, со звёздами. На крыше приварен АГС, крышка багажника выброшена и в нём закреплена стулка, а на ней сижу я, — в больших баллистических очках, бандане и новом камуфляже.
Рассказчик морщится от удовольствия, вновь переживая то ощущение пьянящего счастья, знакомое любому опытному воину, когда ты во всём чистом, на полной скорости, несёшься навстречу ветру и смерти, сам готовый мановением своей руки сеять колючие искры разрывов, кромсать иззубренными клинками осколков плоть врага, лить свою и чужую кровь.
— Выехали на задачу, Рязань всё объяснил. А весь прикол в том, что АГС я изучил только по книжке, и чуть из Интернета. При этом пришёл ко мне АГС в совершенно разобранном виде, как детский конструктор. Правда, совершено новенький, муха не сидела. Это был самый первый АГС, который пришёл на город.
Так вот, сначала планировалось, что все работают по блокпосту, а я прикрываю, но оказалось, строго наоборот. Рязань командует: «АГС — огонь!» — а он не работает, опять — и опять не работает. Дело в том, что я неделю просил — но заранее мне стрельнуть ни разу не дали, и оказалось позже, что ленту я вставил неправильно.
Тогда Рязань высыпает на сиденье до фига ВОГов — типа, если АГС не работает, давай ими. Мы как начали с подствольников сыпать, и только слышим: бах! бах! бах! А потом — «Ай-яй-яй!»
Уехали, вернулись в город ликующие. Около двух часов дня звонит Рязань: «Готов поработать?» При этом, что интересно, он мне даже малейшего замечания не сделал, он всегда говорил, когда мы что-то накосячим: «Вы же ополчение, что я вам могу сказать?»
Когда подъезжали, Рязань увидел передвигающегося в зелёнке противника, до роты, после его команды я тоже увидел, что их там было дофига. Опять у меня АГС не работает, мы уже отъезжали, тут я понял свою ошибку: АГС у меня был на предохранителе. Рязань командует: «Уходим!» Я говорю: «А пострелять?» Он мне: «Ты готов?» Я: «Конечно!»
Мы подскочили с «Утёсом» и как обработали зелёнку! Укры признали потерю 8 убитых и 15 раненых. Ясно, что на самом деле было больше. Тогда же они написали, что «в Константиновке впервые за всё время ополченцы использовали танк ИС-3». Меня после этого наши стали называть «еврейский шпион Изя-3».
Тогда мы трижды за день кошмарили этот блокпост. Они своими мозгами даже представить себе не могли, что такое возможно!
Наша работа АГС — очень ответственная. Мы прикрываем ребят, если что не так — мы виноваты. Зато как увидишь мясо от нашей работы — ты будешь счастлив.
Ты думаешь, мне не страшно? Мне очень страшно, я так боюсь, что просто п…ц! Но я понимаю, что идти надо, и поэтому каждый раз иду.
У меня такой позывной, потому что отец — чеченец, мать — русская, а я — кабардино-балкарец, потому что тётки живут там, в Нальчике, а сам я всю жизнь прожил в Макеевке. Поэтому сам себя я считаю кабардино-балкарским украинцем.
Поехали мы в Горловке на задержание мародёров, впереди поехал один наш, который дороги не знал, мы его по рации предупреждаем: «Осторожно, впереди блокпост!» Потом ещё раз. Тут впереди слышно — тормоза «ииииии» и сразу «Бах!». Машина перевернулась на крышу. И голос по рации: «Принял!»
Вы подвиги записываете? У семёновцев тогда было пять трёхсотых, очень тяжёлых и противник кругом, не было никакой возможности их вынести. Так один наш вышел, говорит — хотите, убивайте меня, дайте только возможность вывезти раненых. Они в него стрелять не стали — вверх постреляли, но пропустили, когда он на крошечном фермерском тракторе раненых повёз.
Уже трижды был слух, что меня убили — даже бойцы с подразделения выпили за упокой души.
У меня отец — охотник, и он с детства меня брал на охоту, потом стал егерем. Вообще я родился в Казахстане, изъездили всю Среднюю Азию, потом поселились в России, Воронежская область. Служили России и воевали почти все мои предки: бабушка — военный водитель, воевала с немцами, потом в Маньчжурии с японцами. Говорит, что японцы — исключительно фанатичные, решительные солдаты, прекрасно подготовленные диверсанты. Три кольца охраны вырезали, проходили в самую середину расположения и отравляли колодцы.
Один мой дед, по отцу — штрафник, второй — десантник, они прорывали блокаду Ленинграда, про моего деда-десантника даже в книге написано. Батя у меня был сапёр-инструктор, помимо СССР служил в Монголии, Египте, Африке, причём в то время, когда там шла война. Кстати, о воинской доблести: его друг рассказывал, про вьетнамцев — исключительно стойкие солдаты. Стоит вьетнамец на посту — даже если 12 часов, не попросится в туалет отойти. А бывало, что стояли и по несколько суток, если сменить его некому.
Я горжусь тем, что воспитывал племянника и всё время приучал его, чтобы он занимался спортом. Так теперь он служит в Симферополе, в учебном центре подготовки морских диверсантов, то есть получается, что меня, дядю, он уже превзошёл.
Моя бывшая жена — она отсюда. Так она ушла от меня, а мне оставила свою дочь на воспитание. И дочь теперь за меня готова горло всем порвать, я её лично воспитывал.
Приехали мы сюда в июле, числа 25-го, по своей инициативе, сначала я попал в Губаревский батальон, у нас там был настоящий интернационал, десять немцев-антифашистов, из бывшей ГДР, двое израильтян, сербов — человек пятеро, а сколько с Казахстана, Киргизии, Белоруссии — вообще не сосчитать.
Участвовали в боях на Дубровке, на Нуле. На Дубровке мы приехали на бэтээре, 12 человек — и взяли. Это когда мы с утра, нагло, под обстрелом въехали в середину деревни. Противника там было до фига, не меньше роты, миномётная батарея, танк, БТР — они как раз накануне расстреляли мирную колонну гражданских с детьми, которая из Дубровки выходила. Сначала мы пошли на БТР, нас было человек пятьдесят — они как сыпанули, мы поняли, что поторопились. Тогда мы набрались наглости, утром поехали на одном БТР — они все по нам стреляли, но у них нервы не выдержали и мы взяли село. И сейчас едешь через Дубровку — и видишь, как на въезде стоит колонна сожжённых машин.
Новопавловка — это в окрестностях Красного Луча. Это там у нас одного убило и, пока его вытаскивали, ещё шестерых.
Юмористический случай был под Дубровкой, когда вышел наш Фашист (он сейчас в госпитале), весь изрешечен, бывший спецназ МВД РФ, работал преподавателем — IT-шником, а когда всё началось, уволился и приехал сюда. Так он сам здоровенный, борода лопатой, а вышел встречать колонну в одних трусах, маленьких очках и с гармошкой. При этом рядом с ним был наш Кулибин, тоже личность незаурядная, усы у него длиннющие и завитые, он себе сделал белую чалму и хиджаб. Ну и с ним Блоггер — был у нас и такой, всегда задумчивый. Он был в трусах, тапочках, фуфайке и с автоматом…
На Спартаке было много интересного. На всю жизнь запомнился случай, ставший анекдотическим. А если бы нас заметили — он однозначно бы стал трагическим. Накануне мы стояли ночью, ждали, пока на нас вынесут раненых, и я подумал, что «Скорая» без тяжёлого пехотного — не «скорая». Пошёл и выпросил у Змея с Немцем РПГ-7 и три заряда к нему. Чисто для самообороны. Довольный и ликующий дотащил «трофей» до машины — и вместо восхищения получил порцию трулей от Ангела и даже нашего водителя, Кортеса. Их что-то разобрали опасения, что РПГ в «скорой» сдетонирует, и они начали выносить мне мозги за излишний милитаризм, любовь к железкам и непонимание задач медработника. И вынесли до такой степени, что я пошёл у них на поводу (чего никогда себе не позволял) — и отнёс гранатомёт обратно «отцам-командирам». А уже следующей ночью мы выехали на Спартак забирать наших раненых. Стояли в условленном месте, откуда не могли уехать, — нужно было дождаться наших раненых. И слушали, как в ста метрах, во дворах, ворочается танк. И понимали, что у наших танков в этом районе нет. Я молча достал из «скорой» «Муху» и «Шмеля», понимая всю недостаточность таких аргументов против бронированной махины. Я молчал, но сопел так выразительно, что Ангел только вздыхала. Когда после этого случая, буквально на следующий день, я решительно затащил в «скорую» РПГ с зарядами, никаких возражений не последовало…
Никогда не смогу забыть 5 сентября — следующий день после подписания Минских соглашений, когда укропидары знаменовали начало «мирного процесса» сильнейшим обстрелом Спартака. Снаряд попал в дом, и тот вспыхнул, как свеча, рядом с ним потихоньку разгорелись два соседних. Наши ребята как раз стояли в тени у сельского магазинчика, в двадцати метрах от дома, но, по наитию Божию, за несколько секунд до попадания, перешли в соседний дворик — и остались живы, их только оглушило. А спустя несколько часов возле свежего пожарища рыдала и убивалась девушка. Как оказалось, её батя обрадовался подписанию перемирия и приехал с утра навестить родной дом, который сам построил, о котором так сильно беспокоился.
Кто виноват в этом всём? С одной стороны — понятно, фашисты. Но это их сущность, тут даже возмущаться как-то не к месту. Их нужно просто уничтожать, как бешеных собак. А с другой стороны, — какие могут быть вообще с ними переговоры и соглашения? После того, как они подписали кучу обязательств с Януковичем, и уже на следующий день от всех них отказались? После множества случаев, когда они нарушали свои обещания на следующий день? После всех Минсков, когда именно после подписания перемирия они начинали с удвоенной силой убивать мирное население? А Россия нам выкручивала руки, чтобы мы «соблюдали договорённости» и не мешали убивать своё население. То, что сейчас местные жители в Донецке и Луганске чуть ли не плюют в спину ополченцам, то, что сейчас «Россия» и «русское правительство» для многих местных стало ругательствами — результат преступной, предательской деятельности дипломатов РФ, её политиков. Каждый раз, когда ценой невиданного напряжения всех сил, больших жертв лучшими людьми, нам удавалось наконец-то переломить ход боевых действий и начать «давить» врага, Россия торопливо подписывала с нашими врагами какие-то непонятные «соглашения», подставляла наших жителей под обстрелы и лишала нас возможности отвечать. Славное слово «Минск», город-герой, после всех этих унизительных, на грани измены, соглашений, стало нарицательным. Ох, батько Лука, не ожидали от тебя такого! А что касается РФ — то и тем более не ожидали. Она выступала не как наш союзник, но как союзник врага — создавала ему все условия, чтобы он мог оправиться от поражений и безнаказанно убивать мирное население Донецка, разрушать его дома.
Мы с Ангелом бегали по громыхающему, брызжущему разрывами Спартаку, искали раненых местных и оказывали им медпомощь. А наши ребята не могли простить врагу такой наглости — сделали вылазку, закошмарили оппонентов со стрелкового и приволокли штук семь пленных. Солдаты-срочники, были перепуганы до невменяемости — чтобы их успокоить, я заставил их выпить валерьянки, а ребята открыли им банку тушёнки, заставили съесть по чуть-чуть. Лысый присел перед ними на корточки и тихо, спокойно говорил: «Вот смотри — дом горит. Это вы всё наделали. Вы и такие как вы. Пришли на нашу землю, убиваете мирных людей». Не кричал, не угрожал. Ещё и наши ребята его одёргивали: «Не пугай их — видишь, они и так трясутся».
Однажды ночью, к нашей «Скорой» прибрёл боец с позывным Арх — кровь сочилась из раненой руки, нужна была перевязка. Вообще в этом подразделении ярких личностей хватало, но он своей самобытностью затмевал любого «влёгкую». Пока я без обезболивания отсекал куски нежизнеспособного мяса, он со смехом, на очень органичном «русском боевом, суть матерном» рассказывал об эзотерических явлениях, космических силах и о своей довоенной жизни, когда был страшно богат. Ангел только вздыхала, типа: «какой молодой и какой тяжело контуженный!» А я тогда ещё подумал, что он действительно очень необычный человек, а вовсе не просто болтун. И только много позже мы узнали, почему командир нашей роты называл его «святым воином». Он только в одном бою угнал у противника танк, БТР и систему залпового огня «Град». Это — не считая множества других лихих дел. Мы сейчас, после войны, дружим с ним, и для меня это — большая честь.
Яркими были события у знаменитой «девятиэтажки». Дом на самом краю Донецка, в двух шагах буквально от аэропорта. Оттуда мы раз за разом пытались штурмовать аэропорт с разной степенью эффективности — а противник ожесточённо отбивался. Тот день все его участники забыть не смогут никогда, а для некоторых он станет последним.
Началось всё утром с того, что мне позвонили ребята с телевидения — «Лайф-Ньюс», с очередной слёзной просьбой «что-нибудь поснимать». Просьбы следовали давно и постоянно — настолько давно, что как раз к этому разу я приготовился, провёл предварительные переговоры с местным некрупным командованием (с крупным командованием договариваться о визите телевизионщиков — себе дороже) и на этот звонок ответили им положительно. Они проехались с нами в Спартак, — и не только сняли короткий сюжет о нашей «Скорой», но ещё их ребята покатали на нашем единственном бэтээре, провели по проулкам, где изредка постреливали, показали хвосты торчащих в асфальте мин и руины домов прямо на передке — словом, экскурсия удалась на славу. Журналисты визжали от восторга, но день только начинался.
На всякий случай на ближайшее будущее я выпросил у них камеру на этот день — интуитивно понимая, что таскать их везде за собой не получится, а интересного предвидится много. Работа артиллерии с обеих сторон, перемещения техники и многие другие признаки не просто говорили, а прямо-таки кричали об этом. Днём наше подразделение переместилось к девятиэтажке рядом с аэропортом. Туда я зазвал друзей — наших коллег-медиков из МВД, подъехал ещё медицинский расчёт из другого отряда спецназа — и мы решили устроить полевую конференцию тактических медиков. Только разложили наши рюкзаки (а один из бойцов снимал всё это на видеокамеру) — как понеслось! Грохот танковых выстрелов, работа гранатомётов, стрелковка! Резкое усиление боя — обе стороны схлестнулись. Раненых нам потащили просто потоком. Были тяжёлые, были очень тяжёлые — помню, у одного из них на задней поверхности плеча была рана — туда два кулака легко пролезали, в огромной дыре висели просто в пространстве нервы и кровеносные сосуды. Если бы их оборвало — он бы не дожил до медпомощи. Но ему повезло…
Врачей и вообще медработников было много, как и единиц транспорта, — принцип концентрации сил на направлении главного удара в очередной раз блестяще себя оправдал. Всех 11 раненых, которые поступили одной волной, сразу же и вывезли — через полчаса они были уже в больницах — особо тяжёлые на операционном столе. Не умер ни один. Особенно приятно много позже, через полгода, мне было узнать, что даже тот наш боец, который получил такое тяжёлое ранение руки, вернулся в строй. В данном случае, конечно, большая благодарность работникам гражданского здравоохранения города Донецка, которые оказали медицинскую помощь в полном объёме и с высоким мастерством всем нашим раненым. Кажется, именно тогда в ответ на охи и сокрушения медсестёр — типа, за что ребята гибнут? — я ответил: «Как сказала Зоя Космодемьянская — это счастье, умереть за свой народ!»
Вечером, когда мы привезли очередную группу раненых, в больнице нас опять встретили те же телевизионщики. Они сняли бойцов, получивших ранение — и выходящих из приёмного покоя, дающих интервью, в котором они выражали желание дальше сражаться за Родину. Самым интересным в этом съёмочном дне оказалось, что он полностью отобразил почти всё, что бывает с людьми на войне — да и в жизни тоже. Утром — ребята на выходе. Днём — в бою, получили ранения. Вечером — прооперированы в больнице, выходят в повязках, пошли на поправку. Редко вообще так бывает, чтобы вся жизнь так полно отразилась в одном дне.
Помню, тогда же, вечером, произнёс пылкую речь на камеру — о том, что добровольцы из России приезжают, воюют, получают ранения, — а врачи из России не едут совсем, медработников не хватает. Военных врачей действительно катастрофически не хватало — как и офицеров, и военспецов. Добровольцы — и молодёжь, и в возрасте, ехали активно, защищали Родину от нашествия. А огромное количество военных врачей, буквально тысячи, в том числе с опытом участия в боевых действиях, дружно остались в стороне от трагедии своего народа. Что-то видно сильно не так в подготовке современных военных в нашей стране, если она готовит «профессионалов», но не готовит патриотов.
Наступил очередной короткий отдых для наших ребят — для всех, кроме медслужбы. В перерыве между боями у медиков — множество дел. Нужно пополнить израсходованные запасы в нашей «Скорой», связаться с гуманитарщиками и заказать ещё лекарств (а потом ещё суметь получить, невзирая на страшные происки русской таможни, которая, похоже, целиком работает на укропов). Пролечить бойцам многочисленные развившиеся на боевых и после них хвори. Съездить навестить раненых и больных по лечебным учреждениям города. Это не считая необходимости потренироваться и записать наиболее яркие моменты происходящего.
Но, невзирая на всю эту дичайшую занятость, с помощью Всевышнего удавалось увидеть старых боевых друзей. И это уникальные люди, каждому из которых хочется поклониться до земли — настолько сильно их уважаю, вдохновили на написание кратких рассказиков о них.
Сегодня на несколько минут приезжала с детками Вика. Когда я говорю, что имею честь общаться с лучшими людьми нашего народа, к Вике это имеет самое непосредственное отношение.
Она — всегда необыкновенно толковая, решительная, очень конкретная, мгновенно решающая любые сложные задачи. Бизнес-леди. Мать троих очаровательных детишек, из которых двое — приёмные, при этом все трое — как две капли воды: светленькие как пшеничка, конопатые, с синими васильками умных серьёзных глазок. Хозяйка большого, своими руками ухоженного двора, в котором дружно гуляют четверо породистых собачек и трое своих котов, не считая котов соседских, — те в часы кормёжки тихо приходят от своих нерадивых хозяев и деликатно рассаживаются на кромке каменного забора, дипломатично напоминая, что кроме Вики их никто не накормит.
Дом Вики — полная чаша. Великолепный ремонт везде, сад камней — в саду. Всё это она запланировала, спроектировала, создала своими руками. Мужа нет — Вика не виновата, что среди современных особей мужского пола так много алкоголиков и наркоманов и так мало настоящих, достойных называться Мужчиной. При этом она — не преподаватель-взяточник, не чиновник-казнокрад, натренировавшийся «пилить» бюджет. Она — скромный директор небольшой фирмы, которая встаёт в три часа утра, чтобы послушно выполнять завет Всевышнего — «в поте лица будете есть хлеб свой».
Когда здесь у нас ВСЁ началось, она, мать-одиночка с тремя детьми и владелица своего немаленького хозяйства, как никто имела все основания сказать: «Если со мной что случится — что будет с ними?» и спокойно сидеть дома. Однако она приняла совсем другое решение: «Если я не защищу своих детей — кто сделает это?»
Впервые я встретил Вику водителем в нашем Добровольческом медицинском отряде, и своей спокойной, толковой решимостью она достаточно обратила на себя внимание, чтобы вскоре получить в высшей степени ответственное и опасное поручение: нужно было проскользнуть в осаждённый карателями Славянск в конце апреля, и доставить туда двоих волонтёров Красного Креста, а по окончании миссии — вернуться с ними обратно. Киевские каратели и европейские наёмники хунты уже тогда пачками убивали журналистов и медработников, и шансы «пропасть без вести» были необыкновенно высоки. Ситуацию многократно усложняло то, что это был российский Красный Крест. Мне доводилось встречаться с агентами международного Красного Креста — железные тиски накачанных рукопожатий, прекрасная выправка профессиональных военных, почти полное незнание основных медицинских вопросов, зато постоянно выпирающие, невзирая на попытки скрыть, глубокая компетентность и интерес в вопросах военных. Запад издревле славится умением засылать в земли наивных туземцев под личиной «миссионеров» прекрасно подготовленных убийц и провокаторов, чтобы сеять там раздоры и распрю, смерть и разрушение.
Российский же Красный Крест — это наивные мечтатели, нигде не служившие, не имеющие никакой подготовки, со щенячьим восторгом лезущие туда, куда лезть нельзя, и задающие вопросы, за которые в военное время сразу стреляют в голову.
Викуля, вместе с Ангелом, успешно притащила туда и обратно обоих балбесов, в нескольких кратких выражениях охарактеризовав «уровень» работы «российских спецслужб», присылающих «сюда» «таких балбесов». Я покаянно сообщил ей, что это отнюдь не разведчики МО РФ «под крышей волонтёров» — это действительно волонтёры. А где же кадровые разведчики?
— А где же кадровые разведчики? — потрясённо поинтересовалась Вика.
— А х… его знает где. Дрочат по диванам и получают выслугу и зарплату со званиями не пойми за что!
Тут необходимо сделать небольшое отступление. Как читателям, возможно, известно, я по чистой случайности имею честь находиться у самых истоков военной медицинской службы ДНР — соответственно, лично знать как наиболее известных её деятелей, так и основные структуры. Так вот, за всё время работы здесь мне не удалось встретить НИ ОДНОГО военного врача из РФ! Одиночки-добровольцы, типа студента Ильи, или спасателя по специальности, выполняющего в своём подразделении функции медика, — это насмешка над «организацией современной военной медицинской службы». Как организовать помощь на поле боя, эвакуацию, не говоря уже наладить работу госпиталя без подготовленных кадров? Всё методом проб и ошибок, всё наугад и кое-как, притом что нормальной массовой военной подготовки (в том числе медицинской) на Украине не было, а все военные врачи местные — в войсках карателей. В России сейчас имеются тысячи врачей с опытом Чечни, Дагестана, Таджикистана, с профессиональной подготовкой, с умением организации настоящей службы военной медицины. Где они ВСЕ???
Я понимаю, что «Россия не вмешивается в конфликт на Украине» — но ведь работа медработников всегда считалась гуманитарной акцией? Да если ещё вспомнить, что НАТО и США «гуманитарно работают» от души — их военные врачи и всякие «врачи без границ» лезут сюда толпами, «лечат» майдаунов, жгущих людей, пичкают укровскую солдатню боевыми стимуляторами и вырезают у переработанных нами в трупы карателей органы на продажу в Европу, — словом, ни в чём себе не отказывают!
Ладно, пусть у русских военных врачей нет приказа вышестоящего руководства (кстати, а почему?) — но ведь в позапрошлом веке, в прошлом русские врачи не по приказу, а по зову сердца ехали добровольцами в Африку, Индокитай — лечить тамошнее население от эпидемий и увечий, полученных в ходе военных конфликтов. Что случилось с тех пор с отечественной медициной? Сейчас массово убивают наших соотечественников, не каких-то там далёких негров. Женщин, детей, стариков — всех без разбора. Если забьют Новороссию, то дальше, фашисты чётко обозначили свои цели, война придёт в Орловщину, Брянск, Подмосковье. Множество простых русских ребят понимают это, уволились с работы и службы в армии, приехали сюда, встали в наши ряды, плечом к плечу с нами. Почему среди них нет русских врачей, прежде всего военных? Где ваша совесть? Почему мы не видим вас здесь сейчас, когда решается будущее русского мира? А ведь ещё хватает наглости говорить: «Донецкие не хотят защищать свою землю…»
После этой вылазки у Вики было много других лихих дел. Она на своём джипе вывозила раненых прямо с полей боёв, не боясь лезть в самое пекло, и кожаный дорогой салон машины, как бы тщательно он ни был отмыт, пропитан кровью «героев и мучеников Новороссийских», пролитой ими в служении своему народу. Она привозила продрогшим, насквозь простуженным бойцам на блокпосты продукты и воду, купленные за свои деньги, тоже под обстрелами, на самый передок. Руководитель штаба японской авиации во Второй мировой войне, Окумия, выразился с присущей военному точностью: «Никакие награды и поощрения так не поднимают боевой дух личного состава, как вовремя поданная горячая пища!» Чтобы понять, что такое ящик консервов и упаковка воды для бойцов, — нужно просидеть хотя бы сутки без еды и воды, в сменяющей парную духоту полудня обжигающей свежести ночи, под уколами вражеских снайперов и булавой укропских гаубиц.
Мы называем таких людей, как Вика, «мирное население». Такие же «мирные» в годы Великой Отечественной войны километрами сквозь стужу и болота несли на себе огромные снаряды тяжёлых орудий — по одному на человека, сквозь обстрелы и вьюгу, день и ночь. На себе, там, где не пройдёт ни один транспорт, и даже лошади вязнут в тине и снегу. Стояли в сибирский сорокаградусный мороз у станков под открытым небом, по три смены на Урале. Тушили зажигательные бомбы на крышах домов, под градом осколков. Такие вот «мирные» тогда вместе с нашей армией сломали хребет хищному зверю европейского фашизма. Даст Бог, мы вместе с ними сломаем его и сейчас!
Детишки Вики несут нам скромные подарочки: кисть винограда, кусок копчёного сала, сушёную рыбку. Обычно, когда детки общаются с незнакомыми взрослыми, они напряжены и насторожены. А у этих личики восторженны и приветливы, они обнимают нас как кровных родственников. Человек в форме — защитник, опора, образец для подражания.
— Детки, ваша мама — героиня, вы должны ею гордиться!
— Да бросьте, какая я героиня! Так, «гражданское население». Вот вы — герои!
— А зачем у вас нож? — это самая младшая, серьёзная и деловитая.
— Ну, во-первых, в поле всегда нужен нож: отрезать хлеба, или бинт перерезать, если раненого надо перевязать. А во-вторых… У воина всегда должен быть нож. Даже если кончатся все патроны, — чтобы не сдаваться, не отступить без приказа, чтобы, если надо, — драться до самого конца, врукопашную.
— Я хочу быть таким, как вы! — это средний, самый бойкий, родной Викин.
Непрошенная слеза щекочет глаз — слеза любви к этим детям, благодарности за эти слова. С ненавистью убивать легко — жить трудно. Нас ведёт в бой любовь: к здешней земле, людям, детям, Вере, Богу. И осознание того, что эта любовь взаимна — это счастье.
— Боевая тревога!
Торопливо махнув на прощанье детишкам, мы несёмся по лестнице казармы. И на ходу, на площадке, у тумбочки дневального, успеваю заметить необычного часового. Парнишка лет двенадцати уверенно держит «СКС», спокойно и неподвижно, как надлежит, глядит на пробегающих мимо солдат. Все взрослые уходят в бой, в казарме остаются женщины и дети, их надо защищать, и на караул заступают сыны наших ополченцев. Две маленькие девочки с почтением воззрились на юного воина, сопят. А он спокойным уверенным достоинством олицетворяет все самые древние, самые исконные добродетели нашего народа: стойкость, решимость и выдержку. Я успеваю выразить ему уважение:
— Молодец, я в твои годы даже мечтать не мог о таком оружии!
В голове успевает промелькнуть: наконец-то мы отбрасываем извращённые ценности растленной Европы и возвращаемся к древним, настоящим традициям своих предков: мужчина должен быть воином, женщина — подругой и матерью воина.
С лязгом хлопают дверцы машин, колонна уносится навстречу бою. К победе — или бессмертию во имя будущего этих женщин, этих детей. Своего народа.
Необыкновенно грациозная, в прекрасном платье, в чувственном колыхании высокой груди, тая в углах губ томную полуулыбку, по коридору госпиталя плывёт прекрасная Юлия. Многим эстетам из числа креаклов её внешность может показаться далёкой от современных канонов красоты. Причина в том, что они ужалены в мозг скрытой вездесущей пропагандой гомосексуализма, и тяготеют к облику угловатых, костлявых женщин, больше похожих на подростков. Юля же — образчик нормальной, женственной женщины, со спокойной, женственной красотой, плавностью движений и блеском умных, живых глаз, без следов гламура и дорогой косметики, зато с трудовым загаром на лице и плечах, без ужимок и кокетства, зато со спокойным достоинством и внутренней силой.
— Я сейчас в казачестве — там интересно. Из автомата стреляла, из подствольника — тоже, как стрелять из ПЗРК, я уже теоретически знаю. Постоянно тренируюсь — поднимаю его я легко…
Тонкой острой иглой в её голосе просквозила стальная нота несгибаемой, необоримой страсти. Лично встать на поле, в лёгкой ткани камуфляжа, под шелестящий свист вражеских осколков — навстречу ревущей, свистящей многотонной смерти вражеского штурмовика. Качнув гибкий стан, развернуть ему навстречу тяжёлую трубу «Иглы». Сквозь паутину прицельной сетки увидеть нацеленные себе прямо в грудь тяжёлые грозди НУРСов и ФАБов. Расширенными от предсмертного ужаса зрачками увидеть холодный лёд глаз пилота-карателя, наёмника без чести и совести, урода, говорящего по-русски, но посмевшего сбрасывать на русских людей, на свой народ тонны стали и взрывчатки. Лично, самой, заслонить своим хрупким смертным телом свой народ от крылатой смерти. Рёв стального дракона. Тонкий свист головки самонаведения ПЗРК, которой нужно время для захвата цели. И истончение этого времени с грохотом разрывов сброшенных штурмовиком ракет, которые всё ближе, которые приближаются быстрее, чем интеллект ракеты успевает заключить пикирующего врага в тиски смертельного уравнения наведения. Миг балансирования на пороге вечности… Ради жизни на Земле, ради будущего своего народа, ради уничтожения фашизма…
Мечта обо всём этом столь явственно скользнула в коротких словах, что холодное стальное остриё медленно пронизало моё сердце. Я знаю, откуда эта тайная, воинственная страсть в хрупкой, женственной девушке…
Впервые я имел честь познакомиться с ней, когда она в составе Первого Добровольческого Медицинского отряда стояла на баррикадах ОГА. Она тогда всегда была в самых трудных местах, причём оказывалась в них без приказа и иногда — даже ему вопреки. На улице в палатке в ночные заморозки, в гуще тогдашнего знаменитого побоища, когда сотня наших ребят разогнала несколько сотен провокаторов, и много ещё где. Она же сумела собрать по социальным сетям порядка двадцати тысяч гривен, и принести их для закупки медикаментов, броников и прочего необходимого в решающий момент, когда средств в кассе не было никаких, и медикаменты у отряда закончились. Не выделять такого человека было невозможно, и все мы, естественно, очень ценили её.
Чуть позднее рядом с ней появился Дима. Высокий, крепкий, чаще всего со щетиной, — потому что всегда на баррикадах. Тоже боец нашего медотряда. И его мама — тоже была среди наших. Они были неразлучны, всегда в брониках и всегда — в самом трудном, самом опасном месте. Дима был несколько моложе прекрасной Юлии, а она не имела детишек — и любила его всей силой неистраченной, единой и чистой страсти. Я был счастлив за них и сразу же застолбил место свидетеля на свадьбе.
Позже они ездили в Славянск, служили медиками при строевых подразделениях, — я помню, как они примчались к нам, на базу МГБ, и мы хохотали, обмениваясь впечатлениями о службе, они нас существенно тогда обскакали по участию в боевых, и мы им сильно завидовали. Мы выгребли со своего скудного медицинского склада всё, что только могли, для их простуженных бойцов, я обнимался с их командиром, спокойным жилистым Монахом, который прославился лихими делами в воинстве моего знаменитого земляка, горловчанина Безлера. Они тогда ещё обещали заскочить к нам через недельку…
— Я вам не показывала? — на тонком изящном пальце отблёскивает бриллиант простого золотого колечка. — Это посмертный подарок моего мужа. Он хотел, чтобы мы с этим кольцом венчались.
Тогда, через пару дней после их приезда, я узнал, что Димки больше нет. Он бежал оказывать помощь раненому, когда его накрыл «Град». Печальный Монах, медленно подбирая слова, рассказывал мне по телефону, как всё случилось. Что больше убитых в его подразделении нет. Что Димка, будучи по образованию фельдшером с опытом работы на «Скорой», умел дотягивать до госпиталя самых тяжёлых, запускать им сердце, спасать тех, кого другие врачи считали совершенно безнадёжными. Что он спас всех раненых в подразделении, до единого. И только себя — не смог…
— Я сейчас еду по подразделениям — надо ребятам инструктажи проводить, как лечить, как помощь оказывать, — а то ужас, насколько им знаний не хватает. Так что недельку меня не будет — постарайтесь конференцию так планировать, чтобы я успела вернуться.
— Юленька, напомни, плз, как у тебя позывной?
Она медленно подняла на меня агатовый блеск умных живых глаз. В их блеске сверкнула сталь тяжёлого, твёрдого клинка, когда чужим, сильным и глубоким голосом она выговорила:
— ЗНАХАРЬ!
Мороз прошёл у меня по коже от этого взгляда, от этой интонации, от этих слов. Это был позывной её Димы. Мне известен этот древний воинский обычай — брать себе имена павших героев, как символ вечного сияния их доблести, как отражение их бессмертия для народа, за который они пали. И как клятву гордо нести их славное имя, с честью служить своему Отечеству и жестоко покарать вероломных, подлых врагов. Но в устах этой хрупкой и женственной дочери Донбасса это было ещё чем-то бо́льшим, — это было возрождением исконной доблестной традиции нашего народа, когда жёны павших героев и их подруги, надев их доспехи и взяв их имена, шли в бой, — чтобы служить своему народу до конца, как служили те, пока последний враг не будет с позором изгнан с родной земли. Продолжить самое последнее, самое главное дело своих половин в этом мире — служение своему Отечеству, своей Вере, памяти своих предков. До конца, в этой жизни — и всех следующих!
Аэропорт. Как много в этом звуке… Для всех, кто был ТАМ.
До войны донецкий аэропорт был одним из чудес света. Он был построен ещё в советское время, весь великий на тот момент Советский Союз вложил в него гений тысяч инженеров, труд десятков тысяч рабочих. Он строился как важный стратегический объект и уже тогда имел огромный запас прочности, рассчитанные на прямой ядерный удар укрытия и много другого. К «Евро-2012» аэропорт претерпел коренную реконструкцию. Януковича винят в том, что он много воровал, — но именно при нём было построено множество гражданских объектов, та же «Донбасс-арена», аэропорт, — известные на всю Европу. Как далеко до него нынешним упырям-недомеркам…
Аэропорт считался красивейшим в Европе. Везде сталь и стекло, сочетание изысканных цветов и прекрасных форм, неземная, устремлённая в будущее архитектура космопорта… Кто мог подумать, что в ближайшем будущем завистливая блудница Европа пришлёт сюда своих наёмников и спецслужбистов, которые превратят это чудо человеческого труда в груду руин… За аэропорт «бодалово» шло постоянно, крайне ожесточённо. Мощные укрепления и тяжёлое вооружение укров — и лёгкое стрелковое нашей пехоты, изредка не очень сильная поддержка артиллерии. Мы несли тяжёлые потери, но надо было идти. Надо было штурмовать. 25 сентября пришла очередь и нашего подразделения.
Чудовищный грохот, от которого дрожит земля. Фонтаны разрывов — повсюду. Петляя между свежих воронок, впереди несётся машина нашего ротного, Капы. Наша «Скорая» спешит следом. У нас за рулём уже давно лихой водитель, храбрый и толковый наш разведчик — Красный.
Вот и самый передок. Уже за этой стеной — прямой обзор на укровские позиции, до которых несколько сот метров. Ротный собирает наших ребят и ребят из Шахтёрской дивизии, даёт краткий инструктаж. Мы, тем временем, по уже выработавшейся привычке быстро выбираем место для «Скорой» — чтобы удобно поднести раненого, быстро выехать, чтобы не зацепило бесценную машину осколками. Развёртываем полевой медпункт — то же самое, чтобы удобно поднести, сразу оказать полный объём медицинской помощи, прикрыто от огня.
Вскоре понесли первых раненых, но ещё раньше — самого первого убитого. Никакая медицина не смогла бы его спасти — граната из гранатомёта разорвалась прямо под ногами. Резким контрастом с развороченной нижней половиной туловища, животом, ногами было спокойное, умиротворённое лицо воина. Звали его простым старым русским именем Арсений — он был добровольцем из далёкого Красноярска. Приехал сюда, на землю Донбасса, сражаться за Россию и здесь обрёл мученический венец. Он жил на нашем этаже, изредка заходил поболтать, и я хорошо знал его. Ангел закрыла ему глаза. В бою нервничать нельзя — я только вздохнул и ощутил, как очередная тяжёлая плита скорби придавила душу, в довесок ко всем, бывшим ранее. В день похорон ребята попросят меня связаться с его родственниками. Я окажусь самым первым, кто сообщит им эту скорбную весть — а в довершение узнаю сам, что он — единственный сын у матери, холостой, не оставивший ей внуков. Для меня, в числе погибших, до сих пор Арсений — одна из самых тяжких утрат. Спи спокойно, дорогой Арсений, я уверен, что Всевышний почтил тебя своею милостью, и ты сейчас — в сонме праведников, «за Веру и Отечество живот свой положивших», в Чертогах Его.
Однако всё равно, страшно горько, когда такие достойные воины, лучшие сыны нашего народа, уходят, не оставив потомства, а всякая мразь, сбежавшая при первых звуках выстрелов, а то и пошедшая в услужение фашистам, сама живёт, да ещё и размножается. Распространяет свои поганые предательские гены среди великого и святого русского народа…
Было ясно как божий день, что это — только начало, и день будет жарким. Я чисто для соблюдения формальностей спросил разрешения у командования, и побыстрее созвонился с ребятами с других подразделений, а кроме того, сгонял машину и пригнал пару крайне толковых и решительных гражданских (на тот момент) врачей, которые давно просили взять их «на махач»…
Не обошлось без смешного (на самом деле возмутительного) эксцесса. Первый военный госпиталь Донецка по нашим просьбам выделил нам на этот день свою машину и бригаду боевых и толковых медиков. Но у них не было бензина — от слова «совсем». Надо было литров сорок, чтобы заправиться — на день работы им хватило бы. Я отправил нашу «Скорую» в расположение части, чтобы Ангел взяла топливо и отвезла им, пока обстановка позволяет. Ротный распорядился топливо выделить.
Прошло совсем немного времени, и противник отработал по нам «Градами». Земля заплясала, как крутая морская волна. И тут я услышал громкие возмущённые вопли Ангела, которые легко заглушили грохот разрывов. Вообще-то голос у неё если надо — поставленный, командирский, как говорится, «опыт не пропьёшь», — если человек ротой спецназа командовал, то это оставляет свой отпечаток на всю жизнь. Однако сейчас это было нечто запредельное для возможностей человеческой глотки. Как сейчас помню, я приподнялся и с тревогой сказал: «Беда, Ангела кто-то рассердил». Вопли стремительно приближались, они легко перекрывали грохот разрывов, и отчётливо доносились подробности: «Пидор… тыловая крыса… вернусь — застрелю мразь!» Оказалось, что наш «славный» начальник тыловой службы, по слухам — даже полковник, Сан Саныч, весьма неудачно оказался рядом с гаражом, когда туда подскочили наши. О его «деятельности» на этом посту можно рассказывать долго — всё, что можно, было нами написано и отправлено в сотню инстанций в виде рапортов, однако судя по тому, что его не только не наказали, но даже и не сняли с должности, можно было и не писать. Не хочу марать страницы повествования о героических наших бойцах дальнейшим рассказом о нём, скажу только об этом эпизоде. Этого будет достаточно, чтобы составить себе исчерпывающее представление о данном индивидууме. Итак, когда Ангел сказала, что наши ребята ведут тяжёлый бой, у нас много раненых, и есть приказ ротного выдать топлива для «Скорой», этот «труженик тыла» заявил: «Срать я хотел на ротного, топлива не дам!» Ангел молча достала «Макаров» и передёрнула затвор. Убегая за угол, этот увешанный «Стечкинами» с ПБСами «герой» успел крикнуть: «Налейте этой сорок литров!» Тыловики в этом плане очень сметливы и всё понимают. Он прекрасно почуял всем своим нутром, что за наших ребят Ангел легко его могла «обнулить».
Благодаря этому топливу нам удалось сконцентрировать на медпункте пять машин и восемь медиков — не просто из разных частей, но даже из различных силовых ведомств. Медики того дня были красавцы — лучшие люди донецкой медицины, без преувеличения. Константин Сергеевич, доктор анестезиолог-реаниматолог, давно просил меня взять его на участие в БД. Невзирая на то, что он заведовал реанимационным отделением в больнице Калинина, имел соответствующий статус — вроде жизнь удалась, мог бы сидеть, как большинство врачей, дома. Однако совесть звала его защищать свой народ — и он в тот день он был с нами, прекрасно оказывал помощь раненым — да что там, спасал их! А в свободное время, взяв чей-то автомат, бегал по нашим тылам за вражескими ДРГ, пытавшимися просачиваться повсеместно: не убил ни одного зайца, но как говорится, перепугал всех! И только под вечер мы узнали, что, оказывается, это был день его рождения. Как и я, он встретил свою днюху в гуще боя, спасая жизни раненых.
После этого случая он уволился из больницы Калинина и поступил на службу в Шахтёрскую дивизию. Слава о лихом докторе гремела по нашей группировке — многие спецназы знали его по имени-отчеству. А потом, много времени спустя, уже в Горловке, к нам пришла весть о его гибели. Пуля снайпера попала в грудь. Для меня Константин Сергеевич навсегда останется примером для подражания — именно он настоящий врач, а не те, кто попрятался за диваны, тем более — сбежал с родной земли в грозный час. Он служил своему народу, выполнял свой врачебный долг до конца, и теперь, когда он — в сонме новомучеников новороссийских, «За Веру и Отечество живот свой положивших» — он незримо с нами, своими молитвами приближает нашу победу. Царство тебе небесное, дорогой Костя! «Константин» — значит «постоянный», своей кровью он запечатлел своё постоянство и мужество в защите родной земли.
Эта история имеет вопиющее по своей чудовищности продолжение. Недавно с нами вышел на контакт один из наших бойцов. Спросил, в курсе ли мы подробностей того, что случилось с Константином Сергеевичем? Мы ответили: «Пуля снайпера!» Он сказал: «Х…й там! Я его сам забирал. У него на свитере были следы пороха вокруг пулевого ранения! Его свои застрелили!» Очередная мразь пыталась воровать лекарства, а Константин Сергеевич, видимо, мешал. Не говорю, что найду тебя — сука: реально понимаю невозможность этого. Однако от всей души, от всех бойцов, кого спас Константин Сергеевич, и от всех, кого бы он мог спасти, говорю: будь ты ПРОКЛЯТ вовеки! Чтоб тебя Всевышний разбил параличом, и ты годами лежал неподвижно, мразь, в собственном дерьме, и имел возможность отмаливать свои чёрные грехи, весь такой долгий остаток своего жалкого существования, недостойного одного мгновения жизни такого светлого человека!
Ещё исключительно хорошо показала себя доктор из шахтёрской дивизии, невысокая, очень бойкая и толковая девушка, Кира. Помню, в очередной пиковый момент боя я гаркнул на неё. На поле боя командиры кричат и матюкаются довольно часто, «как правило». Она достаточно вежливо и решительно меня одёрнула: «Почему вы на меня кричите?» Я резко осёкся, — с начала кампании это был первый эпизод, когда подчинённый, да ещё и женщина, меня одёрнул. Подумал — действительно, чего я кричу. И принёс свои извинения, — в этом плане ложным страхом за «имидж командира» я никогда не страдал. Но мне стало интересно — «откуда ты такая спокойная?» После боя спросил её об этом. А она мне ответила: «Это у меня уже восьмая война — чего волноваться?» На следующий день мы узнали, что в этом бою участвовал и был ранен её сын. Железная женщина! Вообще, я там видел много людей, которые движимые велением совести, не в первый раз ехали туда, где какие-то твари убивают русских, — чтобы спасать, защитить своих. Ехали сами, за свои деньги, движимые не приказом, но голосом совести и сострадания. И, к сожалению, очень мало там видел военных профессионалов — тех, кому стоило бы приехать в первую очередь…
Грохот боя, который и так был таким, что не слышно человеческой речи, периодически резко усиливался — залпы ложились рядом и земля начинала мерно колыхаться в такт раскатам разрывов. Осколки хлестали по крышам. Если бы снаряд или мина ударили в место нашей дислокации, военная медицина ДНР могла бы разом лишиться очень заметного количества своих крайне немногочисленных военно-медицинских сил. По нормативам, на роту (а штурмовая группа и насчитывала менее сотни человек — та же рота) полагается один фельдшер. У нас было 8 медработников, пять врачей, из них два — анестезиологи-реаниматологи высшей квалификации. Однако такая концентрация медицинских сил на направлении главного удара давала свои плоды (как, впрочем, и любая концентрация). Получившие ранение военнослужащие буквально за сто метров от места ранения, спустя пару минут, получали полный комплекс медицинской помощи, включая все мыслимые реанимационные мероприятия, и отправлялись в больницу спустя ещё несколько минут — изредка больше, но в целиком стабилизированном состоянии. В тот день на этапе эвакуации, то есть из тех, кого дотащили до нашего медпункта, мы потеряли только одного человека — пожилого бойца шахтёрской дивизии. Пуля снайпера попала в горло, раздробила трахею, гортань, сосуды. Я помню, как в его глазах светилась надежда, когда мы оказывали ему помощь, — и видел, как его глаза угасали, как искра на ветру. Интубация, внутривенные, непрямой массаж сердца — в больницу с ним поехала реанимационная бригада, всю дорогу держали его, не давали отойти — но по прибытии в больницу он всё же покинул наш мир. Царство небесное тебе, воин! Все остальные раненые, невзирая на тяжесть состояния, выжили и вернулись в строй.
Грохот боя достиг очередного апогея. Нашу немногочисленную пехоту поддерживали два (целых два!) танка — у одного не работал автомат заряжания, у второго вскоре вышло из строя орудие. Я понимаю, что в тот момент все силы Российской Федерации были сосредоточены на разработке «вундерваффе» «Арматы», чтобы она могла торжественно заглохнуть на параде, — потому во всей многочисленной Российской армии, не воюющей на данный момент нигде, не нашлось нескольких десятков исправных танков для истекающих кровью новорожденных вооружённых сил Новороссии. Со стороны противника хлестало всё что можно — пиндосы, в отличие от наших, не были обеспокоены парадами, и потому смогли привезти хохломутантам исправное оружие в достаточном количестве. Но и это не всё. В самый разгар боя, когда наших прижали перекрёстным огнём, один из наших воинов, Мороз, прорвался к вражеским позициям на бросок гранаты. Вернувшись позже обратно, он подошёл к командованию. Я всегда знал его как достойного воина и незаурядного по мужеству человека. Но в этот день он превзошёл сам себя. Среди чудовищного грохота, общего крика и напряжения он, невозмутимо глядя на нас голубыми глазами викинга, очень спокойно, негромко рассказывал, показывая по карте, где находятся какие огневые точки противника, откуда ведётся огонь, где находятся штурмовые группы наших. Кругом кровища и куски мяса, земля ходит ходуном под ногами, все орут — и сами себя не слышат, такой стоит грохот разрывов. А он спокойнее, чем большинство людей за вечерним чаем. И в довершение он добавил, что с вражеских позиций слышал английскую и польскую речь, а также крики хохломутантов: «Иван, сдавайся!»
Вдумайтесь, дорогие читатели! У охуевших от наглости, Богом проклятых пиндосов хватило смелости прислать сюда, на нашу русскую землю, своих военспецов — и в открытую нахально воевать против нас. А Российская армия не может защищать исконно русскую землю у себя под боком.
Ну и отдельно не могу не помянуть очередной раз «незлым тихим словом» хохломутантов. Когда многие знакомые, в том числе и вполне уважаемые мною, с достойным опытом службы и участия в боевых действиях, начинают мне объяснять, что «они такие же как мы», «их заставили, а они воевать не хотят» и так далее, я вспоминаю аэропорт. Вспоминаю этих тварей, которые будучи по крови русскими и говоря на русском языке, сознательно позиционировали себя как фашисты, воспринимали себя в этом качестве, копировали их и повторяли их злодеяния. Даже значок на эмблеме ихних, укровских десантников теперь — это один в один эмблема парашютистов фашистской Германии. Так что я даже не знаю, как после всего этого можно продолжать питать какие-то иллюзии, что «они такие же как мы»…
Вечером мы, все кто выжил, сидели вокруг костра в полуразрушенном здании. Блики пламени колыхались на лицах, и по кругу шла алюминиевая кружка. Мы поминали ушедших товарищей. Погибших в бою с объединённой европейской фашистской силой и местными её прихвостнями. Грудью, с лёгким стрелковым, пошедших на вражеские укрепления и шквальный огонь. Собою заслонивших город Донецк и его мирных жителей от бесконечных обстрелов. Точно как в ту, большую, прошлую войну. В этот бой пошло восемьдесят человек, вышло из него, считая раненых, тридцать три.
Окончить эту главу мне очень тяжело. Настолько неприятно говорить об этом, что я постараюсь уместить всё последующее в один абзац.
Потом были похороны и поминки. Один из вышестоящих командиров нашего подразделения со скандалом прогнал журналистов, приехавших на похороны — почтить память наших погибших товарищей, снять славный сюжет о них — последнее, слабое утешение для их родных. А сразу после похорон нам стала известна причина этого — наверх он сообщил, что убитых у нас в этом бою нет, только шесть раненых. Однако это было полбеды, — на следующий день мы узнали от ряда наших командиров, которым мы доверяли всецело и которые доверяли нам, что оказывается, командование специально навело удар собственной артиллерии на позиции нашей же пехоты. Одновременно и чтобы не платить им солдатское жалованье, оставить его себе (которое задолжали за три месяца — видимо, сумма собралась «достойная» такой подлости), и в то же время — чтобы перепахать всё и «списать потери»: нет трупов — нет потерь. От тяжелейшего стресса при таких известиях у Ангела приключился микроинсульт. Хорошо, что я сам врач, увидел сразу, что у неё опустился уголок рта и не двигаются рука и нога — я сразу же оттащил её бегом на «Скорой» в больницу. А я поднял свои связи в МГБ ДНР, куда и сообщил о таких «художествах» командования. Нас, естественно, пытались убить, потом — арестовать. Убить не удалось из-за Ангела — она, если надо, очень быстро достаёт свой «Макаров». Арестовать — из-за наших друзей. Они приехали и забрали нас. А один из офицеров нашего подразделения в Спецназе ДНР, когда мы шли к ним, к машине, шёл за нами и закрывал собой, чтобы нам не выстрелили в спину. Я тогда ещё сказал приехавшим за нами друзьям, обнимая их: «Следующий раз — мы за вами приедем!» Естественно, я и подумать не мог, что мои слова окажутся пророческими. Они тоже порядочные люди, не терпят рядом с собой низости, воровства и предательства — так что в этом нет ничего удивительного…
— Доктор, большое спасибо за таблетки для потенции! Мой муж как только выпил, так сразу меня и того… прямо на столе.
— Ой, вам же наверное было неудобно — на столе-то?
— Ещё бы! Очень неудобно. Больше в этот ресторан мы не ходим!
После сиятельного по мощности «расставания» с предыдущим подразделением мы какое-то время не можем находиться в Донецке. И вот мы — в Горловке, куда нас доставили наши друзья. В подразделении одного очень хорошего человека — достаточно решительного, чтобы приютить нас, невзирая на наши проблемы. О нём могу говорить очень много хорошего, — но только осторожно, так как служит он до сих пор, а подлецов, готовых сделать любую низость порядочному человеку, увы, там хватает.
Наш новый командир, наш будущий друг, — невысокий, кряжистый, из казаков — умные, серые глаза смотрят цепко и внимательно. Невыразительное лицо сдержанно, не выражает эмоций даже в самые напряжённые моменты. Люди накормлены, порядок в подразделении идеальный.
Мы стоим на самом передке, в бинокль видны позиции противника, иногда ночью работают его миномёты и тогда пехота, рассыпавшись по траншеям, ждёт атаки. Кормят в подразделении хорошо, потому что командиры не воруют сами и не дают подчинённым, едят вместе с бойцами. Видна настоящая фронтовая семья — служить в таком подразделении приятно. Мы гуляем с Ангелом по самому передку, рассматриваем вражеские позиции, подбираем лёжки для снайперской работы. Мои друзья из Москвы наконец-то прислали нам кучу всяких ништяков, в том числе и замечательный костюмчик «Джилли» для Ангела. В нём, когда она лежит, её не рассмотришь даже с двух метров. А ещё — раций на всё подразделение, инверторы и много всего прочего. Мы с командирами вечером очень скромно, но от души отметили получение гуманитарки — простая и скромная радость была безмерной. Теперь вечером слышно, как курлыкает, переговариваясь, в углу рация: «Первый пост — норма, второй пост — норма…» Управляемость подразделением возросла многократно, воистину, «связь — нерв армии!»
Забегая вперёд, скажу, что в жизни я многократно убеждался в действенности простого правила: каждый миг настоящего созидает наше будущее. Много довелось видеть в Горловке достойных командиров рот, но этот настолько выделялся в моих глазах достойным поведением, что, когда много позже один из известных гуманитарщиков спросил меня: «Знаешь в горловской бригаде достойного командира роты для взаимодействия?», я, не думая ни минуты, сразу назвал этого нашего знакомого. Знаю, что он заботится о своих людях как о себе, никогда не украдёт, не «пустит налево» бесценную, с таким трудом собираемую сочувствующими нам людьми гуманитарную помощь. Недавно передавал мне привет с этим самым гуманитарщиком. Даст Бог, буду в родных краях — очень хочу его увидеть.
Повоевать в составе его роты, к огромному сожалению, нам не удалось. В один из дней командир роты вернулся донельзя довольный и с порога заявил: «Вас у меня хотели забрать в штаб — я не отдал!» Но на следующий день вернулся весьма опечаленный и кратко сказал: «Таки забирают вас от меня в штаб…»
Тут не могу не сказать хотя бы пару слов благодарности всем моим друзьям, прежде всего из Москвы и Питера, которые нам оказывали помощь во время пребывания там. Никакие слова не могут в полной степени отразить, насколько мы вам признательны! Достаточно сказать, что первый раз зарплату там я получил в октябре месяце! А находились там с апреля. Помимо того, что нужно было что-то кушать, как-то передвигаться — оплачивать топливо и так далее, львиную долю снаряжения также приходилось покупать за свои деньги. Достаточно сказать, что даже автоматы мы получали без ремней, без принадлежностей для чистки, и с единственным запасным магазином на ствол, — всё остальное покупалось дополнительно, за свои деньги. Идёшь в бой, а патроны — в карманах. Расстрелял магазин и под вражеским огнём из кармана начинаешь его набивать… Помню безмерную радость своего подразделения, когда на все присланные вами деньги мы купили ребятам запасные магазины. Правда, тут же нашлась какая-то гнида, которая командованию сказала, что деньги у нас — из-за того, что мы «гуманитарку распродаём» (кстати, тоже присланную вами для нас, мои дорогие друзья). Хорошо, что командир был толковый и порядочный — разобрался во всём…
Если бы не все вы — у нас бы совсем ничего не получилось. Фронт без тыла существовать не может. Так что огромное спасибо вам и низкий поклон от всех нас…
Я был счастлив наконец-то служить в родной Горловке. О моём городе можно рассказывать много, но если попытаться сделать это максимально кратко и точно, то, пожалуй, его образ — это двор одного из небольших многоквартирных домов в центрально-городском районе. Там установлено огромное количество с любовью изготовленных одним из хозяев скульптур — русалки, дракончики, разные зверушки, красивые лавочки, навесики и множество всего, построенного и размещённого в такой гармонии, что затмевала любой хвалёный японский «сад камней».
Этот рукотворный оазис среди суровой пустыни — настоящий символ моего родного города. Горловка возникла в голой степи, где не было не только тёплых морей и удобных рек, но даже захудалого леска или выгодного торгового пути. Она выросла на месторождениях угля, и на крови шахтёров, вручную, на безмерной подземной глубине, добывавших его. Молчаливые памятники трудам моих земляков прошедших времён — громады «рукотворных гор», терриконов, то багрово-красные, то иссиня-фиолетовые, зачастую — покрытые зеленью проросших на их скудной почве деревцев и кустарника. Подобно им, растущим на грубой породе руды, не имеющим вдоволь ни воды, ни чернозёма, но всё же торжествующих над смертью своим упорством и силой духа, продолжающим жить, дающим жизнь новой поросли — маленьким кустикам и росткам деревьев, и живут мои земляки.
Невиданным трудом, потом и кровью многих поколений, мой родной город разросся, шагнул от посёлков Зайцево и Гладосово вширь. Развернулся аллеями, площадями и фонтанами. На момент начала проклятой Богом «перестройки» в нём жило триста пятьдесят тысяч граждан!
Я помню те времена. Тогда я был совсем маленьким, мы с родителями ходили в парк аттракционов. Сколько там было счастливых молодых семей, неугомонных и радостных детишек! На каждую карусель очереди приходилось ждать часами. Мороженое и шарики не успевали привозить.
Детский гомон, как писк молодых скворцов, висел в воздухе, заглушая шелест каруселей. Парк был переполнен жизнью, все были счастливы и уверены в завтрашнем дне.
В городе функционировало множество Дворцов культуры. Почтенные отцы семейств, шахтёры разного возраста, в строгих костюмах с галстуками, степенно шествовали во главе своих шумных домочадцев на концерты знаменитых исполнителей. Глубокая внутренняя, а не показная, культура отличала этих людей, каждый день спускавшихся под землю и не знавших, предстоит ли им подняться по окончании смены на поверхность. Не было ни пьяных драк, ни шумной обкумаренной молодёжи — этого мерзкого «приобретения» демократии.
Зимой, когда выпадал снег, на моей родной Штеровке, посёлке на окраине Горловки, уже рано утром везде лежали свежепротоптанные, широкие не тропки, но дороги — многочисленные родители, дети, молодёжь и бодрые пенсионеры спешили по своим делам.
Наступила «перестройка», татарским нашествием прокатилась по землям Востока Украины проклятая «незалежность» — независимость от чести, совести, порядочности и ума. И ещё до начала войны городской Парк культуры опустел. Уныло ржавеют под дождями пара оставшихся каруселей, и лишь разбросанные везде шприцы напоминают о той молодёжи, которая когда-то детьми резвилась в этом парке.
Почти исчезли шахтёрские династии, в загоне когда-то почётный шахтёрский труд. Немногочисленные, презираемые обществом, лишённые средств к существованию и смысла жизни, оставшиеся шахтёры пьют как не в себя, без счёта гибнут в самодельных «копанках». И выпавший на Штеровке снег по полдня может лежать нетронутым — только под вечер по нему может пролечь неуверенный след вышедшего на поиски пропитания одинокого пенсионера.
В городе по официальным данным осталось порядка ста тысяч человек, фактически — менее пятидесяти процентов. И каждый день раздаются то ближе, то дальше разрывы снарядов, которыми «киевское правительство», — «дорогие партнёры» правительства русского, — уничтожает остатки населения моего родного города.
Этот геноцид, это уничтожение своего собственного народа — уже во вторую очередь «заслуга» америкосских, пиндосских кровопивцев-нелюдей. В первую — прежде всего вина нашей родной интеллигенции. Это вы, мрази, не выполнили свой священный долг по управлению государством! Не смогли и не захотели выдвинуть из своих рядов нормальных людей в правительство, попустили торжество безумной «незалежности» на нашей земле, со смешками повторяли вражеские шуточки про «москалей» и погрязали во взяточничестве и казнокрадстве, когда родной край приходил в запустение, а трудящееся население целенаправленно и безжалостно уничтожалось. Интеллигенту общество, страна, народ дают высшее образование не для того, чтобы он носил костюм и воровал «как не в себя», — они всё это делают для того, чтобы он возглавлял движение общества, направлял его правильным курсом, вёл свою страну к новым успехам и победам. И даже сейчас, когда война пришла на родную землю, люди честных трудовых профессий остались, взяли оружие, зубами вцепились в родную землю, отстояли её. Начальники и умники всех мастей сбежали на фашистскую «Украину» за жлобской подачкой иудиных грошей «пенсий и субсидий».
Пиндосские твари, граждане США! Знайте, с вами всё будет просто, как было со всеми нелюдями, которые уже столько поколений приходили на землю наших отцов за «жизненным пространством». Пройдёт пять лет, как в Отечественную, или 25, как в Северную, или 300, как во время нашей борьбы против ига Орды. И усталый солдат в простом русском ватнике, сжимая в руках сталь обгоревшего от стрельбы ствола, напишет честной рабочей рукой на руинах вашего проклятого Капитолия: «Дошли!» И поставит дату. Всевышний непременно даст мне это увидеть — если не из этого, материального, мира, то из другого — Вышнего. Место вашей нации воров, убийц и содомитов будет там же, где место «великих» в прошлом шведов, французов, немцев: крошечная страна, одержимая комплексами былого величия, с вымирающим коренным населением и неконтролируемым калоизвержением при одних только словах: «Русские танки!» и «Казаки!» Однако до конца мы вас не уничтожим, как не уничтожили всех ваших предшественников — русские не «цивилизованные европейцы», мы «варвары» и не уничтожаем побеждённых.
А вот вы, наша «родная интеллигенция», что на Украине, что в России, все, кто потратил свою жизнь, труд многих своих учителей, воспитателей и предков на то, чтоб наворовать себе на дорогущую машину, и ввергших свой народ в пучину прозябания и братоубийства, — вот вы готовьтесь! Ждёт вас судьба ваших «достойных» предшественников: ненависть и презрение трудящегося населения своей страны, бегство в «просвещённую Европу» и там почётные должности таксистов и проституток, а далее — позорная смерть на чужбине, в забвении и нищете. Московские мрази, предавшие наш народ в миг его отчаянной борьба за интересы России, против всего мирового фашизма, — вас это тоже касается, да ещё как — в самую первую очередь!..
Итак, сначала я встретился с человеком, которого на тот момент назначили начальником медицинской службы бригады. Достойный человек, воевал в Афганистане, известный в городе нейрохирург с большим опытом врачебной и организационной работы — трудно было подобрать более подходящую кандидатуру. Он проявил огромное усердие в подборе народа и организации работы коллектива медицинской роты, положенной по штату нашей бригаде. Если бы не он, ничего бы не получилось, его заслуги трудно переоценить.
После общения с ним я прибыл в штаб бригады. Штаб — хорошо известное жителям здание в центре города. По прибытии туда меня удостоил аудиенции командир отдела комплектования. Данный офицер отличался редкой резкостью в суждениях, строгостью требований и принципиальностью. За все перечисленные качества очень многие офицеры терпеть его не могли. Я же считаю большой удачей, что мне довелось учиться ремеслу командира (в кадровой его части) у такого знающего и требовательного специалиста. Забегая вперёд, скажу, что очень уважаю его как человека. Он реально переживал за каждого военнослужащего бригады, в трудных обстоятельствах проявлял незаурядное гражданское мужество — ради пользы дела и правды не боялся испортить отношения с командованием. А ещё носил с собой Ф-1. Это очень правильно: настоящий офицер всегда должен позаботиться о том, чтобы не попадать в плен.
Он кратко спросил меня о моём образовании. Я перечислил: медицинское — РУДН, интернатура и диссертация по хирургии — ДОНГМУ, второе высшее — переводчик испанского, РУДН, третье высшее — экономика труда и управление персоналом, Полтавский университет экономики и торговли. Участие в событиях в Новороссии — с апреля месяца. Он задумчиво взглянул на меня и изрёк: «Могу предложить вам должность командира медицинской роты». Так моя военная карьера сделала очередный крутой поворот. Если бы я знал, куда он приведёт, я бы предпочёл остаться медиком роты, где на тот момент находился. Меня не интересовала должность, — я всегда всего лишь хотел воевать активнее и результативнее. Но человеку не дано предвидеть будущее…
Про работу по формированию медицинской роты и медицинской службы бригады в целом можно рассказывать очень долго. Лично я в этом не вижу большого смысла. Во-первых, это будет малоинтересно читателям. Во-вторых, это будет трата драгоценного времени, а его у меня совершенно нет. Ближайшие дни, даст Бог, я начну работу по развёртыванию новых медицинских структур в Новороссии. В-третьих, если писать только о себе — это будет некрасиво и непорядочно. А если писать о сотрудниках нашей роты, о тех, кто с самого начала, с нуля поднимал подразделение, — то это будет исключительно долго, а кроме того — многие из них не хотят лишней рекламы себе. Противник не дремлет, да и в наших рядах достаточно много феноменально завистливых персонажей, — зачем осложнять людям и без того непростую службу?
Скажу кратко: за месяц с полного нуля удалось сформировать медицинскую роту и медицинскую службу бригады. Спать почти не приходилось, напряжение всех сил было запредельным. Ещё бы! Для формирования роты не было выделено ни одного кубометра стройматериалов, ни единой единицы транспорта, ни килограмма медикаментов. Давали только чуть топлива, да несколько позже командир бригады, посетив уже сформированную роту, выделил нам на закупку медикаментов что-то около тысячи долларов. За это ему огромное спасибо и низкий поклон, без всякой иронии, — так как это единственный раз за всю войну, когда руководство выделило для оснащения возглавляемого мною подразделения медицинской службы хоть какие-то деньги. Много это или мало для медслужбы бригады с официальным составом более двух тысяч человек — судите сами. В среднем, получается меньше полдоллара на человека.)))
Для размещения медицинской роты было выбрано прекрасное здание в самом центре города, по всем параметрам удовлетворяющее требованиям для медицинского объекта такого назначения. На тот момент там уже давно функционировало одно из местных лечебных учреждений, и его сотрудники встретили наш приезд в штыки. Было много криков, что мы «обрекаем их детей на голодную смерть». Что примечательно — работая здесь, они уже несколько месяцев не получали заработную плату. Всем им было предложено перейти в состав нашего подразделения с гарантированной выплатой зарплаты, существенно выше, чем средний уровень заработков в медицине, — и только единицы согласились.
Одним из первых по важности вопросов в военно-медицинской службе стоит вопрос транспорта. Мы обратились за помощью в городскую станцию скорой помощи и поначалу встретили резкий отказ. Это было бы удивительно, учитывая, что больше половины машин на станции находились во вполне удовлетворительном состоянии, но на вызовы не ездили. Однако, если учесть, что многие чиновники боялись возвращения киевской хунты и изо всех сил двурушничали, данное поведение становится более понятным. Впрочем, в данном случае, как и во множестве других, вина не столько этих чиновников, сколько наших военных властей. Всех колеблющихся и двурушничающих начальников нужно было безжалостно снимать и заменять нормально мыслящими, преданными России людьми. К сожалению, ничего подобного проводить нам не давали.
Помог тогдашний мэр Горловки — он побеседовал с медицинским руководством, и нам выделили аж три машины от станции «Скорой помощи», одну — от второй городской больницы, за что её руководству — отдельная искренняя благодарность. Боже, что это был за транспорт! Доблестные водители моей роты ремонтировали их больше времени, чем на них ездили. Всё что можно там было сломано уже давно, ни запчастей, ни финансирования нам командование не выделяло, как я уже сказал, поэтому приходилось находить самые невообразимые варианты починки — самим мастерить запчасти, выменивать где придётся, покупать за свой счёт. Ситуация была настолько острой, что когда позже наконец-то началось наступление, мы ездили на нейтралку, под вражеский огонь к подбитым машинам, чтобы снять с них хоть что-то для починки своих «лошадок». Опытные водители горловской «Скорой помощи», увидев, что мы мотаемся под обстрелами за ранеными, потрясённо сказали водителям моей роты: «Как вы сумели их на ход поставить? Они уже лет десять у нас мёртво стояли!»
Тут не могу не сказать пару «тёплых» слов о местном руководстве медицины. Горловку, их родной город, ежедневно обстреливали, иногда весьма интенсивно. Гражданская «Скорая» под обстрелами выезжать за ранеными из гражданского населения отказалась. Мы добровольно взяли на себя её функции, ездили вплоть до самого переднего края, — пока они бездельничали. А они мало того, что дали нам машины, на которых, как были уверены, мы не сможем даже из гаража выехать. Они ещё и отчитывались руководству «Скорой помощи» в Донецк о вывезенных нами раненых как о вывезенных своими силами и получали топливо как за свою немереную «спасательную» активность. Стоя в гаражах. Куда девалось это топливо — вопрос их совести. Как и то, что дав нам заведомо неисправные машины, они не только срывали выполнение нами как военных задач, так и задач по спасению гражданского населения. Они ещё и подставляли под удар наши медицинские расчёты, которые нередко были должны выезжать «на передок» за ранеными. При этом вполне исправные машины стояли у них в гаражах без дела.
Как всегда, «чей-то подвиг — это следствие чей-то глупости или предательства». Не могу не похвалить, причём очень сильно и от души, свой водительский состав, — начиная с руководства и заканчивая последним рядовым. Командиры моей водительской части проявляли потрясающую смекалку, находчивость и инициативу в организации всего функционирования своего подразделения, рядовые водители беззаветно несли воинскую службу, круглосуточно чинили машины — эта еле живая рухлядь у нас всегда была на ходу, бойко моталась в самые опасные ситуации. А если даже и ломалась (что совершенно неудивительно) — то они решительно и быстро, в открытом поле, в дождь и снег, чинили её. Об интенсивности и напряжённости работы водителей достаточно красноречиво говорит простой факт: когда к нам приехала комиссия из Москвы и посмотрела на их труд, то мне сказали: «Такое впечатление, что у вас не медицинская, а авторемонтная рота».
В этом плане водители, простые трудолюбивые люди из народа, представляли существенный контраст врачебной (и медсестринской) части нашего коллектива. Многие из медиков, как оказалось, пришли на службу, лишь чтобы получать высокую зарплату, торговать больничными и расхищать медикаменты.
Не раз, собирая весь коллектив, я пытался апеллировать к совести и чувству долга медработников, приводил им в пример водителей. Часто цитировал любимого Симонова:
Кое-чего в воспитательной работе добиться удавалось, но по морали, решимости, пониманию и исполнению своего воинского долга водительский коллектив, в целом, неизмеримо превосходил коллектив медицинский.
«Каждая случайность — не до конца изученная закономерность». Тут всё закономерно. Когда в страшной спешке, буквально за полмесяца, с полного нуля формировалась бригада, нам командование сказало: «Набирайте всех подряд — тех, кто не справился, потом уволим». В отношении водителей это было проделано — на место тех, кто откровенно трусил, тупил и лентяйничал, взяли нормальных людей и сложился прекрасный коллектив. С медиками получилось совсем наоборот. Как я ни старался, как я ни требовал от командования, уволить из них мне не дали НИКОГО. Например, прошу любить и жаловать — Мерко Геннадий Васильевич.
Пролез на должность командира медицинской роты (позже, когда я уже стал начальником медицинской службы бригады). Когда начались активные боевые действия, он за полтора месяца ни разу не явился к месту несения службы. Носил справки о том, что ему плохо с сердцем и он проходит лечение, — но при этом почти каждый день бывал то в горловском штабе бригады, то в Донецке, куда бесчисленно носил и возил кляузы на меня. Ездить в полублокированный противником Донецк, по шесть-восемь часов в пути в день, — ему здоровья хватало. Прийти пешком во вверенное ему подразделение, за пятнадцать минут неспешной ходьбы от своего дома — нет. Вдумайтесь, по стандартам военной службы неявка в течение трёх суток в расположение своей части считается дезертирством! Командир подразделения в течение ПОЛУТОРА МЕСЯЦЕВ не является к месту несения службы — и ничего! Мои многочисленные рапорты о его отсутствии новый командир бригады, в нарушение всех канонов военного делопроизводства, не подписывал, — то есть умышленно скрывал факт воинского преступления, совершаемого одним из командиров вверенного ему подразделения. Ладно, об этом «соколе», новом командире бригады, мы ещё поговорим чуть позже. Содеянное им на этой должности так велико, что покрывание ротного-дезертира — пустяк по сравнению с прошлыми его «деяниями»…
Было ещё несколько столь же «ярких» деятелей. Жаль тратить время и нервы на описание этих недостойных звания людей особей. Скажу кратко: как и Гена, они отказывались от участия в боевых действиях (вдумайтесь — нонсенс! — человек на офицерской должности «отказывается» идти в бой), были уличены в профессиональной некомпетентности и человеческой нечистоплотности. На каждого из них было проведено служебное расследование, по всей форме были поданы документы на увольнение, они были уволены. Однако новый комбриг, «генерал Соколов» (о нём мы ещё напишем позже), втайне от меня распорядился восстановить в должности этих мерзавцев, да ещё и дать им двадцать пять суток отпуска. Особенно цинично и омерзительно это выглядит на фоне того факта, что люди, которые выполняли за них их служебные обязанности, беззаветно шли в бой и трудились, в состав подразделения зачислены не были, — по распоряжению того же Соколова. Находились «за штатом». Некоторые так и погибли, будучи «за штатом», — ни копейки денег, ни формального утешения наградой их родственники так и не получили…
Были, разумеется, среди врачей и профессионалы высокой пробы, исключительно достойные люди. Если бы таких не было, — не получилось бы ничего в принципе. К сожалению, как часто бывает в нашем несовершенном мире, они, неся наибольшую нагрузку и являясь опорой всей конструкции, зачастую, невзирая на все мои усилия, получали вознаграждение заметно меньшее, а опасности подвергались — гораздо большей, чем хапуги и мерзавцы вроде Мерко. Тут опять не могу не отметить, что, например, целый ряд людей, которые не только по формальным признакам соответствовали занимаемой должности, но и фактически несли службу с полной самоотдачей и феноменальным героизмом, не вылезали с «боевых», реально спасали десятки людей, — так вот, этих людей, невзирая на все мои рапорты, командир бригады так и не дал ввести в состав роты. У меня оставались вакантные должности, вслух говорилось, что «необходимо как можно быстрее эти должности заполнить», — а фактически было отдано строгое распоряжение строевой части всячески саботировать зачисление людей в ряды бригады и под любыми надуманными поводами его не допускать. Касалось это не только моего подразделения, но и других. Причина этого очевидна: как мне удалось узнать от источников в штабе, заслуживающих доверия, при формальной списочной численности бригады свыше двух тысяч человек численность «фактическая» никогда не превышала тысячи с небольшим. Жалованье исправно получалось от финансовых инстанций на две тысячи с лишним, а куда девалось… Это генерала Соколова надо спросить, да только ввиду полного отсутствия контролирующих органов в России — кто же его спросит?
Вторая причина в том, что, если гибли добровольцы, формально не включённые в штат, это не проходило по учёту боевых потерь и позволяло потери списывать. Семьи погибших не получили ни зарплаты, ни какой-либо помощи, даже какой-либо награды, — последнего горького утешения, зато комбриги вроде нашего получили награды и поощрения за «выполнение операций без потерь». Так погиб в моей роте исключительно храбрый, толковый и инициативный доктор Корней. Если генерал думает, что ему сойдёт с рук кровь сотен таких Корнеев, то пусть помнит простой принцип: «никто не забыт, ничто не забыто!» Жернова Божьи мелют медленно, но верно…
Третья причина состояла в том, что если боец не числится в составе моего подразделения, то я, как командир, не имею права давать ему на руки оружия. Иначе получается, что я создаю незаконное вооружённое формирование. Без оружия людей в бой посылать — безнравственно и преступно. Многие командиры, естественно, по военной необходимости оружие своим «нештатникам» выдавали, и, таким образом, на них заводилось уголовное дело, которым командование могло их шантажировать, а при наличии желания — и пустить в ход.
Вот вышеперечисленные резоны, которые приводили к тому, что подлецы и трусы типа Мерко были в чести у командования (я имею в виду новоназначенного комбрига — всё того же «генерала Соколова»), и выгнать их было просто невозможно, а порядочные и самоотверженные люди служили месяцами, не получая даже самого скудного солдатского содержания.
Приехавшая позже комиссия из Москвы назвала нашу медицинскую роту лучшей во всей Новороссии. Их поразило всё: и порядок и чистота везде, и строгий учёт медикаментов, и обильные закрома нашего медицинского склада, — при полном отсутствии какого бы то ни было регулярного официального снабжения. «Последней точкой» послужил обед в столовой медроты, — по отзывам комиссии, так вкусно их не кормили нигде.
Разумеется, это, прежде всего, заслуга нашего коллектива, тех порядочных людей, которые своим самоотверженным трудом перевесили вредительскую деятельность недостойных сотрудников. Однако помимо их выдающихся человеческих и профессиональных качеств есть ещё один секрет успеха, он достаточно прост и широко известен.
Как только коллектив медроты был собран, в самый первый день службы, на самом первом собрании я произнёс краткую речь. Суть её была в том, что противник собирается уничтожить наш народ, подвергнуть нас геноциду, как в своё время — индейцев. Наша задача — не допустить этого, буквально «любой ценой», потому что какие бы потери мы в ходе борьбы ни понесли, — общие жертвы нашего народа, если мы проиграем, всё равно будут больше. А различного рода хищения и злоупотребления являются бичом любой освободительной борьбы. Следовательно, завершил я речь, если кто-то украдёт хотя бы облатку лекарств, он пропадёт без вести. То же самое касается хищения любых других видов снаряжения и имущества. При этом лица ряда сотрудников заметно изменились — услышанное их никак не порадовало.
Именно безжалостная борьба на всех уровнях с хищениями послужила как причиной высокой боеготовности и эффективности работы медроты, так и причиной огромного количества кляуз со стороны «ущемлённых» таким контролем сотрудников. А в итоге и главной причиной разногласий с командованием: когда много времени спустя мои друзья из МГБ предупредили о том, что командование мной крайне недовольно, одной из главных причин было «ты развёл у себя в подразделении настоящую диктатуру». Тут даже не знаешь, стоит ли удивляться: в военное время единоначалие в боевом подразделении — альфа и омега устава.
Расхищение в мало-мальски значимых масштабах невозможно без коррупции, покровительства и поддержки «сверху» — по этой причине руководители, которые пресекают хищения у себя в подразделении, становятся неудобны вышестоящему начальству: они «не делятся» и, поскольку не замешаны в хищениях, потенциально неуправляемы, так как на них нет компрометирующих материалов.
Ладно, хватит о негодяях.
За несколько месяцев удалось перетащить в медицинскую роту ряд людей, которых мы знали ещё по Донецку. Как медицинских работников, так и рядовых бойцов, которые на прошлых местах службы показали себя кристально честными и исключительно толковыми. С их помощью работа стремительно развёртывалась и налаживалась. Поскольку я знаю, что многие из них опасаются рекламы — и потому, что у них имеются родственники на оккупированной территории, и потому, что завистливое недоброжелательство многих «своих» опаснее откровенной ненависти врага, — я, к сожалению, не могу их здесь перечислить поимённо. Я могу только сказать всем вам огромное спасибо и низко поклониться. Именно усилиями этих достойных людей удалось сделать то, что удалось…
…До начала по-настоящему активных боевых действий прошло несколько месяцев. За это время был решён ряд задач: прежде всего — создание материально-технической и кадровой базы медицинской службы, кроме того — обучение личного состава, в первую очередь — медицинских служб подразделений. Существенное значение имело налаживание тесных связей и взаимодействия с нашими строевыми частями и подразделениями разведки. Однако было и много настоящей круглосуточной работы: выезды на эвакуацию раненых местных жителей в места нанесения по городу артиллерийских ударов проклятыми укрофашистами. Как я уже отметил, гражданская «Скорая» первое время наотрез отказалась выезжать «во время обстрелов», а поскольку обстрелы были почти непрерывно — то кто-то же должен был спасать гражданское население.
У успешного выполнения нами действий был целый ряд важных аспектов. Прежде всего — стабильная связь с различными структурами городского здравоохранения, своевременное оповещение нас о наличии и локализации жертв, а также своевременная передача нами информации о том, кого мы подобрали и везём в больницу, — в городскую службу.
Здесь не могу не сказать несколько крайне тёплых слов о славной Городской больнице № 2 г. Горловки. Первое хирургическое отделение в ней было образовано в 1936 году, и с тех пор беспрерывно (!), невзирая на две прокатившиеся через наш край войны, горловская хирургия функционирует. Спасает жизни земляков, не прервав своего благородного труда ни на одни сутки. Часть хирургов возжаждала иудиных американских долларов и, бросив своих земляков, сбежала в Хохлостан. Наиболее порядочные остались, трудятся под беспрерывными обстрелами, месяцами без зарплаты и средств к существованию. Круглосуточно оперируют. Горловская хирургия славилась ещё в предыдущих поколениях, когда в нашем городе заведовал отделением знаменитый Иван Александрович Кадьян, Герой Социалистического Труда. В эту войну слава наших медработников засияла ещё ярче. Самым тяжёлым, безнадёжным раненым выполнялись сложнейшие операции — иногда без света, под сильным обстрелом. И эти молодые ребята оставались живы, возвращались к своим близким и в строй.
Горловская городская больница, в особенности её хирургическое отделение, успешно справлялась с задачами медицинской помощи населению ещё в начале боевых действий в наших краях — когда обороной Горловки руководил знаменитый Безлер, город был почти в полном окружении. Оборона города только строилась, навыка выполнения операций раненым в боевой обстановке было мало. Соответственно, теперь, когда формирование медицинской службы бригады было окончено, её коллектив уже достиг блестящего мастерства в деле оказания врачебной помощи раненым. По моему убеждению, не было никакого смысла пытаться своими силами заменить это прославленное учреждение. Задачей медицинской роты должна была стать прежде всего «тактическая медицина» — эвакуация раненых с поля боя, стабилизация их состояния и доставка в лечебные учреждения. Кроме того, лечение военнослужащих, не требующее сложных оперативных вмешательств. Моё мнение прежнее командование вполне разделяло — соответственно, на выполнении этих задач и были сконцентрированы все наши усилия — как в период затишья, так и во время вскоре начавшегося усиления боевой активности. Но об этом «усилении» — немного позже. А пока пару слов — о «рутине».
…Мерно колышутся стены и пол. Чуть позже, запоздало, доносится через открытое окно могучее «Гу-Гух!». Тяжёлая артиллерия — 122-, 152-миллиметровые гаубицы, самоходные тяжёлые миномёты калибром более двухсот миллиметров обстреливают центр города. Круглосуточно, днём и ночью, почти без перерыва. Я сижу в своём кабинете и ощущаю, как медленно, словно закручивающаяся пружина, в моей груди сворачивается тяжёлая змея напряжения. Я жду сигнала о жертвах обстрела. На стенах и на экране монитора передо мной — карты города в различном увеличении. Рации заряжены, дежурные смены — в полной готовности. Телефоны молчат, рации молчат — они будут молчать до того мгновения, пока тяжёлая чушка очередного фашистского снаряда не найдёт в холодной квартире живую плоть моих дорогих соотечественников — горловчан. Как правило, детей, женщин или стариков. Мужчин почти нет: трусы убежали, нормальные мужики — ушли сражаться.
Заорал мобильный. Очередной вызов — очередное попадание с жертвами, Майский, или Кочегарка, или Ленинский — районы города.
Вызов водителя к себе — согласование по карте оптимального маршрута, инструктаж по действиям — и очередная бригада несётся на вызов. Удалось довести готовность бригад к выезду до семи минут — от момента поступления сигнала до выхода дежурной машины за ворота. В каждом случае, когда норматив не был выполнен, следовал тщательный разбор причин — почему так вышло. То же самое по любым чрезвычайным происшествиям в ходе выезда, по ошибкам и упущениям. Тщательный анализ привёл к тому, что ошибок становилось всё меньше.
В иные дни особенно напряжённых обстрелов у нас в готовности к выезду находилось до пяти бригад. Много это или мало? Хотя выезды, в основном, — по контролируемой нашими территории, но ДРГ противника шастают, иногда приходится ездить на нейтралку — и все бригады нужно формировать так, чтоб в их составе были вооружённые люди, способные при необходимости дать противнику отпор. При этом необходимо учесть, что усилиями какого-то феноменально «умного» человека штат моей медроты был укомплектован по нормам МИРНОГО времени! Таким образом, военнослужащими (гражданский персонал роты, по закону, я отправлять на боевые выезды не мог) у меня числились тридцать семь человек всего: включая и водителей, и врачей, и медсестёр. Чтобы при такой ситуации со «снабжением» запчастями держать боеготовыми пять единиц транспорта, водительскому коллективу приходилось ремонтировать машины практически круглосуточно. При этом выставлять ещё ПЯТЬ дежурных водителей ежесуточно. Врачи днём ведут беспрерывный поликлинический приём бойцов, а в каждой бригаде должно быть два медработника. Один из них врач. Всего врачей-военнослужащих по штату в роте одиннадцать, из них несколько — те самые феноменальные трусы (Мерко, будущий ротный, и пара человек, попавших в коллектив по его протекции), которых на боевые за всё время вытолкать так и не удалось (впрочем, изгнать из состава подразделения тоже, ввиду покровительства комбрига Соколова). Итак, некоторые военнослужащие роты не спят по нескольку суток, несут вахту, спасают своих земляков — а некоторые бесстыдно дрыхнут дома и пользуются покровительством комбрига. Чудеса, да и только…
От всяких «диванных стратегов» я не раз слышал, что я был не прав, лично выезжая со своими людьми. «Начмед должен руководить, а не ездить». Что тут можно сказать? Знаменитый русский генерал Драгомиров сказал: «Работают у того, кто труда не боится, на смерть идут у того, кто сам её не сторонится». На смерть посылать — безнравственно, на неё нужно вести. Какое моральное право имеет командир послать своих людей вперёд, если он не ходит вместе с ними, не видит обстановку, не знает ситуацию и не испытывает глубокого внутреннего единения с ними, обусловленного общим перенесением тягот и опасностей? Насколько я знаю, Суворов, даже будучи фельдмаршалом, не гнушался лично водить своих «ребятушек» — «чудо-богатырей» гренадёров в штыковую. Скобелев и Невский, Багратион и Дмитрий Донской, — все они были в решающий момент впереди своих воинов. И тогда русское оружие прославилось своими победами. Теперешние генералы в большинстве своём — сердюковская родня, воры и мерзавцы. Личная нажива — для них всё. Честь Родины и слава российского оружия для них пустой звук. Потому неудивительно, что с их подачи так рекламируется образ «бункерного» командира, который из «глубоко безопасного» места руководит действиями своих войск. Результат закономерен: после Великой Отечественной мы проиграли почти все войны, которые вели при помощи своих союзников или самостоятельно, дошло до того, что враг уже находится на священной русской земле (не будем забывать, что Киев — «матерь городов русских»), а наши генералы всё культивируют важность «самосбережения», приоритетом имея не спасение Родины, но спасение своей шкуры. Результат закономерен — противник стоит под Ростовом и уже взял Харьков, а новых Суворовых и Кутузовых всё не видать…
Запоминающихся эпизодов было много. Большинство из них, видимо, останутся в памяти навсегда. Как сейчас помню, однажды было попадание снаряда в жилой дом в центрально-городском районе, возле кафе «Барнсли». Мы забежали в подъезд, там взрослый, сидевший над истекавшим кровью ребёнком, посмотрел на меня — и как заорёт: «Юрка, это ты??» Оказывается, мы вместе с ним учились в одном классе. Представляете — у моего соученика, с которым мы вместе бегали в школьном дворе, играли в футбол, — раненый ребёнок его, на его руках…
…Очень запомнилось, как однажды мы приехали на детскую площадку после обстрела. Пострадавших, по счастливой случайности, не было, но плотность огня была такова, что каждая тончайшая железочка, на которой висят качели, была пробита осколками в десятках мест…
Многие «военные профессионалы» нередко говорили мне: «Вы слишком эмоционально всё воспринимаете». Я от всей души желаю каждому из них перевязывать раненых детей своих друзей и любоваться на изрешеченные осколками карусели на детской площадке, на которой только что играли их собственные детки и внуки, пока они не поймут простую истину. Настоящий профессионализм военного, служивого человека — в любви к Родине, которой ты присягнул, в готовности защищать её до последнего вздоха и служить ей всю жизнь. Умение ловко спрятаться за диван в ожидании положенной «выслуги» и «служебной квартиры», при этом заглушив всякий голос своей совести, и с ледяным сердцем взирать на убийство твоего народа — это не «профессионализм». Это низость, трусость и предательство.
Очень запоминающимся оказался случай, когда мы никого спасти не смогли. Это был выходной праздничный день, грохотало везде, в том числе совсем близко, мне сообщили, что возле кинотеатра «Шахтёр» лежат то ли раненые, то ли убитые мирные жители. Мы выдвинулись туда. Что такое «Шахтёр» для горловчанина? Это самый центр города, это мороженое и кино по выходным с родителями в детстве, это беляши после школы и первые свидания в юношестве, это место, где в зрелые годы гуляешь и ведёшь в кино уже своих детей. Для меня площадь перед «Шахтёром» — это символ радостного, беззаботного детства. По вечерам мы шли с родителями из кинотеатра и обсуждали — как вели себя герои, в чём был смысл их действий, как иначе можно было поступить. Теперь, после разрыва снаряда, фасад кинотеатра был изувечен осколками, а на остановке лежали двое убитых наповал мирных местных жителей. Мужчина, с прямым осколочным в область сердца. Синие глаза приоткрыты, лицо безмятежно — умер моментально. И молодая девушка в кокетливой шубке и модных джинсах — что девушка, можно определить только по стройной фигуре. Голову размозжило большим осколком, смесь из густой крови и мозгов цветёт на снегу. От неё ещё поднимается пар, она не успела застыть на морозе. И тут, словно увиденного было мало, из соседнего дома подбежала мать убитой. Дочка только что вышла из дома — стояла на остановке, ждала автобуса, и мать всё увидела в окно своими глазами. Как «доблестные украинские военные» своим снарядом убили её дочь прямо в центре города. Дикий крик матери над телом убитой дочери стоит у меня в ушах до сих пор. Тем более что девушка была беременна. Хохломутанты убили одним снарядом не двоих, а троих горловчан — и мать сейчас оплакивала не только дочку, но и внука или внучку.
Я не мог спасти этих людей. И тогда я сделал всё, что мог — закрыл глаза убитому и на камеру продиктовал краткую речь. О том, что мы страшно отомстим, что скоро мы убьём сотни и тысячи укрофашистов, что за каждую каплю святой крови моих земляков они заплатят реками своей чёрной крови.
Это пророчество облетело Интернет, сотни тысяч людей просмотрели его. Хохлотвари умудрились вякнуть, что там кадры «постановочные». Трудно представить, как они в своём безумии представляют такую «постановку» — кровь ещё вытекает из раздробленного черепа и пар струится над ним. Впрочем, они для меня — давно не люди. Зомби, манкурты, продавшие право русского первородства за чечевичную похлёбку «прав сексуальных меньшинств» и теперь тщетно пытающиеся заглушить муки своей совести (блин, дёшево продались!) невыразимыми в лживости и подлости бреднями.
Некоторые из числа просмотревших мою речь обвиняли меня в «резкости оценок». Тут я скажу кратко: ни один из видевших эту мою речь воевавших людей такого мне не сказал. Напротив, одобрили каждое моё слово, в том числе матерное. Здесь всё достаточно просто: если бы те, кто меня осуждает, каким-то образом оказались над трупами СВОИХ свежеубиенных детей — я бы посмотрел, ЧТО бы они сказали! Так неужели каждому нужно дождаться, чтобы его близких убили или покалечили, чтобы понять: все русские — нам родня. Когда убивают наших — это война против нас. И настоящий правильный ответ — даже не самые резкие слова, а под фундамент снесённая столица агрессора. В данном случае — это даже не Киев (хотя он, я уверен, заплатит), а Вашингтон.
Тот раз моя клятва на крови земляков сбылась. Мы скоро пошли в наступление и хохломутантов, а также иностранных наёмников, Хвала Всевышнему, убивали и брали в плен тысячами. Но это будет чуть позже…
Но больше всех других случаев мне навсегда запомнился один. В темноте зимней ночи металось и гудело пламя над небольшим домиком. После прямого попадания были ранены все, кто там был — мама, бабушка и двое детишек. Старшая, шестилетняя девочка, плакала и уговаривала маленького братика не бояться. А крошечный двухлетний братик её, раненный в крошечное детское бедро осколком, лежал тихо, как мышка, и не подавал признаков жизни. Схватив его на руки, я его выносил под отсветами пламени, по скользкому льду, и видел совсем рядом крепко зажмуренные, крошечные глазки и трогательные маленькие пальчики.
Слёзы катились по моему лицу рекой. Это был единственный случай, когда «на работе», в поле, я плакал. Мой медицинский расчёт — это были очень крепкие ребята. Отборные люди нашего подразделения, некоторые — ещё с опытом с первой Чечни. Но они все рыдали — всю дорогу, пока мы везли малыша и его родню в больницу. И до сих пор, когда мне начинают нести какой-то бред о «Минских соглашениях», о том, что «украинцы насильственно мобилизованные, они не хотели» и так далее, — я вспоминаю этого ребёночка. Мне этого достаточно.
Впрочем, я вспоминаю его и тогда, когда мне начинают говорить про «хитрый план Путина» — про то, что «мы не можем вмешиваться — Украина независимое государство». «Не бойтесь врагов — они в худшем случае вас убьют. Не бойтесь друзей — они в худшем случае вас предадут. Бойтесь равнодушных — с их попустительства происходит в мире предательство и убийство». Это с вашего попустительства, твари вы проклятые, было убито множество моих земляков, это на ваших руках — кровь их! И вы, мерзкие бесхребетные твари, вчера повторявшие лживую и мерзкую фразу: «Чего это наши ребята должны гибнуть на Украине», сегодня будете смотреть, как «ваши ребята» гибнут в Сирии. Предательство никогда не остаётся безнаказанным, и вам ещё многократно отольётся вся ваша подлость, трусость и равнодушие, с которыми вы смотрели, как убивают русских людей на Донбассе!
Эта глава о любимом городе завершается. Она получилась очень грустной. Причин тому множество. Во-первых, очень многие мои земляки оказались инфантильными особями, недостойными называться мужчинами. Они бросили своих женщин и детей и удрали — что скажешь о таких? Во-вторых, даже среди тех, кто пошёл служить, было немало таких, кто собирался наживаться, а не служить и защищать. И в-третьих, наше высшее командование, а именно — командир бригады. Именно его усилиями порядочных и энергичных командиров всячески вытесняли, а на их место всячески проталкивали подлецов и трусов типа Мерко.
Как же так вышло?
И вообще — я тут не раз прокатываюсь по «генералам» самыми нелестными словами. Неужели так было всегда?
Первый командир бригады, создавший её с нуля, был настоящий генерал. Позывной «Директор». Строгий, крайне решительный, очень умный и волевой, проницательный мужик. Сумевший за неполный месяц почти на 100 % укомплектовать штаты бригады с полного нуля, осуществить неплохое сколачивание подразделений, за пару месяцев сделать бригаду относительно боеспособной, — это совершенно уникальный показатель. Прекрасный рукопашник и стрелок, стрелявший со всего, до орудий включительно. Всегда уравновешенный, мудрый, с ходу глубоко вникавший в сущность самых сложных вопросов. Настоящий Генерал с большой буквы — подразделению под его командованием оставалось позавидовать. Помню, как однажды на общем собрании он сказал нам, офицерам бригады: «Ко мне и моим офицерам пытаются найти «подходы». Я считаю это недопустимым. Мы служим России, и наши офицеры получают достаточное жалованье, чтобы ни в чём не нуждаться. Кроме того, ходят слухи, что меня скоро снимут. Это неправда, я останусь с вами и поведу вас в бой, к победе».
Увы, доблестный генерал ошибался. Кое-кому гораздо более влиятельному, чем он, не нужна была никакая победа в Новороссии. Нужна была возможность под видом «гуманитарной помощи» подрывать экономическую мощь России, расхищая и передавая эти грузы хохломутантам. Недаром содержимое каждого гуманитарного конвоя, как правило, быстро всплывает в Киеве. И нужно было создать условия, в которых самые порядочные, преданные России добровольцы — и местные, и приехавшие со всех уголков России, — будут гибнуть, массово и без всякой пользы. И вскоре наш генерал представил нам своего преемника. С дряблым личиком, безвольным подбородком и бегающими глазками. Нашего боевого генерала сняли за три дня до наступления. Что это как не вредительство — снимать человека, который создал всё, и в курсе всего — перед самым наступлением?
Скоро новый генерал, так называемый «Соколов», с позывным «Брест», покажет себя с «наилучшей» стороны. Множество пролитой впоследствии бойцами бригады крови — на его совести… Впрочем, обо всём по порядку.
Когда я был совсем молод и так же совершенно глуп, в какой-то знаменитой приключенческой книге, чуть ли не в «Трёх мушкетёрах», прочитал концептуальное: «Он за собственные деньги пошил себе шикарный офицерский мундир». Прочитал и удивился — зачем шить мундир за деньги, если тебе его в армии и так выдают. Теперь, как часто бывает в жизни, Милостью Божией, я получил ответ на этот вопрос. Когда впервые увидел, ЧТО выдают нам в качестве «формы» и «бесплатно». Лично для меня, по моему восприятию, настоящий офицер всегда должен быть готов, что в том мундире, в котором он служит, его и похоронят. И как только я представил, как я буду выглядеть в ЭТОМ в глазах всех тех боевых побратимов, которые придут проводить меня, если это понадобится, мне сразу стало понятно наивное и трогательное желание вышеупомянутого персонажа выглядеть достойно на самом последнем параде в своей жизни. Так что настоящий офицер всегда узнаваем по тщательно ухоженной форме, — а если уж совсем нет денег ни на что крутое, то даже простой чёрный стеганый ватник — честная и старинная русская боевая одежда, — лихо будет сидеть на нём, аккуратно подогнанный, как влитой, как на Латыше, чья рота в зверский мороз, в чистом поле, с тремя автоматами на взвод, под шквальным огнём вражеских батарей прямой наводкой отгоняла без гранатомётов вражеские танки. Один из них подъехал к блокпосту метров на 10, стрелял в упор — но нервы танкистов не выдержали, и они сбежали…
— А вот это — след от «Града».
Собеседник — офицер нашей бригады, с жилистым сероватым от недосыпания лицом честного служаки, с показной небрежностью указывает на тщательно заштопанный, идеально круглый след укуса вражеской картечины на хорошем импортном камуфляже, строго напротив коленной чашечки.
— Штаны порвало вдребезги, а кожу даже не оцарапало, вот ведь как бывает…
Эта напускная небрежность, как и внешняя скромность, как и качественный камуфляж, купленный на скромные гроши нашей копеечной зарплаты — милая слабость человека, который каждый день идёт умереть за Родину, и только милостью Всевышнего всё ещё жив. Это мягкий намёк собеседнику: «Я по штабам не отсиживался, я ТАМ был, и постоянно бываю!»
Бесконечное русское поле, низкое серое небо и чудовищный частокол встающих одновременно отовсюду разрывов снарядов РСЗО. Свист осколков, смерть отовсюду, хрипящий друг, которого тянешь на закорках, бегом по пахоте — сквозь разрывы, к такой далёкой «девятке», на которой, если повезёт, надо успеть отвезти раненого в больницу.
— Надо же, удивительное совпадение. У меня — точно там же, на колене. Правда, это пулевое.
Собеседник смотрит иронично и в то же время смущённо — типа «уел». Пулевое ранение — относительная редкость на этой войне артиллерийских группировок. Это надо суметь — подойти к врагу достаточно близко, чтобы видеть его глаза, чтобы стрельба друг в друга стала личным делом. Эх, были раньше времена, когда мужчины были мужчинами, а женщины — женщинами. Тогда воины сходились лицом к лицу, и повергали захватчика наземь ударом меча, уколом копья. Ныне мужчины стали мнительными и волнительными — и даже убивать друг друга предпочитают, как в компьютерной игре, наводя удары артиллерийских батарей и систем залпового огня по сложной сетке координат, издали, так, чтобы тебя никто и не видел.
Да, тогда было интересно. Яркий солнечный день, рядовая спецоперация, к которой никто не готовился — потому что времени было мало, а работы пропасть, и потому что снаряжения почти и не было, как и опыта. По одному запасному рожку на ствол, ни гранат, ни броников, не говоря уже о гранатомётах. И противник — великолепно подготовленные профи, которые заранее выставили засаду. Как оказалось, и дом был заранее подготовлен к этому: начиная с затонированных окон со специальной ударостойкой плёнкой — сами невидимые для нас снаружи, они видели нас как в обычное стекло и расстреливали метров с тридцати, как в тире, — и заканчивая заранее подготовленными лёжками в подвале, в которых можно было без особого риска перетерпеть удар «Шмеля».
Я смотрел, как борт нашего «фордика», за который мы успели запрыгнуть, прямо перед глазами покрывается рябью аккуратных круглых дырочек, слышал, как шипит воздух из пробитых скатов и звенят высекаемые пулями из бортов машины осколки, и мучительно осознавал, что какая-то из следующих пуль неизбежно станет моей, потому что на такой дистанции и при такой плотности огня шансов нет. Наши очереди буровили аккуратные дырочки в непрозрачных стёклах, не в силах обрушить их водопадом, а матёрый враг перемещался за их зеркальными поверхностями и бил по своему усмотрению, невидимый, а стало быть — неуязвимый.
Потом полетела кровь. Никогда не думал, что в реальной жизни кровь может разлетаться, словно в фильме — крупными, тяжёлыми каплями, — так, что на очках они повисли, как в кино на стекле видеокамеры. Это ранило нашего пулемётчика и его надо было срочно перебинтовать, пока не истёк кровью. Потом кончились патроны у ребят — они лупили очередями, а я — одиночными. Выщелкиваешь патроны из рожка и кажется, что с каждым патроном отдаёшь год жизни. А может — и всю её. Эти брюки на мне и сейчас, когда я уже полгода не на войне, — и аккуратная незаштопанная дырочка на колене по-прежнему теплит сердце яркими воспоминаниями.
Когда-то давно, много лет назад, с родственниками мне довелось съездить на фестиваль русских воинских искусств. Собрание в одном месте огромного количества единомышленников — настоящих патриотов, любящих свою Родину всем сердцем, создавало необыкновенную атмосферу, и её тепло живет у меня в сердце и поныне. Там, среди прочего, я увидел много маек с изображениями русских национальных героев и соответствующими надписями. Прошло совсем немного времени, и я захотел себе такую же. Как символ своего мировосприятия, как знак своей гражданской позиции. Естественно, стал активно думать — кого же из героев выбрать? Наш пантеон воинской славы исключительно богат: есть Суворов, есть Кутузов, есть святой благоверный князь Александр Невский, — словом, всех сразу и не перечислишь. Какую же футболку выбрать? Не скрою, над этим вопросом я не спеша поразмышлял — тогдашняя ситуация мне позволяла. Суворов, Кутузов, Дмитрий Донской, Жуков, Невский — без сомнения, великие полководцы. Однако более-менее знаменитые воители есть почти у любого государства, и без тщательного внимательного разбора их жизненного пути разница между ними и нашими военачальниками почти незаметна. Тогда, после долгих раздумий решил: герой, изображённый на ней, должен являться средоточием именно русского духа, воплощением таких воинских и человеческих качеств, которые присущи только нашему великому народу. Примером такого подвига, равного которому другие народы не знают.
Зима 1237 года была особенной — она могла стать самой последней в истории существования русского народа. Самая совершенная оккупационная армия всех времён и народов, татаро-монгольская, пришла в наши края. Орда имела огромный опыт войн, до сего момента не было народа, который смог бы устоять перед ней. И одной из важных особенностей военной «технологии» кочевников была запредельная, даже для своего времени, жестокость. В тех местностях, где им оказали сопротивление, они убивали поголовно всех местных без различия пола и возраста. В южных областях России было вырезано 9/10 населения. Теперь такая же участь ждала земли северные.
Боярин Евпатий Коловрат был некрупным военачальником в Рязанском княжестве. Известно о нём немногое. По некоторым данным, он был язычником — впрочем, в то время язычество было распространено весьма широко. Точно мы этого не знаем — но разве Вера имеет значение большее, чем любовь к своей Земле и готовность не на словах, но на деле явить настоящую любовь к ближним своим? «Если я знаю все языки мира, прославлен бесчисленными делами Веры и сотворил бесчисленно добрых дел, но любви не имею — что мне в том?» И ещё: «Нет большей любви, нежели та, когда кто положит живот свой за други своя…»
С небольшим отрядом своих людей он выполнял какое-то поручение князя, и когда вернулся в родную Рязань, застал на её месте лишь огромное пепелище, усеянное трупами.
В те времена набеги и погромы были не редкостью, а понятия «патриотизма» в нынешнем виде не существовало, особенно в христианской Европе. Случаи, когда военачальники разгромленной стороны массово переходили на службу победителю, были не просто часты, а скорее являлись нормой — жить-то надо! Коловрат принял правильное решение, отличающее НАСТОЯЩИХ людей: есть вещи гораздо важнее жизни. Тем более, собственной. Со своим крошечным отрядом он погнался за многотысячной (по самым скромным подсчётам — не менее сорока тысяч, по максимальным — около ста тысяч человек) ордой. Видимо, он пользовался большим авторитетом у своих бойцов, потому что они последовали за ним на совершенно неизбежную смерть. Мы не знаем, какие слова он нашёл, что сказал своим воинам — но разве это имеет значение? По пути отряд собирал всех местных, которые спрятавшись, смогли чудом выжить, — и к моменту, когда они обрушились на противника, их было более тысячи человек (по некоторым данным, до трёх тысяч). Голодных, кроме дружинников Коловрата — вооруженных чем попало, без доспехов, без всякой воинской выучки. Против десятков тысяч закалённых в боях кочевников — силы, которая на тот момент покорила полмира и собиралась проделать то же самое со второй половиной.
Видимо, Коловрат был опытным военачальником. Он сумел провести свой отряд сквозь сеть многочисленных, известных бдительностью на посту, монгольских дозоров, и ярый крик русских воинов заплескался в воздухе, когда крошечный отряд мстителей врубился в хвост многотысячной вражеской колонны. «Ура!» — это древний воинский клич, призыв бога Солнца Ра, с ним русский воин идёт на смерть за Родину с незапамятных времён, распахнув на груди рубаху, не считая ни врагов, ни своих ран.
Летели наземь захватчики, красила снег Русской земли их поганая кровь. Воодушевлённые праведным гневом и чувством мести, немногочисленные ратники творили чудеса. Одетые в лохмотья, испачканные сажей родных пепелищ ополченцы, приставшие к отряду, показались монголам восставшими для воздаяния мертвецами. Паника охватила огромное вражеское войско. В бегстве и суете было задавлено бойцов и лошадей больше, чем зарубили ратники Коловрата.
Тогда Батый, щуря свои усталые, многоопытные в битвах глаза, бросил на них свой ударный тумен тяжёлой конницы. Десять тысяч отборных всадников, поседевших в битвах, в самых совершенных для того времени доспехах, — против горстки кое-как вооружённых, в большинстве гражданских и необученных людей. Вёл элитный тумен зять Батыя, Хосаврул, лучший поединщик татарского войска.
«Евпатий же был богатырь силою». Это единственное, что мы знаем о нём наверняка. Потому что в поединке он «разрубил Хосаврула на-полы» — то есть пополам, до седла. Ведомые им воины дрались за Родину как надлежит — берсерками. Лезли на сталь и копыта, не чуя ран и не ведая усталости.
Тумен был рассеян. В жестокой сече Батый потерял помимо зятя ещё нескольких родственников, — в том числе племянников и внуков.
Прошли сутки ожесточённой резни. Немногие уцелевшие воины Коловрата стояли плечом к плечу на небольшом холме, со всех сторон окружённые остатками пусть сильно потрёпанной, но всё ещё многочисленной Орды. Правда, никто более не смел вступить с ними в бой — те, кто был настолько отважен, в рядах оккупантов закончились.
Батый послал к Коловрату сказать: «Во многих землях мы бились — нигде не видел такого воина. Переходи служить ко мне. Будешь сидеть от меня по правую руку, а после смерти моей унаследуешь моё царство».
Мы точно не знаем, что ответил ему Коловрат. Скорее всего, именно тогда прозвучало знаменитое «Русские не сдаются!». С ним потом, много веков подряд, русские ходили на штыки шведов, пули пруссаков, картечь французов, снаряды немцев.
Русских воинов расстреляли из тяжёлых стенобитных орудий. Несколько десятков выживших воинов ранеными попали в плен — Батый распорядился отпустить их, чего татары обычно никогда не делали. Коловрат был похоронен с почестями.
После произошедшего Батый был вынужден крепко задуматься. Его войско понесло очень тяжёлые потери, причём самыми лучшими бойцами. Боевой дух оказался надломлен: глядя на горстку павших русских и сравнивая её с бесчисленными грудами тел своих убитых, каждый оставшийся в живых воин задумался: что будет, если появится ещё один такой отряд? Или два? Батыю, как хану, нужно было думать не только о том, как завоевать и покорить территорию — ему нужно было ещё и подумать о том, как её впоследствии удержать. Ясно было, что если он продолжит действовать в привычном татарам стиле — массово убивая местное население, — неизбежно появятся ещё мстители типа Коловрата. Потери станут неприемлемыми. И тогда он остановил движение Орды на Север. С северными землями России были проведены переговоры, заключён пусть и унизительный, но мир. Позже выходцы из северных княжеств России стали потихоньку заселять южные, опустошённые набегом земли. В том, что тогда, в первую, самую горькую годину нашествия, сохранился сам русский народ, что мы, русские, сохранили тогда Веру и генотип наших предков — великая заслуга Коловрата и его малого отряда.
Прославлены Евпатий и его воины были много позже. Немногие уцелевшие в то время князья и бояре, пошедшие в услужение Орде, не проявившие и сотой доли воинского духа и мастерства, которые явил Коловрат, не были заинтересованы в восхвалении его имени и его подвига. Церковь пользовалась особым покровительством захватчиков — она не призывала на всенародную борьбу, оккупанты в ответ даровали ей многочисленные привилегии. Ей тоже хвалить Евпатия было не с руки.
Нам хочется верить, что самого воина это не слишком огорчило. Он со своими людьми несомненно пребывает в чертогах Всевышнего, среди прочих бесчисленных воинов — мучеников российских, «за Веру и Отечество живот свой положивших», и оттуда молится за крепость Земли Русской и твёрдость её защитников. Что ему непостоянная слава от трусливых и подлых временщиков, лижущих сапоги захватчиков? Кто теперь помнит имена всех тех спесивых, пузатых, богато одетых бояр, князей, архиереев, пресмыкающихся в ногах немытых кочевников? А имя Коловрата помнят на Руси поныне. Как символ беззаветного служения Родине, самопожертвования за неё, высокого воинского и полководческого мастерства. Кажется, что современный девиз спецназа «Максимальный результат минимальными средствами» списан именно с подвига горстки его воинов. И ещё одно изречение великого политического деятеля России очень точно подходит к имени доблестного рязанского воеводы: «Враги нанесут много мусора на наши могилы, но ветер Истории развеет его».
Тогда я и решил, что хочу футболку с изображением Евпатия Коловрата. Однако такой мне не попадалось. Мы даже съездили в Рязань, на родину героя, посетили памятник и множество исторических мест, однако футболки мне так и не встретилось. Прошло несколько лет. И вот, когда я служил в ЦСО МГБ ДНР, командир нам объявил, что наше подразделение называется «спецгруппа Евпатий Коловрат», и раздал футболки с его именем и изображением. В этой футболке я принимал присягу ДНР на площади Ленина — на многочисленных фотографиях этого торжественного события виден суровый лик древнего русского воина и надпись «Евпатий Коловрат». Теперь для меня — это одежда для особенно торжественных случаев, я очень дорожу ей. И каждый раз, надевая её, я думаю о том, что Всевышний, пусть и весьма неожиданно, непременно воплощает в жизнь наши мечты. Только мечтать нужно правильно, о вещах порядочных и честных, о непреходящих ценностях — на все времена…
…На входе в штаб нужно обязательно сдавать оружие. Часовой придирчиво и внимательно, с оттенком неподдельного восхищения, рассматривает мой нож. Это настоящий, заслуженный, весь чёрный «Ka-Bar». Легенда в мире холодного оружия, знаменитый бренд. Совершенство обводов, хищное благородство линий, крепь рукоятки, изогнутое жало клинка.
— Какой у вас нож… Зачем начмеду такой?
Что ему скажешь? Как бросало блики солнце с полотна другого, попроще ножа, когда мы с Ангелом вдвоём, каждый со своим клинком, шли на вражескую ДРГ? Или как оттягивала ладонь тяжесть арматурины, когда в отряде Вадика на трассе Горловка-Донецк мы ждали прорыва противника в город — вдесятером против сотен? Начмеды бывают разные…
— Это подарок. Мой друг — офицер русского спецназа. В Чечне завалил американского наёмника. Взял с трупа твари этот нож. Не расставался с ним нигде, прошёл много горячих точек. Сюда, на эту войну, он приехать уже не смог — годы не те. И прислал мне этот нож — как символ, как напоминание о том, что я должен закончить эту войну.
Часовой уважительно кивает, почтительно принимает и прячет нож.
Много позже, перед ответственной боевой операцией, командир нашей роты разведчиков, Шайтан, навестит меня. Сидя в моём кабинете, достанет точно такой нож, за показной небрежностью пряча нежность к прекрасному оружию, даст подержать. Я улыбнусь, и в ответ подам свой. Он внимательно рассмотрит, убедится, что они — два близнеца, только с разными серийными номерами на обухе, и с очаровательной непосредственностью настоящего воина, который всегда — ребёнок, воскликнет: «Но мой — всё равно круче!» «Конечно, брат, ты же — разведчик!» — вполне серьёзно отвечу я. Разведчики — самый почитаемый мною род войск. Самые толковые, самые решительные, самые жертвенные люди в наших войсках. Я с пониманием отношусь к маленьким слабостям этих воинов, которые всегда ходят слишком близко к Богу, и очень ценю их, стараясь словом и делом всегда поддержать. Как знать, «может быть на этом снимке вместе мы — в последний раз».
Увы, так оказалось и в этот раз. Не прошло и недели, как Шайтан покинул нас — вместе со своим замом пал при освобождении от укромутантов Озеряновки, пригорода моей родной Горловки. А этот нож теперь — ещё и напоминание мне о нём, доблестном, порядочном, честном, стойком и всегда, в самых тяжёлых обстоятельствах, весёлом…
Сейчас общество насквозь пропитано «нисходящими» трендами — не мобилизационными, но напротив, нацеленными на деградацию. Смешение мужских и женских ролей, насквозь «женственное» воспитание, отказ от больших целей и на словах — вроде бы восхваление, на деле — панический ужас перед героями и подвигами. Причины этого очевидны: чем более однородна масса и чем менее выражена инициатива (а герои — всегда личности с яркой инициативой) — тем легче этой массой управлять. Однако каждая медаль имеет оборотную сторону. Мало того, что если с управлением что-то не заладилось, такая масса не способна выдвинуть людей, которые смогут наладить управление. Хуже то, что правящие круги, запустив и поддерживая в своих интересах «процесс деградации» управляемых масс, неизбежно сами начинают деградировать. Вместо того, чтобы стремиться развиваться, прогрессировать и таким образом сохранить за собой лидирующие позиции, они просто стараются «опустить» всех окружающих — и утратив стимулы к развитию, в свою очередь неизбежно деградируют сами.
Если совсем кратко — в этом и проявляется различие начала Божественного и дьявольского — как в отдельном человеке, так и в обществе в целом. Торжествует второе — деградация во всех её проявлениях: отрицательная рождаемость, унификация и утрата Божественного разнообразия и индивидуальности в людях, подмена смысла жизни и т. д.
…В предрассветной темноте приглушенно лязгали гусеницы, негромко переговаривались бойцы. Разведподразделения нашей бригады накапливались на околице Горловки перед утренним броском на лежащие совсем рядом населённые пункты — Озеряновку и Михайловку. Что значат для вас эти названия? Для меня — это зелёная окраина Горловки, по берегу канала от Северского Донца. Сады. Неспешная рыбалка и шашлыки, редкие и оттого особо ценимые визиты в детстве вместе с родителями к их друзьям — немногим счастливым обладателям тамошних дач. Для знойной и запыленной степной Горловки, в которой на одного жителя в среднем приходилось в год две тонны пыли, этот благословенный угол был райским оазисом.
Прошлым летом хохломутанты подошли вплотную к Горловке. Оккупировали этот благословенный уголок, затерроризировали и выжили его обитателей. Нарыли там окопов, поставили миномётные батареи и оборудовали населённые пункты. Кошмарили оттуда день и ночь мой родной город.
Перед тем, как в соответствии с приказом приступить к созданию медицинской службы бригады, мы служили в подразделении, которое стояло именно здесь. Помните моё описание классных прогулок на передке и просмотра вражеских позиций — когда мы только перевелись в Горловку? Так вот, это и было прямо здесь — на окраине Горловки, напротив Озеряновки и Михайловки.
И теперь, наконец-то, вчера вечером, мною получен приказ командования: готовить медицинскую службу бригады к обеспечению наступательных действий наших войск на этом направлении. Выделить пару медиков к пехоте, — по одному на отряд, и один медицинский расчёт на «Скорой» — для эвакуации раненых.
Немалый на данный момент мой опыт говорит просто: идёшь на день — запасайся на неделю. Соответственно, расчётов я подготовил три, а ещё — один МТЛБ. Чтобы не демаскировать раньше времени наших действий небывалой концентрацией медицинских сил, все они, кроме одной машины с нами, находились в готовности к немедленному выдвижению в расположении роты. А мы прибыли пораньше, посмотреть место и спланировать действия. По моему глубокому убеждению, не только рядовой командир, но и все командиры до командующего соединением включительно, обязаны лично осмотреть поле предстоящего боя. Никакие карты никогда не дадут того понимания предстоящих событий и возможностей действия своих войск, как личный глазомер. Подтверждением тому — то, что в Великую Отечественную и Жуков, и Гудериан, и все прочие рангом поменьше — никогда не чурались перед наступлением лично выйти на «передок» и внимательно осмотреть театр предстоящих действий вверенных им войск. Ну а менее высокопоставленным товарищам, как говорится, «сам Бог велел».
Направление, с которого будет работать миномётами и прочим противник, было очевидно. Соответственно «Скорую» сразу же загнали под прикрытие многочисленных гаражей, так что только чудом можно было поцарапать её осколками, а уж прямое попадание и вовсе исключено. Нашли лестницу, слазили на крышу гаража, посмотрели впереди местность — закономерно убедились, что не видно ничего. Местность пересечённая, пагорбки и буераки с растительностью чередуются непрерывно. Да ещё и темно.
Прокачали резервный канал связи по рации с моими в ППД роты (пункт постоянной дислокации) — убедились, что связь хоть и отвратная, но присутствует. Телефонная связь — штука ненадёжная: как только всё начнётся, она, скорее всего, рухнет. Мой медицинский расчёт дружно задремал в машине, окончив все подготовительные мероприятия, а я отправился пообщаться с командирами подразделений и управлением бригады. Перекинулись парой слов с командиром разведроты Шайтаном. Только вчера вечером видел его в штабе — он сначала жутко возмущался, что уже несколько дней не может сдать захваченные трофеи — «Урал» со снарядами, захваченный у укров. Видно было, что человек находится на грани психоэмоционального истощения, и отчаянно нуждается в отдыхе. Сказал, что ему надо готовить новую операцию, а времени категорически не хватает из-за этой дурацкой возни с бумажками. Вообще, с приходом нового генерала это стало фирменным стилем работы бригады, — множество никому не нужных бумажек, которых писали всё больше и которых никто не читал, — вместо реального обучения подразделений и подготовки их к боевым действиям. Замотанные до предела офицеры не вылезали из штаба, многократно переписывали одни и те же и писали всё новые документы — не имея времени на настоящую боевую подготовку своих подразделений. Очень скоро это проявится.
Потом, в штабе, стоя на лестнице, ведущей на второй этаж, Шайтан мне сказал: «Видел твоё выступление (это про мою гневную речь в адрес хохломутантов — про убитых возле «Шахтёра» земляков). Хорошо сказал — мне аж тут тепло стало!» И прижал к своей груди, напротив сердца широкую, могучую ладонь с короткими, крепкими пальцами. Помню, мне было очень приятно услышать положительный отклик от этого достойного воина. Как раз накануне кое-кто из «диванного воинства» делал мне замечания, что я «слишком агрессивно» выступил — и мне было приятно, что те, кто идут вперёд, кто дерётся за родную землю по-настоящему, думают и чувствуют так же, как я.
И вот теперь, за несколько минут до атаки, мы обнялись с ним у борта БМП, на которой, в белых халатах, сгрудились почти неразличимые в темноте его разведчики. Наши должны были идти двумя группами. К одной я прикрепил фельдшера зенитного дивизиона, которого «выдернул» из расположения его подразделения в своё распоряжение на время боя. Ко второй нужно было придать кого-то из медиков — после длительных раздумий выбор пал на командира эвакуационного взвода моей роты. В данном случае, как и во многих боях, очень ярко проявилось взаимное действие двух простых жизненных принципов: «война — это та же самая мирная жизнь, просто сконцентрированная до предела» и «на войне мелочей не бывает».
За фельдшера я был полностью спокоен. Молодой хлопец под тридцать — спокойный, уравновешенный в самых тяжёлых обстоятельствах, уверенный в себе и хладнокровный. Немногословный, с большим боевым опытом. А командиром группы, которой я его придал, пошёл очень опытный разведчик, с которым они много раз ходили в поиск ранее и понимали друг друга с полуслова. По совокупности немногих признаков — как они переглянулись с командиром, как он поправил ремень автомата на плече, как кивнул мне в ответ на краткий инструктаж — я сразу понял, что за него можно не беспокоиться. Проверили канал связи — я ему выдал свою запасную рацию — и он беззвучно растаял в темноте вместе с командиром своего отряда.
Со вторым прикомандированным медиком всё было намного хуже. Вроде тоже молодой парень, с первых дней в нашем движении, стоял с арматурой на блокпостах. Трудится в подразделении реально самозабвенно — по несколько дежурств кряду. Выезжает на вызовы с бригадами под обстрелами. Я его планировал на роль своего нештатного зама, брал с собой во все инспекционные поездки по подразделениям, натаскивал и обучал. Вроде по всем формальным признакам — самое время пройти обкатку боем. Тем более что Шайтан — опытнейший командир разведроты. Держись рядом с ним — и всё будет в порядке.
Однако ещё перед боем я обратил внимание на поразительный упадок морального духа у этого, в общем-то, толкового молодого офицера. Особенно меня поразило, что в ответ на мои инструкции, кивнув, он как-то равнодушно ответил: «В общем, всё равно умирать». С одной стороны, я сразу понял, что человека с таким настроением в бой посылать нельзя. С другой стороны, замены ему не было: нештатная «ударная группа» моей медицинской роты составляла на этот бой экипаж МТЛБ, и кого-либо из них выделить было нельзя, потому что тогда оставшиеся не смогут выполнять задачи на бронетехнике. Врачебный коллектив составляли либо мужчины солидной комплекции «под пятьдесят», без всякой выучки и боевого опыта — готовые мишени на поле боя, либо женщины — которых в стрелковую цепь тем более не пошлёшь. Это был тот весьма частый для командира на войне случай, когда необходимость заставляет посылать кого-либо из подчинённых в бой — при этом ты отчётливо видишь, что делать этого нельзя.
Оставалась надежда, что Шайтан всё сделает грамотно и, как бывало всегда, всё обойдётся. Я крайний раз напомнил своему офицеру, чтобы держался рядом с командиром роты и слушал его указания, и подошёл к небольшому кружку командиров подразделений. Они немного были удивлены, увидев здесь, «на передке» начальника медицинской службы бригады. Все офицеры «управлений служб бригады» дружно прятались в штабе, кроме начальника штаба бригады, — этот толковый, решительный и знающий офицер был здесь, он-то и осуществлял общее руководство процессом «на месте». Привычно посетовали на отсутствие связи, которую нам обещали-обещали, да так и не наладили. С завистью посмотрели на моего «Кэнвуда» — у меня в медицинской роте было два десятка радиостанций, присланных моими друзьями — гораздо больше, чем в любой роте, включая разведроту. Перекинулись несколькими словами и разошлись по подразделениям. Повисла та особая, томительная пауза, когда посланные приказом войска уже ушли вперёд, но ещё не встретились с противником. На весах Всевышнего уже решено, кому совсем скоро лечь в землю.
Пули уже в стволах, но минуты до того мига, когда они вылетят и начнут терзать горячую плоть, растянулись, повисли в воздухе густой пеленой…
С тяжёлым воем прошли над головой снаряды наших гаубиц. Небо впереди расцвело ярчайшими бутонами разрывов. И не успел стихнуть грохот артподготовки, как воздух разодрала бешеная дробь стрелковки. Наша пехота пошла в атаку.
С этого мгновения секретность предстоящей операции существовать перестала. Я вызвал свои медицинские средства усиления: было совершенно очевидно, что одним-двумя ранеными не ограничится, и нам предстоит много работы. Разбрасывая лужи, примчалась ещё одна «Скорая» — степенно лязгая траками, подкатил МТЛБ.
Начальник штаба руководил боем по рации и телефонам, я стоял рядом и молча ждал. В душе медленно скручивалась тяжёлая пружина ожидания. Работа тактической медицины — пойти туда, где самое пекло, где пехота лежит, не поднимая головы, и снег под многими ребятами тает в багряных лужицах крови, выдернуть тех, кто лёг — как минимум, раненых, если получится — и убитых, и вернуться. И так — столько, сколько надо. Вернуть бойцов в строй, спасти мужей, детей и братьев для их близких. Поэтому я очень люблю свою работу.
Наконец-то ситуация более-менее определилась.
— Наша пехота понесла тяжёлые потери. Они на позиции возле элеватора, за Михайловкой. Выдвигайтесь туда. Заберите раненых.
Я кивнул, и мимо нашего МТЛБ проплыл наш блокпост с флагом ДНР — мы пошли вперёд, за Михайловку.
В селении, как и положено в разгар боя, было абсолютно пусто. Многочисленные воронки, в том числе и свежие, и свист пуль отовсюду. Частично выбитый, частично подходящий на подмогу своим свежими силами, противник активно сопротивлялся. Где находился элеватор — это был неразрешимый вопрос. В таких ситуациях всегда очень важно в спешке не выскочить прямиком на вражеское подразделение.
— Поворачивай к дому, осмотримся! — перекричать движок МТЛБ задача непростая, несколько часов удаётся максимум, а потом голос пропадает на пару дней минимум.
Мехвод ловко приткнул плоский лоб брони к синим воротам углового дома, стрелой вылетел из люка, залёг у гусеницы с автоматом. Егор — феноменальный, прирождённый воин. Стрелок, разведчик, водитель и механик-водитель, который водит всё, что движется, и стреляет со всего, что плюётся огнём, до ПЗРК включительно. Башенка МТЛБ чутко повела жалом ПКТ. На пулемёте — Ангел, у неё опыт ещё с Чечни, за неё тоже можно не волноваться.
Так, это всё хорошо, но у кого же всё-таки нам узнать дорогу к этому … элеватору?
— Какого хрена прётесь прямо в дом?
По двору неспешно шествовал весьма гневный хозяин. Если честно — я чуть обалдел. При такой активной стрельбе, будучи безоружным гражданским, выйти ругаться невесть к чьему танку, который стоит у ворот, — это надо быть весьма смелым человеком.
— Сожалеем, что побеспокоили вас. Подскажите, пожалуйста, как проехать к элеватору?
— Туда, туда и там повернёте!
Снова бряцает под гусеницами асфальт. Я ещё успел подумать:
Идут годы, проходят десятилетия — но, как в Великую Отечественную, бьёмся против фашистов в тех же самых местах и так же как тогда, местные жители помогают нам.
У элеватора было весьма шумно. Если по всему населённому пункту пули свистели, то здесь они гудели как пчелиный рой. Противник был в нескольких сотнях метров от наших стрелковых цепей, и обе стороны ожесточённо стреляли друг в друга.
Здесь же был мой командир эвакуационного взвода. Оглушенный, еле стоящий на ногах, но живой, чертяка! Он руководил погрузкой раненых в один из МТЛБ пехоты. Мы быстренько засунули их всех в десантный отсек, я сбегал к командирам, объяснил, где у нас развёрнут перевязочный пункт на окраине Горловки. И мы побежали забирать тех, которые уже не раненые… Погибших было много, не менее семи человек. Большинство их раздавило танком.
Погибших закинули на броню, я сел тоже сверху и на ходу руками придерживал тела погибших ребят, чтобы они не попадали с брони. Ангел пересела на место командира и показывала дорогу мехводу. Следом за нами летел МТЛБ с ранеными.
Тягач с ранеными у нашей полевой медицинской точки я задерживать не стал — он понёсся сразу во вторую больницу. Ехать до неё было менее двадцати минут, умирающих среди раненых не было, — тяжелораненого вытаскивать из-под брони на мороз только затем, чтоб спустя те же двадцать минут повезти в ту же больницу, но уже на другом транспорте, совершенно бессмысленно. С ними уехал и контуженный, но, к счастью, живой командир эвакуационного взвода. С нашего МТЛБ начали сгружать тела погибших ребят, аккуратно выкладывать на чистый снег вдоль обочины. Пару тяжёлых раненых аккуратно выгрузили из нашего МТЛБ, и доктора стабилизировали их состояние в «Скорых», перед тем как везти больницу. Потом поодиночке стали прибывать разные единицы транспорта из освобождённых нами Озеряновки и Михайловки — «Уралы», «КамАЗы», реже — бронетехника. Поскольку у нас на медпункте были доктора высшей квалификации, то получалось, что спустя несколько минут после ранения пациенты получали не просто «первую доврачебную», но и «первую врачебную», и даже «квалифицированную врачебную» помощь.
Я кратко доложил обстановку начальнику штаба, и некоторое время «руководил работой полевого медицинского пункта», как обычно пишут в рапортах по результатам боя. На самом деле, — как сказал академик Капица, «руководить — это значит не мешать хорошим людям работать». Медпункт был развёрнут, врачи обеспечены всем необходимым и делали свою привычную работу, конвейер «Скорых» налажен — главное было не мешать.
Из того что ещё запомнилось в этот день — когда привезли очередного тяжёлого раненого, я сразу заметил, что он уже умер. Бывает такое — пока везли, душа оставила этот мир от ранений, несовместимых с жизнью. Однако, по канонам медицины, раненого надо хотя бы попытаться реанимировать. Стандарт для военного времени — две минуты качаем, если запустить сердце и дыхательную систему не удалось — занимаемся другими. Этого откачивали минут 10, скопились другие раненые, нуждавшиеся в помощи. Тогда я сказал доктору-реаниматологу: «Ещё пять минут качаем — если не поможет, прекращаем». Тут, расталкивая раненых, ко мне с воплем «какие пять минут?!» прорвался ещё один боец. Стоя передо мной и гневно глядя прямо в глаза, он отрывисто бросил: «Какие пять минут — это мой брат!» Естественно, я скомандовал, и мы продолжали реанимационные мероприятия — так и загрузили его в «Скорую», продолжая оказывать помощь, и увезли, не переставая пытаться реанимировать — хотя я и видел, что это бесполезно…
Убедившись, что медицинский пункт работает как часы, и моё присутствие здесь не является необходимым, я махнул рукой экипажу — и опять блокпост с флагом ДНР проплыл мимо нас. Мы опять поехали туда, где «теплее» всего.
Не помню, сколько ходок мы сделали в тот раз. Запомнилось только, что когда эвакуировали всех раненых, то крайний раз, вместе с ещё одним МТЛБ, вытащили из населённого пункта наш подбитый БТР. Шёл он плохо, а на проезде через блокпост, на мосту среди бетонных плит заграждения, на самом уязвимом и издалека простреливаемом месте, вообще застрял. Егору пришлось проявить всё свое мастерство механика-водителя, чтобы выдернуть застрявшую машину.
Когда эвакуация раненых закончилась, я по долгу службы поехал во вторую городскую больницу г. Горловки. Там было огромное количество пациентов, опытные хирурги скоро принимали их. Помимо раненых бойцов были их сослуживцы и родственники. Обстановка была тяжёлой — все скорбели о погибших товарищах. Помню, я тогда ещё подумал, что потери всё-таки слишком велики. На тот момент я ещё не знал подробностей…
Если подводить итог происшедшему очень кратко, то получится примерно следующее: наша артиллерия не только не смогла раздолбать вражеский опорный пункт за Озеряновкой и Михайловкой — она толком даже не подавила его. Разведрота попала под плотнейший огонь с него — в итоге сразу погибли командир роты Шайтан, его зам и несколько наиболее решительных и толковых бойцов. Остальные, естественно, взять неподавленный опорный пункт не смогли и отошли. По-нормальному, с пехотой должны были быть танки — и они должны были прямой наводкой разнести на хер этот опорный пункт по брёвнышку. Для этого при нашей бригаде существует целый танковый батальон. Однако в силу неизвестных мне причин мудрое командование бригады из своего батальона не прислало ни одного танка, а «нашло» танк где-то у соседей. Экипаж танка мало того что был не из местных, горловчан (в отличие от танков нашего батальона), он ещё был сильно пьян, — не смог организовать огневую поддержку нашей пехоте, а потом и вовсе — в панике рванул назад, раздавил восемь человек наших пехотинцев и протаранил БТР, который вышел из строя, после чего удрал с поля боя.
На этом несчастья дня не закончились. На теле погибшего командира разведроты была радиостанция «Арахис» с блоком шифровки-дешифровки, а также портативный компьютер со всей информацией разведки бригады. Уже этого должно было быть достаточно, чтобы срочно поднять по тревоге танковый батальон, и прямой наводкой снести опорный пункт, быстрее занять его пехотой. (Это не учитывая того, что по-хорошему, командир бригады должен был заранее подготовить резервы, в том числе танки, на случай неблагоприятного развития обстоятельств.) Однако ничего подобного сделано не было — тела наших ребят пролежали там почти неделю, и укры спокойно разжились всей этой совершенно секретной техникой. Через неделю наши всё-таки собрались и разнесли этот опорный пункт, но по большому счёту, взводный опорный пункт для бригады в наступлении — это задача часа боя, а не недели. Тем более, при таких форс-мажорных обстоятельствах, как упомянутые. Так «славно» началась боевая деятельность нового комбрига — Соколова, позывной «Брест», по командованию нашей бригадой. Я тогда ещё подумал, что всякое может случиться, тем более человек в новой должности совсем недавно — однако это было только начало…
…Результаты этого первого большого наступательного боя были разнообразны, некоторые — весьма существенными. Например, разведрота нашей бригады понесла тяжёлые потери убитыми и ранеными, — прежде всего, в командном составе и наиболее толковых и решительных бойцах. Это вывело её из строя, и в дальнейших действиях она практически не участвовала. Таким образом, наша бригада осталась почти без разведки, что не могло не сказаться самым непосредственным образом на ходе последующих наступательных боёв за Углегорск и Логвиново.
Как сказалось всё случившееся на судьбе всех наших «источников», — всех сочувствующих нам людей, имена и телефоны которых находились в этом планшете, и то, что он попал в лапы СБУ, — легко можете представить себе сами. Учитывая, что нам противостоят самые настоящие фашисты. Вспомните кадры из Одессы, представьте себе, как пытали и зверски убивали по застенкам всех этих русских людей, которые искренне сочувствовали нам и пытались помочь. Вся эта кровь — на грязной совести нашего комбрига, Бреста, который, будучи «целым генерал-майором», не мог организовать пустяковую операцию по уничтожению вражеского взводного опорного пункта.
В ходе боевых действий было захвачено немало вражеской бронетехники, противник тоже понёс потери. Но в ходе этих боёв выявилось почти полное отсутствие связи, отвратительное планирование боевых действий командованием, недостаточная координация боевых действий. Было ли что-либо сделано для максимально скорого исправления ситуации? Очень скоро бои за Углегорск и Логвиново дадут ответ на этот вопрос.
У каждого человека в жизни — свои ценности. Недвижимость и путешествия, яхты и острые впечатления, океанские круизы и богемная тусовка, да мало ли? Что из всего этого действительно важно, а что — тлен, лёгкая пыльца, которую ветер развеет раньше, нежели тот, кто посвятил всю свою жизнь стяжанию её, успеет покинуть этот мир?
Последним писком моды среди патрициев Римской империи когда-то были одноразовые золотые украшения. Истёртый в драгоценную, в самом буквальном смысле слова, тончайшую пыльцу, самый известный металл всех времён и народов — золото, наносился тонкой кистью на изнеженную, умащённую благовониями кожу тогдашних олигархов. Превращался в изысканный, утончённый рисунок. Его оригинальность и красота служили предметом законной гордости владельца, знаком его отличия от других, таких же влиятельных и высокопоставленных. Символом превосходства над ними — такими же, но с устаревшими, многоразовыми, а не новомодными «нанотехнологическими» украшениями. Смысл украшений был именно в их одноразовости — тончайшую пыльцу собрать с тела было уже невозможно, её смывали после сиятельного приёма, тем же вечером, вместе с потом и пылью, и огромные трубы римских акведуков уносили её вместе со зловонными отходами огромного города в величественные воды древнего Тибра. Труд, кровь, пот, увечья и мучительная гибель тысяч людей, в том числе и рабов, которых за людей-то не считали, потраченные на добычу каждого самородка в рудниках и транспортировку их за тридевять земель — всё это в канализацию…
Не так ли — бесплодно, бесцельно, канула в историю вся слава Рима, всё величие его патрициев, великолепие сооружений и мощь армий? Ложные цели и закономерный печальный итог усилий, уничтожение и обращение в рабство целых народов ради одноразовой горстки металла — и воздаяние за всё…
Очень важно, чтобы ценности и цели были правильными. Настоящими. Не одноразовыми. Иначе и жизнь будет одноразовой — не пропуском в бессмертие, а неслышным хлопком пузырька шампанского — ярким, сладким, но до обидного коротким и пустым.
Рецепт определения истинной цели жизни прост. И одновременно — страшен. Достаточно представить себе собственные похороны. Что за люди придут на них? И что они там о тебе скажут?
Не зря жил тот, на чьих похоронах соберутся достойные люди и скажут о нём искренние добрые слова. Вдвойне счастлив тот, кого провожать в последний путь придут лучшие люди его народа. Те, кто вместе с ним, в бою, плечом к плечу, грудью заслонил в чёрную годину немощных стариков и крошечных грудничков от того горя и разорения, которое несёт проклятый враг.
Наивные и простодушные, честные и отчаянные — те, кто живёт в Боге, будь каждый из них атеист или буддист, язычник или православный. Ибо «нет большей любви, нежели та, когда кто положит живот свой за други своя». Они скажут об уходящем честные простые слова — о том, как он жил, и о том, как он умер, чтобы жили они. На крепких солдатских плечах, покачиваясь, покачиваясь, проплывёт ладья гроба, и воин Христов, или берсерк Одина, или боец Коммунистического интернационала, незримо для живущих, скользнёт вверх, в сияние солнечных лучей.
После выявленных при взятии Озеряновки и Михайловки просчётов в боевой подготовке, усилиями командования бригады, прежде всего её непосредственного командира, активность командиров подразделений была резко увеличена. Правда, это носило очень оригинальный характер. Вместо активной боевой учёбы, подготовки и отработки боевого слаживания, на каждого из нас были обрушены дополнительные требования по оформлению ещё более многочисленной и разнообразной документации, нежели ранее. У меня в роте помимо меня, делопроизводством последовательно стали заниматься два человека (медицинский статистик и помощник фармацевта-провизора), потом к ним добавился еще один доктор, — это при том, что сам я нормально владею компьютером, и участвовал в делопроизводстве тоже от всей души. Каждый день в штаб приходилось нести целую папку распечаток — и её толщина неуклонно увеличивалась. Помимо перечисленных трудовых ресурсов у меня в распоряжении было достаточно компьютеров, многофункциональных устройств и безлимитный Интернет. И то мы справлялись с огромным трудом. Что говорить о строевых подразделениях, зачастую имевших всего один комп или не имевших его вообще, и не имевших достаточно персонала для того, чтобы посадить целую толпу бойцов за клавиатуры? Как метко сказал один из них, замкомбат: «Я в штабе так и сказал — «вы допи́шитесь до такой степени, что заметите, как к вам правосеки зашли, только когда они скажут: «Ну шо, москалику, допыса́вся?»
Я уже не говорю о том «малозначительном» факторе, как отсутствие выделения финансов и канцелярских товаров на все эти «изыски» (а расход по бумаге и картриджам выходил весьма значительный). Главное было в том, что у командиров не оказалось совершенно времени для обучения личного состава и подготовки к предстоящим боевым действиям. Но самое главное (и смешное) заключалось в том, что эти огромные количества бумаги, как правило, никто не читал. Лично у меня нередки были случаи, когда буквально на следующий день после сдачи мною очередных «отчётов» из штаба просили принести их ещё раз, так как предыдущие просто потеряли.
Наряду с бумаготворчеством исключительно «активно» штаб подошёл к материальному снабжению подразделений. Мы за войну организовали 10 медицинских пунктов (в горловской бригаде был девятый) — и при этом каждый (!) организовывался исключительно за счёт гуманитарной помощи неравнодушного населения, прежде всего, Российской Федерации. Не стала исключением служба в третьей бригаде народной милиции. Новым командиром бригады (в отличие от прежнего, который многое делал для медицинской службы) не было сделано абсолютно ничего — мы не получили ни килограмма медикаментов, ни одного метра стройматериалов, ни единой запасной части для нашего транспорта. Если учесть, что бригада — более двух тысяч человек, и ожидалось наступление, то в таких условиях способность полностью пренебречь любым материальным снабжением медицинской службы — яркая характеристика командования.
В плане «координации усилий служб бригады» тоже были определённые «достижения»: были отменены ежедневные совещания офицеров управления бригады, введённые прежним комбригом, что самым негативным образом сказалось на координации усилий служб и подразделений. Постановка задач на медицинское обеспечение этапов операций медицинской службе производилась в самый последний момент или постфактум. Информация о точках расположения медицинских полевых пунктов, оптимальных путях и способах эвакуации и других факторах, принципиально важных для эвакуации раненых, своевременно и в полном объёме доводилась нами командованию, однако обычно не передавалась далее, от командования — приданным нашей бригаде подразделениям других бригад, а также подразделениям нашей бригады. Как правило, где находится наш медицинский пункт, знали только те командиры, которых мы предупредили лично. Кстати, то, что связь отсутствовала как класс, командование, мягко говоря, совершенно не беспокоило: на всю медслужбу бригады была выдана единственная Р-159, которая оказалась неработоспособной. Многочисленные обращения в службу связи с просьбами починить хотя бы её никаких результатов не дали. Как покажут крупные бои, которые вскоре развернутся, аналогичное положение будет со связью и в других службах бригады… За собственные личные средства, а также за средства моих личных друзей нами было приобретено 20 радиостанций «Kenwood» на медицинскую роту, и, хотя связисты предупредили, что глушат связь средствами РЭБ, и пообещали выделить нам частоту, на которой связь будет работать, однако не смогли сделать и этого — фактически радиостанции работали только в пределах прямой видимости. Таким образом, когда несколько позже начнутся активные боевые действия, из работающих средств связи главным будет мобильный телефон, а ввиду того, что когда «активизация» — по нему болтают все и противник его ещё и глушит, — то посыльные. Как во времена Наполеона.
Наряду с вышеописанным идиотизмом, — активизация делопроизводства и полный абзац по всем остальным направлениям подготовки, — остро нарастали кадровые проблемы. Точнее, они активно создавались на ровном месте усилиями нового командира бригады.
Сначала произошёл исключительно оригинальный случай, когда комбриг вызвал меня к себе и в чётко определённой форме запретил проводить допросы и другие следственные мероприятия в моём подразделении. Это было довольно странно, если учесть, во-первых, полное отсутствие каких бы то ни было контрразведывательных структур в нашей бригаде, во-вторых, — традиционно высокую активность вражеских разведывательных и диверсионных служб, а в-третьих, — то, что командир вообще согласно уставу является полновластным хозяином в своём подразделении, полностью ответственным за всё, что в подразделении происходит, тем более — в боевое время. Довольно скоро моё удивление развеялось. Дело в том, что медицинская служба бригады получила довольно много штатной техники, — в том числе столь необходимые для вывоза с поля боя раненых МТЛБ (малый тягач лёгкий бронированный). Все 15, положенные по штату. Правда, большинство из них были в совершенно ужасающем состоянии, а никаких запчастей к ним не было. Итого, к моменту начала боёв из них в строй удалось поставить примерно по 1 машине в медвзводах батальонов и «аж три» — в медроте бригады. Однако как только начались активные боевые действия (буквально через пару недель после этого памятного разговора), в моей роте начались «непонятные» вещи. То «сама собой» открутилась крышка у бака с охлаждающей жидкостью, и вся она вытекла, то оказались перерезанными шланги топливной системы, и происходило такое постоянно. В принципе, это логично: если механик-водитель осознает, что, с одной стороны, поехав на МТЛБ на поле боя, он легко может сгореть в нем, а с другой — знает, что если МТЛБ будет сломан, он никуда не поедет и ему ничего за это не будет, то несложно предположить, какие действия многие из них предпочтут. Оставим за скобками простой и весьма актуальный вопрос — как мне руководить подразделением, если в нём, в боевой обстановке, производятся акты саботажа, а я даже не могу их расследовать?
Однако самое интересное «в кадровой работе» генерала Соколова развёртывалось параллельным курсом. Жаль тратить время на подробные описания совершенно недостойных этого людей, однако «из песни слова не выкинешь» — без этого будет непонятно многое из происходящего далее.
Про то, что у меня завёлся ротный — Мерко Геннадий Васильевич, я писал выше. Причина того, что он стал командиром роты, довольно прозаична. Кому из врачей — офицеров медицинской роты ни предлагалась эта должность — все ответили отказом. Причины этого самые разнообразные: и то, что многие решительные врачи уже давно воевали в боевых подразделениях, занимали там командные пехотные должности, и оставлять своих боевых друзей не хотели. И то, что многие люди с опытом руководящей работы банально сбежали — на Украину или в Россию. И наконец, та частая и весьма досадная причина, что многие порядочные и самоотверженные люди болезненно скромны и избегают командных должностей. При этом на ротного ложилась огромная нагрузка — в плане посещения совещаний, составления документации и так далее. Я, пару месяцев совмещая обязанности начмеда бригады и ротного, понял, что далее так не вытяну, и был вынужден, за полным отказом всех прочих, предложить эту должность Мерко. При этом я изначально слышал от многих, что это человек нечистоплотный и непорядочный, однако надеялся, что путём тщательного контроля удастся добиться от него хоть какой-то пользы на этой должности. Кроме того, повторю, у меня просто не было другого выхода.
Какое-то время он трудился вполне добросовестно, выполнял немало бумажной работы. Потом в его трудовой деятельности наметился и стал всё более активно проявляться некий «перекос». Выражался он в том, что Мерко стал всё больше усилий посвящать попыткам вытеснить со службы наиболее добросовестных, активных и боевых бойцов и командиров нашего подразделения. Вместо них проталкивались его «протеже» — все как один «феноменальных» душевных качеств. То начальник отдела снабжения — человек, который за пару месяцев службы занимаясь только складом, так и не сумел (или не захотел) произвести полноценной его ревизии и учёта материальных средств. То доктор-терапевт Шевцова, — которую со страшными усилиями он затолкал на военную должность. Ещё бы, там зарплата в 2,5 раза выше! При этом я ей внятно объяснил, что военная должность безусловно подразумевает участие в боевых действиях. Она однозначно согласилась. Но как только начались реальные боевые действия — сразу отказалась в них участвовать. Ещё и хватило наглости написать рапорт: «Прошу не отправлять меня для участия в боевых действиях, потому что у меня двое детей». Интересно! Наша гинеколог тоже имела детей, служила на гражданской должности за гораздо более скромное жалованье, — но ездила охотно, безо всякого скандала. Доктор Юдин, который погиб, имел пятерых детей. Да и вообще — дети были почти у каждого из нас. Что же, те, кто идут вперёд, — только выращенные в пробирке мутанты, у которых ни жён, ни детей, ни престарелых родителей, ни страха смерти?
Причины такого подбора кадров более чем просты. Сам Мерко, хотя и позиционировал себя как «офицер» (так как, как и многие в нашей стране медики, числился офицером запаса), был отчаянным трусом. За всё время, пока шли обстрелы Горловки, он не только ни разу не руководил действиями своего подразделения по оказанию медицинской помощи гражданскому населению, но даже и ни разу не выехал с расчётом «Скорой» на помощь пострадавшим. То, что сами мы носились круглосуточно, падали с ног от усталости, поскольку на такой огромный город несколько бригад медслужбы, — это ничего, и я, как начмед, сам не стеснялся ездить, а вот он — совсем другое дело. Навсегда запомнил краткий разговор с ним в штабе, когда он мне объяснял, что, оказывается, это гражданская «Скорая» должна ездить под обстрелами, а мы должны вместе с больными сидеть в бомбоубежище. Я ещё помню, ему сказал что-то про долг и офицерскую честь — он на меня посмотрел удивлённо, просто не понял. Я тогда сообразил, что нужно беседовать с ним на понятном ему языке, и распорядился, чтобы впредь он ночевал в расположении роты (как командиру и положено), а не дома, и выезжал с медицинскими расчётами на вызовы. После этого он стремительно ушёл на больничный. Диагноз был действительно весьма впечатляющ: сахарный диабет, гипертоническая болезнь, тяжёлая черепно-мозговая травма. Каждое из этих заболеваний (а тем более — все вместе) является противопоказанием к несению службы по контракту. Нужно ли говорить, что за всё время ни разу не принял участия в боевых действиях. После того, как я ему пообещал, что при следующем его появлении в роте мы вместе поедем на боевые, он перестал являться к месту несения службы даже по истечении больничного.
Ротный не просто бездельничал, полтора месяца не являясь к месту службы, что в военное время, особенно для командира подразделения, является тягчайшим военным преступлением. Он ещё и постоянно подрывал боеспособность подразделения — звонил сотрудникам, встречался с ними, стращал тем, что их убьют на боевых, призывал к саботажу, неподчинению приказам и совершению других воинских преступлений. То есть по нормам военного времени, уверенно нарабатывал себе весьма «почтенный» багаж. Ах, да! Ещё он фабриковал (вместе с парой соучастников) компромат на меня… Правда, об этом — несколько позже…
Обо всей этой его деятельности командования было подробно проинформировано. Что же в итоге? Предыдущий командир бригады, который создал бригаду и хорошо разбирался в ней, а также, по отзывам знающих его давно людей, имел огромный опыт участия в боевых действиях, на моём ходатайстве об увольнении со службы данного феноменального индивидуума поставил свою визу. Однако потом прислали нам нового — и все прежние кадровые решения утратили свою силу, понадобилось их проводить сначала. А Соколов-Брест вцепился в Мерко со страшной силой. Как и тот в него. Причины этого, думаю, были разнообразны. Точно знаю только то, что Мерко, не являясь на службу, не вылезал из штаба и исходил доносами на меня и коллектив роты. Всё остальное — домыслы разной степени достоверности, не люблю тиражировать и пересказывать слухи.
Зато правда состоит в том, что невзирая на всё вышеперечисленное, «Соколов-Брест» при личных встречах неоднократно мне обещал, что ротный незамедлительно будет уволен со службы, буквально «вот-вот». Однако при этом я узнал, что он приказал не давать хода никаким моим рапортам, даже не подписывая все мои ежедневные рапорты о неявке ротного к месту службы.
Так вот, в преддверии предстоящих жестоких наступательных боёв, мне приходилось активно бороться с командованием, решать вопросы материального снабжения медслужбы БРИГАДЫ — исключительно за счёт добровольной помощи моих друзей, и предпринимать меры на случай покушения на меня, либо попытки незаконного самочинного ареста.
Надоело о подлецах, — вспоминать крайне неприятно. Тем более, что весьма вскоре начнутся активные боевые действия, и трусость и низость одних будет оплачиваться большой кровью других.
В довершение остаётся только отметить, что в медроте на тот момент имелось несколько нештатных специалистов, в том числе врачей, которые служили не просто добросовестно, но самоотверженно. И в боевых действиях принимали активное участие, и лечили людей с мастерством и успехом. Имелось и несколько вакантных должностей, на которые я пытался их поставить. При этом на словах Соколов всячески призывал отдел кадров «побыстрее всех ставить в штат, чтобы не было внештатников!», на деле же — за три месяца их поставить в штат мне так и не дали. Таким образом, при выполнении боевых задач я оказался перед искусственно созданной необходимостью посылать на поле боя внештатных сотрудников, что является уголовно наказуемым преступлением, а штатных сотрудников, не желающих выполнять приказы и разрушающих подразделение в меру сил, командир бригады всячески покрывал.
В данном случае «уголовное преступление» — совсем не фигура речи. Именно несколько моих вынужденных «внештатников», которые были на поле боя, позволили командованию сфабриковать на меня дело о «создании незаконного вооружённого формирования». Это не говоря о том, что когда один из них погиб — семья не получила ни компенсации, ни какой бы то ни было помощи… Впрочем, об этом — чуть позже, в своё время.
Итак, на фоне такой «феерической» деятельности командира бригады в воздухе витало напряжение — было понятно, что активизация боевых действий не за горами. Никаких штабных учений, планирования и отработки совместных действий, пусть даже на карте, между службами бригады не проводилось. «Секретность» была такая, что, например, мне как начальнику медицинской службы бригады не были доведены никакие планы возможных действий бригады, дабы я мог спланировать работу моей службы по медицинскому обеспечению действий бригады. При этом ещё за неделю до активизации боевых действий один из водителей (!) моей роты вполне подробно сообщил мне о «секретных» планах командования — когда и куда собираемся наступать. В принципе, общее представление о своих алгоритмах действий у меня уже было, но эта информация оказалась весьма полезной, когда час «Ч» наступил…
В один из вечеров, мне кажется где-то в половине двенадцатого ночи, меня срочно вызвали в штаб. Штаб был переполнен офицерами высшего звена. Напряжение буквально висело в воздухе, как грозовой разряд. Там же я увидел множество командиров малых, но действительно боевых подразделений — спецназа ДНР, ЦСО МГБ, СОБРА, ряда других. Присутствие этих людей, чьи формирования всегда находились на самом острие боевых действий, могло означать только одно: направление главного удара — здесь, у нас. Мы, молча, очень душевно обнимались, радуясь друг другу и без слов понимая важность происходящего. Внимательно смотрели друг на друга. Чётко понимали, что завтрашний день для любого из нас с большой степенью вероятности может оказаться последним.
Думал ли я в тот миг о том, что возможно мы сейчас обнимаемся с ними — как с Шайтаном, тогда, перед атакой? Гадал ли, кто завтра останется в этом мире, а кто уйдёт в Высший, Горний? Нет, не думал. Мы собрались здесь, чтобы уничтожить ненавистного врага и защитить свою землю. Только это имело значение. А смерть в бою, да ещё в наступлении, — разве это не мечта любого настоящего мужчины, разве это не счастье?
Присутствовал сам Александр Владимирович Захарченко. Он и поставил нам боевую задачу следующего дня: Углегорск. Небольшой населённый пункт, строго на восток от Горловки, тысяч на тридцать жителей, совсем близко от окраины нашего города. Всем было понятно, что это — только первый этап предстоящего наступления, окончательная цель которого — окружение дебальцевской группировки противника. Многотысячной толпы кровавых хохломутантов, которые заняли важнейший железнодорожный центр — Дебальцево, настроили там укреплений, создали плацдарм для наступления, имевшего цель разрезать надвое нашу донецкую республику. В нарушение тех же проклятых минских договорённостей эти укрозомби не собирались покидать Дебальцево. Как верно сказал в своём выступлении Захарченко: «Дебальцево надо взять! Это сотни спасённых от обстрелов мирных жителей, это предотвращение вражеского наступления, это успешное окончание войны!»
Общая задача для командиров подразделений звучала просто: к пяти утра развернуться на исходных позициях в готовности начать наступление. При этом нужно было собрать личный состав, составить приказ на марш и боевое расписание задействованных сил, довести его до личного состава, осуществить полную подготовку техники, вооружения и материальных средств к движению и развёртыванию. Ещё нужно было, по особому приказу командира бригады, выдать наркотические обезболивающие медикам спецназа ДНР — у этого подразделения была крайне ответственная и опасная задача, что закономерно было чревато многочисленными жертвами. А ещё нужно было согласовать усилия нашей медицинской службы с командирами множества подразделений, которым предстояло работать вместе с нами. Плюс к тому — зима, гололёд, неосвещённая, изрытая воронками, простреливаемая противником дорога. Времени не было совершенно, от слова «совсем». Так что после получения общей задачи я предпринял несколько судорожных попыток согласовать своё решение с командиром бригады — однако понял полную бесплодность своих попыток ввиду того, что комбриг куда-то исчез, и его судорожно искала толпа не менее меня ошарашенных текущими вводными командиров и начальников служб. Потому я подошёл к начальнику штаба, кратко доложил ему свои соображения, получил их одобрение и разрешение «отправиться выполнять».
Тут не могу не сказать несколько слов о начальнике штаба нашей бригады. Помните, я уже упоминал этого достойного воина, когда рассказывал о бое за Озеряновку и Михайловку?
Начальник штаба нашей бригады являл собой редкий, почти вымирающий тип настоящего офицера. Высокий, худощавый, с прекрасной выправкой, светлые усики «щёточкой» — как на плакате про идеального офицера царской армии. Всегда сдержанный, уравновешенный, с умным блеском синих глаз прирождённого воина. При этом всегда весёлый, приветливый, корректный и идеально приятный в обращении, даже под шквальным огнём. Он уникальным образом сочетал в себе лучшие черты офицера царской армии и старой советской школы. Если кого и ценю по результатам кампании, если кого и хотел бы очень сильно увидеть вновь, — так это его. Собственно, если бы не он, усилиями комбрига всё под Дебальцево было бы угроблено… Но об этом — чуть позже.
Хорошо, что на тот момент имелись вполне внятные планы действий в такой ситуации. Буквально за три часа удалось сделать всё: укомплектовать машины всем необходимым для похода и боя, собрать личный состав, напечатать, подписать и отправить в штаб проект приказа на поход и бой. В данном случае, как и во многих других, ключевым моментом успешности действий является моральный дух личного состава. Потому я, прежде всего, построил личный состав и произнёс краткую речь. Дословно, естественно, не помню, но смысл был в том, что от успеха нашего наступления зависит очень многое, если нам удастся успешно выполнить боевые задачи, то тысячи людей будут спасены, и каждый обязан исполнить свой долг. После этого личный состав зашуршал, как «электровеники» — в данном случае я должен сказать только самое лучшее о способности наших людей мобилизоваться на выполнение ответственного задания. Важно суметь их правильно мотивировать.
Должен сказать ещё пару слов о роли одного замечательного человека в наших рядах — доктора-анестезиолога Андрея. Не называю его по полному имени по той же причине, по которой в своей книге не называю многих достойных людей: война продолжается, спецслужбы противника не дремлют, среди своих сил немалое количество феноменальных пид…сов, которые изо всех сил изживают нормальных людей.
Я знал его очень давно, с самого начала нашего Движения он показал себя незаурядным человеком, даже в рядах наших патриотически настроенных самоотверженных докторов — добровольцев. Заманивал к нам на службу, рассчитывал, что он будет моим замом, а если со мной что-то случится — займёт моё место. На тот момент он уже был в составе нашего подразделения. Его значение в руководстве коллективом в авральных ситуациях трудно переоценить. Спокойно, очень взвешенно, он отдавал и выполнял приказания в самой сложной обстановке, был неизменно хладнокровен под огнём и при самом тяжёлом стрессе. В данной ситуации, как и во многих других, переоценить его заслугу в том, что за несколько часов всё было готово, невозможно.
Итак, три — начало четвёртого. После неимоверного количества беготни и ещё большего количества мата, проверив каждую машину, я убедился, что всё готово. После этого выстроил личный состав, довёл свой приказ на порядок совершения марша и действия при различных вводных. Потом, как делал всегда перед боем, построил личный состав в кружок, встал в центре и вслух прочёл «молитву воина перед боем». Вывели технику за территорию расположения медицинской роты, выстроили и выровняли колонну, проверили радиосвязь. Вдох-выдох. «С Богом, вперёд!» Медицинская рота двинулась навстречу своей судьбе.
Дорога мало того что была сплошь покрыта льдом — она была убита наглушняк задолго до войны. Один мой близкий друг, уже упомянутый в этой книге, объездивший весь мир, ещё задолго до войны по прибытии в Горловку долго молчал, глядя на дорожное полотно, а затем изрёк задумчиво: «Юрич, ты был прав — ТАКИХ дорог я не видел даже в Африке в зоне боевых действий». Теперь, в разгар войны и массового хождения техники, дороги стали ещё страшнее — в выбоинах на них легковушка легко могла оставить колесо в любой момент. В довершение всего лежал густейший туман, в котором едва просматривались габаритные огни идущей впереди машины. Больше всего я боялся за МТЛБ, следовавший в нашей колонне, — лишь бы он не слетел с дороги и не помял гусеницами ни прочие машины нашей колонны, ни кого-нибудь встречного. Однако водители — хоть мехвод МТЛБ, хоть всех других машин — показали себя с самой лучшей стороны. Чего не скажешь о нашем проводнике.
Дело в том, что немалый на тот момент мой опыт вождения войск говорил следующее: «Идти без проводника — верный способ заблудиться». Заблудиться в боевых условиях — простейший способ заехать как минимум на минное поле, а как максимум — прямо в расположение противника. Поэтому я заранее выдернул у одного из командиров, чьи позиции были как раз на рубежах нашего планового развёртывания, одного бойца. Который, со слов командира, «был толковый и знал дорогу». К огромному сожалению, по меткому выражению: «Пехота бывает трёх видов: морская, крылатая и тупорылая». С первыми двумя у нас в ДНР как-то не заладилось.
На самом деле настоящую простую пехоту, которая идёт в самое пекло и которая всё решает, я очень люблю. И те ребята, которых мы оттуда выдернули, это могут подтвердить. Но с соображением у некоторых наших доблестных пехотинцев иногда бывает весьма туго — особенно у тех, у которых по нескольку контузий, и никакой военной подготовки. Это не их вина — они честно защищают свою Родину как могут. Короче говоря, наш проводник основательно заблудился, и мы некоторое время плутали по буеракам горловских окраин, в пределах видимости вражеских наблюдательных постов — хорошо, что плотнейший туман надёжно скрывал наши перемещения. В принципе, для наступления погода была исключительно благоприятной.
Всевышний был милостив к нам, и огромные футуристические контуры ЦОФ «Кондратьевская» возникли из тумана вокруг нас. Началось стремительное развёртывание. И к началу шестого утра полевой медицинский пункт был готов принимать раненых.
В то же время знакомого грохота артиллерийской подготовки всё не было и не было. Потихоньку прибывала бронетехника и пехота, блуждая в тумане, рассредоточивалась по окрестностям. Удалось отловить нескольких знакомых командиров — из общения с ними ситуация стала более-менее понятной. Наши подразделения частью оказались небоеготовы, частью — заблудились на марше, и не успели прибыть на позиции развёртывания в установленные сроки. Впрочем, это более чем естественно: командир бригады поставил задачу на выдвижение и развёртывание для наступления в совершенно неисполнимые сроки. Это у меня была малая по численности и количеству техники медицинская рота: кроме того, усилиями большого количества водителей и ремонтников мы держали нашу технику в высокой степени готовности. Она была большей частью гражданской, и мы могли достать для неё запчасти и чинить своими силами. В мотострелковых подразделениях бригады все эти плюсы отсутствовали. Они были многочисленными по составу, с большим количеством штатной военной техники, — изначально почти поголовно небоеспособной и без малейшей возможности обеспечения запчастями. Так что иначе и быть не могло.
Туман потихоньку развеивался, всходило солнце, техника и личный состав прибывали. Я помалкивал, в душе порадовавшись, что мы воюем не с фашистской Германией, пусть даже образца 1941 года: она бы сейчас накрыла нас артогнём — сгрудившихся, без укрытий, вместе со всей бригадой, и наступление закончилось бы даже не начавшись. Было ясно, что командование не сумело подготовить и спланировать наступление, теперь стоял вопрос — то ли невзирая ни на что, наступать в районе обеда, то ли застрять в неопределённости. Если бы комбриг был прежний, он бы, я уверен, невзирая ни на что, приказал наступать, попытаться использовать хотя бы малый, какой-никакой эффект внезапности. Однако новый комбриг был отнюдь не чета прежнему… Ладно, ждём… Связались с гражданскими учреждениями здравоохранения, согласовали возможности помощи с их стороны в случае необходимости — как по совместной эвакуации раненых, так и по их лечению. Личный состав подразделения кипятил чай, готовил какой-то простецкий супчик из консервов: командование наполовину женским подразделением имеет свои существенные плюсы.
После обеда мы получили приказ сворачиваться и возвращаться в расположение. Моё подразделение свернулось ещё быстрее, чем собиралось, — и вскоре мы были в расположении. Времени на то, чтобы матерно думать об умственных способностях командования, не было: я понимал, что всё далеко еще не закончилось, и мы с личным составом лихорадочно устраняли выявленные в ходе маршей и развёртывания недостатки в работе техники, комплектности материальной части. Часам к семнадцати меня опять вызвали в штаб.
Тут происходило то, что по здравому уму и любой формальной (не говоря уже военной логике) должно было происходить вчера, когда был получен приказ на наступление. Командиры подразделений и начальники служб бригады представляли свой план действий командованию, согласовывали с ним и с другими подразделениями.
Мне было довольно просто: мало того, что я чётко представлял себе расположение медицинского пункта, варианты своих действий при различных развитиях событий, маршрут эвакуации и способы взаимодействия с гражданскими учреждениями, — мы ещё и отработали за сегодняшний день всё это практически. Поэтому я кратко доложил комбригу своё решение. И тут генеральский рёв в ухо едва не вынес мне барабанную перепонку. Перемежая свою мудрость матерной руганью, он поведал примерно следующее:
— Медицину беречь надо, а вы врачей на смерть посылаете! Медрота должна находиться в расположении и лечить раненых, а не лезть на передовую!
Если бы я имел классическое военное образование, то мнение вышестоящего командования, да ещё в таком «матерно-приказном» формате, возможно, произвело бы на меня какое-то впечатление. Однако такого «багажа знаний» у меня не было. Я оценивал обстановку строго с точки зрения формальной логики и целесообразности действий.
Потому сдержанно (это был второй раз за войну, когда на меня орал командир — первый был тогда, когда мы чуть не пострелялись с командованием спецназа ДНР) я ответил:
— Если медрота не будет выходить из расположения, то её можно расформировать, а всех раненых прямиком везти в городскую больницу № 2 г. Горловка. Она как раз находится в одном километре от места расположения медроты, успешно справлялась с лечением раненых, когда ещё бригада не была сформирована — справляется и сейчас. Задача медицинской службы бригады — прежде всего в организации эвакуации раненых с поля боя.
Генерал проорал ещё что-то, состоящее из: «Я запрещаю… и я приказываю…» Из его сбивчивого мата следовало, что я только и думаю, как угробить личный состав, и выводить медицинскую роту из расположения мне запрещается. В задумчивом недоумении я покинул просвещённое общество своего непосредственного командира. Помимо того, что с точки зрения формальной логики и требований устава всё сказанное им было просто бредом, меня удивила в воплях генерала какая-то явно ощутимая интонация личной обиды. Всего за войну на меня было совершено пять покушений (это не считая, само собой, участия в боевых действиях). Такое поневоле учит вниманию к мелочам. Я чувствовал, что у комбрига имеются какие-то неведомые мне глубоко личные претензии. Только много позже я узнаю, что оказывается, генерал своим приказом, не ставя меня в известность, как раз накануне восстановил на службе Шевцову, отказавшуюся ездить на боевые, — а чтобы избегнуть понятного при такой ситуации обострения, своим же приказом дал ей двадцать пять суток отпуска. Не знаю, каким образом ей удалось убедить его это сделать — она и до сих пор числится на службе, не являясь ни разу в медроту, её часто видят в штабе — при том же командире бригады.
Интересно, что чуть позже именно генерал опять же своим приказом, в обход меня (с нарушением, как всегда, армейских норм субординации) пошлёт на смерть двух медработников из моего подразделения — оба погибнут, вместе с большим числом раненых. Это будут единственные потери вверенного мне подразделения за всю войну… Так что известная мудрость: «не судите да не судимы будете» — она вполне жизненна… И ещё одно — тогда я наивно полагал, что отдание таких вредительских приказов — это просто следствие генеральской тупости. Лишь гораздо позднее стало ясно, что на самом деле всё гораздо печальнее.
В полном изумлении от генеральской «гениальности» я побрёл к начальнику штаба. Тот вежливо выслушал меня, мягко улыбнулся и резюмировал: «Юрий Юрьевич, доложите мне своё командирское решение — и уверяю вас, оно будет принято». Именно этому достойному офицеру мы обязаны тем, что наша бригада, а также приданные ей части не остались в ходе наступления вообще без медицинской помощи. Огромное счастье, что в нашей армии ещё есть такие офицеры, очень жаль, что их так мало…
Вечером того же дня Александр Владимирович Захарченко, собрав всех офицеров нашей бригады, произнёс краткую речь — о том, что наступление завтра начнётся во что бы то ни стало. Многое запомнилось из той речи. Он говорил о том, что, если мы не возьмём город, он сам пойдёт в атаку со своей охраной, пусть нам будет стыдно. О том, что, если мы возьмём Углегорск и захлопнем противника в котле, множество жизней, прежде всего гражданского населения, будет спасено. О том, что сейчас в больнице в Донецке лежит маленькая девочка. У неё не будет того, что есть у всех деток — папы и мамы. Их убило снарядом. И не будет того, что есть у всех детей — радости, счастья, возможности играть. Потому что осколками ей оторвало её крошечные детские пальчики. Я молча слушал это и ощущал, как горячие слёзы ненависти омывают моё сердце, не имея возможности прорваться наружу. Лично для себя я решил, что, если надо будет, лягу вместе со всем подразделением, но Углегорск возьмём…
…Утро следующего дня мы точно так же встречали на ЦОФ Кондратьевская. Было ясно, что командование совершило одну из самых тяжёлых ошибок, какие вообще возможны в военном деле: развернулось в наступательную конфигурацию, чётко обозначило противнику место своих будущих действий, — а потом всё свернуло. Чтобы на следующий день начать развёртываться там же. Противник получил бесценные сутки на лихорадочную подготовку обороны к нашему наступлению. По хорошему счёту, эта ситуация была проблемной, но отнюдь не катастрофической. Командованию в такой ситуации нужно было перестроить свои планы и нанести удар в другом месте. Тогда все оборонительные усилия противника и перемещение его резервов сработали бы против него. Однако командование почему-то решило по-другому: тупо таранить живым человеческим телом бригады оборону противника там, где теперь он этого и ожидал. Тогда у меня впервые, где-то на периферии сознания, мелькнула мысль, что может быть это не глупость, а нечто худшее.
Медпункт развёрнут, всё готово к работе, личный состав, особенно женский, умеренно кусает губы от волнения. Мы быстренько выловили всех командиров подразделений, которые работали на нашем участке. Убедились, что как мы и предполагали, наш гениальный генерал не довёл ни до кого из них информацию о месте размещения нашего полевого медицинского пункта, проинформировали их, где мы и, соответственно, куда везти раненых и обращаться за медицинским обеспечением. Я в нескольких кратких преисполненных тупого армейского юмора выражениях заверил всех, что всё будет в порядке, лёг в пустые пока носилки — по полной боевой, положив себе на грудь автомат, и мгновенно вырубился, как выключают свет. Во-первых, я не спал уже вторую подряд ночь и понимал, что всё дальнейшее — в чём-то может и тайна для простого смертного, которому не дано видеть будущее, однако одно совершенно очевидно:
Когда начнётся махач в полный рост, мне уже выспаться не удастся, а от точности моих действий будет зависеть весьма многое.
Во-вторых, вид спящего начальства (если оно трезвое) неизменно действует успокаивающе на личный состав: «Если командир спит — значит, всё идёт по плану».
В-третьих, пока не привезут первых раненых — работы у подразделения всё равно не будет. Произойдёт это через пару часов. А уж тогда меня разбудят…
…Грохот нашей артподготовки для меня послужил приятным аккомпанементом к здоровому сну. Так началась битва за Углегорск.
Вскоре привезли первых раненых. Сначала я увидел доблестного командира разведвзвода из приданного нам на время операции спецназа ДНР. Как всегда спокойный, он, почти не матерясь, рассказывал нам, что вчера вечером, после идиотских наших «экзерциций» с развёртыванием здесь, укры в открытом эфире активно обсуждали, что «завтра здесь ватники пойдут. Нужно мины и ПТУРы ставить». Обговаривали и где именно ставить, и как. Командиру бригады нашей было обо всём этом сообщено, как и о позициях противника, которые наши разведчики выявили. Доложено, что ни в коем случае там идти нельзя. Он выслушал — и утром, в походном порядке, загнал прямо в огневой мешок колонну второго батальона.
Я не успел переварить это сообщение, как в следующей партии раненых мне в глаза бросился молодой боец с характерным ожогом лица и волос — явный мехвод из горелой «коробочки». Подошёл ближе узнать подробности. «Мы ехали в колонне, тут они как дадут с ПТУРа! Я выскочил, а Агибалов не успел…» Длинная ледяная игла вошла мне в сердце, перехватило дыхание. Агибалов был командир медицинского взвода второго танкового батальона. Спокойный, немногословный, исполнительный и толковый врач. Их батальон стоял на отшибе, в отдельном населённом пункте. В неимоверно тяжёлых условиях полублокады, почти полного отсутствия снабжения, он умело организовал медицинскую службу. Без лишнего шума грамотно руководил ею. Я очень ценил его. В его медицинском взводе кроме него был только один мужчина — механик-водитель. Сберегая жизни своих девочек-медсестёр, он, как и положено настоящему офицеру, сам сел в МТЛБ, пошёл в колонне подразделения — как и положено по уставу. Идиотским (как я тогда неверно классифицировал) приказом подразделение загнали в тщательно приготовленную ловушку противника. Нет, не идиотизм это был…
Так наш комбриг своим приказом убил первого медработника моей службы. Наряду со многими другими напрасно погибшими ребятами второго батальона. «Никого не осуждайте, чтобы не оказаться на его месте». Его осуждение, что я «медработников на смерть посылаю», — очень быстро реализовалось в причудливой, зеркально отражённой форме — он сам так поступил.
Как бы тяжело ни было, надо было взять себя в кулак и работать далее. День обещал быть исключительно интересным. Мои медики работали как часы, Андрей руководил, Женя и Алексей — один местный, второй — из Москвы, оба прирождённые военные врачи, творили чудеса.
Горловская «Скорая» тоже показала себя с самой лучшей стороны: в установленном заранее безопасном месте дежурили их машины, и нам не нужно было удлинять плечо эвакуации — за счёт этого мы легко справлялись с самым большим количеством раненых своим небольшим автопарком. На этом празднике жизни главное было — не мешать, и, удостоверившись, что, во-первых, и без нашего руководства всё идёт замечательно, а во-вторых, никакой связи ни с кем из строевых командиров нет, связь со штабом чудовищная и штабу не до нас, мы с Ангелом прыгнули в «мотолыгу». В таких условиях самым разумным являлось выехать на самый передний край, чтобы самим на месте оценить обстановку, лично установить контакт с командирами подразделений, но самое главное, — наметить место для самого передового медицинского пункта. В современной военной медицине присутствует понятие «золотого часа». Чем ранее с момента ранения оказана медицинская помощь раненому — тем больше его шансы на спасение. Особенно важно оказать помощь в первый час — это позволяет спасти наибольшее число бойцов. Пусть трусы и подлецы скрывают свою лень и страх выполнять свой долг за звучными словами о том, что «медики слишком ценны!». Пехота, готовая идти на штурм и врукопашную опрокидывать противника, — сама по себе наибольшая ценность армии, а для своих детей шахтёр Вася — не меньшая ценность, чем врач Дима — для своих. А искусство командира в том и состоит, чтобы правильно оценить и минимизировать риски и так выбирать место и способ действия своих подчинённых, чтобы они выполнили боевую задачу — и при этом оставались живы.
Приземистый зеленошкурый драккар, моя верная «мотолыга», бряцая тяжёлой сталью гусеничных лент, несётся сквозь заснеженные поля. Мимо пролетают километры освобождённой земли, которые ещё утром были «нейтральной территорией» между нами — и укрофашистской нечистью.
На окраине Углегорска, у железнодорожного переезда — чудовищный грохот стрельбы, снег в свежих воронках, раздолбанные строения. Наша пехота вгрызлась здесь в оборонительные позиции противника, тот остервенело гвоздит артиллерией со всех калибров. В поисках наиболее подходящего для медпункта строения в одном из домов обнаружили совершенно бесценный трофей — вражеские ПТУРы. Отдали их героической пехоте из БТГР первого батальона.
Там же, прямо среди пехоты, увидели «комбат-раз», командира первого батальона, Севера. Вот ещё один в высшей степени достойный офицер, на котором держалось в нашей бригаде очень многое. Всегда уравновешенный, сдержанный, с прекрасными манерами, чаще всего — смертельно, до обморока усталый, переполненный заботами о личном составе, самоотверженно сосредоточенный на выполнении своего воинского долга. Его ценил и уважал сам Игорь Иванович Стрелков, и он вполне соответствовал самым высоким оценкам. Прославился ещё в начале обороны Горловки, когда с двумя десятками бойцов отразил под Карловкой атаку нацистского карательного батальона хохломутантов. Наши упокоили почти двести этих тварей, из них несколько десятков отправил в ад уже весьма пожилой на тот момент боец с позывным Батя.
Позже Север многократно лично участвовал в боевых операциях. В том числе сопряжённых со смертельным риском — даже будучи комбатом, не гнушался ходить в тыл противника, чтобы лично наводить разящий огонь нашей артиллерии на вражеские колонны. Всевышний неизменно покровительствовал этому достойному воину, а командование терпеть его не могло за неизмеримое превосходство его профессиональных и человеческих качеств над их низменными душонками и канцелярскими потугами к военной деятельности.
Мы перекинулись парой слов, он мне сообщил, что его медицинский взвод развёрнут на месте вражеского опорного пункта, и сказал, что пока они здесь, нет смысла переносить сюда часть медроты для развёртывания ещё одного медпункта. Это было вполне логично. Мы мотнулись ещё в пару хорошо знакомых нам подразделений для уточнения обстановки, потом собрались обратно — и тут разведчики попросили нас взять на буксир трофейную вражескую БРДМ. Пока они её цепляли, успели заснять коротенький ролик — наша техника идёт вперёд, наши бойцы на броне, наши пулемётчики на переезде. Которые, кстати, сказали, что «ещё до вечера этот город будет наш!». И оказались правы!
Счастье от того, что мы освобождаем родную землю, переполняло нас. Снимая технику, мы пели хором, наше любимое, из «Любэ»:
Много позже, читая комменты на этот ролик, который собрал почти миллион просмотров в «Ютубе», я ещё обратил внимание на феноменальный по злобной лживости высер про «пропитые голоса» наши. Ну, кто знает меня — в курсе, что я совсем не пью. А вот умника бы этого посадить на броню в десятиградусный мороз — да заставить денёк перекрикивать грохот канонады и рёв танкового двигателя. Который, к слову, такой, что ты сам себя не слышишь. Впрочем, что с них взять — с диванных воинов.
С трофейной бээрдээмкой на буксире попёрли по трассе обратно на Горловку.
Наступал вечер. Махач за город шёл по стандартному для такой ситуации сценарию: наши подразделения, вклинившись в него со своей стороны, потихоньку выжимали противника, тот отчаянно сопротивлялся. Образовалась густая каша — месиво наших и вражеских подразделений, известная военным профессионалам под названием «слоёный пирог». Лезть в неё, не имея надёжной связи с работавшими там подразделениями, было крайне опасно — легко можно было оказаться прямиком в расположении противника. Однако я лихорадочно анализировал информацию, получаемую из всех источников — от раненых, от командиров, от проезжавших мимо водителей, из эфира. Точнее, собирал эту информацию целый «мини-штаб» при мне — руководили им Ангел и Красный, а уж наиболее актуальное из всего этого потока сведений доводилось мне. Получалось, что ситуация с медицинским обеспечением подразделений (прежде всего — приданных нашей бригаде, брошенных в бой на самые опасные участки и соответственно, несущих самые тяжёлые потери) — не так хороша, как хотелось бы. Мягко говоря.
Причины этого носили комплексный характер. Командование не довело нижестоящим командирам ни место размещения нашего медицинского пункта, ни порядок действий и эвакуации раненых. Командиры, с которыми нам удалось связаться и сообщить эту информацию, не всегда смогли адекватно довести её до личного состава. Тем более что во многих подразделениях настоящей эвакуационной медицинской службы не было, и раненых вместе с погибшими чаще всего вывозили на первом попавшемся транспорте. Соответственно, водители в большинстве подразделений так и не имели представления, куда везти раненых. Дополнительно надо отметить, что водители — это не отважные разведчики или лихие «штурмовики» из ударных подразделений. Оказавшись на поле боя, они впадали в тяжёлый шок и теряли даже те крупицы разума, которые у некоторых из них и так были весьма скудны. Говоря иначе, многие стремились просто уехать как можно дальше от поля боя, и, сознательно или нет, проскакивали мимо медицинского пункта, который был в пятидесяти метрах от дороги, в хорошо различимом здании.
По этому поводу выставили на дороге регулировщика в белом медицинском халате, который оповещал всех интересующихся, где медчасть, — проскакивать мимо стали реже. Однако понятно было, что медицинское обеспечение работающих в городе войск нуждается в улучшении.
Под вечер Красный получил весточку от наших друзей из спецназа ДНР: наши были в своём амплуа. Вообще, именно это подразделение я ценю больше других, с которыми дал Бог работать, именно за отчаянную, безумную храбрость и решимость. Если бы все так воевали, а не прятались…
Итак, они обошли город с севера — пешком, по минным полям, с ящиками БК на горбу — и, зацепившись за северную окраину, подняли остервенелую стрельбу, начали кошмарить противника, потихоньку расширяя захваченную территорию. При звуках бурной стрельбы в тылу стойкость противника резко просела. Проблема была в том, что ребята из спецназа ДНР в данной ситуации были именно «пехотой» — на всё подразделение у них не оказалось ни одной единицы транспорта, которым можно было бы подвезти БК и вывезти раненых и погибших. Пока цеплялись за дома, пока кошмарили противника — основательно пожгли боезапас и сейчас рискуют остаться в тылу противника отрезанными и без патронов.
Надо знать Красного, чтобы представить, насколько эмоционально-матерно он сообщил нам эти известия. Вообще необходимо отметить, что его речь отличается яркой образностью, многообразием метафор и гипербол, уникальным сочетанием резкой, иногда матерной формы и глубокого, мудрого смысла, но в данном случае он сам себя превзошёл. Закончил свой спич он кратким выводом: «Вы как хотите, а я еду к ребятам!»
Оснований возражать этому предложению я не увидел. С человеческой точки зрения — сейчас там, в сплошном пламени и грохоте взрывов, истекают кровью ребята, с которыми мы столько раз ходили вместе в бой. Как можно им не помочь? С логической точки зрения, устойчивость и наступательный потенциал спецназа, нависшего над тылами противника, являлись очень важным, если не решающим фактором в успехе нашего дальнейшего наступления. Но, чтобы не заехать к противнику, нужен был хороший проводник. Такой вскоре подскочил к нам на легковушке прямо из Углегорска, — здоровенный, весь увешанный снарягой ловкий боец из СОБРа с позывным «Вандам».
И сразу же заснеженная знакомая дорога на Углегорск опять зазмеилась мимо нашей «мотолыги».
Улицы только что взятого города были загромождены разбитой, свежесгоревшей техникой. Сорванные головы башен и раскуроченные гусеницы чудовищными змеями валялись поперёк дороги. Из окон зданий рвались огромные оранжевые языки пламени, и его гул заглушал рокот канонады, когда мы проезжали мимо. Работа стрелковки доносилась отовсюду: как и при штурме любого города, когда противник ожесточённо обороняется, позиции сторон перемешались, превратились в «слоёный пирог». Пальцы на спусковых крючках, головы движутся как у совы — на триста шестьдесят градусов…
Благодаря Вандаму поездка в Углегорск удалась на славу. До сих пор с удовольствием вспоминаю взаимодействие с этим воином: спокойный, уравновешенный, очень быстро соображающий, прекрасно ориентировался на местности. Благодаря ему мы не только успешно добрались до дерущегося на окраине спецназа ДНР, по пути мы побывали на позициях СОБРА и ЦСО МГБ — двух также исключительно лихих и боеспособных подразделений, с которыми нас связывала давняя дружба и совместная боевая работа. Из общения с их командирами и личным составом, по результатам работы с картами мы получили гораздо более точное представление о расстановке сил на территории города, чем даже могли надеяться.
Хорошо помню командиров ЦСО МГБ. Не могу написать их позывные — и по тем же причинам, по которым скрываю позывные многих хороших людей, и потому, что при их службе — лишняя реклама ни к чему. Спокойные, решительные, очень толковые и много думающие. Работать с ними для нас было большой честью. Их бойцы всегда были мотивированными, устойчивыми и мужественными в бою, как правило, — очень толковыми и быстро соображающими. Но самый лучший, самый талантливый среди них — Василий. Помните, я уже рассказывал о нём — во время описания нашего периода службы в МГБ? Теперь в Углегорске, в чадном дыму горящей мебели, над языками которой грели пальцы его бойцы, я был счастлив увидеть его вновь. Вскоре он и его ребята сыграют одну из решающих ролей в боях за Дебальцево.
Вскоре после общения со всеми ними, тихонько лязгая гусеницами, подползаем по дворам к позициям спецназа ДНР. Сейчас, когда я пишу эти строчки, всем понятно, что раз пишу — значит, жив, здоров и тогда всё закончилось благополучно. Однако, как говорит известный мем в Инете, «всё не так однозначно». Например, только неделю назад, во встрече с одним из бойцов этого подразделения услышал любопытную подробность. Он тогда как раз находился на верхних этажах здания, к которому подъезжали, — стоял «на фишке». Услышал лязг гусениц, подумал «совсем укропы обнаглели». Схватил «РПГ-7», привычно навёл его — и в последний момент вспомнил, что из помещения стрелять из гранатомёта нельзя. Выхлопом контузит очень сильно. Пока соображал, что делать, бросил гранатомёт, схватил «калаш» с подствольником — внизу раздались голоса. Стало понятно, что, если бы это были укропы — вряд ли они стали бы болтать с нашими. Правда, спуститься к нам он не успел — мы уехали. А так, одно движение пальца — и всё могло бы «сложиться совсем иначе»…
…Пока Красный с ребятами выгружали БК из транспортёра, мы перекинулись парой слов со смертельно уставшими, осатаневшими от целого дня стрельбы командирами подразделения. Командиры сказали, что высшее командование вечером, когда они зацепились за дома и противник дрогнул, приказало им отходить. Они отказались, сказали, что останутся здесь до конца. Потом подошли ребята и попросили съездить с ними за двухсотым.
В темноте проплывают мимо строения. Среди руин, на раздолбанной дороге без единого огонька, несколько раз чуть не заблудились. В городе двигаться на бронетехнике очень опасно, потому вскоре десант спешился и ушёл чуть вперед, мы аккуратненько — следом за ним. Сказать «напряжение нарастало» будет неточным — оно почти постоянно держалось на высшей точке и ни на минуту и не ослабевало. Беззвучно вернулась разведка с телом павшего. Уже когда ехали обратно, наш пулемётчик заметил движение — всеобщее напряжение нашло разрядку в дружной беспорядочной пальбе. Тепло попрощались с «ограниченным контингентом бешеных спецназовцев» на окраине, и вскоре уже хорошо знакомая заснеженная трасса «Углегорск — Горловка» ложится под широкие траки нашей «мотолыги».
Разумеется, очень хорошо, что я увидел обстановку своими глазами, побеседовал с командирами самых передовых подразделений. Для планирования действий, особенно ночью, в наступлении, это не просто важное, а ключевое условие. Однако это условие «необходимое, но не достаточное». Ещё чтобы толково спланировать свои действия, необходимы глубокие знания и боевой опыт, умение адекватно оценить возможности своих подчинённых, своего подразделения, а также — хладнокровие в принятии решений. Думаю, что в тот момент мне не хватило всех упомянутых качеств в совокупности. Видя бедственное состояние медицинского обеспечения многих строевых подразделений, понимая исключительную важность успеха этой наступательной операции и желая им помочь по максимуму, а также окрылённый удачной разведкой, я допустил вполне частую у молодых командиров оплошность — погорячился.
Сразу по прибытии собрал на самый мини-совет — Андрея, Ангела и Красного, — и довёл им своё решение: развернуть медицинский пункт бригады в здании школы, которое занимало подразделение ЦСО МГБ.
Разумеется, у этого плана было логическое обоснование. В данном случае географическое расположение обеспечивало возможность оказания не только доврачебной и первой врачебной, но и специализированной врачебной помощи всем раненым в кратчайшие сроки после ранения, что обеспечивало самые лучшие условия для их выживаемости на этапах дальнейшей эвакуации. Близость дислокации самых боевых подразделений группировки не только обеспечивала относительную безопасность медицинской части, но и гарантировала, что «локтевое взаимодействие» с ними будет на высоте — то есть те подразделения, которые отличаются наибольшей боевой ценностью и решают самые важные задачи, получат медицинскую помощь в первую очередь. Рискованным моментом этого плана было то же самое, что у каждого решительного действия, — значительно большая вероятность поражения артиллерийским огнём медицинского пункта, нежели на ЦОФ Кондратьевская. Однако если учесть, что отсюда до ЦОФ Кондратьевская было свыше часа езды (при этом зимой темнеет быстро, скорость перемещения существенно снижается), то тогда становится понятным, насколько важным было как можно ранее обеспечить раненым специализированную врачебную помощь, — чтобы потом уже спокойно, без спешки эвакуировать их далее. В современной тактической медицине существует понятие «золотого часа» — это первый час с момента ранения. Именно в его ходе умирает большинство военнослужащих, получивших тяжёлые ранения. Напротив, те, кому помощь в течение этого часа была оказана, как правило, выживают. Словом, мне приходилось решать стандартную дилемму: безопасность медиков или спасение жизней пехоты. Я, естественно, решил её, расставив приоритеты привычным для себя образом. Насколько это было оправданно — узнать мне не довелось. Потому что помимо фактора риска в дело вступили ещё и естественные ограничения. В данном случае — это отсутствие необходимого оборудования для развёртывания полевого медицинского пункта и недостаточная полевая выучка личного состава.
Ангел с Красным пытались меня отговорить, однако это им не удалось. Рота очень быстро свернулась — буквально за полчаса, и колонной двинулись вдоль по заснеженному шоссе. В воздухе висел густой промозглый туман, прекрасно скрывавший наши перемещения. Переход прошёл, как говорят, «с незначительными техническими трудностями». Сначала на одном из участков колона разорвалась, и отставшая часть стала. Нам с МТЛБ пришлось возвращаться за ней. А потом на дороге у блокпоста стояли три подбитых танка, и их нужно было объезжать по колее на минном поле. Благодаря мастерству и мужеству нашего названого сыночка (а также прочего личного состава, облепившего застрявшие «Скорые» как муравьи) удалось протолкать постоянно застревавшие «Пежо», а всё остальное и само прошло. И вот наша колонна наконец-то остановилась во дворе школы.
Была глухая ночь, непривычный к такого рода действиям в непосредственной близости от противника медицинский персонал сильно перенервничал. При этом противник активно обстреливал окрестности плотным огнём. Близкие разрывы добавляли стресса личному составу — в итоге у народа очень быстро наступило «запредельное торможение» — медицинский персонал (за исключением водителей) впал в ступор и к дальнейшим активным действиям стал непригоден. Не оставалось ничего другого, как расположить народ на ночёвку. Пока все пытались отоспаться в чаду горевших в бочках обломков мебели, мы с Ангелом пререкались в соседней комнате. В принципе, я действительно недооценил готовность к лишениям со стороны личного состава, и она была права — в такой обстановке полноценно работать наш медицинский пункт не сможет. Потому под утро, когда все выспались (кстати, чуть не задохнувшись в дыму), мы выстроили колонну и по тому же минному полю двинули обратно. Может, потому что только что был отработан навык хождения в колонне, а быть может потому, что шли назад, домой, и желание оказаться подальше от передовой придавало энтузиазма водителям, но до ЦОФ Кондратьевская колонна дошла гораздо быстрее и без проволочек. Туман опять успешно скрывал наше движение. Я торчал в люке шедшей головной «мотолыги» и маялся угрызениями совести по поводу напрасной нашей вылазки в Углегорск. Вновь и вновь я обдумывал всё происшедшее. Дело в том, что в таких ситуациях на войне, когда передо мной вставала проблема выбора оптимального образа дальнейших действий, я часто обращался за помощью с молитвой к Всевышнему. Просил надоумить, как лучше всего поступить. Многим моим читателям, атеистам до мозга костей, это может показаться смешным — но мне их мнение безразлично, а воевавшие люди меня поймут. В данном случае я был уверен, что нам нашим медицинским подразделением нужно побывать в Углегорске. И теперь, когда мы «несолоно хлебавши» возвращались назад, я всё пытался сообразить — в чём был смысл этой вылазки с точки зрения Всевышнего? Или я просто ошибся, и это было совершенно напрасно?
Во всяком случае, слава богу, что обошлось без потерь. По прибытии на ЦОФ Кондратьевская вновь, уже привычно, развернулись, отвезли отсыпаться тех, кто был на дежурстве — сменив их более-менее отдохнувшими.
Во второй день раненых было заметно меньше: гениальный комбриг Соколов не сумел организовать загон ни одной нашей колонны в огневой мешок. Наши подразделения теснили противника в уличных боях, тот постепенно оставлял в хлам раздолбанный город. Мы, чуток отдохнув, вновь смотались на МТЛБ в город, на тот самый железнодорожный переезд, — и, убедившись, что условия расквартирования там вполне соответствуют необходимым (имеется даже блиндаж с массивным бетонным перекрытием), усилили стоявший там медицинский взвод первого батальона «эвакуационным пунктом» в составе двух врачей и одной машины «Скорой медицинской помощи». Это позволяло гораздо надёжнее стабилизировать состояние раненых и доставлять их к нам на ЦОФ Кондратьевская быстрее. Заодно осмотрели окрестности и присмотрели место для развёртывания полевого медицинского пункта здесь, как только интенсивность вражеского огня уменьшится. Днём в сопровождении МТЛБ съездили в центр — к школе, где стоял ЦСО МГБ и СОБР. По городу везде была активная работа стрелковки. Противник, вопреки обыкновению, упорно и довольно умело сопротивлялся, и его приходилось выбивать из укрытий. Пришлось побегать под певучий звон рикошетов — но мы сами почти и не постреляли, задача медицины — спасение раненых, эвакуация убитых. Вечером по делам службы пришлось побывать в Горловке в штабе. Тут и произошёл крайне любопытный случай, который убедительно иллюстрирует давно мне знакомый тезис: «если ты очень сильно хочешь чего-то — Всевышний обязательно даст тебе это». В данном случае я очень сильно хотел получить ответ на вопрос: зачем я водил нашу медицинскую роту в Углегорск?
Один их офицеров служб нашей бригады, пригласив меня к себе в кабинет, показал мне распечатку фотографии: вот развороченный танк, а вот, совсем рядом с ним, почти цепляясь за его бронированный бок, выползает из густейшего тумана наша «Скорая». За ней виднеются ещё несколько таких же машин. Качество снимка и многочисленные ориентиры не оставляли никаких сомнений: это наша медицинская рота возвращается из Углегорска. У меня всё опустилось внутри. Глядя на моё вытянувшееся лицо, он крайне строго поинтересовался: «Как вы можете это объяснить?» Пауза затягивалась. Офицер не выдержал напряжения момента — он начал дико ржать надо мной. Я тем временем ощущал себя феноменальным идиотом, не зная, как реагировать. Отсмеявшись, он шёпотом поведал мне историю, связанную с происхождением фотографии.
Оказывается, после того как танки подорвались на минах, возникла большая задержка в развитии нашего наступления. Вызванное к самому Захарченко руководство сапёрных и танковых подразделений переругалось: танкисты кричат: «Сапёры — пид…сы!», сапёры кричат: «Танкисты — долб…бы!». Кто виноват — понять невозможно, однако дружно сходятся на одном и том же: минные поля густые, многослойные, поставлены на неизвлекаемость и пройти там невозможно. Чтобы разобраться в происходящем, Александр Владимирович отправил кого-то из своего окружения. Тот, по милости Всевышнего, прибыл на место эпической битвы как раз в тот момент, когда колонна нашей медроты, скромно белея штатскими боками машин «Скорой помощи»: «таблеток» и «Пежо», неспешно проползала мимо битых танков в тумане. Невзирая на своё удивление, проверяющий оказался достойным первого лица: расторопным и сообразительным. Он быстро наделал фотографий и после этого не стал более ничего проверять на минных полях — быстро вернулся в штаб и положил фотографии на стол премьер-министру. Далее, по словам рассказчика, когда Александр Владимирович беседовал с сапёрами и связистами, в здании чуть не повылетали окна от крика. «Сапёры пройти не могут, танки пройти не могут, а медицина — ходит! Идиоты!..» Легенда о «полной непроходимости» данного минного поля, увы, была безнадёжно дискредитирована.
У меня оставалась крупица надежды, что что-то из сказанного было шуткой, на которые так ловки кадровые офицеры. Однако фотография не оставляла сомнений, что «не бывает дыма без огня», и мне не оставалось ничего, кроме как готовиться к неизбежным при такой ситуации последствиям. Они не замедлили проявиться весьма скоро. Меня вызвал к себе начальник штаба бригады и сообщил, что по личному распоряжению Александра Владимировича Захарченко за выдающееся мужество, проявленное при штурме Углегорска, велено наградить всех без исключения бойцов и офицеров медицинской роты, принимавших непосредственное участие в медицинском обеспечении наших войск. Мне нужно было писать на всех наградные листы.
Немалый на тот момент опыт участия в БД сразу же заставил меня подумать о том, что радоваться тут нечему. Наградят или нет — ещё неизвестно, а то, что как минимум в лице двух участников событий — сапёра и танкиста, я приобрёл крайне пылких «доброжелателей», считай, свершившийся факт. А помимо них как всегда найдётся немало других, кого это событие в том или ином аспекте задело.
Ещё начштаба поставил мне задачу: во взаимодействии с заместителем командира бригады по политической работе с утра осуществить эвакуацию остатков гражданского населения из Углегорска.
Вечер прошёл в подготовке к выполнению этой задачи. Дело в том, что для вывоза большого количества гражданского населения военная техника подходит не лучшим образом. Нужно было договориться с местными гражданскими властями о выделении нам автобусов, об организации пункта приёма беженцев, спланировать и организовать множество прочих, незаметных глазу, но крайне важных деталей.
На следующий день с утра наш МТЛБ чихал выхлопом солярки на знакомом перекрёстке на въезде в Углегорск. Я просто обалдел, когда увидел, что всё заснеженное поле стало сплошь чёрным, — со всего города сюда сползалось уцелевшее население. Это были самые обездоленные — те, кто никак не смог покинуть город своевременно. А когда в городе укрепились вражеские войска, они запретили выезд населению — держали его здесь в качестве живого щита. Среди пришедших было много престарелых, были женщины с больными детьми на руках, были инвалиды на колясках. Никаких слов не хватит, чтобы отразить масштаб безмерного народного бедствия, катастрофы, постигшей всех этих несчастных. Вся эта огромная масса людей молча воззрилась на меня полными надежды глазами. Я быстро проорал им с брони, что сейчас будут поданы ещё автобусы, а пока, соблюдая очередность, пусть грузятся в наш — тот, что был в расположении медицинской роты. На выходе из Горловки, у самого блокпоста я видел ещё три жёлтых гражданских автобуса, прибывших сюда по приказу командования для эвакуации гражданских. По непонятным причинам они пока там и оставались, и мы на самом полном ходу дёрнули на нашем МТЛБ за ними. Мы очень спешили: перекрёсток на входе в город был традиционным местом плотного артиллерийского огня противника. Всю дорогу у меня перед внутренним взором стояла картина: что будет, если хоть один снаряд упадёт рядом с этими людьми. Общая паника, затоптанные инвалиды, дети — а там и минные поля совсем недалеко…
…Автобусы мирно стояли у блокпоста. Я скомандовал водителям ехать за нами, и взгромоздился обратно на МТЛБ. И тут меня окликнул один из старших офицеров нашей бригады, которому было приказано осуществлять эвакуацию гражданских.
— Здесь я командую! — сообщил он мне.
— Прекрасно, — вежливо ответил я. — Вам приказано эвакуировать гражданских, — вот и командуйте, чтобы автобусы следовали за нашим МТЛБ, а мы сопроводим их к месту концентрации мирняка.
Тут он меня удивил. На этой войне разные долбоёбы и пидорасы удивляли меня достаточно часто, но привыкнуть никак не удавалось, — потому что постоянно удивляли всё сильнее и сильнее.
— Да, мне приказано эвакуировать население. Но я не знаю обстановки впереди — поэтому до получения от командования подтверждения на разрешение вывоза, ехать не могу. А подтверждения получить не могу, потому что нет связи, — и демонстративно понажимал на кнопочки мобильника.
За десяток километров отсюда беспрерывно грохотала канонада. Отчаявшиеся, измученные голодом и холодом, страхом смерти и издевательствами укромутантов местные со всего раздолбанного города медленно сползались на перекрёсток — дети, старики, женщины. Дорога была каждая минута, потому что она могла стать для них последней.
Я звякнул по телефону начальнику штаба, доложил своё решение — вывести туда автобусы и эвакуировать население, получил от него добро. Потом слез с брони и неспешно пошёл к тому старшему офицеру. На ходу, незаметно, не напоказ, а для себя, расстегнул ремешок набедренной кобуры — а патрон у меня всегда в патроннике. И подойдя к нему на пару метров, внимательно глядя, спокойно сказал:
— Здесь командую я.
Перед моим внутренним взором стояли глаза всех тех сотен людей на перекрёстке. Как позже оказалось, их было более полутысячи. В данный момент времени я счёл их спасение приоритетной задачей. И если бы он попытался мне возражать — я бы его убил на месте. Меня, скорее всего, потом расстреляли бы за это — но это не имело бы большого значения. Пятьсот мирных, во всяком случае, дороже, чем один военный.
Он всё понял. В такие моменты люди очень чётко всё понимают. И молча растворился среди стоявшей везде бронетехники. Через час огромная толпа беженцев тусовалась на относительно безопасной территории нашей медчасти. Пили чай, грелись, и группами убывали далее — на сборный пункт, в город. А я несу это воспоминание об этом случае в своей душе до сих пор. В душе я тогда незримо для материального мира уже перешёл за черту, на которой мой палец выжимает спусковой крючок. Мысленно я уже убил своего. После такого ты никогда не сможешь быть прежним.
На следующий день он был в Москве. Докладывал о спасении мирного населения. По слухам, был награждён. Думаю, что именно этот эпизод, как никакой другой, прекрасно объясняет, почему после года участия мою военную форму не украсила ни одна награда.
На третий день активность боевых действий в городе несколько снизилась: наши подразделения очистили от противника большую часть города, но некоторые районы всё ещё оставались занятыми врагом. В ходе рекогносцировки по городу мы навестили городскую больницу. Это был вполне логичный шаг, со многих точек зрения. Прежде всего, там могли оказаться (и оказались) местные жители, дома которых пострадали в ходе обстрелов. Некоторые из них были ранеными или контуженными. По привитой ещё старыми временами привычке, они собрались в надежде на помощь в разгромленном, заброшенном здании городской больницы, точнее, — в её подвалах. Больница была разгромлена не вследствие прямых попаданий — просто верные «давним казачьим традициям рыцарского ведения войны» (как изволил выразиться их недофюрер Петрушенко) подстилки Запада, всегда широкие на «рыцарские жесты» вроде грабежа и расправ над беззащитными, разгромили больницу и растащили её содержимое.
В тот же день мы развернули медицинский пункт на окраине Углегорска — в одном из частных домов. Теперь специализированная врачебная помощь существенно приблизилась к раненым. Удалось обеспечить медпункт электрическим освещением, в доме было бесперебойно функционирующее печное отопление. Пара комнат были приспособлены под палаты интенсивной терапии. Как всегда, мои медики «в поле» работали выше всяческих похвал: чётко, спокойно, самоотверженно. Считаю, что мне очень повезло с коллективом. Разумеется, речь идёт о тех, которые выезжали «на передок» и выполняли свой воинский долг. Помимо них в коллективе было некоторое количество «крыс», которых выгнать из расположения было совершенно невозможно (выше я о них уже рассказывал). К сожалению, при случайном наборе личного состава, по принципу «набрать 100 % любой ценой», и невозможности применения каких бы то ни было дисциплинарных мер к проштрафившимся (что всё вместе представляет собой полный нонсенс), влияние этой небольшой горстки вредителей было строго как в народной пословице — «Капля дёгтя портит бочку мёда». В любом случае, всем медикам, которые честно выполняли свой долг в боевой обстановке, я хотел бы от всей души поклониться и выразить свою искреннюю благодарность: их роль в спасении жизней наших ребят невозможно переоценить.
Бои за овладение городом уже подходили к концу, когда произошёл ещё один яркий случай. Однажды ночью мы вывозили двух раненых на «Скорой помощи» из Углегорска. Дорога простреливалась, шли как всегда — без света. И когда буквально в десятке метров перед капотом нашего автомобиля, буквально на уровне наших глаз, вспыхнули огромные фары «Урала» — махины рядом с букашкой нашей «Скорой», летевшего на полном ходу и выскочившего на встречную полосу, я только успел подумать: «Конец». В следующий момент раздался треск столкновения.
Мы вылетели из машины, искренне не веря тому, что живы. Однако это было именно так: отделались лёгкими ушибами. Каким образом так получилось при столкновении «лоб в лоб» с летевшим на полной скорости «Уралом» — для меня до сих пор неразрешимая загадка. Скорее всего, даже «Пежо» был разбит отнюдь не так сильно, как должен был при таких обстоятельствах.
Бои за Углегорск окончились. И в тот же день вечером, поедая тушёнку, я почувствовал в еде что-то твёрдое. Посмотрел — осколки зуба. Пощупал пальцем — минус один, раскрошился в ноль. Как позже мне расскажут классные стоматологи, потеря зубов — норма для боевого стресса, они разрушаются очень часто.
Второй у меня рассыплется сразу же после того, как мы возьмём Логвиново.
И много позже, когда любимая доченька спросила меня: «Папа, куда делись твои два зуба?», я с улыбкой ответил ей, показывая пальцем на пустоту:
Это две мои награды — за Углегорск и Логвиново. Я не получил ни одной награды за войну. Полгода командуя медицинской службой бригады, остался в первоначальном военно-медицинском звании — нонсенс? Да, но только для непосвященных в истинные закулисные картины этой войны. Которая была организована исключительно для того, чтобы возвысить недостойных и их руками перебить достойных. Мой друг, командир одного очень достойного подразделения, так мне сказал: «Мне всё равно, что у меня нет наград. Лишь бы ребята были живы». Я с ним целиком согласен. И ещё я горжусь крошечным осколочным ранением кисти. Ведь это и вправду честь — пролить кровь за свой народ.
В короткий период затишья после взятия Углегорска наш названый сын, боевой разведчик, лихой механик-водитель, скромный и беззаветно храбрый боец рассказал нам один, но зато беспредельно яркий (и по-своему — чудовищный в своей яркости) эпизод своего боевого пути.
«…Мы не знаем, с какого хрена наводчик этого укропид…кого танка решил распиз…вать девятиэтажку с мирняком. Никто не стрелял из неё, в окнах горел свет, — издалека было видно, что это обычное жилое здание. Там было полно местных. В том числе и семья с одним грудным ребёночком. Их мы запомнили на всю жизнь…
…Я люблю свою мамочку. Она такая ласковая всегда. И добрая, и очень большая — она для меня весь мир. На её ручках тепло и безопасно. Когда она берёт меня и начинает покачивать, всё вокруг плывёт и я так уютно засыпаю… И во сне ощущаю её тепло. Мне так уютно… И безопасно.
— Агу-агу-агу!
— Маленький, ну что ты кричишь так? Зубки вроде не режутся. Кормила только что, пелёнки сухие. Эх, жаль памперсы закончились — а на новые денег нет. Ну, ничего, вон в пелёнках все наши деды выросли — и ничего.
Мамочка, мне страшно! Неужели ты не чувствуешь, что сейчас прямо сюда ползёт дракон? Он огромный и страшный, и воняет мерзко-мерзко. Сам он грязно-зелёный, у него тусклые, блестящие, выпачканные глиной лапы, низкая твёрдая башка и хищное, длинное жало. И ещё он плюётся огнём! Мамочка, мне страшно, я боюсь, любимая мамочка!
— Сынок, не кричи. Мы тут, рядом с тобой, и всё в порядке!
Это папа. Он худой и всегда колючий. Ему некогда бриться — он всё время «зарабатывает», чтобы нам было что «кушать». Я не знаю пока, что значит «зарабатывать» — но «кормить» знаю точно. Мамочка меня постоянно кормит — от неё так вкусно пахнет молочком… Папа мой жилистый, худой и тоже меня очень любит. Когда он берёт меня на ручки, я чувствую себя таким защищённым. Но сейчас и он не может меня защитить: дракон такой сильный, такой хищный. Он уже убил множество людей. Я чувствую, как под его весом дрожит земля! Мамочка, папочка, неужели не слышите?
Укропидар нажал своим грязным копытом на педаль спуска. Хобот ствола плюнул пламенем, и тяжёлый грохот выстрела докатился до нас почти одновременно с гулом разрыва. Первый фугасный врезался в стену, и здание содрогнулось. Мы всем взводом ломанулись к дому со своей стороны. На хера? А не знаю. Их с той стороны — рота, бэтээры, миномёты, танк опять же. Нас — взвод, автоматы не у всех, и на всех — один РПГ. Танк тем временем пиз…нул ещё раз, и ещё, и ещё. Фугасы лупили в стены, и дом раскачивался, как живой, как студень, который трясут в решете, как обезумевший плот из тонких жёрдочек на океанской двенадцатибалльной волне. И, почти заглушая звук выстрелов, из стен дома нёсся истошный вой обезумевших от перепуга местных жителей. Первым нескольким этажам относительно повезло — кого не разорвало в клочья горячей волной разрывов, выносившей двери и окна, проплавляющей в стекло несущие конструкции, — те попрыгали в окна, ломая кости, но оставаясь живыми. Всем остальным повезло гораздо меньше — пролёты лестниц рухнули и ходу сверху вниз не было.
Гу-гух! Гу-гух! Гу-Гух! — работал механизм заряжания, и летели фугасные снаряды. Панельная девятиэтажка раскачивалась всё сильнее. И было ясно, что этномутант, обкумаренный пиндостанской боевой наркотой «свидомый украинэць» за прицелом будет жать педаль спуска до тех пор, пока дом не рухнет. На балконах метались крошечные фигурки жильцов — сдерживаемые инстинктом самосохранения, понимающие остатками рассудка, что прыгать нельзя. И подгоняемые всё страшнее, всё неистовее раскачиваемыми толчками разрывом стенами и полом. И всех ужаснее метался на седьмом этаже молодой худой парень — отец семейства, с ребёночком на руках, раздираемый страхом не за себя, но за своё дитя.
— Агу! Агу! Папочка! Мне страшно! Моя бедная мамочка! Я её чувствую, как часть себя. Я же совсем маленький! Я не успел отделиться от неё ещё. Почему ей так больно? Почему она лежит в комнате? Почему вокруг неё всё красное? Мамочка! Мне страшно, мамочка! Папочка, не прыгай!..
— Твою мать! Не прыгай! — хором орали мы подбегая. — Стой! Ё…ый в рот, куда?
И громче наших криков, гораздо громче, громче всего вокруг хлопала на ветру куртка молодого отца те несколько бесконечных секунд, пока он и дитя летели вниз. А потом раз: хрясь-чавк! — и два двухсотых. Отец и сын. Прямо об асфальт. Прямо перед нами. Метрах в десяти…
Мы молча повернулись. Все как один. Все одновременно — туда, где пиз…вал фугасными танк и сидели укропидары. Дом раскачивался всё сильнее.
Вперёд! Бесконечное голое поле. Колючие иглы трассеров — всюду, как в фейерверк, как искры из точильного колеса, прямо в глаза. Ветер в лицо, гулкие фонтаны разрывов — частоколом, повсюду. Мы не спецназ, мы не военспецы — мы ополчение, мужики от станка, от сохи, из забоев, кое-кто из зон, мы и стрелять-то толком не умеем. Мы не увешанные железом «рэмбы» — у нас автоматы с парой рожков и то не у всех. Их — рота с тяжёлым, нас — полтора взвода. У нас нет ни единого шанса в атаке, — но надо спасти весь этот мирняк в девятиэтажке. Надо! Пошли, б…! Мы не «супермены» — мы обычная русская пехота. Как наши прадеды против Наполеона — под Смоленском, как наши деды против Гитлера — под Севастополем. Атакует русская пехота! В лоб, без крика, не ложась — на пулемёты.
Они — обкумаренные боевой наркотой до полной утраты инстинкта самосохранения. Напичканные ненавистью ко всему русскому, к своему собственному народу до утраты человеческих чувств. Увешанные бронежилетами и касками, спрятавшиеся за броню танков и перекрытия блиндажей. Настоящие зомби западного мира — бывшие русские люди, с переформатированным сознанием, ставшие вурдалаками, пожирающими плоть своего собственного народа. Безумно ржёт и выкрикивает проклятия «москалям» командир танка, и наводчик вторит ему, вгоняя новый фугасный в угол девятиэтажки.
Мы — в рваной форме и трениках, с автоматами без ремней, в кроссовках и кедах, горсточкой идущие на них через бескрайнее поле — молча, не ложась.
У них стреляет всё, что только может. От трассеров светло как днём, но с нами Бог, а с ними — их отец, дьявол, лжец от века и человекоубийца. А Бог поругаем не бывает! И на последней сотне метров до их окопов, когда автоматный и пулемётный огонь должен скосить нашу пехоту, у проклятых этномутантов не выдерживают нервы. Они выскакивают из окопов — сначала один, потом двое, и вот уже целая рота драпает сломя голову. Карать, карать проклятых! Упокоить нечисть, очистить родную землю, спасти мирняк! Стальные спицы тульских бронебойных сердечников протыкают тяжёлые плиты вражеских броников и рикошетят внутри их. Некоторые падают сразу — тем повезло. Некоторое, уже не раз простреленные, несутся дальше — наширянные БНВ до полной утраты болевой чувствительности, живучие не как люди, но как нечисть. Позже, лёжа под кустами по всему полю, они будут доходить долго и мучительно, днями, расплачиваясь предсмертной мукой за иудин грех предательства своего собственного народа. Впереди всех несётся танк — далеко и быстро, хрен догонишь.
— А вот хуй тебе! Не уйдёшь!
Это Хохол — худой, высокий, с бешеным блеском стальных глаз.
Наземь летит оторванная крышка багажника. Старая серебристая «девяносто девятая» уносится вдаль, бешено прыгая на кочках поля, неистово кренясь на зигзагах. Хохол стоит в багажнике, впившись в крышу, как всадник, как Георгий Победоносец, несущийся на верном скакуне на дракона, и как копьё торчит перед ним вдаль тяжёлое острие кумулятивной гранаты РПГ. Стальной дракон перебирает блестящими лапами стальных траков, вертит под собой пласт поля, всё быстрее уносясь в своё логово.
Гу-гух — шаррах! Метров с пятидесяти, почти в упор, под чешуи активной защиты! Медленно, чадно дымя, разгорается стальной гроб, и охваченные пламенем, суетятся рядом фигурки танкистов. Пылайте, вы своё заслужили — этномутанты, палачи своего народа! Догорайте и отправляйтесь в ад — гореть вечно!
…Далеко за океаном пировали пидорасы — много, целая большая страна, сотни миллионов. Они разожгли огонь войны в России и рассчитывали неплохо погреться у него, попутно спалив в нём всю нашу великую страну, культуру и народ. Храм Василия Блаженного, кремлёвские звёзды, Достоевского и Толстого, берёзки и наших детей. Но в своей безумной жажде наживы и служении Золотому Тельцу и миньону его — Дьяволу, они забыли историю, забыли, что до них уже многие поколения таких же как они приносили в пределы Руси огонь и смерть: половцы и печенеги, монголы и фашисты, драбанты Карла и гвардия Наполеона… Они все остались здесь и удобрили собой, на много метров вглубь, нашу скудную и горькую, стойкую и любимую землю. И ещё, эти пидорасы за блеском виртуальных миллионов не видели, как рванув на груди штопаные тельники, голым полем в лоб, на броню идёт врукопашную страшная для врага, жертвенная русская пехота, своим смертным телом закрывающая жён, детей и стариков, свой Народ и свою Веру.
Видел это американский инструктор укропидаров, которому посчастливилось успеть убежать. Он как раз всё понял и продолжал драпать — с твёрдым убеждением сразу же написать рапорт об увольнении, как только добежит до своих. И в его мозге билась вечная, на все времена, пока стоит Мир, фраза Господа, обращённая ко всем завоевателям Земли нашей: «Не ходи на Русь, ибо там живёт Смерть твоя!»
Этот рассказ перевернул мою душу безыскусным описанием жертвенности нашей простой, серой «боевой скотинки» — безвестной ополченческой пехоты, своей кровью искупающей грехи нашего народа, своим телом заслоняющей женщин, детей и стариков. У Всевышнего все ходы записаны — этот рассказ был явлен мне не просто так. Очень скоро мне понадобится частица мужества этих лучших людей нашего народа.
Буквально через день мне позвонил мой друг из Донецкого Штаба корпуса. Исключительно честный и порядочный, очень умный человек, беззаветно храбрый воин, за свои выдающиеся интеллектуальные и боевые качества вознесённый причудливой волной нашей борьбы с самого низа на самый верх силовой иерархии. Мы вместе ходили на смерть, я ему уже был обязан жизнью. Как всегда добрым, приветливым голосом он сказал:
— Юрчик, пожалей себя. Я не хочу носить цветы на вашу могилу. Тем более, что запросто может так получиться, что и где могила — я знать не буду. По результатам вашей деятельности в Углегорске, на вас с Ангелом приказ с самого верха на обнуление. Кому-то вы сильно помешали. Собирайтесь и уезжайте.
Я почувствовал, что кожа у меня на лице стала твёрдой. Я чётко понимал, что без нас никто не полезет в бутылку, не станет выдёргивать пехоту из-под огня, не будет развёртывать полевые медпункты там, где надо.
— Впереди решающие бои. Если мы уедем — пиздец будет нашей пехоте.
Вдохнул и выдохнул, ощущая, как на сердце легла бетонная плита. Решение оформилось, и я сразу успокоился.
— Пусть не мешают мне делать мою работу. Хотят меня арестовывать — пусть приходят. Взорву всё здание — взрывчатки хватит. Ты нас знаешь.
…Нас тогда не посмели тронуть. Затаили злобу, но сделать ничего не отважились. А через пару дней начались бои за Логвиново…
Населённый пункт Логвиново — небольшое, в прекрасном состоянии село, типичная цветущая садами и мило раскрашенными окнами деревня, которыми так богата Украина. Было. До того как на нашу землю пришли хохлаческие этномутанты и начали убивать наших людей. По непреложным законам войны, таким же неумолимым, как законы физики, хотя и гораздо менее известным широкому кругу людей, Логвиново стало конечной точкой нашего предстоящего наступления. Оно находилось в стратегически важном месте, на трассе, связывавшей Артёмовск и Дебальцево, северо-восточнее Углегорска, и с его занятием группировка противника в Дебальцево должна была окончательно запечататься в котле. Это и решило дальнейшую судьбу этого прекрасного, цветущего населённого пункта.
Помню, когда на совещании в штабе прозвучало: «Логвиново», я взглянул на карту, увидел, как глубоко среди зловещих овалов вражеских группировок лежит этот населённый пункт, и внутри у меня ощутимо похолодело. Мы лезли в самую пасть зверя, и если что-то не заладится, запечатают нас самих. Естественно, я тогда не знал, что нам самим лично придётся многократно «скататься» в это село. Но предчувствия на войне — штука сильная и, как правило, весьма точная… Во всяком случае — у тех, кто выживает… А для того, чтобы понять — ЧТО начнётся в этом селе, когда мы туда придём и в него со всех сторон полезут укрофашисты, и вовсе не надо было иметь семь пядей во лбу…
После очистки Углегорска от вражеских сил наш штаб и основное количество живой силы и техники находились в северной части города. Усилиями моего бесценного коллектива медроты (я имею в виду ту его часть, которая не вылезала с боевых) и прежде всего — Андрея, медицинский пункт в Углегорске работал как часы, этапы эвакуации и лечения, аж до самой славной городской больницы № 2 г. Горловки, были отлажены до состояния, близкого к идеальному. Это дало мне возможность сосредоточиться на той части военно-медицинской работы, которую считаю самой важной, — на тактической медицине. Опыт, полученный в Углегорске, был всесторонне переосмыслен — и теперь для работы на самом передке, в тесном контакте с пехотой и спецназом, предназначалась только наша нештатная «ударно-медицинская группа» — МТЛБ и расчёт из трёх-четырех человек при ней. Зато все с большим опытом личного участия в боевых действиях и совершенно «безбашенные». Само собой, во главе группы был я.
Здесь считаю необходимым сделать важное отступление. От самых разных людей, прежде всего военных спецов, я не раз слышал, что «вы, Юрий Юрьевич, делаете неправильно, начмед должен сидеть в штабе и руководить, а ездить на передок должны водители». Помнится, я уже не раз указывал, что лично мне по опыту собственного участия самой правильной кажется фраза Драгомирова: «Работают у того, кто сам трудится, на смерть идут у того, кто сам её не сторонится». Необходимо было действовать в условиях активных боевых действий, при плотном огневом противодействии противника — регулярной армии с полным комплектом тяжёлого вооружения, а не групп партизан, как в той же Чечне и Афганистане, и командовать приходилось почти необученными, иррегулярными силами (какими, по сути, и являлось наше «ополчение»), да ещё и при полном отсутствии любых «дисциплинарных» мер воздействия (какие уж тут заградотряды и особисты! Как вы помните, я струсившего офицера не то что расстрелять, даже выгнать со службы не мог). В таких условиях только личный пример и личный контроль позволяли обеспечить выполнение наиболее важных задач в самых опасных местах — там, где выполнить их было более всего необходимо. При этом я, разумеется, помнил о своём «отсутствующем» военном образовании и допускал, что я всё делаю неправильно. Немного позже у меня был разговор с одним маститым специалистом по военной медицине. Он мне рассказывал, как его водители на десятках «мотолыг» собирали всех раненых. Было это под Луганском. Помню, я ещё подумал: какой молодец, вот что значит — военный профи! Сумел заставить работать даже наших «диких ополченцев» — не то что я… Ситуация нашла пояснение несколько позже — когда я поговорил с бойцами и командирами пехоты, наступавшей там же, где функционировало их медицинское обеспечение. Со слов самых разных людей, независимо друг от друга, вырисовывалась одинаковая картина: медицинского обеспечения «в поле» не было совершенно, «мотолыги» медчасти до ведущих реальный бой частей не доехали. Эвакуацию раненых они все осуществляли самостоятельно. Да, один решительный замкомбрига «переподчинил» (говоря иначе — «отжал») себе пару МТЛБ медслужбы, посадил туда своих людей и тем обеспечил свои подразделения хоть каким-то эвакуационным транспортом.
Данная информация подтверждает, что интуитивно выбранная в тех условиях нами тактика оказалась правильной. Впрочем, мы все знаем это из повседневной жизни — каждому знакома пословица «хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, — сделай это сам». А война, как мной уже было многократно отмечено — та же самая жизнь, просто сконцентрированная до предела… Да и вообще, почитайте настоящую прозу настоящего участника боевых действий, — того же Симонова, — в ту, Великую войну, когда наши деды смогли очистить нашу землю от полчищ иноземных оккупантов. От всей объединённой мощи фашистской Европы. Помните, в романе «Живые и мёртвые», когда перед наступлением командир дивизии решает «до первой траншеи противника пойду с пехотой»? Это и есть та самая, настоящая «окопная правда» — когда генерал обеспокоен не сбережением своей драгоценной жизни, а выполнением боевой задачи. И сколько бы ни твердили о том, что «настоящий профессионал руководит издали», — это лишь прикрытие собственной трусости. Наши предки, не щадя себя, смогли пройти полмира и защитить Родину. Современные «военные профессионалы», сосредоточенные на стяжании служебных квартир и постройке дач, смогли лишь бездарно просрать всё отвоёванное предками — страны Восточной Европы, Грузию и другие страны СНГ, теперь уже и Украину…
И, с другой стороны. Всем этим трусливым тварям, у которых хватает наглости упрекнуть меня, что я «развёл диктатуру в своём подразделении» и «людей на смерть посылаю», а особенно покрывающим их выродкам из командования, я хотел бы ответить словами Юлии Друниной. Великой русской поэтессы, участницы Великой Отечественной войны:
Вот как надо любить Родину, вот как надо за неё стоять, мать вашу!!.. Вот как надо добиваться безукоризненного выполнения святого приказа «Очистить родную землю от фашистской нечисти»! Так и только так — тогда и победа будет.
Впрочем, кому я говорю, — для вас всех, начиная с Главкома, укро-фашистские нелюди являются— «партнёрами». Наверняка активными, потому что сами вы — пассивные. Именем всех наших предков, павших за Родину от дня сотворения мира, — будьте навеки прокляты, нелюди!
…В то февральское утро мы подскочили к штабу с утра пораньше, на МТЛБ и с полным расчётом из четырёх человек. Для усиления взяли с собой фельдшера зенитного дивизиона Диму, — того самого, что отличился при Озеряновке. При штабе мы надеялись разузнать обстановку «на самом передке» и исходя из этого спланировать наилучшим образом взаимодействие с нашими передовыми частями. Узнали, что наши доблестные разведчики под командованием Ольхона заняли Логвиново утром. Тихонько зашли на рассвете, внезапно закошмарили противника массовым огнём стрелковки — хохломутанты не выдержали и в панике бежали. Естественно, возникла мысль — съездить туда для вывоза раненых и установления контакта с командованием находящихся там подразделений. Было очевидно, что укрофашисты обязательно попытаются отбить населённый пункт обратно, чтобы деблокировать свою группировку. Так что пока противник не успел опомниться и начать масштабное наступление, нужно срочно разведать туда дорогу и законнектить с нашими там. Не успели толком это обсудить и спланировать, как увидели Ольхона, — уже вполне известного на тот момент, со своей знаменитой чёрной бородищей. Пожали руки друг другу, и он вежливо, вполне приветливо сказал нам: «Юрий Юрьевич, отвезите корреспондентов в Логвиново — пусть поснимают». В отличие от многих командиров — подлецов и трусов, которые постоянно в чём-то мошенничали и подличали, а потом это что-то беспрерывно скрывали и потому ненавидели журналистов, Ольхон сотрудничал с различными медиа масштабно и охотно, с мастерством и определенным шармом. Мы тут же попросили у него проводника — бойца, который знал бы дорогу в Логвиново. Не помню, то ли от Ольхона, то ли с другого подразделения, но такой воин сыскался почти мгновенно. Волосы дыбом, глаза по блюдцу — типичный облик человека, только что выскочившего из-под плотного огня. Весь трясясь и, не попадая зубом на зуб от только что пережитого стресса, он довольно внятно сообщил, что противник кладёт из миномётов крайне жёстко, что дорога простреливается, и закончил весьма эмоциональным: «Блядь, туда не поеду!»
— Братик, если не вывезем раненых — им кранты, — вполне резонно ответил ему Красный.
Воин подумал секунд десять.
— Ради ребят — поеду! — и полез на броню. Чем заслужил наше немереное уважение. Уметь преодолеть свой собственный, такой сильный испуг, — не ради себя, а ради боевых товарищей, — это очень достойно. Да и на броне он держался замечательно: лёг ящерицей, за башенкой, дорогу в дальнейшем указывал толково. Обоснованно видя в нём опытного и достойного воина, я думал о том, какая же плотность огня должна быть, чтобы его до такой степени «закошмарить», и поневоле мрачнел.
Дополнительной причиной моего беспокойства были журналисты. Зная о «тёплом» отношении ко мне командира бригады и горловского МГБ, я в красках представлял себе последствия, если кого-то из них ранят (не говоря уже об «обнулят»). Вообще действия в незнакомой обстановке под плотным огнём противника сродни обычной разведке: чем меньше участников, чем выше их выучка, быстрота и чёткость действий — тем больше шансов на выполнение задачи без неприятных последствий. Потому-то журналистов на самом передке не любят, и всячески их общества избегают. Закономерно, что я обозначил журналистам: с нами едут только двое, а не вся толпа — и полез в верхний командирский люк.
Все в нашем расчёте — и Красный, и Ангел, и Дима были очень собранны и сосредоточенны. Ангел с Димой торчали из люков в крыше — каждый в сторону своего сектора, я как всегда — в командирском люке. Лязгнули створки люка десантного, за спиной журналистов, и грязь полетела из-под траков МТЛБ.
Наш проводник превзошёл самые смелые ожидания. Он не только чётко вывел нас к Логвиново, но и по пути указал несколько удобных непростреливаемых низинок, по которым мы прошли, недоступные для вражеских наблюдателей и огня артиллерии. Вообще-то попасть навесным огнём — хоть из орудий, хоть из миномётов по движущейся бронированной цели — задача нетривиальная. Гораздо большую опасность могла представлять любая группа противника — хоть пехотная, хоть на бронетехнике, при наличии у них противотанкового вооружения. МТЛБ — это отнюдь не танк, даже 7,62 миллиметра пуля может прокусить насквозь его тоненький панцирь. А уж что касается более серьёзного… Что ПТУР, что РПГ, что ЗУшка, даже «Утёс» или КПВТ — и приплыли… Поэтому мы вертели головами во все стороны и держали автоматы готовыми к бою.
На господствующей над местностью крошечной высотке, в паре километров от Логвиново, стояло несколько наших танков, к которым мы и подскочили. Они контролировали единственный наш подход к населённому пункту — со всех прочих сторон были позиции укров. Из краткой беседы с танкистами выяснилось, что главным и единственным вооружением танков является их грозный вид. Снарядов у них нет, соляры нет, связи нет. Их доволокли сюда, чтобы запугать противника, — и только. Я сразу же взял себе на заметку, что нужно подсказать командованию бригады — поставить среди этих чучел хоть один работающий танк. Потому что, если противник сообразит и припрётся сюда — капец и нашим в Логвиново, и всему окружению вражеской группировки в целом.
В районе Логвиново с умеренной интенсивностью шла непрерывная стрелковка. С высотки с танками напрямую оно не просматривалось — только подходы к нему. Посидели минуту на дорожку, я отдал краткие указания и МТЛБ прыгнул вперёд.
К Логвиново вышли по низинке, перевалились через дорогу — и вот крайние дома. Кругом, вдоль дороги — обломки красиво сгоревшей вражеской техники, оторванные танковые башни, изысканные столбы дыма. В данный момент времени я, как часто бывает в таких ситуациях, боялся нашей бешеной пехоты гораздо больше, чем наркоманской укровской. Потому по пояс торчал из люка и махал руками над головой, с неприятным чувством ощущая, как невидимые в траве наши гранатомётчики ловят нас в прицел своих «шайтан-труб». Подлетели к домикам на окраине, притёрлись вплотную, мой лихой медицинский расчёт вылетел из люков, ощетинясь стволами. И тут я испытал нередкий на войне для командира припадок феерической ярости. Из десантных люков МТЛБ очень медленно и неуклюже, увешанные брониками, касками и огромными профессиональными камерами, полезли журналюги. Не двое, как я сказал, — пятеро! Они воспользовались тем, что мы их не проконтролировали, и набились в отсек как сельди в бочку. Закономерно в нескольких словах я сказал им, что про них думаю, приказал расчёту загнать этих уродов в безопасное место и ломанулся искать командира местного подразделения. Мой приступ ярости был более чем обоснован: если один-два журналиста как-то, с большим скрипом можно было встроить в работающую четвёрку, то пятёрка этих оболтусов, — настоящая съёмочная группа в полном составе, — превращалась в самостоятельную единицу, охрана и оборона которой лишала нас возможности выполнять любые другие боевые задачи.
Впрочем, всё имеет оборотную сторону. На смену гневу быстро пришли позитивные эмоции, когда я увидел бойцов, работавших в деревне. Они представились «казаки из группы Б-2, командир Север». Я обратил внимание на то, что под плотным огнём они движутся быстро, но спокойно и уверенно, так же стреляют — строго в цель, очень экономно. Никто не психует, не кричит — даже не повышает голос. На мою реплику, в которой я похвалил их, отметив всё вышеперечисленное, один из них спокойно сказал: «А чего нам нервничать, у кого эта война — четвёртая, у кого — пятая».
Много разного слышал за эту войну о казаках и казачестве, лично для меня казаки — именно эти, в высшей степени достойные воины.
Были среди них и бойцы из разведроты Ольхона, — тоже толковые, опытные, уверенные в себе и умелые.
Не успели мы перекинуться парой слов, как на подходах к селу с нашей стороны вспыхнула стрелковка. «Противник пошёл на прорыв», — сказал кто-то. Дружно лупанули в ту сторону — и противник откатился. Журналистам надо было снять битую технику и дохлых укров, и мы ломанулись к дороге. Выбежали к автобусной остановке, на которой на этой корявой пародии на русский язык было выведено: «Логвiнове». Прямо у остановки стоял «Урал», возле которого валялся дохлый хохломутант. Этот славный лыцар, как и положено древнему укру, шёл в бой мертвецки обкумаренный наркотой: получил пять пуль в голову и продолжал, смеясь, пытаться звонить по телефону.
За «Уралом» в кювете валялся модный, навороченный «Pathfinder» и наши разведчики обыскивали два вывалившихся из него тела. Эти «славные сыны великого украинского народа», продавшие Православную Веру и память предков, воевавших против фашизма, за права сексуальных меньшинств, были выряжены в натовские камуфляжи, брони и разгрузки, и сплошь увешаны гранатами. Ряхи отъетые, салом вскормленные, поросячьи глазки бегающие, испуганные — настоящие «украинские лыцари»! Пули, прошившие бока джипа, пощадили этих уродов — они просто ушибли бошки при резком торможении. Наши ребята даже ни разу не пнули этих мразей — спокойно сняли с них оружие и броню, Ангел перевязала им разбитые рыла. Взяли их документы — оказалось, высокопоставленные офицеры разведки. Я смотрел на этих мутантов, за зелёную резаную бумагу продавших свой народ, пытавших и убивавших русских людей за их желание оставаться русскими, сплошь увешанных дорогой импортной снарягой, — и бросивших своих людей в Дебальцево, попытавшихся сбежать при первых известиях, что котел в Логвиново захлопывается. Умные, как и положено крысам, с развитым инстинктом самосохранения — жалко, чуть не успели, самую малость… И ещё я думал о наших ребятах, — в простой дрянной форме, полуголодных и худых, никаких не суперобученнных суперменов, — которые всегда оставляют себе последнюю гранату, чтобы не попадать в плен. У этих «украинських розвидныкив» гранат было до фига — не было мужества и боевого духа.
Только перебинтовали этих тварей — мимо нас на огромной скорости попыталась проскочить ещё одна легковушка с людьми в военной форме, чуть не сбив пулемётчика, махавшего ей «остановись». Стали, дружно постреляли — никуда она не делась, осталась в кювете вместе с очередной порцией укровских умников, драпавших из котла. Потом показалась целая колонна. Дружно заняли позиции для стрельбы, ощущая твердеющее в груди напряжение. Наш боец проверил документы — перепуганные гражданские. Махнули им «езжайте». Тем временем на горизонте, прямо перед глазами, как в голливудском блокбастере, разыгрывался «экшн-эпизод». Какой-то снаряд умудрился попасть в тончайшую, ажурную железку высоковольтной мачты. Яркая вспышка — и мачта величественно валится набок.
Подогнали МТЛБ, загрузили туда журналистов и одного раненого, я ещё, помню, сорвал с «Урала» мерзкую сине-жёлтую тряпку — «прапор украйины», и бросил её на пол нашей машины. Развернулись и на полной скорости — обратно в Углегорск. Было понятно, что нам предстоит много работы.
Только уже почти год спустя, на съезде «добровольцев Донбасса», когда я встретил ребят-казаков, участвовавших в этом бою, и мы вместе смотрели видео с поля боя, я от них услышал, что оказывается, на отходе по нашей МТЛБ активно работали вражеские РПГ, но не попали. А я-то думал, что первый день в Логвиново был тихий и всё самое интересное началось не ранее второго дня…
…По прибытии в штаб доложили Соколову обстановку в Логвиново, указали, что танки в решающей точке на подходах к Логвиново — абсолютно небоеспособны, и попросили дать им в усиление хотя бы один работающий. Обрадованный тем, что на всю бригаду наконец-то нашёлся один экипаж, который знает туда дорогу, генерал немедленно дал поручение: провести туда колонну мотопехоты. Точнее, не в само Логвиново, а лишь до позиций стоявшей в нескольких километрах перед ним миномётной батареи. «Колонна» — это несколько громковато сказано, с нами была пара танков и БМП и несколько «Уралов». Однако проводка колонны оказалась ещё той задачей. В полной темноте, с необученными экипажами, постоянно глохнущей, отказывающей и валящейся в каждую встречную по пути ямку техникой… Проводка длилась часов шесть — и если бы не наш славный Красный, — фиг бы колонна куда-то дошла. Сначала дотащили пару машин — потом возвращались и по одной притаскивали прочие. Красный беспрерывно выскакивал из МТЛБ, помогал чинить каждый на ходу глохнущий дрянной металлолом, корректировал действия необученных и трусливых водителей, цеплял на трос умудрившихся найти в чистом поле яму и засесть в неё, — словом, работал за целое ремонтно-эвакуационное подразделение.
Забегая вперёд, хотел бы отметить, что уже после операции один из наших советников передал мне, что в разговоре советников уровня управления бригады было сказано: «За эту операцию Красный и Маркер (это ещё один боец-разведчик из моей медроты) сделали больше, чем вся разведка и весь спецназ бригады вместе взятые». Так что мои похвалы нашему лихому механику-водителю (а также водителю, разведчику и так далее) Красному — это не пустая лесть, а дань его реальным заслугам.
…Утром весьма помятые после столь активной ночи явились в штаб бригады. Там узнали, что противник активно атакует Логвиново со всех сторон, пытаясь выбить из него наших. Нужно провести туда колонну наших танков и мотопехоты. Опять никто в штабе не знает туда дороги — кроме нас. Ну что же, как сказал Гагарин: «Поехали!»
Дорога знакомая, скрытые от наблюдения, удобные для продвижения места хорошо известны — мы шли на высокой скорости, и слушали говор канонады. Уже в пути стало понятно, что противник потихоньку «очухался» и активно кроет артиллерией там, впереди. В принципе логично: теперь его главная задача — взять Логвиново и деблокировать свою группировку в Дебальцево.
До той самой господствующей (весьма относительно, кстати) над местностью высотки, на которой грозными «пугалами» стояли три наших неработающих танка, мы доскочили быстро и без задержек. А вот уже на ней возникли проблемы…
Колонна встала на холмике сразу и услышала жесточайший стрелковый бой в Логвиново. Звонкая трескотня автоматов и пулемётов, гулкие выхлопы подствольников и автоматических гранатомётов — всё это частило так, что не было никаких сомнений: противник бросил со всех сторон свою пехоту в атаку. Пехоту многочисленную и настроенную весьма решительно. И ещё наши «новоприбывшие» не только услышали, но и увидели с холма работу вражеской артиллерии…
Когда про артиллерию говорят: «Бог войны» — люди непосвящённые не понимают, что это значит. С холма же это было зримо, красочно видно — как в кино. Нарастающий многоголосый свист — огромные площади поля одномоментно перепаханы залпом «Градов». А вот там, чуть дальше и чуть позже — посолиднее, это уже «Ураган» разгрузился.
Никакое кино, даже самое красочное и со спецэффектами, не может достоверно передать картину одномоментного перепахивания гектаров земли. Каждый смотрит на это и представляет, что будет с его хрупким смертным телом, если он окажется там, куда работает вражеская артиллерия. Новоприбывшим на глазах поплохело.
Как там сказал наш знаменитый поэт-фронтовик Симонов, который не по слухам знал, как оно ТАМ всё — на самом-то деле:
Мощная работа артиллерии и активный пехотный бой в пункте назначения деморализовали нашу пехоту. Полюбовавшись со всевозрастающим ужасом на беспрерывные разрывы, пехота дружно села в «Уралы» и на полном ходу рванула обратно — в Углегорск. Танкисты, к счастью, не смылись. Но были деморализованы настолько, что идти вперёд не могли. Повсюду звучали пугающие и вполне достоверные слухи о вражеских танках, занявших позиции на подходах к Логвиново и расстреливавших там нашу технику. Многочисленные чадные столбы дыма, неподвижно висевшие над полем в разных местах, вполне могли быть зримым свидетельством их правдивости.
Я подошёл к танкистам, нашёл командира, и начал убеждать его в очевидной необходимости — поехать вперёд, на помощь ребятам. Он был задумчив и слегка сер, не отказывался — но и желания ехать не высказывал, только молча смотрел мимо меня. Мои аргументы, что мы на МТЛБ пойдём вместе с ними, закономерным образом, заметного всплеска энтузиазма не вызывали: что такое жестянка МТЛБ с бронёй, пробиваемой пулей — рядом с танками.
Стрелковка в Логвиново, между тем, вспыхнула, как треск костра, в который подбросили вязанку хвороста. Было понятно, что противник пошёл в атаку и сейчас додавит наше немногочисленное подразделение, отчаянно отбивавшееся там.
— Сейчас там наших забьют! — резко взвился до того молчавший Красный.
Дело в том, что в Логвинова, сейчас отмахивался от супостата наш любимый «спецназ ГРУ ДНР» — то самое подразделение, из которого мы перешли в третью бригаду народной милиции, полгода назад. Пусть отдельные начальственные козлы из этого спецназа оказались редкими мразями, о чём было рассказано ранее — но к рядовым бойцам и командирам, которые честно ходили в бой, мы сохранили самые тёплые чувства. Особенно сильно беспокоился об их судьбе Красный — он прошёл с ними гораздо больше, чем я — начиная с Константиновки.
— Сейчас мы съездим на разведку в село. Если нас не сожгут — вернёмся за вами и пойдём вместе колонной, — сказал я командиру танкистов.
И тут резко выступила с сольной арией Ангел.
Я уже отмечал ранее, что в экстремальной ситуации она легко перекрикивает «Грады». Всё-таки многолетний опыт командования ротой спецназа и вся жизнь в армии — это неплохая школа оперного искусства. Ставит голос и формирует комплект «обертонов» из командирского лексикона (который суть матерный) на самый высший балл. Однако тут она превзошла саму себя, причём с большим отрывом.
— …Ты, герой …й! Если хочешь героически погибнуть за Родину — скажи мне, я тебе ногу лично прострелю и отправлю в госпиталь! Пусть сюда ё…е п…сы из штаба приедут, хоть один, и идут в разведку! Нас счас сожгут, а они, с…и, будут в бомбоубежище пьянствовать и девиц штабных е…ть! Ты никуда не поедешь!.. Никто никуда не едет!..
Раскаты голоса были столь мощны, а матерные обороты в устах миниатюрной миловидной «блондинки-лапочки» столь изощрённы, что я ощутил одновременно когнитивный диссонанс, баротравму ближнего к источнику звука уха и острое чувство смущения перед личным составом. Мелькнула мысль: «Я никогда не позволял женщине кричать на меня, что подумают танкисты?» Обернулся к ним и увидел, что танкисты, сплошь серые от переносимого ужаса, попрятались за танки и только пара физиономий самых храбрых из них на полглаза выглядывает из-за бронированных бортов. Их психика была травмирована гораздо больше, чем моя — настолько, что они решили, что эти крики относятся к ним, а не ко мне.
Кричала Ангел минут пять, никак не менее. Когда она закончила, мрачный Красный сказал:
— Вылазьте все, я один съезжу.
Стоявший рядом с МТЛБ фельдшер Дима, надо отдать ему должное, весь бледный от осознания серьёзности ситуации, был спокоен и только ждал моего приказа.
— Значит, так, — сдержанно сказал я. — Едут все и возвращаются все — или никто. Если мы не поедем — ребятам п…ц. Поехали, пусть танкистам будет стыдно, что медицина пошла вперёд, а они остались.
Потом подошёл к танкистам и сдёрнул с флагштока знамя ДНР.
— Вы не заслуживаете — оно у нас будет.
— Ангел, можешь остаться, если хочешь, — мы сами съездим.
— Ещё чего!.. — опять заорала Ангел. — …Я с вами! — и полезла на место пулемётчика.
Вдох-выдох. Бескрайнее поле с дымами впереди. Перекрестились. С Богом! Поле с дымами прыгнуло навстречу.
Наш МТЛБ в таких условиях — готовая «братская могила»: одна граната из РПГ — и всё. Однако в эти минуты нам было на это глубоко пофиг. Надо было спасти ребят и надо было защитить Родину. Всех тех женщин, детей, стариков, которые махали нам руками, когда мы, лязгая гусеницами, неслись мимо них по улицам Горловки к линии фронта. В эти мгновения я испытал очень сильные чувства. Гораздо более сильные, чем во время штурма здания УВД г. Горловки. Мне показалось, что у меня за плечами — огромный, до небес мой ангел-хранитель: святой небесный покровитель воинов и моего имени, Георгий-Победоносец. Мы с ним вместе идём на врага, закрывая собой мирное население родной Горловки: всех тех, кто приветствовал нас, пока мы неслись мимо них в бой, кто сейчас вслушивается в звуки канонады и молится за нас. Бессмертная фраза Зои Космодемьянской: «Это счастье — умереть за свой народ!» в эти мгновения мне показалась более близкой, чем когда бы то ни было.
На подходах к Логвиново мы секли все сектора, опасаясь вражеских гранатомётчиков, однако гораздо больше, чем противника, я боялся своего собственного героического спецназа. Поле было уставлено битой и горелой бронетехникой — её заметно прибавилось по сравнению с нашим вчерашним визитом. Везде дымились свежие воронки и густой пеленой поднимался дым. Было ясно, что наша контуженная, озверевшая от наплыва противника со всех сторон пехота легко может принять нашу коробочку за очередную прущую на прорыв укровскую броню, и кардинально поприветствовать нас из РПГ-7 в лобовую проекцию.
Поэтому я развернул флаг в поднятых над головой руках — и он заполоскался на ветру. Вот знакомый взгорбок — из окопа с ожесточённой радостью помахали нам трубами гранатомётов наши спецназовцы. Влетели в деревню, маневрируя между горелой бронетехникой, — пустое поле, по которому мы бегали с журналистами ещё вчера, уже сплошь покрылось чёрными тушами горелых машин.
Трудно передать бурное, исполненное хищного восторга ликование нашей пехоты, увидевшей свою броню. Рассредоточившиеся между дворами, они выбегали отовсюду, размахивали руками и оружием. Для них прибытие своей «брони», пусть даже столь хлипкой, как МТЛБ, и в единичном экземпляре, означало, что про них не забыли и что они окружены не полностью, сообщение с основными силами сохранено. Это давало надежду, что даже такой, тяжелейший и напряжённейший для наших ребят бой, не станет безнадёжным. Что подмога придёт, удастся выстоять и победить.
Среди подбежавших к нашей машине воинов выделялся один — в танковом комбинезоне. Как оказалось, они тут на двух танках находились с утра: носились вокруг села, жгли из орудий вражескую технику кошмарили укрофашистскую пехоту из пулемётов. Сейчас у них кончилось всё — солярка, патроны, снаряды, нет радиосвязи. Весьма решительно он нам сказал, что: «Сейчас прочие наши ребята как подойдут!»
В сдержанных, но всё же эмоциональных выражениях я ему ответил: «Ваши вон там на холме стоят — зассали идти сюда с нами!»
Танкист заметно обиделся и напрягся. С явным недоверием он сказал, что такого быть не может. Мы ему ответили: садись к нам, поехали. Весьма сердитый и полный недоверия, он ловко запрыгнул в нашу броняшку.
Тут подбежал командир казаков, бившихся там же. У него на всё подразделение не было ни одного шприц-тюбика обезболивающих. Памятую о наших «диких» горловских эмгэбэшниках, в уютном безопасном тылу шьющих на меня уголовное дело — прямо вот в данный момент времени, я несколько тюбиков дал, но выдернул из набедренной командирской сумки листик и тут же, под свист осколков, попросил написать расписку, что я их ему выдал. Нужно отдать должное командиру — он с завидным хладнокровием расписку написал, и даже не удивился тому, что я её попросил: видимо, у самого был опыт общения с тварями разной степени феноменальности из «проверяющих» структур. Особую пикантность ситуации придавало то, что обстрел резко усилился, железо и свинец прошивали воздух во всех направлениях. Все попрятались, и только мы, как два идиота, припав на колено, судорожно дописывали эту «расписку». Экипаж моего МТЛБ, позабыв о субординации, матерно призывал командира закончить заниматься бюрократической хернёй и занять своё место, чтобы они могли наконец смотаться. Вопли экипажа становились всё громче, по мере усиления обстрела и заполнения листа, и к моменту, когда я ставил дату внизу текста, стали перекрывать звук разрывов. В этот момент я остро позавидовал рядовым, на плечи которых не падает идиотизм разборок с мерзкими тыловыми крысами, только и занятыми интригами и поиском поводов к дискредитации тех, кто по-настоящему воюет.
Когда мы прилетели на холм обратно, мне даже не удалось ничего сказать «доблестным танкистам». Два «выдающихся солиста» нашего экипажа — Ангел и танкист из деревни — наперегонки принялись объяснять танкистам, какие они нехорошие люди что стоят здесь, пока наших там в деревне прессуют. Особенно отличился приехавший с нами их коллега. Он был глубоко уязвлён в лучших чувствах таким поведением своих боевых друзей — в решимости которых был только что настолько уверен. Потому он не только не стеснялся в выражениях (в разгар боя крайне редко кто стесняется), но и выражался настолько ёмко и убедительно, что я даже позавидовал. В крайне конкретных выражениях он объяснил им, насколько сильно они его разочаровали.
В итоге танкистам стало гораздо страшнее находиться на месте, чем атаковать: они всё-таки полезли в свои машины, напоследок, однако, договорившись, что мы на МТЛБ пойдём впереди.
Ну нам не привыкать. Вдох-выдох, с Богом! Опять грохот взрывов и густое облако дымов над Логвиново прыгнули нам навстречу.
На этот раз радость нашей пехоты стала ещё острее, когда следом за нами, грозно покачивая длиннющими стволами на полном ходу, к деревне подошли танки. Нужно отдать должное: теперь уже решившись, танкисты работали чётко — разделились на две группы и начали обходить деревню, расстреливая из орудий и пулемётов противника. Наша пехота, при виде такой активной поддержки, резко воспряла. Противник напротив, осознал, что «погода нелётная», и начал судорожно смываться. Мы быстренько загрузили раненых и на полной скорости понеслись в медпункт в Углегорске.
Закончился этот день «феерически-юмористическим» случаем. Когда мы прибыли в Углегорск на штаб, наш Красный сказал что-то не очень лестное про танкистов. Это услышал их комбат. Ему бы деликатно сделать вид, что он не расслышал, — а его перемкнуло, он уволок Красного разбираться к комбригу. Тем временем пришёл я. Как оказалось, пока меня не было, Красный в ярчайших тонах, с присущим ему самобытным красноречием охарактеризовал духовные, психологические, интеллектуальные, морально-волевые и боевые качества танкистов. Я обратил внимание на неестественно багровый цвет лица почти всех присутствующих: кое-кто от сдерживаемого гнева, остальные — от сдерживаемого хохота. Меня попросили сообщить, что там произошло. Я кратко сказал: «Танкисты не захотели идти в атаку — еле их вытолкали». Тут встал начальник штаба — глаза его сияли, усы топорщились от сдерживаемого хохота. Он мне пожал руку и даже более чем приветливо, вежливо сказал: «Благодарю вас, Юрий Юрьевич, можете идти отдыхать». Уже выйдя из дома, я услышал генеральский рёв, от которого завибрировали рамы в окнах, — генерал выражал своё отношение к комбату танкистов.
…Той ночью мы поехали в Горловку. Невзирая на запредельное утомление после нескольких суток боёв, невзирая на то, что на следующий день, ясное дело, будет ещё всё «ярче» и «активнее». Поехали совсем не потому, что хотели выспаться на диванах. Увы, причина была совсем другой.
Как мне сообщили бойцы моего подразделения, в это время находившиеся в расположении медицинской роты, сообщили, что моим отсутствием поспешили «продуктивно» воспользоваться горловские эмгэбэшники. Вместе с вышеупомянутым Мерко они припёрлись в подразделение, и мало того что запугивали военнослужащих — собирали их в отдельной комнате по одному и под угрозой расправы заставляли писать на меня обвинительные заключения под их диктовку. Там много чего фигурировало: похищения, пытки, убийства людей, торговля донорскими органами, но самое интересное — «создание незаконной разведывательно-медицинской роты». Потому пришлось в решающий момент боёв ехать и всю ночь писать всякий идиотизм — многочисленные отписки «не похищал, не убивал»… Оставим в стороне «моральный уровень» тех эмгэбэшников: сами, твари, упорно сидя в тылу, как могут мешают боевым действиям, нацеленным на защиту их же родной Горловки — в которой не только они, но их семьи и дети. Оставим в стороне «интеллектуальный уровень» предъявленных обвинений: например, позже у меня был разговор с одним из этих мутантов, так на мой вопрос:
— Как вы себе представляете разведывательно-медицинскую роту?
Последовал ответ:
— Не знаем, это вы же её придумали.
А на мой следующий вопрос:
— Где у меня на территории сотня вооружённых нигде не учтённых мужиков?
Последовал ответ:
— Неудача замысла не означает его отсутствия.
То есть чисто по Оруэллу: «мыслепреступление».
Но тут настал вопрос всерьёз задуматься о моральном облике и участии в процессе вышестоящего командования. Ясно было, что без поддержки нашего военного начальства они бы на такое ни в коем случае не решились. Тут очень кстати на ум пришли все эпизоды странного поведения нашего Соколова, который, вопреки всем нормам устава, не подписывал рапорта о неявке на воинскую службу Мерко, а также, как я выяснил тут же, вынужденно переключившись с военных задач на интриганскую гниль нашего штаба, втихаря от меня восстановил в моей роте на должности Шевцову. Картина стала складываться весьма определённая. По этому поводу закономерным образом думка мне приходила самая мрачная.
Но додумать её я не успел — утром следующего дня, как оказалось, начался решающий бой за Логвиново.
…Утром с тяжёлой от переутомления головой я печатал очередную идиотскую бумажку — отписку на неугомонную деятельность наших «бойцов невидимого тылового фронта». И тут зазвонил мобильник: командир госпитального взвода, Александр Юдин, сообщил мне, что по приказу генерала выехал в Логвиново за ранеными. Нехорошее предчувствие кольнуло моё сердце. Тиснул тангенту на рации: «Ангел, срочно ко мне!» Ангел, также серая от недосыпа, выслушала и побежала с Красным готовить «мотолыгу» к экстренному выезду. Я, весьма встревоженный, быстренько выключил комп и увешивался снарягой. Юдин был один из самых толковых, грамотных и трудолюбивых офицеров моего подразделения, на нём очень многое держалось. Я его очень ценил — буквально накануне он по пути со службы домой попал под миномётный обстрел и трогательно рассказывал о том, как мина ударила рядом, он ещё успел подумать: «Кто же теперь всю отчётную документацию Юричу делать будет?» — но мина попала в клумбу и все осколки ушли вверх. В эту ночь он, вместе с доктором Корнеевым — добровольцем, которого я уже месяц не мог втиснуть в штат невзирая на ежедневно подаваемые рапорты и кучу вакантных должностей, дежурил на нашем полевом медицинском пункте в Углегорске.
В принципе, генерал должен был поставить задачу на эвакуацию раненых (как и любую другую) мне, как начальнику службы, а я уже, исходя из наличных сил и средств, должен был определить оптимальный способ её выполнения, привлекаемый для этого личный состав и технику. Особенно в данном случае — когда нужно было вывозить раненых из блокированного противником населённого пункта, в разгар ожесточённого боя. Телефон мой генерал знал прекрасно — в иные дни звонил по нескольку раз на день. Причём даже не могу сказать: «это ж надо было подумать». В данном случае достаточно было выполнять требования устава. Но руководить в боевой обстановке — это не орать да интриги плести в уютном штабе. Как и всё время в ходе боевых действий, генерал Соколов старательно косячил — и только самопожертвование наших воинов превращало тщательно организованные им поражения в победу. При этом наши ребята щедро платили кровью, и, как правило, — самые лучшие.
Итак, когда мы на МТЛБ уже вовсю спешили к месту боя, Юдин позвонил моему советнику: сообщил, что «Урал», на котором эвакуировали раненых, подбит. Потом последовал от него ещё один звонок: легкораненых отправили своим ходом к основным силам, остаёмся с тяжелоранеными. После этого связь прервалась.
Тем временем мы наконец-то выкатились на хорошо знакомый нам холмик, где по-прежнему стояло три танка. Стрелковка в Логвиново бушевала такая, что вчерашний день показался полным умиротворения выходным. Однако арта почти не работала, и, пользуясь прекрасной солнечной погодой, танкисты, сидя у брони, мазали какой-то паштет на хлеб. Сочетание солнечных лучей, вида наших безмятежно жующих воинов и моей спешки — поскорее проскочить в село на помощь нашим застрявшим там медикам привело к тому, что я совершил грубейшую ошибку. Вылез из МТЛБ без автомата. Собственно, я предполагал, что лезу на пару минут: с пригорка глянуть в бинокль подходы — и обратно в коробочку, пойдём в Логвиново. Увы, на войне из всех законов самый непреложно работающий — «закон Мэрфи»: «из всех неблагоприятных случайностей произойдёт наиболее неблагоприятная и в самый неподходящий для этого момент».
Обманутый полной тишиной вокруг (стрельба шла только в Логвиново), я вылез на большую кучу земли с биноклем. И едва приложил его к глазам, как впереди и справа, метрах в ста, не более, заговорили вражеские автоматы. Красный, с примерным мастерством выполняя задачу «беречь командира», ловко дёрнул меня за ноги. Падая, я успел подумать: «Бинокль дорогой». Поднял его над башкой и шмякнулся оземь пузом. Первая же моя фраза была: «Ни х…я себе наглая пехота!» Действительно, такого чтобы противник скрытно подошёл почти в упор и атаковал нас — за всю войну, пожалуй, не было.
Перевернулся на бок, и пряча бинокль в карман разгрузки, я обратил внимание на то, что противник работает парами, очень слаженно — один стреляет, второй молчит, видимо меняет позицию. Не видя нас, они вели огонь по МТЛБ. Ещё я обратил внимание на то, что из каждой очереди две, а то и три пули попадают в лобовую проекцию брони. Такой уровень стрелкового мастерства заставил сделать определённые выводы, которые я тут же озвучил: «Это наёмники!»
Запомнилось, как одна из пуль, отрикошетив от брони, крутилась в пыли, шипя и сияя ярким красным пламенем: скорее всего, была то ли трассирующей, то ли зажигательной.
Танкисты с похвальной быстротой попрятались в окопы, отрытые под брюхами танков, и на нашу реплику: «Стрельните хоть из чего-то!» отвечали дружным судорожным отрицательным киванием головами.
Произошло всё вышеперечисленное гораздо быстрее, нежели возможно это прочесть. Я осознал, что у меня нет с собой автомата, — ещё хуже было то, что Красный тоже вылез из МТЛБ без своей «железки». Однако он — воистину прирождённый воин. Обычно шок у человека, внезапно попавшего под обстрел, длится не менее четырёх секунд (это у человека хорошо подготовленного). Только потом он начинает ответные, более или менее целенаправленные действия. Пока шли четыре секунды и я пытался сообразить, что делать, он успел отнять у одного из танкистов автомат, выпустить пару рожков, швырнуть гранату. Вот тут и было явлено нередкое на войне чудо под названием «помощь Всевышнего». Противник, обалдевший от такого неожиданного приёма, постреливая, откатился.
Теперь, когда мне становится очень тяжело на душе — от тупости и предательства нашего генералитета, от импотенции (точнее — полной кастрации) нашего политического руководства и от равнодушия нашего народа, когда смотрю, как далеко зашёл практически без сопротивления наш враг, и насколько нам самим это безразлично, я часто вспоминаю этот эпизод под Логвиново. Когда-то давно твари-англичане, взявшие в плен Жанну Д’Арк, пытаясь обвинить её в сотрудничестве с нечистой силой, задали провокационный вопрос: «Если Бог дарует победу правой стороне — зачем же ты призываешь сражаться?» На это сильная не высокомудрым воспитанием, но духом и любовью к Родине воительница ответила: «Чтобы Бог мог дать победу в сражении, воины должны сражаться!» Просто, незамысловато, но насколько точно! Бог всегда поможет правому — надо лишь иметь мужество защищать Родину, а не отсиживаться за диваном…
Мы на МТЛБ скакнули на соседний пригорок, с которого лучше просматривались подходы. Оттуда увидели, что в поле, совсем недалеко от наших неработающих танков стоит небольшая вражеская колонна: БМП, ЗУшка на «Урале» и БТР. ЗУшка блеснула «зайчиками» стёкол. Опытный Красный сказал: «На нас наводятся». Прыгнули на броню, рывком выскочили из-под удара — и уже на новом месте услышали тяжёлую, густую дробь: как от огромной швейной машинки. Спаренная зенитная установка лупила по полю.
Замысел противника стал очевиден. Зная, что наши танки ни стрелять, ни ходить не могут — тихонько подойти к ним пехотой, забить экипажи и занять горку, потом подогнать свою технику, запечатать наших в Логвиново и забить окончательным штурмом со всех сторон. И, таким образом, деблокировать свою группировку. Но, милостью Божией, их пехота не выдержала не такого уж мощного нашего огневого противодействия — не пошла на штурм в нужный момент, а напротив, откатилась. И техника пока застряла в поле на подходах. Однако ситуацию надо было разруливать: мне нужна была связь с командованием. Как всегда в такие минуты: активный бой да ещё где-то в полях, мобильная связь «легла» (а другой у нас и не было). Ловился сотовый далеко не везде: пришлось поездить по полю, под активным обстрелом, прежде чем мы нашли место с устойчивым приёмом телефонной связи. При этом по нам постоянно работала стрелковка — с разных мест и довольно точно, с небольшой дистанции. Было очевидно, что противник небольшими группами просочился на несколько километров внутрь занимаемой нами территории и его бойцы — везде. Такая решительная, требующая неплохой выучки и совершенно непривычная для противника тактика заставила меня повторить: «Это наёмники».
При этих наших «перескоках» в поисках места для связи произошёл ещё один «прикольный» эпизод — я потерял свой мобильник. А там — куча контактов со всеми, в том числе и с командованием. К счастью, мы быстро определили место, где он может лежать, и так же быстро под огнём отыскали его — Слава Всевышнему!
Наконец, удалось дозвониться до начштаба и доложить ему обстановку. Тот ответил: «Танковая колонна выходит к вам, продержитесь двадцать минут!» Большое счастье, что помимо «генерала Соколова» у нас был начальник штаба — грамотный, толковый и решительный офицер.
Важной особенностью сложившейся ситуации было то, что мы имели чёткое представление о степени «географической осведомлённости» командного состава — иначе говоря, понимали, что танкисты идут без проводника и скорее всего заблудятся. А поле насыщено группами вражеской пехоты — очень хорошо обученной. Если колонна сослепу напорется на подготовленную противотанковую засаду, запросто может повториться первый день штурма под Углегорском: дымы над горящими боевыми машинами, обугленные тела наших бойцов, и отходящие уцелевшие машины. В принципе, для такого сценария достаточно было бы одного расчёта ПТУРа. При этом ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы такое произошло: сорванная атака означала не только гибель танкистов. Она означала ещё и гибель наших друзей из спецназа ДНР, отчаянно отбивавшихся от противника в Логвиново, а ещё — провал всей операции по окружению и уничтожению вражеской группировки. Все наши убитые и раненые — все зря. Такого нельзя было допустить.
Судя по тому, что по нашей МТЛБ стрелковкой работали много, но ни разу не отработали из чего-либо противотанкового, напрашивался вывод, что на этом участке у противника ничего такого нет. Значит, если провести танки именно здесь — получится очень даже славно. Много рубленного гранями танковых траков фарша из раздавленных укропов. Где перехватить колонну, чтобы она не заблудилась? Ответ тоже был очевиден: на броде через речку. Он один, и до него ходившей ранее техникой накатана немереной глубины колея.
Скакнули к броду, в ожидании техники открыли по нескольку банок паштета — любопытная смесь красителей, картона и консервантов. Кстати, неизменно хороша была укропская трофейная тушёнка — в отличие от смеси сои и химии, которой наполнялись наши банки (помню любопытную в своей искренности надпись «свинина растительного происхождения»), у них в банках даже жира не было — чуть желе и сплошные волокна мяса. Это для тех, кто любит посмеяться над «тупыми и вороватыми тыловиками укров». Словом, как сказал Гоголь: «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!»
Не успели. Красный прислушался к своему животу и ломанулся в близлежащие кусты. Уже на ходу просигнализировал: «Ну, как всегда. Что-то я очкую!» Нам ничего не надо было пояснять. На весь спецназ ДНР была известна безошибочная примета: в боевой обстановке живот у Красного прихватывает только непосредственно перед самой дикой зарубой. Мы судорожно завертели головами в ожидании опасности — издалека донёсся лязг траков, через брод полезла наша небольшая колонна: штук пять танков, пара БМП.
Я выбежал к броне, нашёл командира, кратко разъяснил ситуацию. Несколько человек офицерского состава пересели к нам на МТЛБ — и мы пошли головными. Скрытно выехали через посадку на прежнее наше место — километрах в пяти отсюда, нагло, на бугре торчала вражеская техника, видимо ожидая, пока их пехота додавит-таки наших танкистов на «неработающих» танках. Отчаянная стрельба доносилась из Логвиново аж сюда, но на холме, где стояли наши танкисты, по-прежнему было тихо — не иначе как Милостью Божией наши пара жалких рожков и одна граната произвели неожиданно сильное впечатление на вражескую пехоту, и та лезть пока побоялась.
Красный, на редкость чёткой жестикуляцией и формулировками, буквально в паре слов обрисовал старшему танкистов диспозицию и расположение наших и противника, а также оптимальные подходы. Не раз я удивлялся и прежде, насколько у него чёткий и грамотный слог становится в критические минуты — причём при полном отсутствии не только военной подготовки, но и какого бы то ни было образования. «Может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать!»
Старший колонны зловеще оскалился. Танки развернулись за посадкой и… Знаете ли вы фразу: «Пиздец подкрался незаметно?» Ничего другого не пришло мне на ум, когда, рассыпавшись цепью, наши танки и БМП пошли на хохломутантскую технику — БМП, БТР и ЗУшку на «Урале». БМП успела только развернуться. ЗУшка удирала довольно долго — пока красивый столб чёрного дыма не украсил её тушу. Дольше всех смывался БТР: даже получив одно попадание, этот уродец сумел заехать за крайние дома Логвиново (забегая вперёд скажу — там его и дожгла наша доблестная пехота). Вражеская пехота в поле стремительно заткнулась и начала разбегаться — кто успел.
Подъехал один медицинский МТЛБ — нам его прислали с другой бригады на усиление нас. К сожалению, необстрелянный экипаж заменжевался. Я их несколько раз приглашал ехать за нами — даже один раз, проехав несколько сот метров, увидел, что они не едут, и вернулся за ними. Наконец, они поехали, но лучше бы этого не делали. Нерешимость в бою — одна из самых тяжких ошибок, чреватых самыми разнообразными осложнениями, довольно часто — кровавыми.
Мы сели на МТЛБ и поехали по полю за танками. Проехали мимо развороченной вражеской БМП с открытыми дверцами, мимо чадящего «Урала». Проклятые Богом хохлопитеки, продавшие Веру и память предков за «безвизовый въезд у Еуропу» (который, как оказалось теперь, им и не светит), ехали на этих машинах, чтобы убить нас, потом убить ребят. И теперь получили своё — вон горят и валяются. Трудно передать хищную радость, которую испытываешь, когда видишь уничтоженную технику — только что ехавшую, чтобы убить тебя.
Фраза: «вокруг стоял кромешный ад» от частого использования литераторами поблекла и подутратила свою яркость, стала шаблонной. Кратко говоря, нет слов в человеческом языке — даже самом выразительном, русском — чтобы рассказать, что мы там увидели. Дым висел как плотное одеяло — над самой головой. Я ещё успел порадоваться, что эта пелена скрывает нас от вражеских гранатомётов. Днём было темнее, чем самой тёмной ночью — метров на десять видно, а далее — сплошная чёрная пелена.
Дымящиеся, свежие воронки — повсюду. Пустое в первый день боёв поле было настолько уставлено горящей техникой, что проехать можно было с огромным трудом. Везде — в технике и рядом с ней — обгорелые тела её экипажей и десанта: чёрные, скрюченные, иногда с полопавшейся кожей, под которой сочится слизью и лимфой алое мясо. Проклятые Богом хохлаческие этномутанты трое суток шли на прорыв — пёрли как на буфет, обкумаренные американской боевой наркотой, подпираемые заградотрядами из «правосеков» и наёмной западной нечисти всех мастей — от «великопольских» пшеков до педерастических Джонов из США. А наши ребята без всяких заградотрядов, без выучки и подготовки, стояли в Логвиново насмерть — в упор жгли из гранатомётов и расстреливали из автоматов всю эту свору «вильных казаков», сдыхавших за безвизовый въезд в Европу и право американцев владеть нашей землёй. Уже не раз думал — от всей души надеюсь, что милостью Всевышнего души всех без исключения хохломутантов, отступившихся от Православной Веры, пришедших убивать мирное население по указу проклятых штатовских вампиров, после того, как мы убьём их, отправляются туда, где им самое место: в геенну огненную, в ад!
Некоторые «умники» в Интернете не раз писали, что «противник в Дебальцево сдался и оказывал лишь вялое сопротивление». Чтоб я так жил, как тамошнее сопротивление было «вялым»! Противник так пёр, что некоторые танки и бэхи наши сожгли метрах в двадцати от крайних домов. Для гранатомёта это не то что «в упор» — а даже «за пределом фокуса» — стандартная граната взводится, лишь пролетев метров тридцать.
Противник штурмовал ожесточённо, лёз вперёд, совершенно не считаясь с потерями, атаковал одновременно со стороны Артёмовска — свежими силами, и со стороны Дебальцево — теми, кто пытался деблокировать группировку, выскочить из котла. Проявил немалое тактическое мастерство — и причины всего этого сочетания, совершенно нетипичного для обычных ВСУ — вялых, безынициативных, обычно трусливых, а будучи в наркотическом опьянении — упорных тупой «упёртостью зомби» — безмозглых, послушных приказу теневого покровителя — мы узнаем чуть позже.
Увидев всю эту картину, экипаж шедшего за нами МТЛБ остановился в чистом поле, не доезжая домов. Это было грубейшей ошибкой, какую можно себе представить. У края деревни с одной стороны — дома, с другой — битая техника, они тебя прикрывают — фиг попадёшь. А там, где стояли они — чистое поле, стреляй — не хочу. К счастью, густейший дым горящей солярки и техники скрывал их от противника, а менжевались они недолго, минут пять, потом их нервы не выдержали, и они драпанули обратно.
Раненых в Логвиново было валом: ещё бы, такой махач! Мы загрузили их, сколько поместилось в наш МТЛБ, и рванули вывозить их на холм на подходах — тот самый, где молчаливым памятником гениальности нашего комбрига высились неработающие танки. Нужно было вывезти всех — а «мотолыга» вмещает в десантный отсек максимум отделение. Уже спускается ночь, и, если возить порциями — многие умрут от потери крови и переохлаждения. Потому приняли решение: сначала эвакуировать их из Логвиново на относительно безопасную возвышенность на подходах, а потом уже решим, что делать далее.
Вопреки возможным ожиданиям читателей, бой отнюдь не закончился. Наступил перелом — однако противник продолжал переть со всех сторон. Работала его арта, в воздухе рвались и мимо нашего МТЛБ летели гранаты РПГ, а уж сколько пуль было в воздухе! Он так и звенел ими, как изобильная пасека доброго пчеловода в жаркий июльский день. Отупевшие от жесточайшего многочасового боя, сплошь оглушенные и контуженные, что бойцы что раненые были почти невменяемыми, и загрузить их в узкое чрево транспортёра являлось той ещё задачей — тем более, что нужно это было делать быстро, а размещать — максимально компактно. Мы сделали четыре рейса до холма и обратно, прежде чем вывезли всех. При этом ранее сбежавший экипаж МТЛБ находился здесь же, на холмике — они взяли на себя заботу о раненых, пока мы их возили, за что им, разумеется, реальное спасибо.
Потом скаканули на стоявшую поблизости миномётную батарею. Командовал ею наш давний знакомый по спецназу ДНР — уже описанный мною Макар. К счастью, он сразу же выделил нам «Урал». Мы загрузили всех раненых в него, свой и приданный МТЛБ, и вскоре столь милые огни Углегорска замаячили на горизонте. Когда мы подъехали к нашему медпункту, я попытался крикнуть — и не смог, сорвал голос. Попытался вылезти из МТЛБ, чтобы позвать наших — и не смог, ноги отказали внезапно от перенапряжения. Тогда выстрелил из автомата в воздух. Выбежали наши медики и кинулись таскать раненых, оказывать им помощь и так далее. А мы поехали в штаб, в ожидании новых указаний. У командования были идеи что-то ещё сделать ночью с нашим участием — ведь по-прежнему никто, кроме медицинской роты (точнее, нашего расчёта), не знал дороги в Логвиново. Однако к счастью, ночью ничего нам не назначили, и мы немного отдохнули. Ангелу, как одной из очень немногочисленных воюющих на самом передке женщин, которую лично знали почти все присутствующие, выделили место на диванчике в переполненном штабе, чтобы она могла выспаться. Тут же присутствовал хорошо знакомый нам представитель донецкого штаба корпуса с позывным «Синий». Он очень тепло приветствовал нас с Ангелом, говоря, что хорошо помнит нас ещё со времён Областной Госадминистрации. Настроение у меня немного улучшилось — если представитель штаба корпуса за нас — то глядишь, наведём порядок у меня в подразделении, решим вопрос и с озверевшими эмгэбэшниками, и со странно ведущим себя комбригом. Я попросил и его и комбрига что-то сделать — и с эмгэбэшниками и с не являющимся на службу ротным, которые сейчас активно подрывают боеспособность бригады. Оба меня заверили что «гада ротного посадим, эмгэбэшников пошлём нахер, не волнуйся, с тобой будет полный порядок».
Это было тем более актуально, что уже вечером, от любезных горловских эмгэбэшников поступило напоминание о том, что они активно работают. Они сбросили мне на телефон смс-кой запрос: почему я до сих пор не нашёл пропавших медиков, и чем вообще занимаюсь — чтобы отчитался им. Я сообщил об этом своему непосредственному командованию — мне сказали, чтоб я не парился, командование решит вопрос с эмгэбэшниками.
На следующий день интенсивность боевых действий резко ослабла. Одновременно произошло несколько событий. Во-первых, нашлись наши медики — Юдин и Корнеев. К глубокому прискорбию, в числе погибших. Как сейчас помню, каким тяжёлым камнем легла мне на сердце эта утрата. Таким образом, в который раз в жизни проявилась мудрость изречения: «Не судите да не судимы будете». Гениальный генерал Соколов своим приказом … ммм, даже не знаю, какой эпитет пристегнуть к этому слову, скажем, «странный», отправил достойнейших людей, врачей на смерть. Вместе с ними при эвакуации погибли раненые, всего 11 человек. Напомним, что это именно он изволил орать на меня, что я «врачей на смерть посылаю». Он, зря убивший тринадцать человек только в этот раз, — зачем, для чего? Неисповедимы пути Господни…
Если бы не это странное самодурство генерала, я бы не потерял ни одного человека из числа своего личного состава за всю войну. Эх, Соколов, Соколов… Осталось только дополнить, что Корнеев так и не был включён в списки личного состава — семья не получила ни копейки, как невоенный он не мог быть награждён, хотя наградной лист я всё-таки из принципа подал. А сколько таких «Корнеевых» было к концу операции в бригаде благодаря комбригу! Сначала из-за непонятных причин не дал поставить в строй тех людей, которые добросовестно служили и воевали, а потом в силу неведомых мне причин так руководил операциями, что умножал бесчисленно совершенно ненужные жертвы. Эх, Соколов — Соколов… А у Юдина осталось пятеро детей. Чуть позже ко мне пришёл ругаться мой земляк, лихой и прославленный боец первого батальона с позывным «Хирург». Чёрный от злости, он мне рассказывал, какой замечательный врач и удивительный человек был Юдин — и, хотя я знал о достоинствах покойного и был невиновен в его гибели, каждое слово жгло мне душу. Эх, Соколов, Соколов… Впрочем, есть у меня гипотеза, объясняющая странное поведение генерала — но об этом чуть позже.
Во-вторых, очень расстроился наш бесценный Красный. Впал в настоящий глубочайший шок от скорби по павшим товарищам. Вообще должен отметить, что Красный всегда отличался не только исключительной лихостью и боевой смекалкой, но и таким же исключительным человеколюбием, заботой о товарищах, готовностью к самопожертвованию за них. В тяжёлом бою «на нуле» он, будучи сам в тяжелейшем состоянии из-за контузии — еле стоя, весь вихляя, тащил на себе больше километра сразу двоих раненых. В данном случае он так огорчился, что больно было смотреть на него. Мы кольнули ему мощного успокаивающего — которое берегли специально для такого случая, и уложили спать.
В-третьих, приехал к нам очень-очень хороший человек из Москвы — наш замечательный друг, российский журналист Владислав Шурыгин. Я давно, задолго до этой войны читал его статьи, интересовался его творчеством, уважал за активную жизненную позицию, за прекрасный, глубокий анализ происходящего. Законнектил с ним впервые из здания ОГА по скайпу. С его поддержкой опубликовал свои первые статьи в российской прессе. Мы неоднократно общались по скайпу за время боевых действий. Я очень хотел увидеться с ним лично. И вот сейчас он, приехав под Дебальцево, — заехал к нам. Мне было неловко за нашего дорогого Красного, а он сказал мне памятную фразу: «Юрий Юрьевич, это и есть настоящая война — а не то, что показывают по телевизору».
Позже из общения с офицерами разведки я узнал причину «и храбрости моей и дивной силы» — в смысле, крайне необычного поведения хохломутантов. Во-первых, противник перебросил сюда, под Логвиново, три полнокомплектных «ударных батальона Порошенко». Более тысячи манкуртов — прислужников пиндосов, за доллары ломанувшихся убивать свой народ. Тщательно отобранные по всей территории квазигосударства Руины этномутанты — военнослужащие с выдающимися физическими и психологическими данными. Полгода их беспрерывно дрочили амерские инструкторы. А потом, когда они пошли на прорыв, амерские и польские инструкторы пошли с ними. В этом была разгадка выдающегося стрелкового и тактического мастерства противника, когда он попёрся к нам на холм. И недостатка его мужества. Когда понадобилось умирать, переть на огонь.
А из окружения на прорыв пёрли вообще все, кто мог двигаться. В кольце оказалось огромное количество иностранных граждан — всей той нечисти из Европы и Штатов, наёмников, военнослужащих — советников, просто военнослужащих из Польши, Англии, США — которые убивали людей в Ираке, Ливии, Сирии, сотне других стран, а потом припёрлись к нам. Оказавшись в окружении, «белые господа» умирать не захотели и погнали на убой впереди себя «туземцев» — дебильных хохломутантов, возомнивших себя европейцами. Предварительно напичкав их боевой наркотой до утраты инстинкта самосохранения и человеческого облика.
В тот день по приказу командования мы сделали один рейс в Логвиново — вместе с приданным нам МТЛБ. По пути наша сломалась, и мы сначала вывезли раненых на их машине, а потом оттащили на тросе нашу сломавшуюся коробочку.
Ещё я побеседовал по телефону с моим дорогим и уважаемым другом — командиром одного из подразделений, славного ЦСО МГБ ДНР, которые в это же время упорно очищали Дебальцево от пенной накипи укрофашистской скверны. День и ночь штурмуя, беря с боем каждый дом. Я не указываю позывного и имени этого в высшей степени достойного человека — потому что он очень скромен и не рад был бы такой «рекламе» от меня. Тогда я только мог представить, какой накал и ожесточение боёв пришлось перенести нашим, и лишь много позже я узнал подробности. Как наши ребята за трое суток поспали всего четыре часа. Как стреляли беспрерывно, день и ночь — настолько, что их командир показывал мне позже свой палец, стёртый спусковым крючком до кости. Как днём штурмовали противника открыто, беспрерывным огневым подавлением — а ночью входили бесшумными призраками в занимаемые противником дома. Резали горло проклятых этномутантов ножами, в упор били из бесшумных пистолетов. Кровищи было столько, что он потом несколько раз стирал свою «горку» — да так и выбросил, не смог отстирать. Очистив несколько домов подряд, не спали, не отдыхали — чистили новые и новые, упокаивая укровских вурдалаков, в беззвучных рукопашных схватках творили святую месть «западэнськой» нечисти. А утром, очистив от нелюдей целый квартал, прозрачные от непомерной усталости, спокойно стояли у окон, на крышах домов в готовности, удерживая на плечах тяжёлые трубы гранатомётов, и сузившимися от напряжения зрачками смотрели вниз, на ущелье улицы — по которому текло чадное стадо вражеской колонны. Укры заезжали в глубину «своего» квартала спокойно, уверенно — переговариваясь в полный голос, расслабленные, с оружием на коленях. Пора! И десятки огненных стрел вылетают отовсюду, превращая ущелье в наполненную огненной магмой вулканическую реку, в которой в очищающем пламени корчится и орёт «почти еуропейская» биомасса — люди, которые были рождены русскими, говорили и думали по-русски, а потом решили, что продать весь тысячелетний трудный и кровавый труд предков по созиданию русского государства на этих землях — неплохой гешефт. Они стреляли по нашему мирному населению из «Градов» и гаубиц, они массово насиловали женщин и девочек в занятых населённых пунктах, они пытали, грабили и убивали своих же земляков. Они гордились всеми этими своими деяниями — снимали их на камеру, выкладывали в «Ютуб», хвастались друг перед другом. Теперь, милостью Всевышнего, они отправляются туда, где таким самое место — прямиком в Ад! Их несколько секунд мучительного обжигающего горения сейчас — только начало нескончаемого, вечного огненного воздаяния в будущей, вечной жизни.
Наступил пятый день боёв за Логвиново. Утром в штабе нам поставили задачу — провести в Логвиново колонну спецназа. Наши МТЛБ от зверской эксплуатации потихоньку сдохли, и для выполнения задачи нам дали коробочку «Оплота». Висел густой низкий туман. Спецназ частью разместился на броне, частью — в кузовах «Уралов». Я дал краткий инструктаж на тему, что «если напоремся — только массированный огонь в упор до полного уничтожения противника, иначе нас тупо сожгут. Сектора разобрали, с Богом!», сел на своё излюбленное место за командирским люком, и знакомая колея в полях легла под гусеницы нашей машины. Всевышний был милостив, мы не нарвались, и вскоре оказались в Логвиново. Основной махач уже позади, противник ещё судорожно пытался прорваться, но боевой дух его был сломлен. Мы приехали нашим медицинским расчётом отдохнувшие, посвежевшие и страшно жаждущие отомстить за павших товарищей. Приехав в Логвиново, мы там увидели донельзя уставших бойцов спецназа ДНР, грузивших трофеи, собрали погибших, я прихватил три ПТУРа — самое дорогое пехотное оружие, совершенно ненужное нашей пехоте, потому что у них не было оператора. Вывезли из вконец разбитого населённого пункта абсолютно всех, кто нуждался в эвакуации: погибших, раненых и семью гражданских, старичков, которые каким-то чудом пережили весь этот ад. Прибыли в Углегорск, я вошёл в штаб, неся огромный ПТУР на плече, и доложил (как сейчас помню): «Убитые вывезены «Уралами», раненые вывезены «КамАЗами», гражданское население эвакуировано, медицинская рота взяла трофеи — три ПТУРа». И шмякнул трубищу ПТУРа на пол. С крайне кислым лицом генерал выразил мне благодарность, а Синий сказал, что мы с Ангелом представлены к званию Героев Новороссии. Я в очередной раз напомнил Синему и комбригу, что МГБ создаёт мне проблемы, — они меня дежурно уверили, что всё хорошо. Однако я уже знал, что эмгэбэшники продолжают выбивать на меня показания из личного состава, ротный на свободе и активно им помогает. Позже мне позвонили из Донецка и сообщили, что приказ на обнуление нас исходит из штаба корпуса: горловские эмгэбэшники только выполняют приказ. Мне настоятельно советовали уезжать. Закончу эту главу текстом отрывка моего рапорта в ряд военных инстанций (см. ниже).
«Ввиду вышеописанной позиции моего военного командования, умышленного лишения командованием бригады меня, как командира, всяких рычагов власти и возможности поддерживать дисциплину и боеготовность в моём подразделении, я пришёл к заключению о исчерпании всех существующих у меня способов добиться от командования соблюдения уставных норм и требований, а также прекращения всестороннего его саботажа. Осознавая меру своей ответственности за вверенное мне дело и медицинскую службу бригады и не видя путей к выполнению моего воинского долга надлежащим образом ввиду вышеуказанной позиции командования, мы прибегли к самой крайней мере протеста: подали рапорт об оставлении службы в рядах 3-й бригады НМ ДНР».
Учитывая мой настрой на служение своему народу (помните сказанные в минуту смертельной опасности мною врагу слова: «Меня только вперёд ногами отсюда вынесут!») — остаётся отдать должное собственному командованию, которое сумело сделать то, чего не сумел сделать враг. Впрочем, нашим генералам не привыкать убивать своих (Бэтмен и Мозговой тому ярчайшие примеры, есть куча менее известных) — поэтому удивляться тут нечему.
Уменя, разумеется, нет «100 % доказательств измены», которых сразу же, незамедлительно, потребуют от меня читатели — и даже не столько «кровно заинтересованные в сокрытии», сколько просто инфантильные, не желающие огорчать себя неприятной информацией. Нет ни видеозаписей вручения пачек иудиных долларов, ни оригиналов кровью подписанных обязательств «продать Родину». Потому я и не буду использовать термины «измена» и «предательство». Заменим их универсальным, ни к чему не обязывающим «так получилось».
«Так получилось», что в ключевой точке боёв за Логвиново, имевшее решающее значение для всей операции, простоял полностью небоеспособный танковый взвод — без соляры, без БК, без радиосвязи, кучу дней — и располагавшая танковым батальоном бригада не нашла ни одного исправного танка на его усиление. Невзирая на то, что каждый приезд в штаб я лично напоминал так называемому генералу Соколову о необходимости сделать что-то, прислать туда хоть одну боеспособную машину.
«Так получилось», что противник знал об этом, и спокойненько шёл к танкам без стрельбы, гнал туда свою бронетехнику — чтобы спокойно перестрелять танкистов, взять ключевую точку на единственной дороге, по которой мы сообщались с Логвиново, запечатать наш спецназ в Логвиново, перебить его и выйти из окружения.
«Так получилось», что один из снайперов нашей бригады как раз накануне этих событий получил приказ из Москвы на ликвидацию начальника штаба нашей бригады. Чуть ли не единственного толкового и порядочного офицера в тамошнем мерзком командном питомнике. Сам будучи офицером и человеком чести, снайпер выполнять этот приказ отказался. И оставшийся живым начташаба вовремя пригнал нам на помощь танковую роту. А так бы — всё «само собой получилось».
Странник, помолитесь Всевышнему за этого человека, вы живы благодаря ему!
«Так получилось», что сразу после Логвиново поступил приказ на обнуление нас с Ангелом. Ничего удивительного. Много раз после этих событий, общаясь с порядочными людьми «из структур», имеющими отношение к этим событиям (как ни странно, бывают и такие), мы неоднократно встречали неприкрытое удивление: «Как, это вы под Логвиново были? И до сих пор живы? Вы хоть знаете, КАКИЕ бабки вы людям обломили?»
Не знаем. Мы спасали спецназ, нашу пехоту, мирных жителей, Родину — вместе с этим же спецназом, пехотой, танкистами, а не стяжали Иудины «30 сребреников», как генералы.
И наконец, «так получилось», что то ли шесть, то ли восемь тысяч проклятых Богом хохломутантов, которых мы, все вместе, ценой невиданных усилий и немалых жертв взяли в плен в Дебальцево, были тихо и мирно, безо всякой помпы, возвращены нашим дорогим командованием укропской армии. Там их подлечили, откормили, и теперь они с использованием всего полученного боевого опыта расстреливают из орудий мирных жителей Горловки и Донецка, во время «перемирия», свято соблюдая «минские договоренности», ради которых Москва выкрутила нам руки, помешала добить тварей после Дебальцево и заставила вывести нашу тяжёлую технику подальше от линии фронта. Жизни укровских карателей и палачей священны для РФ, не то что жизни мирных жителей Донбасса, связавших надежды с Россией и умирающих с её именем на устах. Спасибо вам за это большое и низкий поклон, дорогие генералы и политики РФ!
Точно не скажу, сам по головам не считал, но от источников, заслуживающих доверия, слышал, что причины немалой стойкости и боевого мастерства противника под Дебальцево объяснялись весьма просто: в числе толпы хохломутантов в плен попало более тысячи «белых господ» этих зомби — евронелюдей. Это были наёмники с огромным опытом, и такие же кадровые военнослужащие из Польши, Великобритании, США и так далее. Тут они и попали «в колечко» вместе со своими укровскими холопами. Вот ради кого шли на прорыв «ударные батальоны Порошенко» вместе со своими инструкторами — гражданами Польши и США! Вот ради кого сгорали без счёта в бронетехнике под Логвиново «туземцы» — «вольные казаки» Украины, продавшие Православие, веру и землю предков «за кружевные трусики».
Мужество нашего спецназа, пехоты и танкистов, в сочетании с помощью Всевышнего сломало все планы этой сатанинской рати, и все эти «псы войны» тихонько, как и полагается «европейским цивилизаторам», спокойненько сдались. Однако затем произошло что-то странное. Разумеется, не измена — просто «так получилось»! «Так получилось», что не только без каких-либо необходимых мер воздействия, но даже без какого-либо медийного скандала все эти «псы войны», все эти нелюди и убийцы были тихонечко возвращены нашими доблестными спецслужбами своим хозяевам. Тут даже не знаешь, «своим хозяевам» — это чьим? Вашингтонским хозяевам этих убийц, пославших их сюда? Или вашингтонским хозяевам наших спецслужб, перед которыми те, судя по их поступкам, просто пляшут на задних лапах?
Вы только вдумайтесь: эти садисты и нелюди убивали мирное население в Ливии, Ираке, Югославии, Сирии, и теперь припёрлись сюда к нам, делать то же самое. Они уже сейчас убивают нас, наших русских людей — а наши дорогие генералы быстренько вернули их натовцам, чтобы они могли без помех продолжать «святое» дело уничтожения русского народа. Огромное спасибо вам, дорогие генералы Арбатского военного округа!
Что же, зря наши ребята четыре дня под беспрерывным ураганным огнём артиллерии стояли в Логвиново, в упор жгли вражескую технику, глохли от разрывов, истекали кровью? От имени их всех, я скажу от всей души каждому, кто причастен к возвращению всех этих оккупантов своему командованию: будьте прокляты, твари, во веки веков! И ваши потомки до третьего колена! До третьего — потому что никто из ваших потомков не проживёт дольше. Пусть ваши дочери станут бесплодными проститутками, а сыны — наркоманами-пидорасами, и пусть вам лично все иудины миллионы за эту измену станут поперёк горла, когда вы будете в одиночестве лежать годами с инсультом в своём пятиэтажном подмосковном особняке!
Мы всё говорим, что в укровской армии начальники — мясники, равнодушные к судьбам своих солдат. Однако для сравнения вынужден напомнить, что редкостная тварь Савченко — предмет почти религиозного культа, наглые хохлы постоянно прессуют РФ, принимают все меры для её возвращения. Не стесняются, не отказываются от этой мерзавки. Наше доблестное МО — отказалось от своих спецназовцев, попавших в плен, с безмерной смесью трусости и подлости, заявило, что они «не состоят на службе». Что мешало оставить в заключении всех этих пленных натовских уродов, чтобы при необходимости менять на своих? Тоже «так получилось»? Потому что страшно хотели выслужиться перед вашингтонскими хозяевами?
Словом, будем считать, что всё просто само собой «так получилось». И когда завтра точно так же, всё то же, но в гораздо более чудовищном масштабе «получится» в России и Москве, не удивляйтесь и не возмущайтесь — всё получится «само собой».
Имя русского человека держать честно и грозно!
Здравствуй, Москва-матушка! Позади остался грозный, непокорённый Донбасс. «Край степей и терриконов». Символ человеческого трудолюбия, стойкости, упорства и воли к победе. Синеющие здесь повсюду глыбы терриконов — это памятники трудам многих поколений шахтёров, которые ценой невиданных усилий, из века в век вырывают из чрева матери-земли «чёрное золото» — уголь, дарящий свет, тепло, жизнь. И цена этой жизни, как всегда — тоже жизнь, жизнь шахтёрская. На каждую тысячу тонн угля приходится одна смерть — мученическая смерть шахтёра, задыхающегося под многотонным спудом сошедшей лавы, или сгорающего в пламени метанового взрыва. И когда подойдёшь к террикону поближе, ты увидишь, что на самом деле он не синий, а буро-красный — капли крови проступают сквозь его толстую шкуру.
Под тяжёлыми тушами терриконов, на огромных глубинах, невидимые сверху, тянутся многокилометровые пустоты — штольни и шурфы, забои и паттерны. В извращённой фантазии содомитов — литераторов из проклятого туманного Альбиона, такие могут вырыть только сверхъестественные существа — гномы, наделённые сверхспособностями, но и живущие в них же, глубоко под землёй. Изнеженные и чувствительные, англосаксонские литературные извращенцы интуитивно чувствуют всю тяжёлую мощь почвы, её неподатливое могущественное величие и таящуюся грозную силу. Подсознательно они просто не могут представить себе, что обычные люди из плоти и крови способны в неимоверной духоте, чудовищном перепаде температур — то жаре, то холоде, с беспрерывным изнуряющим риском для жизни, годами созидать величественные пространства этих подземных галерей, перед которыми блекнут самые яркие, но «виртуальные», нарисованные на их компьютерах «шахты Мории».
И это беспрерывное созидание — тоже часть национального донбасского характера, неяркого, но стойкого шахтёрского величия.
В последний вечер перед Углегорской наступательной операцией, когда всё было намечено, но ещё ничего не решено и висело на волоске, военный лидер нашего народа, Александр Владимирович Захарченко, перед высшими офицерами держал краткую речь.
— Ребята, эта операция очень важна. Если всё получится, удастся сберечь множество человеческих жизней.
Бригада была только что сформирована, и ей сразу же предстояла ответственная задача — наступление в глубину, с далеко идущими целями. Обычно новосформированные части такие задачи решать не могут в принципе. Но короткое слово «надо» нигде так не жестоко, как на войне.
— Если вы не сможете взять город, я с собой возьму двух министров, свою охрану и пойду в атаку. Пусть вам будет стыдно.
В пальцах его правой руки, в такт словам, блестел и крутился охотничий нож с простой деревянной рукояткой, короткими тычковыми и рубящими взмахами отделявший запятые и точки в речи. Мастерство и решимость этих коротких, отточенных движений были неслучайны. Я знал, что наш премьер ходит в атаку вместе с нашей пехотой — вплоть до рукопашной, когда противника нужно опрокинуть высочайшей решимостью и запредельным мужеством. В приёмной, перед совещанием, я обнимался с его охранниками — мы с этими достойными воинами хорошо и очень давно знаем друг друга. И ещё там я услышал, как один из них, более опытный, негромко напутствовал новичка: «В атаке не забегай вперёд бати: он тогда сильно сердится и может ногу прострелить». Это знакомая ситуация: когда ты идёшь со своими бойцами, и они, дорожа своим командиром, неосознанно стремятся прикрыть тебя своим телом. Но такой знак немудрёной солдатской заботы — готовности умереть за командира — это высший признак того, что Командир — с большой буквы. Как и Человек. Сколько дал Бог воевать — ни разу не видел в таком качестве ни труса, ни подлеца…
Так что то, что первое лицо нашего молодого государства, премьер-министр, лично идёт вперёд, чтобы лично, лицом к лицу, клинком решить спор с фашистскими этномутантами — это тоже наш национальный донбасский характер. На свете есть очень мало наций, которые могут гордиться тем, что во главе их стоит настоящий воин — даже не генерал, а тот, кто сам ведёт вперёд рядовых бойцов, идёт вперёд, туда, где «смерть и горе каждый день, каждый час», чтобы своим хрупким смертным телом заслонить от смерти женщин, детей, стариков, всё, что именуется простыми словами «Родина» и «народ». Европеоиды и пиндосы любят пословицу «у каждого народа такое правительство, которого он заслуживает». Это верно — пусть они, растленные, поклоняющиеся сатане, живущие ради резаной бумаги, а теперь уже — ради кучки виртуальных электронных ноликов на карточке банковского счёта, выбирают себе «президентов» из содомитов, зоофилов и негров, предавших свою расу. Наш народ сумел воспитать и воздвигнуть на пост главы государства настоящего мужчину, который знает, как жить и за что не жаль умереть. В капле воды отражается океан. В лидере нашего народа отражена вся веская мудрость чеканной формулы: «Донбасс не гонит порожняк!»…
Москва кишит народом и машинами. Непривычно после пустынных улиц Донбасса, после руин Углегорска и Дебальцево видеть переполненные людом улицы. Детишки радуют глаз своим обилием и весёлым детским нравом. У нас там их очень мало — родители повывозили их, чаще всего в Россию, спасая их от ужасов войны. Те же, которые остались, быстро повзрослели, часто серьёзны и степенны не по возрасту, и это царапает сердца состраданием. Половодье дорогих лимузинов переполняет улицы — но, как пошутил один из ополченцев, «в Ростове машин всё равно больше, ведь туда выехали весь Донецк и Луганск». Может быть, пошутил, а быть может — точно отметил, как знать… Вообще после почти года войны ТАМ здесь много непривычного. Непривычны круглый день работающие магазины, обилие общественного транспорта, отсутствие следов артобстрелов и разрушений, многолюдье гражданских при полном отсутствии знакомых подтянутых фигур в «горках» и «флоре». Привычны только флаги России везде. И в этом — главный символ, главный смысл происходящего. Руины мы отстроим. Уехавшие вернутся и наполнят гомоном голосов и звуками честного труда улицы наших городов. Те, кто остался и защитил Родину, снимут униформу и превратятся в скромных, незаметных «гражданских». Но Россия останется здесь навсегда: мы и есть Россия, мы и есть часть великого русского народа, которая вернулась в лоно Руси-матушки…
Великолепие иномарок и дамских нарядов, чистота древних улиц и площадей, в которых под глянцем ультрасовременной отделки и новых технологий застыла величественная красота древней истории — вплоть до пожара при Наполеоне. Москва, как красавица, приобретшая опыт зрелости, но сохранившая юношеское очарование и радость жизни, как птица-феникс, воспрянувшая из морока разрушения государственности и распада страны в девяностые, вновь сияет великолепием и силой, радует глаз и наполняет сердце щемящим чувством сопричастности к славе предков и величию дел наших современников, единству великого народа, равного которому нет более на Земле. Раскинувшего свои владения на одиннадцать часовых поясов. Через мракобесные потуги заокеанских кукловодов и слепое бешенство их здешних марионеток, вновь собирающего воедино свои земли — не столько войной, сколько примером иной, правильной жизни. Подающего всему прочему миру, знойной Латинской Америке и загадочному Востоку, пылким пустыням Востока Ближнего и истомлённой междоусобными распрями Африке пример этой самой жизни. Когда деньги не мерило всего, и есть ценности гораздо выше их. Когда нация трудится как один человек не для того, чтобы общими усилиями, экономической войной, диверсиями и политическими подлостями ввергнуть другие нации в пучину разора и взаимного истребления, а для того, чтобы у других наций были атомные реакторы и орбитальные станции. Когда оружие не убивает женщин, детей и стариков в других странах, а защищает их. Стальные кровожадные стервятники, палубные истребители US NAVY напрасно исходят жаждой крови и разрушения на громоздких палубах авианосных группировок — небо слабых и беззащитных стран закрыто от слепой безумной ярости их, сатанистов, твердью русских ракет и твердью молитв русских святых подвижников.
Красная площадь, сердце и твердыня русского духа. Как хотелось пройти по её брусчатке — после столь долгой разлуки! К сожалению, вход на неё закрыт и обнесён передвижными ограждениями. Строгая и потрясающе желанная в своей удобной форме, рядом высится девушка-полицейская: со спортивной фигурой, налитой силой, однако не на жилисто-юношеский манер, а напротив — сияющая зрелой, чувственной красотой, манящая женственными округлостями тяжёлых форм. Жаль, что на площадь нельзя пройти. Но жаль чуть-чуть. По-настоящему жаль в бою, когда, например, патроны заканчиваются. Вот это — ЖАЛЬ так ЖАЛЬ! После таких впечатлений мелкие происшествия типа закрытой к просмотру площади не могут даже заметно удивить. Воистину «кто в армии служил, тот в цирке не смеётся».
Знаменитый мост возле Красной площади. Тут отправили на Божий Суд, в иное измерение Немцова. Большие охапки цветов, как маленькие неряшливые стога сена, лежат долгим рядом на перилах моста. Увиденное неприятно кольнуло в сердце. Когда на Донбассе твари-каратели закошмарят с артиллерии очередной дом, и на асфальте яркими маками расцветают капли крови гражданских, в том числе детей, вся эта прекраснодушная интеллигентщина не спешит принести цветы и соболезнования, тем более — средствами, лекарствами, гуманитаркой, делом помочь пострадавшим. Невинные дети и немощные старики, инвалиды и беременные женщины — для них это не люди, не те, кто заслуживает сострадания. Для них достоин памяти и сочувствия лишь тот, кто всю свою жизнь посвятил разрушению своей страны, работе против своего народа, на его заокеанских врагов. У нас на Украине вовремя, вот так же, не грохнули своих собственных уродов — медузу-горгону Тимошенко, кролика-переростка Яценюка и целую кучу других. И теперь кровь невинного населения льётся потоком, и целые города исчезают с карт под ураганным огнём артиллерии.
Рядом с цветами, на листах бумаги, везде — отпечатанные мудрые надписи: «Борись». Видимо за то, чтобы Красная площадь стала Майданом, чтобы толпы обкумаренных наркотическим «чайком» гормональных придурков могли вдоволь поскакать, а главное — сковырнуть свою законную власть, обвалить в пропасть своё государство на радость умному и жестокому врагу.
О погибших — хорошо, либо ничего, потому никаких слов, посвящённых «виновнику торжества», «сакральной жертве» мировой закулисы. А вот всем, кто положил туда хоть один цветочек, от всей души хочется сказать: пусть отсохнет твоя рука! Раньше, чем она бросит бутылку с бензином в русских, так же, как бросали твои единомышленники в Одессе.
Золото куполов, строгие очертания Кремля, великолепие ГУМа с заоблачными ценами, везде строгие патрули. Может и хорошо, что сейчас настало перемирие? Ведь действительно, очень многим непонятно, за что же сражались и умирали, иногда прямо у нас на руках, лучшие сыны нашего народа? За интересы «московских олигархов»? За «чью-то бензоколонку», как сейчас модно говорить?
Всегда, и во времена Карла XII и битвы под Полтавой, и во времена Бородина, и во всякие другие находились в нашем народе отщепенцы, которые умели окружающим, а главное — самим себе, грамотно и убедительно объяснить, почему Родину защищать не стоит. Иногда их число было очень значительным. Однако это не имело никакого значения. Современники забыли тех из них, кого не успели покарать, раньше, чем они умерли. И в благодарной памяти народа остались только те, кто в лихую годину грудью встал на его защиту, кто честно и до конца исполнил свой воинский долг перед Родиной. Их не интересовало, какая там карета или машина, какой надел или бензоколонка у их современника — боярина или депутата Думы. Их заботило только то, чтобы родная земля была спасена — а какой ценой, это уж дело второе, а иногда, если очень надо — и десятое…
За что сражаются наши противники, за что они нас ненавидят? В отношении множества всяких тварей-наёмников, приехавших сюда со всего мира, ответ прост: как всегда, кроме длинного доллара их ничего не интересует. А что же движет теми этномутантами, которые имеют наглость называть себя «украинцами»?
Львиная доля их говорит и думает по-русски. Во всяком случае, среди пленных не припомню ни одного, который бы не то что «спилкувався на мове» с нами, а хотя бы говорил по-русски с акцентом. Кто хоть чуть владеет английским — всячески спешит продемонстрировать это, от надписей на бронетехнике до надписей в быту. Так же много веков назад, в Америке, индейцы, воевавшие за тварей-англичан против своих братьев, наивно надеялись, что несколько коряво вызубренных слов на языке хозяев позволят преодолеть разделяющую их пропасть. Нелепое заблуждение… Просмотрите бегло историю: англичане (а теперь американцы) всегда после победоносной войны уничтожали своих союзников — пока те не успели оправиться от понесённых потерь.
В религии — шизофреническая смесь православных молитв с ошибками в тексте, которые мы находим написанными на истрёпанных листочках в пробитой нашими пулями, бурой от крови их форме, с ненавистью к «московскому патриархату», преклонением перед униатами и католиками, дремучим, агрессивным, косноязычным суеверием, которого постыдились бы древние язычники.
В идеологии — такая же двойственная, от расщеплённого сознания, мучительная путаница. Прославление «древних укров», выкопавших Чёрное море и основавших Трою — и ненависть к истинно украинским, вполне себе реальным героям: Богдану Хмельницкому и Олесю Гончару, Ивану Кожедубу и Николаю Васильевичу Гоголю. Своя реальная, живая история объявлена неправильной, и в мучительных судорогах заменяется на вымороченный чудовищный гротеск, словно сошедший с полотен Гойи. Гимн, более всего похожий на поминальное отпевание и начинающийся многообещающим «ще не вмерла…». Да любой психолог скажет, что в этой фразе заложен мощнейший посыл: пока не умерла, но уже скоро, вопрос времени!
В целеполагании — страшная своими последствиями помесь чудовищной инфантильности и первобытной жестокости, пренебрежения здравым смыслом и отсутствия памяти не то что исторической, но текущей, о своих же собственных словах и делах. Ещё вчера весь Киев (а с ним — и значительная часть Украины) рукоплескал напичканным наркотой этномутантам (онижедети!), заживо сжигавшим людей на Майдане и в Одессе «чтобы немедленно войти в Европу», а сейчас уже и не замечает, что та же Европа чётко сказала: может быть потом, через десяток лет. Ещё вчера они дружно скакали «проти злочиннои влади», а сегодня, когда поставленная ими же власть развязала бойню и посылает их на смерть, весь их «вольный козацкий дух» куда-то делся, и они, не смея протестовать, безропотно едут, как скот, на Юго-Восток, чтобы удобрить собой гордую землю свободного Донбасса. Видимо, этот ихний «козацкий дух» — такая интересная субстанция, которая функционирует только при технической поддержке американских долларов, американского «чайка» — боевых наркотиков и инструкторов из американских спецслужб.
За что же на самом деле они ратуют, за что ненавидят нас? Мы боремся за то, чтобы у наших детей была великая страна, космодромы и институты ядерной физики, своя Олимпиада и великие стройки. Они — за то, чтобы их дети «получили безвизовый въезд» в Европу и пополнили там ряды дешёвых сантехников и проституток. Мы боремся за величие русского имени и православной веры, за возможность наших наследников расти такими же, как и мы сами — русскими, православными, хозяевами своей земли. Они надрываются ради того, чтобы их дети «на правах третьего сорта» «интегрировались в Европу» — то есть выезжали куда придётся, мутировали под местных, забывали свои язык и культуру, меняли веру предков на содомитские «европейские ценности». Они продали своё право первородства за прогорклый и скудный гамбургер, подсознательно осознают, как чудовищно продешевили, но нелепая гордыня мешает им сказать «мы сглупили, надо исправляться» — и они компенсируют свою тупость нелепого предательства бешеной ненавистью к нам. В нас они видят отражения себя самих — какими они могли бы быть, если бы поклонялись Всевышнему, а не своему тотемному животному — свинье. Свинья — единственное животное, у которого шея устроена так, что она никогда не может увидеть небо.
На Родине вроде затишье по-прежнему. Мои собеседники — высокопоставленные, прекрасно информированные, один за другим говорили мне ещё там одно и то же: «Война закончилась. Езжайте встраивайтесь в мирную жизнь, книгу пишите, у вас получается неплохо». Не слышал их, буквально не мог поверить своим ушам. Был уверен, что махач — это вопрос нескольких ближайших дней. Но теперь, здесь, среди величия и красоты нашей столицы, средоточия русской военной мысли, я слышу то же самое. Из ТВ и Интернета вижу, что перемирие худо-бедно, а продолжает тянуться. Так что же, прощай, оружие? «Худой мир лучше доброй ссоры»? Подождём, пока эти этномутанты зверски замучат в своих застенках ещё тысячи людей — тех на своей территории, кто сочувствует нам. Закончат очередную мобилизацию, перевооружатся на иностранное современнейшее вооружение. Выучат войска с учётом полученного боевого опыта, усовершенствуют логистику. Зазомбируют мозги населения на оккупированных территориях до полной утраты крупиц здравого смысла. И опять обрушатся на наши мирные города — убивать мирное население и сносить целые кварталы.
Бесчисленные поколения наших предков умерли за то, чтобы эта земля принадлежала нам и нашим потомкам. Помутившиеся рассудком хохлотвари наплевали на память своих прадедов и решили за резаную бумагу продать эту святую, кровью предков политую землю заокеанским и европейским педофилам и педерастам. Так что же, мы будем равнодушно смотреть на это надругательство над памятью всего нашего народа?
Далеко на запад, за склонами Карпатских гор, среди величественных столбов сосен струит свои быстрые воды речка Уж, и красуется величием древних готических стен маленький город Ужгород. Этот небольшой суровый край много раз переходил из одних рук в другие — венгры, чехи, поляки, австрийцы поочерёдно оккупировали его, зверствовали, стремясь искоренить русский язык и православную веру. Однако гордые и могучие русины — отнюдь не ровня галицийским холопам. Они раз за разом сбрасывали чужеземное иго и до сих пор сохранили верность своим корням, родному языку, памяти предков. Сейчас они борются за то, чтоб выйти из состава взбесившегося гетто рабов под названием «Украина».
И ещё это — историческая родина моего покойного прадеда, героя Великой Отечественной войны. Он столько раз и с такой любовью рассказывал мне о ней, что даже сейчас, увидев её лишь один раз в жизни, я переполнен к ней трепетной нежностью. Смею ли я говорить, что чту память предков, пока их дело не окончено, пока их родину смеет попирать грязное копыто таких же фашистов, как те, против которых они сражались?
Господни жернова мелют медленно, но верно. Я обязательно пройду узкими древними улочками Ужгорода — в своей протёртой на швах разгрузке, с привычной тяжестью надёжного «акаэма» на сгибе локтя. Смою в прозрачной воде Ужа копоть порохового нагара с усталых от спускового крючка пальцев. И тихо скажу, обращаясь к дедушке: «Спи спокойно, любимый дедушка, мы здесь закончили твоё дело». И в ответ услышу, как дуновение ветра: «Здесь — закончили, но ещё я брал Будапешт!»
Теперь, после прочтения этой книги, я думаю, наиболее проницательным читателям самым исчерпывающим образом стало понятно, почему название для неё было избрано именно таким. «Крестный путь», «Голгофа» — в Православии это не только образ добровольного самопожертвования, мучительной добровольной смерти «за други своя». Каждая медаль имеет две стороны: это ещё и образ тупой, бездушной подлости, низости и жестокости тех, кто распинает и казнит жертвующего собой за них же. С одной стороны, если бы не было их, таких низменных и мерзких — невозможен был бы сам подвиг и самопожертвование. С другой стороны, «лучше бы было им, если привязать к ногам камень и утопить их». Недаром, когда толпа не лучших представителей древнееврейского народа неосторожно выкрикнула «распни, кровь его на нас и детях наших!» — Всевышний услышал их слова и уже две тысячи лет еврейские погромы (а недавно — и холокост) являются неотъемлемой составляющей мировой, не только европейской, цивилизации.
Русский народ Донбасса оказался (невзирая на отсутствие вожделенных паспортов РФ) в гораздо большей степени настоящим русским, чем населяющий Российскую Федерацию этнос. С голыми руками, с арматурой на танки — он встал против объединённой мощи проклятого Запада, против его чудовищных технологий порабощения сознания, против его миллиардов долларов, против сонмищ его шпионов и убийц всех мастей, наводнивших нашу многострадальную землю. Когда мы говорим, что население Донбасса встало против проклятых «этномутантов» — жителей Украины, говорящих по-русски, но мыслящих себя «потомками древних укров» и «наследниками Бандеры» — за Православную Веру, за память предков, за родную землю — это правда, но далеко не вся.
Русские Донбасса, в массе своей — работники честных трудовых профессий, такие как шахтёры, металлурги и химики, раньше утончённых многообразованных москвичей увидели самое главное. Древнее зло не только не повергнуто — оно у самых ворот. Мировой фашизм, возглавляемый англосаксами, уже разрушивший Варшавский договор и Советский Союз, уже убивший в ходе этого миллионы людей, теперь пришёл на нашу, русскую землю. Так называемое «украинство» — химера, фашистско-бандеровская идеология, призванная заставить южных русских (на Украине, невзирая на десятилетия оголтелой пропаганды, на «мове» «балакають» несколько областей) убивать всех остальных русских. Так при завоевании Америки хитрые англосаксы внушали делаварам, что они — почти братья белым, «настоящие люди», не то что «коварные и подлые минги». Заставляли местных миллионами убивать друг друга — чтобы запереть оставшихся в резервации и там выморить голодом.
Донбасс встал прежде всего за всю Великую Русь. За её право на жизнь. Встал на защиту её от коварной и подлой «ползучей интервенции» Запада, которая уже стоила нашему народу миллионов жизней и которая, если её не остановить, неизбежно закончится геноцидом, тотальным уничтожением русского народа.
Итак, народ Донбасса встал — с голыми руками, сознательно жертвуя собой — встал на защиту России. Разумеется, надеясь на её помощь и поддержку, на то, что он — только авангард «встающей с колен» России. Тем более, что первое лицо государства и множество её деятелей, опережая друг друга, пообещали помощь и защиту мирному русскому населению. Как помните, тогда как раз случился Крым, и люди наивно думали, что их слова можно воспринимать всерьёз…
Однако на самом деле всё получилось так, как получилось. Россия предала своих русских, отвернулась от них. В этой книге подробно расписано множество «мелких» эпизодов и примеров, как именно это происходило «на местах». Однако любой из жителей эрефии, не зная этих «частностей», видел картину предательства в целом гораздо лучше, чем мы, которые сражались там. Для этого не надо иметь доступа к секретной информации — достаточно смотреть телевизор и иметь мужество видеть то, что смотришь. Сначала «хотел бы я посмотреть на тех украинских военных, которые будут стрелять в свой народ», получение права на применение вооружённых сил РФ за рубежом, бесконечные манёвры на границах и прочие «яркие» жесты. «Киевская хунта» и другие яркие проклятия и словесное осуждение. А потом, когда русских начали убивать — нагло, демонстративно, сжигать на камеру, как в Одессе, расстреливать целыми городами, как в Горловке, массово казнить, как в Славянске — повисло знаменитое «русское молчание». Все многочисленные твари-журналюги, которые тогда воспевали его как вершину мудрости — что ж ни один из вас не только харакири не сделал, но даже словесно не покаялся? Хоть кто-то написал бы: «Глупость написал — подлость принял за мудрость»! Дальше — больше. Охеревшие от безнаказанности хохломутанты лупили из орудий по городам уже Ростовской области, убивали настоящих, с паспортами РФ мирных граждан. Какое государство стерпело бы наглое массовое убийство своих граждан? Конечно, нынешняя эрефия, недогосударство, которое не собирается защищать своих! Стыдливо и трусливо отозвали «право на применение вооружённых сил», укровские фашисты и каратели незаметно стали «силовиками», весь мир смотрел и делал выводы: убивать русских — безопасно, выгодно и удобно, воевать за Россию — самоубийственно. А потом, когда мы с арматурой и ножами остановили-таки укровско-фашистскую, насыщенную наёмниками и техникой армию, эрефия таки пришла на помощь. Но не нам, тем, кто сражался за Россию — а нашим врагам. «Минск-1», «Минск-2» — феноменальные по масштабности предательства, когда нам выкручивали руки, не давали добить врага, обращали наши победы в поражения. Огромное количество приехавших «отставников — военных советников» — трусливых, тупых, некомпетентных, насквозь вороватых и продажных. И огромное количество «штирлицев» — способных только сажать по подвалам и расстреливать наших наиболее боевых командиров, тех, кто с первых дней себя не щадил за Россию.
И вот уже Порошенко — не главарь хунты, а «уважаемый партнёр». И Россия, сама находящаяся в жесточайшем кризисе, спать не может, чтобы не сделать «скидку на газ» фашистам, убивающим русских людей. Браво! Уж помогли так помогли…
В данном случае нельзя не отметить, что США и Россия сыграли в игру «добрый и злой полицейский». Сперва Штаты организовали массовое убийство наших людей — а когда мы встали, упёрлись и оказали сопротивление, явилась «добрая» эрефия и «мягко» зачистила все очаги сопротивления. Напомню, что происходило и происходит всё это на русской земле и с русским народом.
При этом получилось, как в известном тезисе: «государство, которое между позором и войной выбирает позор, получает и позор, и войну». Вспомните истеричные вопли множества издательств «почему наши ребята должны гибнуть за донбасских шахтёров?» Теперь никто даже не возмущается, что наши ребята почему-то должны гибнуть за ленивых сирийских шахтёров.
Разумеется, наибольшая вина во всём случившемся — первых лиц государства. Именно они несут основную меру ответственности за всё, что происходит в стране. Но в событиях Новороссии ярко, как нигде, высветилась роль триады «продажное руководство, некомпетентные спецслужбы, равнодушный народ». Если посчитать всех живущих в нашей стране боеспособных действующих и отставных силовиков — это несколько миллионов человек. Если бы не каждый из них, даже не каждый десятый, а каждый сотый, всего лишь 1 % (!) имел достаточно любви к Родине чтобы приехать к нам туда — в первые месяцы, когда всё только начиналось! У нас их было бы несколько десятков тысяч (!) человек — тогда как вся армия фашистской Украины — необученная, немотивированная, слабо вооружённая — составляла меньшую величину. Мы бы мгновенно смели врага — даже при трусливой и предательской роли правительства РФ. А потом уж и правительству пришлось бы менять свою позицию, чтобы не получить «неудобных» вопросов от своего народа. Увы, почти каждому из этих «воинов» родной диван оказался дороже Родины…
Да, на Донбассе за это время побывали десятки тысяч русских добровольцев. Но кадровых офицеров среди них были ЕДИНИЦЫ. Некому было обучить людей, построить армию, организовать взаимодействие. Ехали всякие клерки, студенты, менеджеры — зачастую люди вообще без военной подготовки. Честь и хвала им, благодарность за самоотверженность и любовь к Родине — но где же все те, кто избрал профессией «Родину защищать»? Или на самом деле цель «профессиональной» армии — квартиру и выслугу получать? Нужна ли нам армия, которая готовит профессионалов, но не готовит преданных Родине людей? «Наёмник бежит, когда приходит волк хищный и расхищает овец, а пастырь добрый живот полагает за овцы». Когда завтра враг нападёт на Россию — не повторят ли здешние «профессионалы» путь своих украинских «коллег», которые сначала, когда можно было спасти страну, разогнав шайку на Майдане, отморозились: «армия не будет стрелять в свой народ!» А чуть позже, когда им завезли долларов и поставили за спиной заградотряды из правосеков — с превеликим удовольствием лупила из «Градов» и гаубиц по местам массового проживания этого самого «народа».
В России живут сто сорок миллионов граждан. Если бы каждый пожертвовал тысячу рублей — военный бюджет Новороссии составил бы сто сорок миллиардов! Можно было бы своевременно приобрести всё необходимое (не тот ржавый металлолом, который с превеликими муками нам подтаскивали, когда он был уже не нужен — да и в неработоспособном состоянии) — а современные системы тяжёлого пехотного оружия, целеуказания и разведки — пусть в небольшом количестве, зато сразу и работающие! Сколько жизней наших ребят, в том числе и добровольцев из России, удалось бы спасти. Увы. Помогали единицы (честь и хвала им, благодарность и низкий поклон)! Остальные покупали новые «Лексусы» и телевизоры…
Если бы один процент граждан России регулярно выходил на демонстрации под девизом «Путин, введи войска» — то и тогда миллионные шествия могли бы повлиять на наше руководство. Увы, с одной стороны — на руководство давили Штаты и все мировые глобализаторские структуры. С другой стороны — руководство видело полнейшую апатию народа. И оно сделало закономерный выбор…
Словом, «не спрашивай, по кому звонит колокол, — он звонит по тебе». Принципа коллективной ответственности никто не отменял. Россия, вся в целом (правительство, силовые структуры, народ) предала «южных русских». Без сопротивления отдала сорок миллионов человек в лапы мировому фашизму. Сейчас им промывают мозги, вооружают, обучают и натаскивают против России, массово убивают всех, кто превращению в «фашистских зомби» не поддаётся. Может ли быть такая измена — и без воздаяния? Конечно нет. Завтра Россия неизбежно повторит судьбу Сербии, которая предала Сербскую Краину. Та тоже надеялась, что за измену её примут в круг своих и пустят тусоваться в Европу. Получилось немножко иначе, как все мы знаем. Сейчас от Сербии отодрали Боснию и Черногорию, с мясом выдернули исконно сербское Косово, уже отделяют Воеводину — от могучего народа со славным именем осталось несколько миллионов замученных комплексом неполноценности неудачников, через земли которых нескончаемым потоком прут в Европу инспирированные ею же орды «беженцев». Одно-два поколения, и сербы как народ исчезнут с карты мира.
Российский народ сейчас повторил ошибку народа древнеиудейского. Тот предал одного человека, пусть и сына Бога, стоявшего за него и желавшего ему добра. За кредиты и «Лексусы» нынешний народ РФ предал и продал не только Донбасс — он продал десятки миллионов жителей южных областей Украины. Так же, как раньше предал русских жителей Чечни, как предал русских в Таджикистане во время гражданской войны — и так далее. Не надо кивать на «проклятые девяностые» и пытаться уверить себя, что «сейчас всё наладилось». Предательство, совершённое нынешним руководством, по масштабу и своим чудовищным последствиям затмит «выдающиеся» деяния Горби и Ельцина…
И когда всё, что произошло на Донбассе, будет происходить здесь, у нас, в России, не надо кричать: «Кто же знал?» Не надо инфантильно проклинать нынешнего президента (как раньше проклинали Горбачёва). Не надо наивно спрашивать: «Нас-то за что?»
Вас предупредили. Не только я, не только множество других честных людей, участвовавших ТАМ. Сам пример Донбасса и Украины в целом — более чем понятное предупреждение.
Не надо всё сваливать на первых лиц государства. Начни с себя: что ТЫ сделал, чтобы предотвратить всё это? «Спасись сам — и вокруг спасутся тысячи!» Совсем-совсем ничего не сделал? Тогда какие вопросы?
Не надо отговариваться своим неучастием в чём бы то ни было. «Не бойтесь врагов — в худшем случае они вас убьют. Не бойтесь друзей — в худшем случае, они вас предадут. Бойтесь равнодушных — именно с их попустительства происходят измены и убийства». Вы сознательно отказались от защиты Родины, от борьбы за будущее своего народа и своих детей. Даже для того чтобы просто жить, нужно ежеминутно дышать. Право на жизнь даётся с первым криком, иногда мучительным — и человек живёт, пока дышит. Для того, чтобы жила страна, тем более такая большая, находящаяся на стыке разных цивилизаций, неизменно привлекающая сонмища агрессоров — нужно непрестанно её защищать, укреплять, отстаивать. Даже если ты, читатель, лично что-то сделал для помощи героическому народу Донбасса (тогда честь тебе и хвала) — подавляющее большинство-то ничего не сделало! А принципа коллективной ответственности, в государственных делах, увы, никто не отменял. Когда приходят враги с намерением уничтожить всех — можно делать наивный вид и играть в непонимание, но увы! Пример миллионов убитых гражданских в Отечественную — яркий пример того, как «цивилизованные европейцы» решают вопрос с «излишками населения» в зоне своего «жизненного пространства».
Гришина Людмила Владимировна
По прошествии года после тех событий, о которых я хочу рассказать, все видится под другим ракурсом. Пережитое наложило свой отпечаток на воспоминания и оценку тех событий, которые изменили жизни и судьбы страны и тысяч людей не только на Украине, но и в других странах мира.
Об исторической и политической подоплеке Майдана за прошедший год не писал только ленивый. Правдивость и достоверность этих фактов мы оставим на совести авторов. Я же хочу описать эти события с точки зрения чувств и эмоций людей, которые находились внутри этого процесса, в самой гуще событий, меняющих картину мира. Еще вчера о них никто не знал, кроме друзей и близких. Да и сами они не думали, что способны на подвиг, на поступок, который в корне изменит их жизнь. Все начиналось осенью 2013 года. Наблюдая с Донбасса эту вакханалию, которая происходила в Киеве, мало кто мог предположить, чем все это обернется. Да и задумываться было особо некогда — мы работали, в отличие от скачущих на Майдане бездельников. Практически во всех рабочих коллективах народ разделился на три категории: за Майдан, против Майдана и тупой нейтралитет «мне пофиг». Но, как известно, неучастие в политике не спасает нас от её последствий. «Если ты не занимаешься политикой — она займётся тобой». Всю осень и зиму мы с мрачной угрюмостью наблюдали этот театр абсурда. И делали выводы. Неутешительные. Имеющие некоторый специфический жизненный опыт понимали, что все идет к вооруженному противостоянию.
Когда 20 февраля в Киеве произошёл государственный переворот, терпение людей на востоке Украины лопнуло. В первые же выходные дни на площади Ленина собралось несколько тысяч дончан, чтобы показать Киеву, что мы не согласны с теми процессами, которые происходят в стране. Такого количества людей площадь не видела даже в лучшие времена, когда приезжали с концертами известные артисты. Так продолжалось весь март. Я присутствовала на всех митингах, познакомилась с такими же, как и я, неравнодушными и активными людьми. Многие нас критикуют за то, что на митингах было много флагов России. А почему же тогда никого не возмущали флаги ЕС и США на Майдане? Как всегда — двойные стандарты? На тот момент с работы меня, мягко говоря, попросили уйти. Дело в том, что в коллективе нас, активных участников митингов и манифестаций, было немного. Мы проводили беседы с людьми, объясняли политическую ситуацию в стране и пытались пробудить сознательность народа. Руководству фирмы это активно не нравилось. Тем более, что руководство фирмы — киевское и днепропетровское, имело свои взгляды на происходящие события. Одним словом, осталась я без работы.
6 апреля. Этот день навсегда запомнится всем, кто был на площади Ленина, кто шел колонной к зданию ОГА и взял его штурмом. Нужно отметить, что особого сопротивления со стороны правоохранительных органов не было. Захват здания произошел, и это был тот Рубикон, перейдя который каждый человек понимал — назад дороги нет. Вокруг здания в считаные часы выросли баррикады. Люди построились в цепочку и передавали друг другу мешки с песком, скаты, доски — все, что могло пригодиться для строительства. Возникли палатки, бочки для обогрева. Апрель был холодный. По ночам подмерзало, шел снег и дождь.
Наш медицинский отряд, руководителем и идейным вдохновителем которого стал Юрий Евич, начинался с нескольких человек. В первый день начали приходить люди — и медики и волонтеры. Дончане приносили продукты и лекарства. Продукты на кухню. Лекарства — к нам на второй этаж в медпункт. В первый день просто сортировали лекарства, очень много было всего. По зданию ОГА, по всем 11 этажам ходили толпы людей. На улице еще больше. Из динамиков гремела музыка: «Вставай, страна огромная», «Русский марш». Царил подъём и воодушевление — люди понимали, что в данный момент они — творцы истории. И от каждого из них зависит — в какую сторону качнутся её весы. Просто жить в стране, правительство которой не уважает свой народ на Юго-Востоке, считает людьми второго сорта, стало невозможно. Изначально речь не шла об отделении от Украины. Просто требовали федерализации. Но происходящие события показали, что невозможно жить в одной стране с ТАКИМИ людьми. И это еще не было Славянска, Одессы и Мариуполя.
7 апреля Народный Совет депутатов принял постановление о создании Донецкой Народной Республики. Пришло сообщение о таком же событии в Луганске. Народ на площади встретил это событие с восторгом. Хорошо помню некоторых народных депутатов. Их действительно выбирал народ на своих митингах в больших и маленьких городках Донбасса. Хорошо помню Евгения из Дебальцево и женщину Тамару. Самая обычная женщина с натруженными руками и честным и добрым лицом. Она так сильно принимала к сердцу все события в тот период, что стала у нас постоянной пациенткой. У женщины часто поднималось давление, и приходилось прямо в кабинете ставить ей капельницы и делать уколы. Очень добрая и милая женщина. И такими были практически все депутаты того периода — людьми из народа. К большому моему сожалению, спустя год очень мало этих людей осталось во властных структурах республики. На смену романтикам пришли прагматики и циники, чьи личные и денежные интересы стоят выше общенародных. Очень жаль. Но в начале пути об этом еще никто не мог догадываться. Царила эйфория и удовлетворение от того, что народ сам может решать свою судьбу.
Очень много было на тот момент журналистов. И российских и зарубежных. Они ходили по зданию ОГА и вокруг него с горящими глазами, всех интересовал один вопрос: «Ради чего вы здесь? Что или кто заставил вас прийти сюда?» И люди отвечали, как понимали и как чувствовали. Хорошо запомнила журналистов из Голландии — двое высоких симпатичных парней. Один из них говорил по-русски. Я заметила, что они растерянно, но с интересом наблюдают за происходящим внутри здания. Подошли ко мне с вопросом: «А вы не боитесь здесь находиться?» Я им ответила, слово за слово завязался разговор. Я отвечала на их вопросы, а потом спросила их, бывали ли они на киевском Майдане. Они сказали, что там они тоже были и особой разницы не видят. Пришлось объяснять, что внешне процессы похожи, разная мотивация. Довольно долго общались. Не знаю, смогла ли я их убедить. Но если в своем репортаже они просто сказали правду, не соврав, то и на этом спасибо.
Командир нашего Первого Добровольческого Медицинского Отряда Евич Юрий Юрьевич — человек уникальный даже на фоне той публики, которая собралась на тот момент на ОГА. Родом из Горловки Донецкой обл. Врач-хирург, кандидат медицинских наук, защитивший диссертацию по теме «Диагностика и лечение повреждений диафрагмы». Ещё за пятнадцать лет до начала этих событий он был уверен, что без войны на Украине не обойдётся — и потому выбрал тему диссертации, актуальную в условиях боевых действий — с учётом опыта предыдущих войн, ранения диафрагмы являются частыми, тяжёлыми, и трудно диагностируемыми. К сожалению, как показали позднейшие события, и эта война не оказалась исключением. Незадолго до Майдана он получил третье высшее образование — экономическое. Готовился к защите докторской. Умнейший человек. Крайние 13 лет жил и работал в Москве. Имел отличную работу, хороший заработок. Но когда на его Родине начались процессы, которые не давали ему спокойно жить, он приехал в Донецк. Организовал и возглавил отряд медиков для оказания помощи мирному населению в переходный период. Впервые я увидела его в здании ОГА на втором этаже, в помещении, выделенном нам под временный медпункт. Он успевал контактировать с массой народа. Организовал прием и сортировку медикаментов. Отслеживал информацию в Интернете и общался с кем-то в скайпе. Ближе к вечеру 7 апреля, на исходе первых суток удержания здания ОГА его пригласили к руководству и обрисовали ситуацию на ближайшие часы. Готовился штурм здания силами подконтрольных Киеву МВД и СОБРа. В здании и вокруг него — тысячи людей. Из оружия — дубинки, арматура и бутылки с зажигательной смесью. И еще взрывчатка. В Донецке на шахтах этого добра было много. Юрий Юрьевич собрал нас всех — человек двадцать, в основном женщины. Стараясь не пугать и не посеять панику, велел собрать медицинские сумки с необходимым перечнем медикаментов для оказания первой помощи. Всех женщин вывели на улицу. Мужчины остались. В этот момент в медпункт вошли журналисты с камерами и микрофонами и попросили дать интервью. Мы спросили: из какого они канала. Оказалось, НТВ. Ответили на их вопросы и спустились вниз. На следующий день мне звонили даже одноклассники из Канады, не говоря уже обо всех наших, с воплем: «А мы тебя по телевизору видели!» Ну, видели и видели. И еще потом не раз увидят в самых «горячих точках». Спустились мы вниз на площадь, там нами занимался наш фельдшер Дмитрий. Большой и похожий на медвежонка, добрый и надежный. Но это мы узнали позже, когда вместе прошли через многое. А на тот момент он распределил нас, девочек по машинам к сочувствующим гражданам. Они же должны были помогать нам эвакуировать и вывозить раненных и пострадавших, если бы была такая необходимость. Эта ночь не забудется никогда. Несколько тысяч людей у здания ОГА. Сотни — внутри. Полная неопределенность относительно того, что там, в темноте. Все знали, что рядом силовики из МВД. Но никто не знал — какой поступит приказ и как они его выполнят. Напряжение нарастало. Прошел слух, что в здание приехал Ринат Ахметов, «хозяин» нашего региона, для переговоров. Не знаю, насколько это правда, утверждать не берусь. Но такая ситуация вполне могла быть. На самом пике вырубился свет. Толпа всколыхнулась и напряглась. Все замерли в ожидании. Прошло несколько десятков минут, и свет в здании загорелся. Напряжение отпустило. А казалось, что прошло не 20 минут, а несколько часов. Наверное, каждый из присутствующих там в тот момент вспомнил всю свою жизнь, спросил себя: «А правильно ли я сейчас поступаю?» и сам себе ответил: «Правильно». Начало светать, и Дмитрий отправил нас всех по домам отсыпаться. После этого была еще не одна ночь, когда мы ожидали нападения, атаки на здание. Но та, первая, не забудется никогда. Она поделила жизнь на «До и После».
Тот период становления был отмечен большим количеством новых знакомых. Каждый день в отряд приходили новые люди. Кто-то на одно дежурство, а кто-то остался и воюет до сих пор. Некоторых уже нет с нами. Это был очень интересный период. И возникшая в тот период дружба оказалась крепче, чем отношения с некоторыми «друзьями», которых до этого знала не один год. Ночные дежурства на улице в палатке это то еще испытание — холодно, мокро, палатка продувается насквозь. Помню, пришли какие-то ребята за таблетками от температуры, а нас с Наташей самих пора лечить. Посмотрели на нас, головами покрутили и ушли. Через 15 минут подтянули кабель, установили в палатке обогрев и чайник. Повесили лампочку. Жизнь заиграла новыми красками!
Одним из первых пришел в отряд Васильев Алексей. Молодой врач, ему нет еще и тридцати лет. Неплохой специалист, трудолюбивый, упорный, но со слабым характером. Это в будущем сослужило ему плохую службу. Но первое время он очень хорошо выполнял взятые на себя добровольно обязанности. Практически жил на нашем медпункте, во многом помогал Юрию, вместе с бойцами-защитниками ОГА ходил на патрулирование города.
Каждый день происходило столько событий, что дни казались просто спрессованными. Как пел Олег Митяев: «Лето — это маленькая жизнь», так и у нас, каждый день как маленькая жизнь. На тот момент у нас уже было большое стационарное помещение медпункта с мини-операционной, складом и комнатами отдыха для персонала. Коллектив сложился, и постоянно приходили на дежурство человек двадцать. Их нужно было кормить, поить, и давать возможность отдохнуть. Многие медики приходили после ночных дежурств. Мне нравилось заниматься бытовыми вопросами нашего маленького отряда. Приятно было накормить чем-то вкусненьким, принести какие-то бытовые мелочи. Постепенно быт налаживался. Несколько комнат на этаже оборудовали под жилье для сотрудников. Решился вопрос с душем и стиркой. В нашем медотряде была санитарный врач Юлия. Очень ответственная и умная женщина. Тщательно следила за санитарным состоянием здания. На этажах были свои дежурные и каждый день делалась уборка. В таком огромном здании, где 90 % мужиков, это довольно сложно сделать, но у неё это получалось. После того, как здание ОГА опять стало выполнять свои административные функции, Юлия начала работать на складе медикаментов, поступающих по линии гуманитарной помощи. Мы часто с ней виделись в этот период.
Помощь мы на том этапе оказывали самую разную — от обычного измерения давления до небольших хирургических вмешательств. На тот момент здание ОГА стало символом сопротивления народа Донбасса киевской хунте. Там сосредоточились все самые активные и смелые люди. Ситуация на тот момент была очень неоднозначная. Уже возникли ЛНР и ДНР, был назначен референдум о независимости. Но киевские власти еще имели рычаги влияния на местных руководителей, и те не знали, к какому берегу примкнуть. Это касалось и правоохранительных органов и медицины. Город был нашпигован вражескими ДРГ, и те, вооруженные, в отличие от нас, не дубинками и арматурой, совершали диверсии под самым носом у защитников ОГА. К нам часто приводили раненных ребят, и мы оказывали им помощь. Не все больницы решались принимать у себя таких пациентов. Все зависело от руководства. От того, какую гражданскую позицию занимал главврач. Это был период принятия решения — с кем ты, с народом или против него.
Особо хочу выделить одного из врачей нашего отряда Андрея Викторовича. Он пришел в здание ОГА в первый же вечер 7 апреля после работы. Работал он на тот момент детским анестезиологом-реаниматологом. Очень спокойный и уравновешенный человек. Отличный диагност и вообще специалист. Нам приходилось с ним часто дежурить по ночам в палатке на улице, потом уже в стационарном медпункте. Были случаи, когда от его решительных действий зависела человеческая жизнь. Мы стали не просто сослуживцами, мы стали друзьями и в дальнейшем не раз выручали друг друга в тяжелых жизненных ситуациях.
15 апреля в день святой для верующих людей, в день Пасхи киевские власти показали своё истинное отношение к населению Донбасса. Начался штурм Славянска и первые жертвы. А началось всё с того, что фашисты из «Правого сектора» начали из пулемётов, установленных на джипах, расстреливать крестный ход на Пасху. В принципе, от евромутантов ничего другого ожидать и не приходилось. Наши ребята сожгли два джипа вместе с нелюдями, сидевшими в нём, — троим удалось уйти. Пути назад уже не было. Наш Юрич, очень умный и дальновидный человек, не зря натаскивал нас по военно-полевой медицине. Мы готовили сумки с наборами для первой неотложной помощи, инструктировали ребят.
Запомнился случай, когда принесли с улицы раненного ножом мальчишку. Море крови — ранение в паховую область. На его счастье в тот день дежурил молодой доктор Евгений. Его специализация хирург-уролог. Операцию делали прямо у нас в «малой операционной». К тому времени у нас уже были и все необходимые инструменты, и одноразовое белье, и все, что необходимо для проведения экстренных вмешательств. Из настольных ламп смастерили бестеневую, c помощью вешалок — штативы для систем переливания. Операция шла долго. Все работали четко и слаженно, как одна бригада. Все понимали, что от наших действий зависит жизнь молодого парня. Женя — просто молодец! Все сделал правильно, приехавшая «Скорая» забрала мальчишку в больницу, но его жизнь была уже вне опасности. Когда Евгений вышел из операционной, его костюм был мокрый от пота и крови. От большого напряжения пот катился градом и лицо бледное, но руки не дрожали. Это была первая, но, увы, не последняя операция в нашем медпункте.
В один из дней Ю.Ю. поймал меня в коридоре и как бы между прочим спросил: «А вы не смогли бы поехать в Краматорск? Туда нужно отвезти сумки с медикаментами и наладить контакт с местными медиками?». Я сразу же согласилась. К тому времени обязанности сестры-хозяйки, взятые на себя добровольно, уже немного поднадоели и хотелось чего-то другого. Экстрима и опасности. Ехали мы втроем, водитель, он же «человек из спецслужб» Вадим, наш фельдшер Женя и я. Нужно пояснить. что на тот момент город Краматорск был практически на передовой. Рядом Славянск, в Краматорске — военный аэродром, на котором базировались украинские ВВС. Интересная была поездка. Прибыли мы туда под вечер, на поле возле аэродрома толпа людей в несколько тысяч. Мы вышли из машины и пошли искать кого-то, кто руководил всем этим процессом. Люди были настроены довольно агрессивно. Не понимали, для чего мы к ним приехали, и кто мы такие. Видимо приняли за укровских провокаторов. На тот момент это была распространенная ситуация, так что ничего удивительного. Особенно их взбесило то, что на мне поверх белого халата был броник, легкий, 2-го класса, но сам факт… А Женька был одет в военную форму натовского образца с каской. Начали объяснять, кто мы и откуда. Не верят. Показали наши пропуска из ОГА. Тоже не поверили: «Таких можно где угодно напечатать». Спрашивают, где живешь. Отвечаю — в Донецке. А какой район? Ответила. Нашлись люди, знающие эти места, пытались поймать на мелочах, но мне же врать смысла нет. Да и прожила я там сколько лет. К тому моменту мы с Женькой уже стояли спина к спине, и было очень даже неуютно. Агрессивно настроенная толпа, даже «классово близкая», это я вам признаюсь, штука неприятная. Толпа, собравшаяся возле аэродрома с неясными целями, никем не управляемая и не контролируемая, становится источником опасности сама для себя. Перепалка с местными затягивалась и грозила перерасти в неприятный и непредсказуемый скандал. Мне надоело, я выдала сложное военно-морское ругательство. Народ замер. «Вот что мат животворящий делает!» В этот момент из-за забора послышалась реальная автоматная очередь. Выражение лиц сразу же у всех поменялось. На место тупой агрессии выступил страх и растерянность. До некоторых наконец-то дошло, что мы медики и приехали не просто так. Через толпу к нам приблизилась немолодая пара — муж и жена лет 65. Мужчина представился отставным офицером. Его жена — медик. Уже с ними проще было наладить контакт. Люди адекватные и в теме. Попытались мы с Женей провести хотя бы элементарный ликбез по оказанию помощи в экстремальной ситуации, но столкнулись с непониманием.
— А зачем нам это знать? Вон же стоит «скорая».
Объясняю — вот сейчас из-за забора выстрелят в толпу и ранят тебя же в шею. И «Скорая» просто не успеет. Пока мы пытались хоть как-то отработать задачу, наступила темнота. Так и не найдя никого, с кем можно было бы предметно наладить контакт, собрались обратно. Сумки с лекарствами на тот момент у нас элегантно увел какой-то ушлый местный. Видимо, думал, что там будет наркота. Представляю его разочарование — там только перевязка, перекись и противошоковое. Ситуация была неприятная — дорога к аэродрому единственная, сплошь заставленная машинами. Людей около тысячи. Многие с детьми (страна непуганых идиотов!). Если бы на тот момент противник предпринял какие-либо действия, в панике эта толпа ломанулась бы во все стороны, сметая на своем пути слабых и упавших. Только отъехав на приличное расстояние, вздохнули спокойнее. Позвонили Юричу. Он был очень обеспокоен.
На «БАЗУ» я приехала около полуночи. Вся дежурная смена во главе с Юричем сидела в комнате, служащей нам и приемной, и кабинетом. С напряженным вниманием выслушали, по глазам было видно, что каждый примерял ситуацию под себя, каждый думал, как бы он поступил. Уже потом Юрий мне сказал, что я оказалась единственной женщиной, которая сразу же согласилась ехать. Ничего сверхъестественного и героического я не совершила, и было как-то неудобно перед ребятами. Ну, надо было — я и поехала. А через несколько дней Юрич собрал весь личный состав во дворе возле наших палаток медицинских и торжественно вручил мне грамоту: «За проявленные мужество и героизм при выполнении боевой задачи». И я, принимая её, автоматически выдала: «Служу России». Потом поправилась — Новороссии. Это может показаться кому-то смешным и наивным сейчас, после того, что уже успело произойти за этот год. А для меня эта грамота очень дорога. Это признание того, что меня ценят и я не зря делаю свою работу.
Коллектив подобрался к тому моменту неплохой. Особо выделялась одна пара — Юля и Дима. Познакомились на ОГА, полюбили друг друга. Оба молодые, отчаянные, умные и очень порядочные. Они обычно брали самые тяжелые дежурства на улице, или на первом этаже в ночь. Когда обстановка была особо напряженная, Димка вместе с ребятами ходил на патрулирование города. Тогда действовало много провокаторов и частенько наших ребят избивали, и довольно сильно, нужна была помощь прямо на месте. Дима ничего не боялся. Да и Юля девушка не робкого десятка. Однажды увязалась с ним на патрулирование города. Взяли в плен правосека. Пока его допрашивали, все было нормально, но потом он вырвался и убежал, толкнув при этом одного из наших ребят так сильно, что тот упал и очень сильно разбил голову о парапет. Тут же оказали ему первую помощь и вызвали «скорую». Когда начались активные боевые действия, Юля и Дима пошли служить в боевое подразделение, которое на тот момент обороняло поселок Пески. В июле месяце во время артобстрела Дима побежал за лекарством, чтобы оказать помощь раненному бойцу, и его настиг осколок. Так и погиб с сумкой медицинской в руках. Выполняя свой долг. За неделю до этого они с Юлей приезжали к нам с Юрой за лекарствами, и никто не мог предположить, что та встреча станет последней. А Юлечка продолжает служить до сих пор. Взяла себе позывной Димы и теперь живет и воюет за себя и за него.
Среди людей, пришедших к нам в отряд в самые первые дни, хочется отметить девочку Наташу, молоденькую студентку первого курса. Ей было всего 18 лет на тот момент. Она стала у нас «дочерью медотряда». На редкость толковая и умная девочка занималась всеми документами, набирала списки необходимых лекарств, которые раздавали всем желающим оказать нам помощь. Иногда приходили люди совсем небедные и хотели помочь деньгами. Но Юрий Юрьевич настаивал на том, чтобы денег не брать. Не давать повода кому-либо подозревать нас в присвоении денег. Наша Наташенька занималась всей нашей канцелярией. Позже — занималась контролем и выдачей инсулина для населения Донецкой и даже Луганской области. Когда отряд на ОГА расформировался — пошла служить в Первый военный госпиталь. А после этого — в Славянскую дивизию. Мы с ней только изредка созванивались. Она нас с Юрой называла «родители» и обижалась, когда редко звонили. Уже зимой, когда мы с Юрой служили в Горловке, Наташа позвонила и попросила помощи в поисках её жениха Алексея, который не вернулся из боя под Спартаком. Хоть это и далеко от Горловки, но на войне бывает всякое. Она мне сбросила фотографии его татуировок. Ведь в лицо я его не знала, да и не всегда по лицу есть возможность опознать. В Горловке его не нашли. Созвонились с девочкой. Она сказала, что Леха её погиб. Она остается служить в этом подразделении. Уже летом в Донецке мы с ней встретились. Приехал еще один молодой доктор, Женя, тоже из нашего первого отряда. Посидели в кафе, пообщались. Тогда я спросила у Наташи про её жениха — она ответила, что сама его опознала. Через неделю после того боя в Спартаке смогли забрать тело. Привезли в морг 30 целлофановых мешков. Все их она вскрыла своими руками и нашла-таки своего Алексея. Я смотрела в её глаза в тот момент, и мне было страшно. Хотя я уже тоже много чего видела и пережила. Не должны наши дети видеть и переживать ТАКОЕ! Ведь смерть любого молодого парня или девочки, это еще и смерть их неродившихся детей. А Наташа и дальше служит в своём подразделении.
А еще служила у нас в отряде удивительная женщина по имени Надежда. Землячка Юрича, горловчанка. Невысокого роста, симпатичная, с гривой рыжих вьющихся волос. Она не случайно к нам попала. Эта женщина боевая и храбрая и ещё — очень честная. Принимала участие в митингах в Горловке и Донецке. Вместе с мужчинами занимала здание СБУ. В нашем отряде она стала любимицей всех. Есть такие люди, которые умеют к себе располагать с первой минуты знакомства. Она продала свои украшения, собрала все запасы денег и купила на них лекарства для наших ребят, защитников ОГА. Приезжала на ночные дежурства, и в дождь, и в снег. Когда она появлялась, как будто солнышко из-за туч выходило. Два месяца она была вместе с нами в отряде, а потом мы встретились уже в другом месте и служили дальше вместе. Она стала моей самой близкой подругой.
В конце апреля в Донецк на футбольный матч приехали ультрас из Львова и Киева. За несколько дней до этого они устроили погром в Харькове и решили повторить в Донецке. Такого шоу город не видел давно. А сами ублюдки не ожидали получить такой отпор. Милиция присутствовала чисто наблюдательно и ни во что не вмешивалась. Но щиты и дубинки нашим ребятам втихаря дали со словами: «Вы же только потом верните». К моему огромному сожалению, сам процесс избиения ультрас воочию увидеть не удалось, все потом смотрели съёмки с мобильных телефонов. Пока шла охота на этих отморозков по центральным улицам, защитники ОГА плотным кольцом оцепили площадь. В одном строю стояли молодые и пожилые, женщины и совсем еще детвора. И на лицах у всех была решимость и упорство. Люди без оружия понимали, на что они идут, чем все может закончиться. Но никто не ушел. Шум толпы и крики приближались снизу, со стороны стадиона. Все ближе и ближе. Самые нетерпеливые побежали навстречу. Ура! Наши парни вломили им по самое не хочу! В первом ряду идет раненный мальчишка, лицо в крови. Но духом не падает, радуется победе вместе со всеми. Ведем его в медпункт, хирург налаживает швы. Раненых с нашей стороны было всего несколько человек, и те не тяжелые, — это добавляет радости и оптимизма.
А потом была Одесса… Весь день не отходили от экранов. Не укладывалось в голове, что такое вообще возможно. Дикость! Ужас! Бред! В тот же день на площади возле ОГА появился плакат памяти погибших в Одессе. Море цветов и свечей. Фашизм показал свое лицо, и если у кого-то еще оставались какие-то иллюзии, то после этого они растаяли.
Поток желающих помочь или просто принести лекарства деньги или продукты после событий в Одессе увеличился — жители города воочию увидели, против чего мы стоим. И примерив ситуацию на себя, поняли, что единственная защита на тот момент — это люди, которые удерживают ОГА. Журналисты к нам приезжали толпами. В день по несколько групп. Обязательно заходили в медпункт. Большинство народа не хотели «светиться» по телевидению, и поэтому интервью в основном давал Юрич и я. Однажды приехали англичане, с ними общался на английском наш доктор Женя. Юрич — на испанском.
Правительство Украины уж начало проводить блокаду нашего региона. Это сказалось и на лекарствах. Особенно катастрофическая ситуация была с инсулином. Наша медийная деятельность принесла свои плоды. И к нам большим потоком пошла гуманитарная помощь. Главное инсулин. Люди приходили прямо в здание ОГА и у нас на медпункте, предъявив необходимые документы, получали лекарства. Самую большую помощь оказывала и до сих пор оказывает питерская общественная организация «Спасем Донбасс», которой руководит Настя Каменская. Удивительная женщина! Спустя год после описываемых событий мы побывали в Петербурге, познакомились лично. Было такое чувство, что мы родные люди, просто давно не виделись.
Медикаменты прибывали. И не только медикаменты. Было много детского питания, вещи, продукты. Все это сортировали, складывали по ящикам и стеллажам, описывали две девушки из нашего отряда: Оксана и Ольга. Они практически жили в этом складе. После расформирования отряда они обе пошли служить в строевые подразделения. Про Ольгу давно не слышала, а с Оксанкой изредка видимся и созваниваемся. Начали формировать посылки на Славянск, Краматорск и другие места, где нужна была наша помощь. Приходилось контактировать с огромным количеством разных людей, и в общей массе все были нормальные и порядочные. Посылки собирались, записывались в журнал и выдавались ответственным за доставку под роспись.
Но ведь в семье не без урода — приходили и звонили люди абсолютно неадекватные и агрессивные. Иногда просто мошенники, сразу уловившие, на чем можно заработать. Была в городе Краматорске такая девушка Марина. Она там у себя занимала какую-то должность и приезжала к нам за гуманитаркой. Особа довольно склочная и неуравновешенная. Мы ей собрали коробки с медикаментами, одеждой и продуктами. Одним словом, всего понемногу. Ей этого показалось слишком мало. Ворвалась на склад и увидела полки, забитые ящиками и коробками. В глазах загорелся алчный огонь (видимо, уже подсчитывала, сколько можно продать). Накинулась на меня с воплями: «У нас там люди гибнут, а ты …… здесь сидишь и всем этим торгуешь!» И никакие доводы о том, что это все на целую область, на неё не действовали. Чтобы было понятнее — комната, в которой оборудовали склад, двадцать квадратных метров. Много там могло поместиться? Эта особа довела меня до слез, до истерики.
Так горько я последний раз плакала два года назад на похоронах своего мужа. Меня все наши успокаивали, прибежал Юрич, услышав этот скандал. Марину отправили восвояси. Я не зря так подробно остановилась на этом моменте. Эта история будет иметь продолжение. Как говорится, земля круглая.
На тот момент я уже была полноправным заместителем Юрича. Работы было очень много. Помимо наших дежурств, получения и отправки гуманитарки добавились контакты с лечебными учреждениями города. Уже начались боевые действия в Славянске, Краматорске, Макеевке. Пошли первые раненые. Их привозили в Донецк. В разные лечебные учреждения. Я этих людей отслеживала, контактировала с лечащими врачами, все необходимые медикаменты для лечения раненых мы доставляли в больницы. Нужно было еще контролировать, чтобы их действительно применяли для ребят, а не пускали налево. В начале мая месяца к Юрию обратились представители какой-то гуманитарной организации из России с просьбой оказать содействие и помощь их коллегам — журналистам. Они через Ростовскую область приехали в Луганск, хотели еще побывать в Донецке и Славянске. Вместе с нашим водителем Виктором на его машине я поехала в Луганск за журналистами. Это было ещё до начала активной фазы боевых действий в Новороссии. Еще впереди были аэропорт, Донецкий и Луганский, авианалёты на города, и бои за «ноль», то есть границу. Дорога на Луганск была свободна, и мы спокойно доехали. Я почти всю дорогу проспала, пользуясь моментом, на ОГА свободного времени не было вообще. Вставали в 6–7, ложились за полночь. Почему бы не подремать по дороге?
Забрали журналистов из гостиницы Вместо ожидаемых мужиков с внешностью спецназовцев увидели наивно-восторженных романтиков. Молодые люди лет 35, видно, что бывалые путешественники. У обоих хорошие тактические рюкзаки со всем необходимым в походной жизни. Очень хорошие фотоаппараты. Но их пришлось сразу же спрятать подальше. Дорога проходила через блокпосты наших ребят, и фотографировать что-либо там категорически не рекомендовалось. Мягко говоря. Всю дорогу они расспрашивали о наших реалиях. Их интересовали буквально все подробности и наших политических событий и бытовых моментов. Приехали в Донецк. Познакомили ребят с коллективом. Покормили, выделили комнату. С огромным интересом они рассматривали наш быт и обстановку в здании ОГА. Еще бы, они находились в самом центре событий, меняющих историю и карту мира! Общались с людьми, фотографировали, если им разрешали, наблюдали, как функционирует наш медпункт.
А тем временем мы с Юрой ломали голову, как нам свозить их в Славянск, не подвергая риску. На тот момент ситуация вокруг города напоминала слоеный пирог — чередование блокпостов наших и украинских. Постоянно меняющаяся ситуация и полное отсутствие связи с кем-либо на той территории. Была в нашем отряде на тот момент девушка Виктория. Смелая и очень толковая. На своем автомобиле и за свои деньги оказывала помощь нашему медотряду, развозила лекарства, гуманитарку. Потом, когда начались обстрелы города, сама ездила в места обстрелов и помогала эвакуировать раненых. Ездила даже туда, куда боялись ехать «Скорые». Мы с того момента с ней сдружились и считаем друг друга сестрами. Так вот, позвонили Виктории и обрисовали ситуацию. Викуля приехала, и мы начали планировать поездку.
В первую очередь объяснили этим журналистам ситуацию как она есть на самом деле, что это может быть поездка в один конец. Не пугали, а просто сказали правду. Они побледнели, но отступать вроде бы уже и стыдно, тем более что с ними ехали женщины. Нашли среди толпы народа на администрации двоих людей с очень похожими внешними данными и сделали ксерокопии их паспортов. Российские документы их положили в сейф к Юрию. Подробно рассказали, что мы с Викой — сестры, они наши «мужья». Едем в гости к теще. В багажник бросили продукты, детское питание, чемодан для первой медпомощи, посадили их сзади, дали хлебнуть пивка, так сказать, для достоверности. Выехали. Для ребят на блокпостах взяли сигарет. До Славянска добрались благополучно. Посетили госпиталь, пообщались с раненными ребятами и медиками. Я поделилась с ними лекарствами и обменялась телефонами для дальнейшего контакта. Пока мы с Викой общались с медиками, наши подопечные уже вышли на улицу и пошли общаться с ополченцами. Все бы ничего, но вот начали они задавать вопросы, типа, а служат ли здесь российские добровольцы, а сколько, а как с ними увидеться. Смотрю, у мужиков лица стали суровые и к автоматам потянулись. Это все на территории СБУ. В штабе Игоря Стрелкова. Там за такое любопытство можно было «загреметь на яму». Пришлось быстренько их затолкать в машину и отвезти подальше. Нас спасло то, что меня там уже знали. За две недели до этого мы с Юрием Юрьевичем уже были в Славянске. Привозили сумки с комплектами первой помощи и налаживали связи с местными медиками и военными. Тогда я и увидела первый раз Игоря Ивановича Стрелкова.
Викуля с журналюгами уехала в районную администрацию отдавать привезенную гуманитарку, а я напросилась на прием к Стрелкову. Он меня принял, очень хорошо побеседовали. Человек он исключительно честный, порядочный и храбрый. Я ему рассказала о цели нашей поездки, рассказала, что мы видели и где уже побывали. Он меня расспросил о том, какая ситуация в Донецке, как реагируют люди на происходящие события. Очень конструктивная была беседа. Игорь Иванович меня запомнил, как оказалось позже.
Когда я вышла из его штаба, ко мне подошли люди с необычной просьбой. Рассказали, что за день до нашего приезда на украинском блокпосту задержали одного из ребят со Славянской комендатуры. Связи с ним нет. Они написали записку с условиями обмена и просили, проезжая через этот блокпост, записку выбросить, так чтобы они смогли её обнаружить. Довольно рискованный шаг, могли бы за такое получить вслед машине очередь из автомата. Посоветовалась с Викой, мужикам даже говорить ничего не стали. Они оказались на редкость бестолковыми и трусоватыми. Решили все-таки рискнуть, сначала проехали наш блокпост. Ребята нас узнали — по дороге туда мы с ними разговаривали, поделились сигаретами. Багажник и документы они проверили, и мы поехали дальше. На украинском блокпосту перед нами стояла фура-длинномер, и вояки обступили ее, видимо надеясь чем-то поживиться. Нам просто кивнули — проезжайте, мол. Мы медленно объехали фуру, и я, открыв окно, выбросила им под ноги сложенный вчетверо листок бумаги, а в нем пачка сигарет. Вика по газам, и мы просто полетели по трассе.
Где-то через 5 километров нас отпустило. Журналисты на заднем сиденье что-то там трещали, но нам было не до них. В машине лежал тщательно спрятанный выпрошенный мною у Стрелкова пистолет, так что рисковали мы с Викулей изрядно. На очередном блокпосту нашим ребятам пришлось выйти из машины, показали паспорта, открыли багажник, чемодан для реанимации. Журналисты хотели достать фотики, но их вовремя остановили. Объясняли же перед поездкой — нельзя снимать. Хорошо на блокпосту нормальные бойцы стояли, мы им объяснили, кто мы и откуда, выяснилось, что у нас есть общие знакомые. Нам пожелали доброго пути и отпустили. Через какое-то время один из гостей, видимо заскучав, посмотрел на спидометр и спрашивает: «А что мы так медленно едем — всего 80?» На что Викуля ему ответила: «Ты дурак? Это же «Додж», здесь не км, а мили! 80 миль в час тебе медленно?» Дальше ехали в гробовом молчании.
Когда приехали в Донецк, самым жгучим желанием было выпроводить наконец наших гостей на машину до Ростова и больше никогда их не видеть и не слышать.
В дальнейшем нам с Юрой приходилось не один раз взаимодействовать с разными журналистами, возили их прямо на передовую, по местам, где проходили бои, по разрушенным поселкам. Но таких бестолковых особей больше не попадалось. Не знаю до сих пор, кем они были на самом деле, но нервов они нам попортили изрядно.
Шли дни. 9 мая в Донецке, как и всегда, была демонстрация, люди собрались на площади, отмечали праздник. Он был омрачен событиями в Мариуполе, где укрофашисты расстреляли из пулемётов праздничную демонстрацию — в числе погибших большинство составили женщины и дети. На 11 мая был назначен референдум о признании независимости ДНР и ЛНР, и киевские власти пытались запугать людей. Добились противоположного результата. Референдум состоялся, такого количества людей к избирательным участкам я не видела никогда. Хотя до войны мне приходилось принимать участие в работе избиркомов, было с чем сравнить. У людей появилась надежда на то, что мы сами сможем изменить свою жизнь к лучшему.
В этот период начали формироваться военизированные подразделения — «Восток», «Оплот» и другие. Обстановка в городе была напряженной. Наши отряды патрулировали город и часто ловили диверсантов, которые приезжали в город с определенными целями. Для того, чтобы с ними можно было работать и получать сведения, их приводили в медпункт. Дело в том, что большинство из них было под воздействием сильных наркотических веществ, и чтобы довести их до более-менее адекватного состояния, приходилось производить некоторые манипуляции. Особенно яркий случай опишу. Привели однажды ночью человека. Невысокого роста мужчина или парень. Его возраст очень трудно было определить из-за страшной худобы тела. Глаза карие, горящие каким-то фанатичным огнем. На вопросы не отвечал, бормотал что-то неразборчивое на украинском языке. Поставили капельницы, прошло время, и он прекрасно заговорил на чистом русском языке без какого-либо акцента. Сказал, что родом со Львова, в Донецке был уже несколько дней. Все это время жил на съёмной квартире и питался только кофе и водой. Какой это был кофе — вот вопрос? О задачах, с которыми он сюда приехал, его спрашивали уже другие люди и в другом месте. А еще через пару дней поймали одного из тех, кто устроил Хатынь в Одессе. Его привели с охраной, иначе просто бы люди разорвали. Забегая вперед, скажу, что нам не один раз еще придется оказывать помощь вражеским диверсантам, пойманным нашими спецслужбами, и у всех у них наблюдалась одна и та же картина — присутствие наркотиков в организме. При этом следов не теле не обнаружено. Видимо, все принимается с пищей или водой.
В мае месяце у нас на ОГА участились случаи распыления слезоточивого газа на этажах. Все очень страдали от этого. Приходили к нам в медпункт промывать глаза. У некоторых были сильные аллергические реакции. Приходилось применять комплексное лечение. Провокаторов ловили, но находились новые, которые за деньги или из каких-то иных побуждений приносили эту гадость и распыляли в здании.
Обстановка в самом здании ОГА была довольно напряженной. Помимо внешней агрессии присутствовал еще и фактор внутренней борьбы. Ведь вся эта масса людей преследовала разные цели. Часто — диаметрально противоположные. Уже образовалась некая структура и иерархия. На каждом этаже размещалось определенное подразделение. Казаки, «Оплот», НОД, «Восток» и масса территориальных отрядов самообороны. Кроме людей, пришедших с чистым сердцем и с целью защитить свой народ, была масса мошенников и провокаторов. Людей с нечистой совестью, желающих поживиться гуманитаркой, или заработать себе какой-то липовый авторитет. Часто с целью «подсидеть» тех, кто реально был занят полезным делом. Тем же, кто реально работал, как правило, некогда было следить за всеми интригами и сплетнями за их спиной. Такая ситуация произошла и в нашем отряде. Общая масса служивших у нас ребят достойны уважения и восхищения. Низкий им поклон и большая благодарность за их труд. Но, как говорится, в семье не без урода. Пока Юрий Юрьевич осуществлял общее руководство отрядом, занимался добычей гуманитарки, медийной деятельностью и еще многим другим, у нас в отряде назрел «переворот». Я, к своему стыду, занятая по мере сил и возможностей помощью Юрию, этот «гнойник» просмотрела. Наш молодой доктор Алексей Васильев, о котором я писала выше, человек неплохой, но неумный и слабохарактерный, попал под влияние Дениса Широких. Этот человек позиционировал себя как «силовая составляющая» нашего отряда. Говорил, что он офицер запаса. Во время ночных тревог координировал наши действия, пытался обучать тактике при боестолкновениях в городе. По характеру человек очень вспыльчивый и грубый. В какой-то момент у него начался конфликт с Юричем за право лидерства в отряде. Когда был создан отряд «Восток» (батальоном его назвать нельзя было ещё в силу объективных причин), Денис вступил в этот отряд. Наличие оружия и иллюзии власти вскружили голову.
В один из дней в конце мая к нам на ОГА приехал друг Юрия из Крыма, привез небольшую сумму денег на нужды отряда. Что-то около 30 тыс. гривен (60 тыс. р.). Мы решили этими деньгами выплатить хоть маленькую зарплату людям, которые уже второй месяц служили в нашем медпункте. Некоторые там просто жили. Других источников доходов не было. Пусть разделенная на всех это была и не очень большая сумма, но так было бы честно и справедливо. Утром Юра пригласил в кабинет Алексея и попросил составить список личного состава для выдачи зарплаты. В этот же день Юрий намеревался встретиться с руководством ОГА и побеседовать о том, что такой большой отряд в здании администрации себя изжил. Большая часть бойцов перешла в различные боевые соединения, уже происходили боестолкновения, и квалифицированная медпомощь была нужна адресно, в больших подразделениях, где реально люди воевали и нуждались в медицинской помощи. Это нормально, первый этап гражданского неповиновения и переходного периода мы прошли. Отработали его неплохо, и нужно было двигаться дальше.
Узнав об этом, некоторые служащие нашего отряда восприняли предложение о сокращении медотряда и его частичном переформировании в штыки. Среди них — Алексей и Денис. Юрий пытался аргументировать, но бесполезно. Люди почувствовали угрозу своему благополучию. Ведь уже как-то привыкли к устроенному быту и службе в отряде, а тут — такие перемены. Скорее всего, были и более существенные причины — гуманитарные грузы были бы в таком случае перенаправлены именно в те подразделения, где они действительно нужны. Не знаю, чем руководствовались Денис, Алексей и примкнувшая к ним Лилия (не помню фамилии). Она, как женщина хитрая и умная, понимала, что период «сидения и ничегонеделанья» подходит к концу. А поиметь из этой ситуации не удалось ничего — ни в материальном плане, ни в практическом. Одним словом, ни денег, ни власти. А хотелось и того и другого. Произошел очень некрасивый скандал с участием Алексея, Дениса и некоторых ребят из нашего отряда. В чем нас только не обвиняли! И в сокрытии денег и гуманитарки, которая якобы целыми фурами уходила в неизвестном направлении. И в том, что Юрий имеет счета, на которые ему приходят деньги, а он их скрывает. И никому на тот момент не пришло в голову, что практически все, что было потрачено на нужды медпункта, несколько раций, бронежилеты, лекарства, которые нужны были для раненных ребят, и многое другое, было куплено на ЛИЧНЫЕ средства Юрия Юрьевича Евича. Видимо, людям в голову не приходило, что человек может отдать своё, а не украсть, как они привыкли. Не знаю, чья это была инициатива, но нас с Юрой задержали и поместили на 5-м этаже, где базировался «Восток», в закрытый кабинет. Причём сначала забрали Юру, а потом пришли за мной. У меня уже было оружие, но не применять же его против своих? В кабинете под замком мы просидели около 2 часов в полном неведении. Ведь ситуация была безвыходная. Телефоны у нас отобрали, кто в отряде на нашей стороне и сможет нам поверить и помочь, мы не знали. Притом что в то время хватало людей, скорых на расправу, мы могли ожидать чего угодно. Нас спасло то, что нас не обыскали. У Юры был резервный маленький телефончик, о котором знали только мы вдвоём. Позвонили друзьям, обрисовали ситуацию, попросили помощи. Сидели, обнявшись, и ждали своей участи. Страшно было? Да, страшно. Но больше всего нам было обидно. Ведь мы знали, что все обвинения — абсолютная дикая ложь. Повернулся ключ в замке, вошел наш друг и просто хороший человек — «Арби» его позывной. Нас отвели обратно на наш этаж. Пришел Владимир Иванович Макович, на тот момент занимавший высокий пост в правительстве ДНР. Мы очень часто с ним сотрудничали и знали друг друга очень хорошо. Он пообещал нам всемерное содействие и помощь.
Наш друг, тоже служивший в отряде, офицер милиции в отставке Саша «Варяг» поставил возле нашей комнаты дежурного бойца, возможно, это спасло нам жизнь. На следующее утро за Юрием опять пришли и в очень культурной форме попросили проехать проконсультировать больного. Я понимала, что это значит. Не стала поднимать скандал, потому, что меня бы загребли следом. Ночью мы предвидели такую ситуацию, и я забрала себе блокнот с номерами телефонов всех людей, с которыми контактировал Юра все это время. Он ушел, а у меня как будто мир померк. Но нужно было что-то делать. Я подняла на ноги всех, кого могла. Дошла до Павла Губарева, которого мы тоже хорошо знали. Была у всех начальников силовых структур, которые были на тот момент. И, в конце концов, через знакомых в Москве дозвонилась до одного из советников Президента России. Кроме меня было очень много людей, которые занялись спасением Юры. Два дня я не находила себе места. Просила Высшие Силы помочь нам. В отряде ситуация тоже напряженная. Коллектив разделился на два лагеря — за Юру и против. Благо тех, кто «за», было больше. Очень неприятно было наблюдать, как Алексей и Лилия перебрались в кабинет Юрия Юрьевича. Они же не понимают, что просто поместить свою задницу в кресло командира еще не значит им стать. Для этого нужны мозги, способности и авторитет, заработанный поступками. А подлостью авторитет не зарабатывают. Уйти из здания я не могла, ведь с Юрой контакта не было. И любая информация, которая могла появиться, должна была дойти до меня как можно быстрее. Мне было очень тяжело эти двое суток. Спасибо за поддержку Андрею, Юле, Надюше, другим нашим друзьям, которые не поверили в ту чушь и грязь, которую на нас вылили.
Когда через два дня, утром в субботу позвонил телефон и я увидела, что это Юра, сердце чуть не выскочило из груди. Он сказал, что его выпустили, он не знает, где он находится, и просит его забрать. Я выскочила на улицу в поисках машины и по дороге встретила знакомого полковника в отставке, который знал нашу ситуацию и помогал как мог. Увидев его, попросила съездить за Юрой. Меня он не взял, видя моё крайне возбуждённое состояние. «Сиди здесь, я сказал!» Эти 20 минут, казалось, тянулись вечность.
Юра приехал, вышел из машины. Мы обнялись и поцеловались на виду у всех, не стесняясь и не скрывая своих чувств и эмоций. Поднялись на второй этаж. Я к тому времени собрала все вещи наши с Юрой. На этаже в коридоре встретили Алексея. Он, как будто ничего не случилось, поздоровался и подал Юрию руку. Юрий Юрьевич сделал вид, что не замечает его, и руки не подал. Мы попрощались с нашими друзьями, которые все это время за нас переживали. Посмотрели на перекошенные рожи Алексея, Лили и остальных, примкнувших к «перевороту». Пусть этот поступок останется на их совести. Дениса в тот момент не было. Собрали свои вещи и вместе с фельдшером Димой поехали к его друзьям, которые предоставили нам дачу для того, чтобы мы отдохнули. И на какое-то время выпали из поля зрения заинтересованных особ. Ведь кому-то же был нужен этот спектакль.
Юра рассказал, что эти два дня просидел в яме, вырытой прямо во дворе здания бывшего СБУ. О том, что с ним там происходило, он опишет в своем повествовании. В это время компетентные органы занимались проверкой информации, из-за которой был задержан Юра. Во всем разобрались и отпустили. Виновный был найден. Просто этот человек решил «перевести стрелки на Юрия. Это ему не помогло. Даже несмотря на царивший в тот момент революционный угар и всеобщую подозрительность, нашлись умные люди, профессионалы своего дела, которые разобрались в ситуации, и Юрий не пострадал. Я же хочу сказать, что те два дня были очень тяжелыми для меня. И тогда же я поняла, что этот человек стал для меня очень близким и дорогим.
Неделя, проведенная на даче, стала для нас маленьким «вынужденным отпуском», мы много разговаривали, гуляли, ходили купаться на озеро. За два месяца напряженной работы это был полноценный отдых для нас. Мы стали абсолютно близкими людьми, с одинаковыми взглядами и мнениями. Мы понимали друг друга, у нас были общие цели и интересы. И общее будущее. Просто жизни друг без друга мы больше не представляли.
А через какое-то время в газете «Новороссия» вышла маленькая заметочка о том, что был убит некто В., занимающийся отжимом гуманитарки и махинациями со счетами для помощи ополчению. Вот так вот и завершилась эта история. Но, к сожалению, такие случаи совсем не единичны. Нам еще не раз придется столкнуться с проявлениями человеческой жадности, подлости и глупости.
С началом активных боевых действий в Славянске и других местах Новороссии основная масса защитников ОГА распределились по боевым подразделениям и пошли служить. Медпункт при администрации уже утратил свою роль, и часть медиков вернулась к местам прежней работы (вернее они оттуда и не уходили, просто совмещали). Часть — в созданный нами же Первый военный госпиталь ДНР. Начальником госпиталя и фактически его создателем стал Андрей Викторович, а сотрудниками наши друзья из отряда. Потом потянулись другие медики из больниц города. Было много волонтеров. Жители Донецка откликнулись на призыв помочь госпиталю постельным бельем, вещами для раненых, питанием и многим другим. Госпиталь начал принимать первых раненых. Мы почти каждый день там бывали, привозили раненых, проведывали выздоравливающих ребят. Получали медикаменты или наоборот, привозили то из поступившего по гуманитарке, в чем не особо нуждались, а в госпитале необходимо. Люди служили на голом энтузиазме — зарплату за этот труд не получал никто. Многие медики совмещали дежурства по основному месту работы и в госпитале.
А еще часть медиков из нашего отряда ушла с различными боевыми подразделениями. В числе последних были и мы с Юрием. После отпуска на даче у друзей нас привезли в Макеевку. Представили командиру М. С начала июня началась наша служба в Макеевской комендатуре в качестве медиков. Там служили две замечательные женщины, медсестры Наталья и Лена. А еще там были отличные поварихи, девочки — просто виртуозы! Так вкусно нас не кормили больше нигде. Это был новый этап, который кардинально отличался от службы в ОГА. Ребята в комендатуре занимались патрулированием города, отлавливали наркоторговцев, торговцев алкоголем и прочих сомнительных личностей, которых было довольно много. Однажды привезли наркоторговца. При задержании оказал вооруженное сопротивление. Здоровенный бугай, пьяный и практически невменяемый. Нас с Юрой позвали на улицу. Когда мы вышли, увидели возле ворот это тело и разозленных наших ребят. У задержанного была рассечена бровь, и нам пришлось оказывать ему помощь прямо на улице при свете фонаря. Ничего, справились.
Гуманитарные грузы от Анастасии и её общественной организации приходили адресно на Юрия Юрьевича. Для всех бойцов были подготовлены индивидуальные аптечки. Раненых у нас на тот момент не было, а мелкие болячки лечили своими силами.
Да, много было героизма и порядочных людей, которые пришли за идею, с верой в то, что мы делаем нужное дело. Что мы встали за народ. Но сколько вылезло дерьма! Даже в первый период, когда все только начиналось и на ОГА бурлил «бульон» из честных и порядочных, знающих, зачем они здесь (или думающих, что знают), бывших военных, которые в отличие от остальных, знали, к чему все идет, просто любопытствующих бездельников, которым было все равно. Это одна сторона медали. Вторая — это политическая и экономическая. Народ народом, но главное это денежные интересы. А в нашем регионе схлестнулись интересы очень многих влиятельных лиц, и самые умные, или просто думающие люди уже тогда понимали, что процесс управляем, и тот, кто им управляет, имеет далеко не такие благородные цели и интересы, как общая масса народа. Революцию совершают идеалисты и они же первыми от неё и страдают, а её плодами пользуются прагматики.
К началу лета, когда уже шли бои под Славянском, произошла бойня в аэропорту и война раскручивалась, начали образовываться силовые структуры. Место, где мы на тот момент служили, считалось комендатурой Макеевки, отряд назывался «Евпатий Коловрат» но под этой вывеской работал ЦСО МГБ ДНР. И работали довольно неплохо и люди были нормальные, грамотные и что самое главное, не трусливые. Проводились операции по обезвреживанию вражеских ДРГ, находили и местных, которые то ли за деньги, то ли из идеологических соображений оказывали помощь противнику. С такими разговор был короткий. Ну о чем можно говорить с человеком, который по телефону корректирует вражескую артиллерию, направляя удар на свой город? Самый выдающийся случай это поимка координатора, полковника украинского СБУ, который имел у себя под началом несколько групп в Донецке. В их планы входила ликвидация командиров ополчения, которые ярко себя показали, и организация повторения «Одесской Хатыни». Его привезли на базу в довольно плачевном состоянии. Связанный, окровавленный и с резаной раной на бедре. Его допросом занимались люди знающие, но добиться каких-либо сведений было невозможно, он отвечал односложными фразами на любые вопросы. Болевой чувствительности ноль. Даже зрачки не реагируют. В таком состоянии он бы просто истек кровью, и никаких сведений получить мы бы не смогли. Прооперировали прямо на офисном столе. Поставили капельницы. Шить пришлось под местным наркозом, а глубина раны — сантиметров пять. Все сделали правильно, человек уснул. Ночью ожидалось нападение на базу с целью отбить нашего пациента, и поэтому все были «по-боевому», и мы, медики, в том числе. Еще и нужно было постоянно контролировать состояние этого особо ценного больного. На утро человек преобразился — внятная речь, реакция на боль. Когда я пришла делать ему перевязку, спросил: «А что, меня оперировали?» Он был под таким наркотиком, что ничего не чувствовал и не помнил. Пробыл он у нас на базе несколько дней, и все, что зависело от нас, мы сделали. Подвальное помещение на базе не пустовало, и работы нам с Юрой хватало — ушибы, порезы, раны. Хорошая военно-полевая практика.
В этом подразделении с нами служило очень много достойных и честных людей. Но особо хочу выделить одного человека. Все его звали Док. Он и правда медик, практиковал нетрадиционные методы лечения, поставил на ноги очень много людей. Когда начались все эти события, он, как человек честный и порядочный, не мог находиться в стороне от этих процессов. Док профессионально занимался боевыми единоборствами, имел очень хорошую физическую форму, что помогало ему во время боевых заданий. Для своего отряда Док был непререкаемым авторитетом, он действительно очень смелый и умный человек. А ещё — всегда очень внимательный и добрый. Один из самых достойных людей, каких нам доводилось видеть в жизни.
Хорошо запомнился день принятия Присяги народу ДНР. В центре города, на площади у памятника Ленину. Под прицелами множества камер и на глазах у сотен дончан мы присягнули народу Новороссии. Поклялись защищать свою землю до последней капли крови, до последнего вздоха. И многие из нас эту клятву не нарушили. К сожалению, многих из них уже нет с нами.
С Макеевки наше подразделение перебазировалось в Донецк на территорию бывшего завода. Помещения оборудовали под жилые комнаты для личного состава, на втором этаже сделали медпункт и склад медикаментов. Там же в комнате при медпункте жили мы с Юрой. Следом за нами приехала наша Надюша, горловчанка, служившая с нами в медотряде. Она стала хозяйкой на нашей базе. В том смысле, что взяла в свои руки кухню. Вместе с другими девочками старалась накормить всех вкусно и разнообразно. Привезла стиральную машинку для нужд бойцов. Лучше всего её характеризует такая мелочь: всем она сказала, что машинку дало министерство гуманитарной помощи. И только много позже мы случайно узнали, что она сдала свои украшения и на эти деньги купила её. Ребята много ездили на боевые задания — и она беспокоилась, чтобы они всегда ходили в чистом. Всегда провожала нас на боевые выезды, благословляла и никогда не ложилась спать до тех пор, пока мы не возвращались на базу. Однажды всю ночь стояла у плиты и пекла блины для ребят. Она очень полюбила молодых бойцов нашего отряда и назвала их «Мои мышата», а они её «мама Надя» или «Надечка». Женщина она абсолютно бесстрашная. Помню один случай, когда с базы выехали все, было несколько задач в разных частях города. На базе остались двое караульных и Надежда. Когда ночью мы вернулись с задания, увидели: у ворот, вместе с бойцами, стояла наша Надежда с гранатой в руке. Ситуация в Донецке на тот момент была такова, что уехать могли одни, а приехать другие. И она не побоялась, стояла у ворот и ждала — кто приедет. И если бы в машине оказались чужие, она бы знала, как использовать эту гранату по назначению.
Нашу базу, как и весь город, частенько обстреливали, и прятаться приходилось в бомбоубежище. Один из бойцов привез на базу свою собаку — чау-чау. Звали его Малыш, но после того, как он цапнул меня за палец, стали в шутку называть Компостер. Но тут я сама виновата. Выхожу утром во двор и вижу чудного пса. Поскольку собак не боюсь, нахожу с ними контакт, с воплем: «Ой, какой красавец!» подбегаю и хочу погладить. Бедный пес, не понимая, что от него хотят, где он, и что это за чудо к нему летит, на всякий случай цапнул за палец. Потом все с ним подружились. Так вот, наш Малыш заранее чувствовал, что будет обстрел, и прятался в убежище. И все знали: если Малыш спрятался, значит, вечером обстреляют. Чаще всего так и было.
Но невозможно сидеть в безопасности, зная, что людям, живущим рядом с нами, может понадобиться наша помощь. Однажды нас накрыли «Градами» довольно прицельно — не долетело буквально 500 метров. Незадолго до этого над базой летал беспилотник, который пытались сбить со всего наличного стрелкового оружия, но не получилось. Вся масса снарядов упала на поселок, находящийся за нашей базой. Все дружно погрузились в машины и несмотря на то, что обстрел мог возобновиться, поехали туда. Надя тоже схватила свою медицинскую сумку и прыгнула вместе с нами. Когда подъехали, увидели несколько домов, объятых пламенем. Разделились на группы и побежали вытаскивать людей. Мы с Надеждой и бойцом позывной «Одесса» бежали вдоль улицы и криками привлекали внимание местных жителей, чтобы люди слышали, что пришла помощь. Возле одного дома люди нам подсказали место, где жила одинокая старушка. Побежали туда. В летней кухне в подвале обнаружили пожилую женщину. От страха у неё отнялись ноги. Надя спустилась вниз, а я и Одесса за руки достали старушку и положили на кровать. К этому времени приехали «Скорая» и пожарная, вызванная Юрой еще когда мы только ехали туда. Старушку погрузили в машину, и тут на наших глазах обрывается электрический провод и падает на крышу этого домика. Несколько мгновений, и он вспыхнул, как факел. Система залпового огня «Град» не зря имеет такое название. Результаты его работы действительно похожи на последствия града — природного явления. Под ногами валялись срезанные ветки, куски шифера и доски от заборов. На один такой кусок забора я на бегу наступила и проткнула гвоздем ногу. Но заметила это только тогда, когда вернулись на базу. Всего в ту ночь мы вывезли около десятка пострадавших. Сгорело три дома. Вернулись в расположение грязные, уставшие и злые. Но свою работу мы выполнили.
Почти до конца лета мы служили в МГБ. За это время было немало интересных спецопераций. Захват, вернее не захват, а операция по переподчинению подразделения МВД в подчинение ДНР. Операция по блокированию терроргруппы, захватившей и удерживающей здание областного МВД в центре Донецка. Однажды по тревоге выехали к зданию ОГА и получили приказ блокировать его. Ситуация была непонятная и напряженная. Никто толком не знал, в чем был замысел командования. Сидели все по — боевому на своих местах и ждали команду. Какой поступит приказ — никто не знал. Так прошел почти весь день, и только ближе к вечеру ситуация прояснилась и мы вернулись на базу. Однажды поступил приказ выехать на территорию бывшей воинской части на улице Стратонавтов. Это возле самого аэропорта. С крыши девятиэтажного дома очень хорошо было видно терминал и вышку. Тогда еще все это было целым. Но там уже хозяйничали укропские вояки и наемники. В помещении бывшей воинской части оборудовали вместе с Юрой и другим медиком из местного подразделения очередной медпункт. Помню, как почти ползком пробирались в высокой траве к домику, где находился их штатный медпункт, чтобы взять необходимое из того, что там осталось. А почему ползком? На вышке сидел снайпер и очень хорошо видел все наши передвижения. На тот момент люди еще почти не участвовали в опасных боевых операциях и не могли адекватно оценить степень угрозы. Приходилось учить, показывать и рассказывать, как нужно себя вести в случае угрозы обстрела снайперами.
Было много других боевых выездов, которые на тот момент казались глупыми и бессмысленными. Ну поехали куда-то, постояли, никого не встретили и вернулись. Даже самые умные и толковые бойцы не всегда понимали, что таким образом отвлекалось внимание противника и в это время в другом месте происходило что-то, что приносило более существенные плоды. Да и как боевая обкатка, ведь выезжая на задание, никто не мог знать, каким оно будет — учебным или боевым.
В середине июля вражеские ДРГ проникли в черту города и было совершено нападение на вокзал г. Донецка. Наша группа в числе других была там, занимались эвакуацией пассажиров, охраной объекта. Ну, а мы оказанием медицинской помощи нуждающимся, как оказалось, на всю эту толпу около двух рот нас было всего два медика. Все запасы таблеток, ИПП, жгутов и бинтов были израсходованы почти полностью.
Увидели в этот день многих своих старых знакомых, которых знали еще с ОГА или пересекались на других боевых выездах. Вообще-то на тот момент активно воюющих боевых подразделений в Донецке было не очень много и практически все всех знали в лицо, а нас с Юрой знали все. Ребята говорили: «Ангел и Юра — это талисман. Если вы с нами, все будет в порядке». И в большинстве случаев так и было. Однажды Юра вместе с тремя бойцами поехал на рядовой в принципе выезд — проверить ненадежный адрес. А нарвались на вооруженное сопротивление. Я была в медпункте на втором этаже, когда услышала по рации голос командира: «Все по боевой, наши попали в засаду, есть раненый!» Я чуть не выпрыгнула из окна. В машине с сумкой и автоматом была раньше других ребят. Приехали на место, слава богу, наш мальчишка ранен был не опасно. Преступники, обстрелявшие машину с нашими ребятами, сумели уйти.
Вечером того же дня снайпер обстрелял машину, в которой ехали наши бойцы. Водителю пуля прошлась прямо по виску, и он просто чудом остался жив. Приехал на базу грамотно перевязанный, один из бойцов, пожилой уже человек, правильно наложил повязку и наш пациент прибыл к нам в относительно нормальном состоянии. Мы с Юрием наложили швы, обработали и отпустили бойца отдыхать. Благодаря Настюше и фонду «Спасем Донбасс» у нас уже был отличный большой хирургический набор со всеми необходимыми инструментами. Хватило и нам и другим медикам, с которыми мы взаимодействовали. Рана на виске нашего друга очень хорошо зажила, и когда мы его видели в феврале, о ней напоминал тоненький белый шрамик, а боец тот до сих пор благодарит нас за спасение. Хотя спас его Бог, пуля снайпера пробила лобовое стекло и изменила траекторию, это его и спасло.
Приблизительно в это же время к нам за помощью обратился наш друг еще со времени службы в ОГА фельдшер Дима, с которым мы вместе служили с первой ночи противостояния. Тогда он опекал нас, женскую часть отряда. И потом мы с ним очень сдружились. Теперь он служил в СОБРе и попросил нас с Юрой помочь ему оборудовать медпункт и поделиться медикаментами и инструментами. Что мы с радостью и сделали. С тех пор прошло много времени, но ребята с того подразделения для нас тоже как родные.
Однажды ночью проснулись от сильного шума и переговоров по рации. Поняли, что ситуация нештатная, спустились вниз в столовую. Оказалось, привезли наших ребят, которые были зажаты в поселке Пески. Наша группа их деблокировала и привезли людей к нам на базу отдохнуть и дождаться приказа командования о перемещении в другое место несения службы. Мы оказали помощь раненым и больным. Бойцы попросили позаботиться о единственной женщине в их отряде. Она стояла в темноте и неохотно к нам подошла. Это оказалась та самая девушка Марина, которая в мае месяце устроила у нас на ОГА скандал по поводу гуманитарки. Мы с Юрой её узнали, но не подали виду, что помним тот случай. Я её накормила, дала переодеться и отвела в душ. Постелили ей прямо в медпункте. Она расплакалась и стала просить прощения за тот свой глупый поступок. Как можно не простить человека, который идет защищать свою землю и рискует жизнью?. Она успокоилась и уснула. Эта группа пробыла у нас на базе несколько дней. На прощанье снабдили Марину медицинской сумкой со всем необходимым и тепло попрощались. Не знаю, где она сейчас, но очень хочется, чтобы была жива.
Это я к тому, что война меняет людей. Но, к сожалению, не всех в лучшую сторону. Одни честно воюют, другие, пользуясь наличием оружия и документов, совершают преступления, оправдывая их «революционной необходимостью». А самое паршивое то, что такое положение стало нормой на самом высшем уровне. Ничего не меняется, просто ушли одни, пришли другие. А кукловоды, дергающие за ниточки, остались прежние. И помимо внешнего врага, который напичкан наркотой по самые брови и зазомбирован до потери человеческого облика, мы имеем врагов внутренних. А это гораздо страшнее. Сегодня ты воюешь с этим человеком рядом и прикрываешь ему спину, а через некоторое время узнаешь о нем такое, что просто перестаешь верить людям. В такие минуты задаешь себе вопрос: «А зачем все это нужно?»
Как раз приблизительно в это время у наших друзей из Первого Военного госпиталя начались проблемы с командованием. Начмедом корпуса по указу Стрелкова была назначена медсестра Лёля, служившая в Славянске. После того, как Славянский гарнизон прибыл в Донецк, Лёля стала начмедом. При всем моем уважении к ней как к полевой медсестре это все-таки не её уровень. Возможно, в Славянске она была на своём месте, но здесь… У неё начались конфликты с руководством госпиталя. Поступали жалобы от раненых ребят, которых отправляли на лечение в Ростов. Не все могли получать адекватное лечение. Лёля конфликтовала с руководством госпиталя и добивалась его закрытия. Зачем ей было это нужно, не понятно. Дошло до того, что Андрея и Юлию, старшую медсестру, собрались арестовать. Мы на тот момент служили в МГБ и забрали ребят к себе на базу. Там познакомили с влиятельными и умными людьми, которые помогли найти выход из сложившейся ситуации. Это же бред — в самый разгар боевых действий закрывать госпиталь. Сотрудники писали обращение к Правительству ДНР, их поддержали пациенты госпиталя. Все-таки удалось его отстоять. Лёля недолго пробыла на этой должности, её сменила Липовская Наталья Николаевна.
Вернусь немного назад и к политической стороне ситуации. Когда происходили все главные события нашего движения сопротивления: захват и удержание ОГА, подготовка к референдуму, сам референдум, у всех на глазах был пример Крыма. Это вдохновляло людей, давало надежду на то, что наша борьба не напрасна и Россия нас не оставит. Но шли месяцы, добровольцы с России прибывали, воевали. Иногда погибали. Царствие им небесное! Но ввода регулярной Армии, на которую возлагали такие надежды, не было. Да, мы получали оружие и помощь в виде гуманитарки, но недоумевали, как же так? Вся мощь прославленной и несокрушимой Российской армии хороша только на параде? Летом силами ополченцев удержали границу, вели бои за Горловку, Карловку, аэропорт, бои под Еленовкой, наступление понемногу набирало силу. Ополченцы учились воевать на ходу. Взял трофейный автомат в бою, или гранатомет, учись и стреляй. Боевой дух был очень высок, и мотивировать дополнительно никого не нужно было. Нам бы чуть-чуть помочь. Но… Есть такое мутное понятие «геополитика», которым можно объяснить все — и трусость, и подлость, и нежелание что-либо делать для Родины и народа своего. Мы здесь на Донбассе РУССКИЕ! И стоим здесь на маленьком клочке земли как форпост между Великой Россией и миром фашизма и зла, который руками глупых украинцев ползет как чума по миру. И как русские люди мы вправе надеяться на помощь и защиту. Но видимо, что-то мы понимаем не так.
В августе месяце мы с Юрием перевелись служить в спецназ ГРУ ДНР, которым командовал Хмурый. Изначально это подразделение называлось Константиновский разведбат. Практически все, кто там воевал, жители города Константиновка или близлежащих поселков. Воевали под Славянском, пробивали и удерживали дорогу на «ноль». Постепенно численность подразделения росла. У них же воевал знаменитый командир Рязань, о котором много писали в Интернете. Мы с ним познакомились во время операции на Донецком железнодорожном вокзале. Очень харизматичная личность. И загорелись желанием перевестись к нему служить. Не то чтобы в МГБ нам было плохо — просто на серьёзные задания нас не брали, а если мы и приезжали вместе с ребятами, то слышали в свой адрес: «Медицина, сядьте вон в тех кустах и чтобы вас не видели и не слышали». Но это не в нашем характере. Сидеть в кабинете, выдавать таблетки и делать перевязки — это для нас скучно и неинтересно. Мы нашли себе замену, сделали ревизию склада и перешли в подразделение Спецназа.
Эти ребята воевали очень интенсивно, полевого медика у них не было и поэтому потери были необоснованно большие. Когда у них были тяжелые бои на «ноле», функции медика выполнял боец с позывным «Сапер», который по специальности был ветеринар. Он как мог лечил ребят, оказывал первую помощь раненым. Но того минимума медикаментов, которые были в его сумке, было очень мало для такого количества людей. Собирал лекарственные травы, лечил народными методами. Штатных медиков, которые могли бы выезжать с подразделениями на самую передовую, на тот момент было очень мало. А они были очень нужны! По этой причине мы перевелись к Рязани. В первый же день мне пришлось вместе с ним и другими ребятами съездить в Снежное в качестве снайпера (на войне иногда можно открыть в себе разные забытые таланты). Сидя на броне всю дорогу, было приятно видеть, как нас приветствовали люди. Та поездка закончилась удачно. Через пару дней я попала в госпиталь, обострилась хроническая болезнь и нужно было пару дней полежать и подлечиться. А в это время Рязань с частью бойцов ушел из этого подразделения. Мы с Юрой из-за моей болезни вынуждены были остаться. До сих пор жалеем, что не пришлось повоевать рядом с таким выдающимся воином. Но я думаю, у нас все еще впереди.
Наш переход в новое подразделение был омрачен трагическими событиями. За день до нашего появления у них на базе ребята вернулись с боевого выезда на «ноль». Они пробили и удерживали дорогу на границу с Россией. Потери были тяжелые — много раненых и трое погибших ребят. Их хоронили со всеми воинскими почестями.
Наша служба в новом подразделении понемногу налаживалась. Питерские друзья присылали лекарства. Их хватало и нашему медпункту и чтобы поделиться с госпиталем.
24 августа началось наступление войск ополчения. Наше подразделение выдвинулось под Еленовку, и мы заняли позиции между Еленовкой и Донецком. Вокруг нас поля с кукурузой и подсолнухом. Мы в посадках между полями. Минометные батареи и с той и с другой стороны работали довольно активно. В день наступления 24 августа у Юрия был день рождения, провели его в посадке между деревьев, слушая рассказы ребят об их боевых подвигах и свист мин. Мы тогда послужили еще относительно мало и не всех ребят знали хорошо. Сидел рядом с нами молодой худой парень с таким огнем и болью в глазах, что мне стало его очень жаль. Видно, что досталось ему крепко. Позывной у парня «Красный». Спрашиваю — а почему Красный. Он рассказал свою историю. «Когда в город Константиновка, где я жил, пришли укропы и начали пытаться диктовать свои правила, местные мужики соорудили блокпост на въезде в город и там дежурили. У меня на тот момент жизнь была налажена. Жена, свой маленький продуктовый магазинчик, дом и в доме, а тут пришли какие-то п…ы и начали права качать. Ну я взял топор с пожарного щита. Красный топор. И приехал на блокпост. Машина у меня была красного цвета, «Нубира», жил я на поселке Красный. Так и прилипло».
Он рассказывал, как на его глазах сгорели в БТР его друзья, как вместе с командиром Змеем воевали на «ноле» и под Дубровкой. Красный — водитель страшной раздолбанной машины «Скорая помощь, на которой он возил БК. Смертник. В отряде шутили — не скорая помощь, а ускоренная. Тогда мы еще не знали, что очень скоро станем с этим парнем родными людьми. Он будет называть нас «мама» и «папа», а вместе мы — экипаж. Мы с ним прошли действительно и огонь и воду. Однажды я услышала от него выражение: «Добро определенно наказуемо, но только делая его, мы остаёмся людьми» и поняла, что этот мальчик совсем не так прост, как кажется. Он прирожденный воин. Никогда до этого не служивший и не державший в руках оружие, он разбирался в оперативной обстановке получше некоторых кадровых офицеров. А его храбрости и уму нужно бы поучиться многим.
Узнав, что у Юры день рождения, ребята дарили то, что самое ценное на войне — патроны и гранаты. «Отметили» тушенкой и чаем из котелка. Таким счастливым в свой день рождения Юра не был еще никогда. Он защищал свою Родину на передовой, в этот день началось наше наступление и в этот же день в Донецке состоялся парад трофейной техники и пленных укропов провели по городу. А потом за ними прошли поливальные машины и помыли асфальт, как в Москве в 45-м году.
Первая ночь прошла относительно спокойно. На следующий день во время минометного обстрела сильно контузило молодого парня, позывной «Малой». Мальчишка сирота, воевал в ополчении с самого начала и уже успел получить и контузии и ранения. Когда его к нам привели, ему было очень плохо — болели ушки и голова. Терял сознание. Пока оказывали первую помощь, начался повторный обстрел. Все моментально спрятались в окопы. А у меня мальчишка контуженный на руках. Я его обняла и прижала к земле. Обошлось, слава богу. И тут заметила острый взгляд командира Змея. Мне особо некогда было задумываться по поводу этого, нужно было везти Малого в Донецк в госпиталь. Дали мне машину с водителем, и мы через поля подсолнуха и кукурузы поехали. По дороге ему совсем плохо стало. Привезли в нейрохирургию, отдали врачам. Сами заехали на базу к нашим. Там оставались семьи наших бойцов. Ведь все покинули свои дома, забрав самое ценное — детей и жен. Там уже стояла новенькая «Скорая помощь», которую удалось получить через начмеда корпуса Липовскую Наталью Николаевну. Загрузили туда воду, продукты, коробки с медикаментами, подготовленные заранее, и двинулись в обратный путь. Машина была встречена с восторгом. Это очень облегчало нашу задачу по спасению ребят. Да и намного легче и удобнее иметь под рукой автомобиль, ни от кого не зависеть и возить с собой гораздо больше медикаментов, чем мы носили в своих рюкзаках. Отношение бойцов и командиров к нам после этого поменялось из настороженного в дружеское. Они увидели, что мы не требуем себе каких-то привилегий, воюем вместе со всеми и стараемся для них. Приняли в «стаю». Мне стал понятен пристальный взгляд Змея в тот момент, когда я прикрыла собой раненого мальчишку. Он меня признал своей.
Вспомнился еще один случай. Юрий Юрьевич очень трепетно относился ко всем бойцам и дорожил их мнением. Очень боялся выглядеть в их глазах трусом, иногда это доходило до абсурда. Когда начался очередной минометный обстрел наших позиций, все бойцы, и я в том числе, спрятались в окоп, Юрий с невозмутимым видом сидел на ящике из-под БК и что-то делал. Мины свистели уже почти над нами, но он не спешил в укрытие, всем своим видом выказывая презрение к врагу. Движимая каким-то шестым чувством, необъяснимым словами, я выскочила из окопа и буквально «за шкирку» втащила его вниз. И буквально через мгновение в угол ящика, на котором сидел Юрий, попал осколок и во все стороны полетели куски дерева. Повернувшись, Юрий это увидел и побледнел. Что я ему после этого сказала, писать не буду. Храбрость и бесстрашие тоже должны иметь свои границы. Мало чести погибнуть по-глупому, жизнь каждого бойца в подразделении ценна и нельзя ею рисковать понапрасну. На этой позиции мы простояли неделю, потом нам пришла замена и мы вернулись в расположение отдыхать и ждать нового приказа. Поднимаемся к себе на 5-й этаж. Уставшие, тащу на себе рюкзак, разгрузку, оружие, скорей бы добраться до комнаты и душа. На ступеньках на моем этаже сидит наш Малой. Увидел меня и бросился на шею со словами: «Ангел, я так сильно тебя ждал! Меня никто никогда собой не закрывал! Спасибо тебе!» Было очень трогательно, до слез. А я думала, он и не помнит того момента, плохо ему тогда было очень. В такие минуты понимаешь, что живешь не зря. Женщины плакали и благодарили. Не только за него, за то, что мы вместе с их мужьями и сыновьями там, и если что случится, поможем. Вспомнились строки Симонова:
Отдых оказался недолгим. Через несколько дней нас направили в поселок Спартак. Это пригород Донецка, рядом с аэропортом и воинской частью, которую на тот момент контролировали укры. Людей в поселке практически не осталось, Все, кто мог выехать — выехали. А те, кто остался, выживали без света, воды и газа. Готовили на костре. Мы остановились во дворе дома, где никого не было, поставили свою машину, которая стала нам домом на колесах. Делились с местным населением продуктами, они нас угощали горячей едой и чаем. Там оставалось несколько семей, которым просто некуда и не на что было уехать. Вездесущие мальчишки рассказали нашим бойцам, где расположены позиции укров. Показали дома, где мы смогли расположиться, и дворы, в которых хорошие крепкие погреба на случай обстрелов. А мы вместе с ребятами прошлись по поселку в поисках больных. Нашли старушек, которым нужна была помощь. Мальчика с осколком в бедре вывезли в детскую больницу Донецка. Там ему сделали операцию. Нас несколько раз накрывали «Градами», были раненые и среди наших ополченцев, и среди местного населения, так что работы нам хватало Водителем нашей машинки был тогда Игорь, позывной «Электрик». Очень хороший водитель, порядочный человек и хороший друг. Даже в полевых условиях умудрялся сделать какие-то приятные бытовые мелочи. Всегда успевал сделать горячий чай, что-нибудь сообразить поесть помимо сухпайка. Машина была всегда в идеальном порядке. Одно плохо — после ранения летом под Дубровкой у него плохо заживала рана на ноге. Поехали мы с Юрой в больницу Калинина и договорились о лечении нашего друга Игоря.
В результате правильного планирования удалось провести несколько успешных вылазок. Были и трофеи. Командовал ротой Капа, кадровый военный. Командиры взводов из местных ополченцев. Тот же Олег Змей. Никакого военного образования, но талант! Его любили и уважали бойцы. Он умел держать в кулаке этот «партизанский отряд», никогда зря людьми не рисковал. Но если уже шли, то возвращались как правило с победой. Сам Змей подорвался на растяжке и, несмотря на несколько операций, умер. Очень жаль. Толковый, честный и порядочный человек. И храбрый воин был. Война забирает самых лучших и храбрых.
Наши войска вели успешное наступление на всех направлениях. И тут случился «Минск-1». Это как пощечина всем. Мы тогда все еще были на Спартаке. Слушали эти новости и, мягко говоря, недоумевали, как так? На следующее утро после подписания т. н. мирного соглашения наш поселок был опять обстрелян «Градами». Загорелись жилые дома. Я сняла на видео этот пожар и выложила в Интернет. Через какое-то время вернулись наши ребята с вылазки в сторону воинской части. Привели с собой пленных. Нескольких офицеров сразу же увезли в Донецк. Четверо пацанов-срочников каким-то чудом умудрились сбежать и попали к нашим. Перепуганные сидели и дрожали. Дети совсем — по 20–22 года. С ними было все в порядке, их никто не бил и не обижал, я померила всем давление. Дала успокоительное. Потом посадили их в тенек. Открыли две банки тушенки, нарезали хлеба, помидоров. Сделали чай. Они сидели прямо рядом с горевшим домом. И мы им объясняли, что воюют они не с террористами и чеченами, как им вдолбили в головы, а с такими же как и они пацанами и дядьками, годящимися им в отцы. Ели и плакали. Потом я стала спрашивать, откуда они приехали и когда начали воевать. Оказалось, трое из Волынской области и один из Черновицкой. Служили еще до начала всего этого бедлама и в феврале должны были уйти на дембель. А на дворе уже было 5 сентября. За ними приехала машина из штаба, и ребят увезли. Я знаю, что с ними все хорошо, их отправили к родителям.
Весь сентябрь занимались медицинской подготовкой бойцов подразделения, лечили заболевших и раненых, которых уже выписали из стационара. Кроме нас с Юрием медиками в этом подразделении служили хирург Евгений Иванович и Люба, волонтер. Не имела медицинского образования, но была очень толковая и смелая женщина, служила вместе со своим мужем. На боевые они не выезжали, но в медпункте при подразделении тоже хватало работы. Гуманитарка от Насти из Питера шла налаженным потоком. Медикаментов было достаточно и для наших ребят, находящихся на лечении в больницах Донецка, и для медпункта, и для госпиталя. Несмотря на объявленное перемирие продолжались стычки и на Спартаке, и в других местах, куда выезжали наши ребята. А мы с ними рядом, как всегда. В перерывах между боевыми занимались боевой подготовкой, стреляли в тире. Отрабатывали приемы оказания помощи на поле боя.
Во время одного из боевых выездов пострадал автомобиль нашего друга Красного. У машины, на которой он возил БК, прямо на ходу отказали тормоза, и только его водительский опыт и ангел-хранитель уберегли нас от трагедии. Если бы содержимое машины сдетонировало, мы бы все уже были в Вальгалле. Все обошлось, БК перегрузили, сама машина ремонту уже не подлежала. Оказался наш Красненький «безлошадным». А наш водитель Игорь лег в больницу на операцию. Так что мы и Красный нашли друг друга и стали экипажем. Он оказался на редкость хозяйственным и домовитым парнем. Оборудовал в нашей машинке ящик под НЗ, притащил паяльную лампу, котелок, под сиденьем спрятал ящик с патронами: «На всякий случай!» И запасы тушенки и сгущенки тоже — на всякий случай.
За время службы очень сдружились со многими нашими бойцами. На войне людей сразу видно, особенно на передовой. Человек с гнильцой или любитель нажиться на чужом горе на передовую как правило не ходит. А вдруг убьют, и пропадет все, «нажитое непосильным трудом»? Был у нас такой зам по тылу Сан Саныч. Крыса редкостная. Я понимаю, что прокормить, обеспечить всем необходимым — горючкой, питанием, бытовой химией и другими разными необходимыми вещами такое количество людей — это проблема. Но ведь все прекрасно знали, что откуда берется. Питание отвратительное. Август и сентябрь месяц, а в столовой даже салата никогда не было. Гречка в виде каши или в виде супа. А на выездах сухпай тоже каша гречневая. Зато автомобили в ремроте ремонтировались все сплошь иномарки. Чтобы заправить нашу «Скорую», приходилось бегать за ним и упрашивать. Хотя все прекрасно знали, что мы по своим личным делам её никогда не использовали, а мотаться приходилось по всему городу. Даже если не было боевых выездов, нужно было проведывать наших раненых ребят, возить на процедуры в госпиталь амбулаторных больных. Искать по всем аптекам города какое-нибудь редкое лекарство, которого по гуманитарке не присылали. Вот и приходилось конфликтовать, и говорить в глаза людям все, что о них думаешь. И скандалить, доказывая свою правоту. В результате нажила себе врагов, никто же не любит, когда его публично называют вором.
На одном с нами этаже жили ребята-добровольцы из России, ребята веселые, общительные, умные. Очень интересно было с ними общаться. Они попросили Юрия провести с ними семинары по азам военно-полевой медицины. А со мной ходили в тир пристреливать оружие. Потом чистили его и дружной толпой пили чай и общались на разные темы. Особенно выделялся парень с позывным «Арафат». Звали его Арсений, родом из Красноярского края. Умный и начитанный парень. Современная молодежь мало читает классической литературы, а тут цитаты из Булгакова и Гумилева. Респект! И талант воина у него был врожденный. Еще выделялся из всех боец с позывным «Мороз». Абсолютно хладнокровный и уравновешенный воин. Храбрый, но не до безрассудства. Просто очень хорошо понимал, что в какой ситуации нужно делать. О каждом из ребят, с которыми мы служили, можно писать долго. Каждый из них — Личность. Человек, который добровольно идет защищать свою Родину, уже герой. А приехавшие из России добровольцы заслуживают уважения вдвойне. Это их осознанный выбор, они, в отличие от местных, ополченцев, защищают не только свои дома и семью. Они защищают весь Русский мир от чумы фашизма, они четко понимают угрозу, исходящую из Украины. И то, что эта угроза России исходит не от сумасшедшего правительства Украины, а из-за океана. Только делается все руками глупых оболваненных хохлов. Кто-то называет их наемниками и авантюристами. Но никаких денег тогда никто никому не платил. А авантюризм такой вполне мог закончиться смертью. И это бывало довольно часто. У меня они вызывают уважение и восхищение.
Добро определённо наказуемо. Но только делая его, мы остаёмся людьми.
Сентябрь прошел в хлопотах. Учили ребят правилам оказания первой помощи при ранении на поле боя. Контролировали процесс лечения наших ребят в больницах города. Получали лекарства по гуманитарке. Несмотря на подписанное перемирие выезжали на спецоперации. Противник не соблюдал подписанного договора, и обстрелы города продолжались. Многострадальный Донецкий аэропорт! Он стал символом сопротивления, точкой приложения силы. Мы часто выезжали в окрестности аэропорта. Улица Стратонавтов, за ней посадка и аэропорт. Это район частной застройки, и там почти нет многоэтажных домов. Там мы часто выполняли боевые задачи. Эта улица была пристреляна противником и любое движение вызывало шквал огня. Очень тяжело было находить место для укрытия. Стояла осень, и очень жутко было видеть рассыпанные на земле орехи, которые никто не собирал, и перезревший виноград во дворах местных жителей. Улица была безлюдна.
Одна из немногих девятиэтажек на этой улице стояла ближе всех к территории аэропорта. Там и сделали место сбора наших подразделений. Оттуда уходили группы на задание, там, прикрытая от обстрела, стояла наша машинка «Скорой помощи». В это наш приезд было много незнакомых бойцов из других подразделений. Знакомимся с командирами. Узнаем, кто из ребят этого подразделения санинструктор, согласовываем дальнейшие действия. Группы уходят в темноту. Слышны звуки боя. Ждем. И тут на нас почти прямой наводкой начинает работать танк. Взрывы, осколки, жуть! Кто такое пережил, тот поймет, а описать это довольно трудно. В этот момент мысли даже не о собственной безопасности, а о том, чтобы не пострадал твой близкий и любимый человек. Когда осколки начали свистеть прямо над нашими головами, я испугалась за Юру и упала на него сверху, чтобы прикрыть. На спине у меня был медицинский рюкзак. Я услышала тупой удар в спину, но туго набитый медикаментами рюкзак не так легко было пробить осколками. Он нас спас. Потом доставала из его разорванного нутра посеченные ППИ и бинты, битые ампулы. И осколки…
На войне нет атеистов. В такие минуты каждый просит Бога о спасении. И неважно, кто ты — мусульманин, христианин или старовер — искренние мольбы ко Всевышнему в голове и на устах у каждого. В разгар обстрела, под градом осколков оказали помощь раненому. Осколочный перелом. Везем в травму. Юра остался с ребятами, а мы с Красненьким полетели. Дорога с аэропорта и близлежащих улиц к центру города идет через Путиловский мост. С территории аэропорта его прекрасно видно, и поэтому он очень хорошо пристрелян. В некоторых местах разрушен, усыпан осколками, и чтобы там проехать быстро и без проблем, нужно быть асом. Особенно ночью, когда нельзя включать фары, чтобы не привлекать внимание вражеских снайперов. Отвезли раненого бойца в травматологию и обратно к своим. еще несколько раз в ту ночь мы вывозили раненых ребят. Наши группы уходили на задание, не все из них возвращались целыми и невредимыми. Но 200-х в тот раз не было.
За время боевых действий, участниками которых нам пришлось побывать, мы очень плотно взаимодействовали с гражданской медициной. Институт травматологии, 14-й корпус больницы Калинина — торакальное, абдоминальное и отделение реанимации, нейрохирургия. Там мы бывали почти ежедневно. Не говоря уже про госпиталь, где все были для нас родными людьми. Привозили наших мальчиков с поля боя, или проведывали раненых, привозили на процедуры амбулаторных больных. Пришлось в нашем госпитале полежать и мне.
В один такой приезд произошла очень любопытная встреча. В первой части своего повествования я рассказала о том, что заставило нас уйти из Первого медотряда в ОГА, и какую роль в этом сыграли наши «коллеги». Одного из них, Алексея Васильева я случайно встретила во время нашего приезда в травматологию. Юра был в приемном отделении, беседовал с доктором, а я сидела в коридоре и ждала, пока моему бойцу сделают рентгеновский снимок. Леша шел по коридору, увидел меня. Сел рядом и начал жаловаться на свою жизнь и на то, что у него все складывается как-то не так, как бы ему хотелось. Летом на машине медотряда он ехал куда-то, якобы за раненым, вместе с Лилей и водителем Виктором. Каким-то образом они попали на укровский блокпост, где и попали в плен. Вместе с ними было еще два человека. Через некоторое время, около месяца их всех отпустили, кроме водителя Виктора. Мы тогда с Юрой служили в МГБ и знали об этом случае гораздо больше, чем думал глупый Алексей. О том, как они попали в плен, и о том, каким образом они оттуда вышли. Вернулись они обратно на ОГА, там после ухода всех нормальных врачей непонятно кто остался. И непонятно для чего. Как жаловался мне Алексей, его Лиля обманула, он поверил ей, а с ним так нечестно обошлись. Зарплату, выделенную на всех, она забрала себе, а его просто выгнали. Я слушала его, и кроме брезгливости он у меня не вызывал никаких эмоций. Я его слушала и думала о тех ребятах, которых я в тот день привезла из-под аэропорта. Они служили не за деньги и не ради славы. А ты, гнида, ищешь виноватых. Есть высшая справедливость, она очень жестоко наказывает. Вышел Юрий, Алексей попросил у нас прощения за тот свой мерзкий поступок. Юра мягкий человек, он его простил. Я — нет: не прощаю предательство.
Я подхожу в своем повествовании к очень тяжелым событиям. Этот бой за аэропорт 25 сентября был самым тяжелым для меня на этой войне. Потом будут другие. Тоже страшные и тяжелые. Но этот — моя боль. Я помню его поминутно, вот только, боюсь, описать его мне не хватит таланта. Да еще и эмоции мешают. Очень тяжело вспоминать эти события. Очень больно.
Рано утром выдвинулись на территорию аэропорта. Под прикрытием технических построек развернулись. Подтянулись танки. Вместе с нашим подразделением Спецназа ДНР работали бойцы Шахтерской дивизии. Танки отработали, пошла пехота. Помню лица этих ребят, идущих на смерть. Они знали, что могут не вернуться, но они шли. Руководил нашим сводным отрядом Капа. Один из немногих русских офицеров-добровольцев, который служит честно и не боится ходить на передовую вместе с бойцами. Мы не раз еще будем с ним принимать участие в боях. Не менее харизматичный и храбрый воин Тихан. Снайпер и прирожденный разведчик. Он — командир взвода. Все сосредоточенные и серьёзные, напряженно вслушиваются в звуки боя, в переговоры по рации. У каждого — своя задача и свое время.
Медицинский расчет в этом бою был усиленный. Юрий позвал на помощь наших коллег из МВД. Из Первого Военного госпиталя приехал врач-реаниматолог Константин Сергеевич. Умница, прекрасный доктор, зав отделением реанимации и анестезиологии. И одновременно очень храбрый и отчаянный человек. В Шахтерской дивизии со своими бойцами была доктор Дина, для которой эта война уже восьмая (!). С целью максимально быстрого и эффективного обеспечения помощи нашим раненым ребятам, Юрий Юрич попросил у руководства госпиталя одну машину «Скорой помощи» на усиление. Её нужно было заправить, и я с водителем поехала к нам на базу заправляться по приказу ротного Капы. Приехали туда, к складу ГСМ. Там стоит зам по тылу Сан Саныч. О нем я уже упоминала. Гнида редкостная. Выхожу из машины и прошу налить горючки. Объясняю, для чего и что это приказ Капы. Мне в ответ: «Видал я твоего Капу… Кто он мне такой». И тут у меня в руках совершенно случайно оказался пистолет, и как-то даже сам собой передернулся. Зная мой крутой характер, наливщики побледнели. Сан Саныч шмыгнул за угол и уже оттуда крикнул ребятам: «Налейте этой… 40 литров». Назад машина неслась, не касаясь земли, казалось, она летит, подгоняемая моей яростью. Позже Юрий рассказывал друзьям: «Еще не видя приехавшей машины, я услышал возмущенный вопль Ангела. Она кричала так, что заглушала работавшие в этот момент «Грады». И если бы ей тогда попался в руки этот гад, она бы его точно прибила».
Тем временем пошли первые раненые. Вначале были легкие, осколочные. Обрабатывали, собирали по несколько человек в машину и в город. Проезжая через мост, пробили колесо. Скатились с моста, стали под прикрытием домов как раз напротив проходной шахты им. Засядько. Нужно менять колесо, иначе не доедем. А в это время минометы со стороны аэропорта отработали по городу. Ложились буквально рядом с нами. Мы с Красным давай менять колесо. Заглянула в салон к раненым — как вы там? Терпимо, сестричка. Никогда не думала, что сумею с такой скоростью раскручивать колесо. Пока Красный снимал запаску, я как на питстопе «Формулы 1» уже раскрутила все болты. Увидели, что по встречке едет легковушка, остановили, предупредили, чтобы не ехал, стреляют. Парень помог нам с колесом, и мы поехали дальше. Отвезли и обратно. Навстречу нам Виталька на машинке МВД. Прилетели на место нашей стоянки. Выхожу из машины и слышу, что кого-то принесли. Хватаю сумку и бегу, хотя там и без меня медиков хватает. На плащ-палатке бойцы принесли раненого, бросаюсь к нему, еще не видя, кто, и тут шок — «Арафат»! Братик, что с тобой?! Бросаюсь к нему, и тут меня кто-то хватает за талию и прямо отрывая от земли, тащит в сторону. «Ангел, нет! Ты ему уже не поможешь. Под ногами разорвался вог». Умер сразу, не мучаясь. Плакать и истерить некогда. НЕЛЬЗЯ! Закрыла ему глаза. Синие, как небо…
Тут несут еще одного раненого. Константин Сергеевич отдает четкие команды: «Входи в вену! Носилки и в машину!» В машине начали делать интубацию, но ничего не смогли сделать. Ранение в шею, и весь воздух вместе с кровью вылетал наружу. Мы не смогли его спасти. Позывной у этого бойца был «Урал». И сам он такой, как и его позывной — в возрасте, седоватый и надежный даже уже будучи по ту сторону. Отвезли прямо в морг. Пока я оформляла необходимые документы, мой умничка Красный уже успел поменять нашу пробитую запаску у какого-то водилы «Скорой» на территории больницы. Летим обратно.
Эта жуткая карусель продолжалась до самой темноты. Ранили Нинзю, добровольца из России. Сломана рука и ранение в ногу. Мы его обрабатываем, а он криком кричит, не от боли, нет. У него там брат погиб. «Что я маме скажу? Брат только три дня как приехал. Что я маме скажу?» И слезы, горькие слезы. Там много ребят погибло. От отсутствия нормальной связи, скоординированности действий, от вопиющего непрофессионализма отдающих приказы офицеров. Как потом оказалось, «Градами» накрыли наши же позиции. А на тот момент нужно было как-то попасть туда и забрать тех, кто выжил и только ранен. В разведку пошел Мороз. Об этом человеке я уже писала раньше. Прирожденный воин, храбрый и умный. Пока ходил на разведку, казалось, время остановилось. Вернулся. Очень спокойно и толково показал на карте командиру Капе, где лежат наши парни, где противник и как размещена их техника. Сказал, что слышал даже речь на английском и польском языках. Это значит, что подошел очень близко.
По результатам разведки решено ехать на открытом тягаче за ребятами — потому что никакой бронетехники у нас не было. Поехал Тихан с несколькими бойцами. Тягач не военный, что-то из гражданской, оставленной в аэропорту. Мы с Юрием рвались поехать вместе с ребятами, но жёсткий приказ Капы: «Ангел, я сказал НЕТ!» остановил мой порыв. Минут через 30–40 привезли ребят. Начали тут же оказывать необходимую помощь. Ранения были разной степени тяжести. Юрич распределил по разным машинам и маршрутам — кого в травму, кого в Калинина в 14-й корпус. Легких — в госпиталь. И опять сумасшедшая гонка по кругу. Когда ехали через Путиловский мост, по нам стрелял снайпер. Четко слышала попадание в фару на крыше машины. Я везла тяжело раненного парня и голову его держала у себя на коленях, обнимая руками, чтобы его не так сильно трясло. Обнимаю его и прошу Всевышнего, чтобы спас, если не меня, то хоть их. Рядом сидели мальчишки с переломами, им меньше досталось, но в глазах — непередаваемая смесь ужаса от увиденного, радости спасения и ярости.
Мальчиков определила в травматологию. Хорошо запомнила дежурившего в тот день врача Имени его не помню, высокий, с усиками, лет около 35. Очень чётко и профессионально работал. Некоторым небольшие ПХО делал прямо в приемном отделении. Никаких задержек и проволочек. Когда через полгода я приехала в отделение проведать раненного командира, встретила этого доктора в коридоре. Он скользнул по мне взглядом, потом сбился с шага и повернулся, подошел. Спросил неуверенно: «Я вас откуда-то помню?» Я сказала: «Да, доктор, я — Ангел, мы с вами осенью часто встречались. Только тогда я была в форме, в разгрузке, в пыли и крови, а сегодня в платье, с прической и на каблуках». Посмеялись, вспомнили те дни. Поблагодарили друг друга.
Вернулись в аэропорт, когда уже стемнело. Все наши сидели в каком-то разрушенном здании вокруг костра, не столько ради тепла, сколько по старой воинской привычке — костер объединяет и успокаивает душу. Командир наш Капа с лицом, черным от копоти и пережитых эмоций этого дня, сидит в центре. Ему позвонили по телефону и, видимо, спросили, сколько человек личного состава осталось в строю. Он посмотрел на нас и как в детском садике, начал считать по головам. Двадцать шесть человек. В бой пошло восемьдесят. Вот такая она, арифметика войны. Пустили по кругу бутылку водки и немудреную закуску. Помянули ушедших Воинов наших.
Мы на нашей «Скорой» повезли обратно Константина Сергеевича. Он в тот день не только оказывал помощь, но еще и пострелять успел. Пока в больнице Костя переодевался и собирался ехать домой, мы подъехали к моргу. Оттуда позвонили и попросили помочь с оформлением документов. Зашли. Там лежал на столе Арсений «Арафат». Знаете, бывает в тяжелые моменты такое чувство, что кажется, неправда. Это не со мной! Вот сейчас проснусь и все будут живы! Вот с таким же чувством я подходила к нему. Казалось, что это страшный сон и убили кого-то другого. А завтра он опять утром постучит в нашу комнату с вопросом: «Доки, кофейком не угостите?» Но нет. Его рыжая борода, лицо спокойное и с улыбкой. И между веками полосочка белка. Спи, Воин. Ты достойно сражался и твой путь — в Вальгаллу, к таким же воинам. Храбрым и умным.
Когда повезли домой Константина Сергеевича, оказалось, что в этот день был день его рождения. Вот такой вот подарок он сам себе сделал. Этот день стал переломным в его судьбе. Этот бой поделил его жизнь пополам на до и после. Он уволился из больницы, где работал заведующим отделением, и ушел воевать. И воевал очень храбро и бесстрашно, до нас доходили слухи о нем. А в феврале пришла страшная новость — под Никишино Костю настигла пуля снайпера.
На следующее утро после этого страшного боя у себя в расположении обнаружили, что забыли на месте вчерашнего боя наш медицинский рюкзак с полным набором для первой помощи. Не то чтобы там были очень ценные препараты, но терять его было жалко. Созвонились с Капой, объяснили ситуацию. Он сказал без его разрешения никаких действий не предпринимать. Через какое-то время позвонил, сказал, что по результатам разведки в этом месте спокойно и можно тихонько сбегать забрать. «Тихонько сбегать» на территорию вчерашнего боя это еще тот экстрим. Поехали втроем: Юрий, я и Красный. Подъехали на нашей машинке к девятиэтажке. Там стояли танкисты. Поговорили с ними. Говорят, тихо там на территории. С девятиэтажки осмотрели территорию в бинокль. Вроде тихо и спокойно. Было раннее утро. Напялили на меня броник 6-го класса. Юра еще шутил, что я в нем не то что бегать, ползать не смогу. Как бы не так! С нами решил пойти еще один боец, который был вместе с танкистами и тоже участвовал во вчерашнем бою. Пошли. Честно скажу, было неуютно. Особенно, когда пересекали открытое пространство. Добежали до места нашего вчерашнего базирования. Стоит наш рюкзак там, где его оставили. Проверили на предмет закладок. Нормально! Забираем и обратно. Когда отходили, спиной чувствовали опасность, но все обошлось. А ведь могло все закончиться не так удачно. После этого похода мы со своим Красненьким стали совсем родными людьми. А бойцу тому, который с нами ходил, благодарность большая.
Вернулись в подразделение В тот день произошел конфликт с одним из бойцов нашего батальона. Позывной его был «Японец». На боевых выездах мы его не видели ни разу. Позиционировал он себя как зам командира батальона. Командиром был «Крот». Его я тоже не очень часто видела на боевых. Но он хотя бы летом со своими людьми воевал. Этот Японец со своей то ли женой, то ли любовницей (имени не помню, не велика персона, чтобы запоминать), видимо, решили наложить лапу на лекарства, которые приходили к нам по линии гуманитарки из Питера. Эта особа тоже имела какое-то отношение к гуманитарным грузам и получала медикаменты на свой склад. Мы ими не пользовались, хватало своего. Эта мадам, пользуясь безнаказанностью и будучи протеже командования, наехала на нас с Юрой с вопросом: «Кто вас назначил начмедом и на каком основании вы тут распоряжаетесь лекарствами?» Ей объяснили, что это приказ Капы и мы свои обязанности знаем. Слово за слово, и дошло до скандала. Эти уроды на боевых не бывают, туда, где самое пекло, с нашими ребятами не лезут. А нам права качать начали. Одним словом, скандал дошел до того, что мы собрались вообще уходить из подразделения. Терпеть оскорбления от такой безмозглой курицы я не собиралась. Но ребята, которые служили с нами, успокоили, уговорили остаться. Тем более, на следующий день были похороны наших мальчиков.
У нас в подразделении жил священник — отец Серафим. Это не первая война, на которой он исполнял свой долг. Очень интересный и мудрый человек. В помещении общежития, где мы были расквартированы, оборудовал небольшую часовню. Там были иконы, всё, что необходимо для служб и отпеваний. Он благословлял нас на боевые и отпевал ребят, которые не вернулись из боя. В этот раз хоронили в нашем подразделении троих ребят. Один местный. Его провожали родственники — мать, сестра. Брат Нинзи и Арсений «Арафат». Мы позже узнали, что Нинзя хоронил пустой гроб. Тело брата смогли достать и захоронить гораздо позже. Нинзю привезли из госпиталя. Еще нескольких раненных ребят. Был также командир взвода Змей. Олег перенес операцию и не очень хорошо себя чувствовал, но приехал проститься с друзьями. В импровизированной церкви стояли три гроба. Все подходили и прощались. Я старалась удержать себя в руках, но рыдания разрывали мою душу. Арсений! Его ведь некому оплакать. Никто из родных не сможет проводить его в последний путь. Дорога до нового военного кладбища была очень долгой, процедура прощания страшная и незабываемая. Крик убитой горем матери, слезы Нинзи по своему брату. А я стояла на коленях возле гроба Арсения и рыдала, как если бы это был мой ребенок…Воинские почести, салют, комья земли и венки на могилу. Поехали в обратный путь. По пути развезли раненных ребят по больницам и вернулись на базу.
Приехали мы очень вовремя. К нам приехала гумманитарщица Марина, которая привозила грузы от Насти из Питера. Коробки как раз разгружали на крыльце здания. Коробок много, на каждой написано «Юрию Евичу лично от фонда «Спасем Донбасс». Все сняли на видео. Бойцы помогли нам все перенести к нам на 5-й этаж на склад. Вечером ребята пригласили нас помянуть наших друзей. Это святое, что тут скажешь. Состояние у всех было тяжелое. Посидели немного и пошли отдыхать.
На следующее утро мне что-то понадобилось в нашей машине. Пошла искать Красного. Он спал в комнате у ребят, с которыми вчера поминали. Разбудила, попросила ключи от машины. Ключей не оказалось. Перевернули все, что можно. Заподозрив неладное, вышли на улицу. Нашей «Скорой» на месте не оказалось. У дежуривших на КПП бойцов узнали, что на машине выехали какие-то бойцы около 6 утра. И до сих пор не вернулись. Вызвали начкара. Скандал разгорался нешуточный. Ведь это же не просто машина, это гарантия жизни и здоровья наших бойцов. Я так сильно перенервничала, что у меня резко подскочило давление. Юрий вызвал машину из госпиталя, и меня немедленно положили под капельницу. Пока я лежала, происходили разные события. Поисками машины занимались службы МВД и МГБ. Благо у нас и там и там были друзья. За время поисков всплыло очень много разной информации. Не особо приятной для руководства Спецназа и командира Крота в частности. Вечером приехал наш Красненький и рассказал удивительную вещь. Днем его вызвал командир и сказал ехать в Макеевку, якобы там комендатура задержала нашу «Скорую» по ориентировке. И он бы туда поехал, но в тот момент к нему подошел какой-то боец. Спросил: ты Красный? Тебя к телефону. В трубке он услышал голос нашей знакомой девушки-снайпера. Она ему сказала: «Не приезжай за машиной, у меня приказ убрать того, кто за ней приедет». Красный поступил умно — выпил водки и никуда не поехал. К вечеру машина стояла на базе, но была не совсем исправна — сломана педаль газа. До сих пор я не знаю, где она была все это время и кому понадобился весь этот спектакль. Вечером после лечения мы поехали обратно в подразделение — оставаться в госпитале на ночь я не захотела. По дороге заехали в МГБ и Юрий отдал рапорт по результатам случившегося. На обратном пути нашу машину обстреляли. Слава богу, не попали, но сам факт говорит о многом.
Этим приключения не закончились. Приехав в располагу, Юрий дал экземпляр рапорта одному из командиров взводов. Рассказали, что и как произошло. На следующий день я чувствовала себя немного лучше. Нас попросили бойцы провести занятия по медицине, и на 4-м этаже все собрались за длинным обеденным столом и ждали нас. В это время к нам в комнату пришел командир одного из взводов и боец Мороз. Они рассказали, что «Грады», под залпами которых погибли наши ребята были не вражеские, а наши. С их слов (а мы им целиком доверяем) «Грады» навели на своих специально — чтобы не платить зарплату, которую задолжали за несколько месяцев. Это было шоком. И еще Мороз дал номер телефона матери Арсения и попросил нас позвонить ей и поговорить. Он, видимо, думал, что нам, как медикам, это будет легче сделать. Представьте себе наше состояние, когда позвонив матери, мы оказались первыми, кто сказал ей о смерти сына! Хотя нас руководство заверило перед похоронами, что с родственниками связались и те дали добро на захоронение его в Донецке! Это очень страшно, сообщать матери о смерти её единственного сына. Я никому такого не пожелаю. Это очень страшно.
Под впечатлением этих новостей и разговора с мамой Арсения мы спустились на 4-й этаж к нашим бойцам. Не успели приступить к лекции, как послышался шум и в помещение вошел командир Крот. Со словами: «Кого ты тут вором обозвал?» он навел на Юру пистолет с глушителем. В ту же секунду в моей руке оказался мой «ПМ»: «Если ты выстрелишь в Юру, я тебя убью. У меня патрон в стволе». Все знали, как я стреляю и как люблю Юрия, и поэтому никто не усомнился в моих словах. Крот отошел в сторону. Говорил Капа. В его руках оказался тот самый экземпляр рапорта, который мы дали так неосмотрительно командиру взвода. Ситуация была очень напряженная. В этот момент приехал офицер из штаба корпуса, позывной «Гюрза». Мы его не знали лично, но наслышаны были с хорошей стороны. Я уже не могу сейчас вспомнить этот разговор дословно, нас упрекали во всех смертных грехах. А все потому, что всегда говорим правду, сами не воруем и другим не позволяем. Рассказали Гюрзе о ситуации с угнанной машиной, про скандал с Японцем и его феминой. По ходу разговора выяснилось, что у командования совсем иная информация о состоянии дел в медицине данного подразделения. Он считал, что свой медицинский расчет с машиной «Скорой помощи» есть в каждой роте, а оказалось, что мы одни на батальон. Видимо, какое-то финансирование поступало, но уходило в карман командованию. Мы же служили на голом энтузиазме и на свои деньги. А также на деньги друзей из России, которые помогали приобретать необходимые вещи: бинокли, рации, ночник, прицел к «СВД». Очень правдивая поговорка: «Кому война, а кому мать родна». Ведь не зря же рядовые бойцы говорили, что зарплату, которую обещали бойцам впервые за все время боевых действий, намеренно не выдавали. Ждали, когда пройдет активная фаза, и тогда выдать деньги. Только вот не все до этого момента доживут. По результатам этого разборок мы с Юрой решили, раз в наших услугах больше не нуждаются, мы уходим из подразделения. Не опуская пистолет, я на глазах у всех набрала номер наших друзей из МГБ и сообщила, что нас пришли арестовать прямо в помещении нашей базы. Нас не тронули, но разоружили. Когда сопровождающие Гюрзу офицеры поднялись с нами на наш этаж за оружием, забрали автомат Юры и мою «СВД», посмотрели с уважением. Извинились со словами, ничего личного. Это наша работа.
После этого нам не осталось ничего иного как покинуть подразделение. Мы собрали свои личные вещи, рюкзаки с медикаментами, и ушли. Нам помогал нести вещи Тихан. Спасибо ему большое, что не испугался. Бойцы в общей массе были на нашей стороне, но ни у кого не хватило духу встать на нашу защиту. За нами приехал наш друг Андрей, и мы уехали из этого места службы в неизвестность. На душе было очень горько и обидно. Даже не столько за себя, за то, что с нами обошлись несправедливо, сколько обидно за ребят. Ведь с нашим уходом им некому будет оказать ту помощь, которую оказывали мы, прямо на поле боя.
Такие случаи на войне не единичны. И случалось такое не только с нами, но и со многими нашими знакомыми. Очень грязная эта война. Столько вылезло мерзости, которая на крови своих же друзей и земляков делает бизнес. Не считаясь ни с чем, перешагивая через друзей. Жажда наживы — прежде всего. Видимо, эта война назрела еще и для того, чтобы почистить народ, избавиться от балласта ненужных, пустых и непорядочных людей. Но вот беда в том, что погибают самые храбрые, сильные и умные. А вся эта мерзость, которая всплыла на волне революции, она ведь сидит в тылу, где нет ни единого шанса получить пулю или осколок. А потом, после войны, увешанные наградами, будут всем рассказывать, как они доблестно воевали. Может быть я покажусь слишком жестокой, желая смерти этим мразям, но на моих руках и глазах погибали люди гораздо лучше и чище этих гнид. Я верю в Высшую Справедливость. «Каждому — по делам его». Еще не один раз мы столкнемся с подобными людьми за время нашей дальнейшей службы. Рядом с героизмом и самоотверженностью одних идет подлость и трусость других.
Андрей Викторович отвез нас к своему другу. Там мы переночевали. А наутро нас отвезли в Горловку в подразделение, которым командует А. Юра был очень рад этому обстоятельству, ведь он родом из Горловки. И как сильно болела его душа, когда он слышал по радио, что Горловку страшно обстреливали все лето и осень. Видео в Интернете не прибавляло оптимизма. Я, честно говоря, ожидала там увидеть Грозный времен первой чеченской. Но была приятно удивлена. Город был практически целый. Разрушения на окраинах были, но их ремонтировали. Вода, свет и газ в городе были. Транспорт какой-никакой ходил. Нас привезли на окраину Горловки в поселок Озеряновка. Это самая окраина Горловки. Расселены мы были в двухэтажном доме, который хозяева предоставили для ополченцев. Несколько таких домов стояли на этой улице, и бойцы этой роты там проживали. Сразу скажу — никакого мародерства не было и в помине. Хоть и проживали в одной комнате по нескольку человек, порядок соблюдали. Кормили нас женщины, чьи мужья служили здесь же. Эти женщины героически преодолевали все трудности военного быта, но шли за своими мужьями. Летом вместе воевали на «ноле», были и под обстрелами, и под минометными обстрелами, и пережили многое, чего не все мужики смогли перенести. А сейчас все вместе стояли на самой передовой позиции.
Нам выделили маленькую комнатушку на втором этаже. Проходную. Через нас постоянно, то есть шесть раз в сутки ходили на балкон и другую часть дома бойцы, увешанные оружием, гранатами и другой амуницией. С балкона второго этажа хорошо было видно линию обороны, которую оборудовали на этом участке — блиндажи, ходы сообщения и огневые точки. А в хороший бинокль при нормальной видимости иногда видели вражеские танки.
Санинструктором в этом подразделении служила девушка с позывным «Лютик». Даже не имея медицинского образования, все очень быстро схватывала и всему училась очень быстро. Поток лекарств Юрий перенаправил на наше новое место службы. В тот же период времени к нам пришла посылка от московских друзей Юры с разными полезными вещами — рации, прицелы к СВД, разные полезные в военном быту предметы. В этой роте, которая нас приютила, все это понадобилось, мы поделились всем, чем могли. Потянулись обычные будни. Стояла осень, но еще не было холодно, деревья стояли в золотом убранстве. К нам приехал наш сыночек — мехвод Красный. Большинство служащих в этом подразделении ребят он прекрасно знал, ведь все они родом из Константиновки, какое-то время воевали вместе. Потом разные отряды со своими командирами перемещались в другие места службы, но не переставали при этом интересоваться делами друг друга. Командир роты не особенно и удивился нашему рассказу. Зная некоторых командиров, в чьем подразделении мы служили, сказал, что это закономерно.
Такая идиллия длилась недолго. Однажды вечером командир приехал с совещания в штабе бригады, пригласил нас с Юрой к себе. И с сожалением поведал нам о том, что из штаба бригады поступил приказ назначить Юрия Юрьевича командиром медицинской роты формируемой бригады Народной милиции в городе Горловка. На следующее утро Юрий Юрьевич был представлен командиру бригады. Фамилии его не буду называть по позывному и его и других офицеров, приехавших к нам помогать. Все лето и осень ополчение воевало силами разрозненных отрядов, часто командиры которых не могли найти общий язык и поэтому страдало и наше дело и гибли люди. У кого-то было больше трофейной техники, у кого-то меньше. Для того, чтобы действовать скоординированно, нужно было объединяться. Нужно было единоначалие и соблюдение субординации. Одним словом, нужно было из воюющих шахтеров. рабочих, добровольцев делать Армию. Формировать бригады и батальоны штатного состава. Медицинская рота входила в штат бригады, и командовать ею предложили Юрию. Имея медицинское образование и боевой опыт, это было вполне естественное решение.
Начмедом бригады был назначен местный врач — нейрохирург Сереженко Александр Анатольевич. Начали формировать штат роты и искать место под расположение. Под него очень хорошо подошло здание бывшей поликлиники МВД. Расположена в центре города, недалеко от второй городской больницы, несущей основную лечебную нагрузку в городе. В этой же больнице работает хирургом отец Юрия — тоже Юрий Юрьевич Евич. Коллектив набирали и из местных по рекомендации Сереженко А. А., и подтягивали своих друзей, с которыми служили в прежних подразделениях. Мы этих людей хорошо знали, мы им верили и могли на них положиться. Коллектив поликлиники МВД, которую нам предоставили для расположения медроты, очень агрессивно отнесся к нашему визиту. Несмотря на решение штаба и согласование со службами МВД в Донецке, всячески саботировали процесс передачи дел и переоборудования здания под госпиталь. Они ведь еще умудрялись получать зарплату от Украины. А работа в такой поликлинике непыльная — в два часа дня там уже никого не было. Коллективу было предложено остаться и продолжать служить на своем рабочем месте, получая при этом жалованье. Но остались единицы.
Мы с Юрием были чужими людьми в Горловке и совсем не знали людей, которых набирали в штат из местных. Поэтому старались как можно больше привезти своих, создать свою команду, на которую можно было бы опереться. Вместе с нами приехал наш Красный. Это естественно — мы же семья. Я совсем не иронизирую. Я люблю этого мальчика ничуть не меньше, чем своих детей. Из подразделения Крота приехал доктор Евгений Иванович, наш бывший водитель Игорь со своей женой Таней. Она заняла должность радиотелефониста. Еще один водитель — Маркер, из российских добровольцев. Юрий очень хотел перетащить к нам Мороза, которого очень сильно уважал за его воинский талант и человеческие качества. Но тот все отшучивался: «Вот как закончим с аэропортом, сразу к вам, Юрий Юрич!» Из Донецка пригласили врачей, с которыми вместе служили в Первом медотряде на ОГА. Нас с Юрой хорошо знали, и поэтому откликнулись многие. Для них создали такие условия службы и график, что они могли совмещать службу у нас и работу в Донецком госпитале. Постепенно штат укомплектовывался. Нам были даны жесткие сроки на комплектацию, и поэтому приходилось брать того, кого предлагали. Многие из местных пришли только ради зарплаты. В чем-то их можно понять — работы нет, а семью кормить нужно. Но позже это вылилось в крупные неприятности. Нашу дорогую Надечку, которая служила с нами на ОГА и в МГБ, мы взяли на должность старшины. Эта должность именно для неё! Она умница, очень честная, старательная и просто отличный человечек. Все бытовые мелочи, поставки продуктов, контроль за кухней, оружейка — все было в ведении старшины, и она отлично со всем этим справлялась.
С каждым, кто приходил устраиваться к нам на службу, Юрий разговаривал лично. И говорил о том, что мы — военные медики. И отсидеться в случае эскалации военных действий не сможет никто. Думайте сразу, чтобы потом не было ни для кого неожиданностью, что придется ехать туда, где стреляют. На словах все согласились.
Хорошо помню первое общее собрание коллектива. Юрий Юрьевич сказал отличную речь о целях и задачах нашего подразделения, выразил надежду на то, что мы сработаемся и станем полноценным коллективом. Сразу дал понять, что саботировать приказы и заниматься воровством никому не позволит. «Если я узнаю, что кто-то украл хоть одну таблетку или ампулу, он гарантированно пропадёт без вести». Лица у некоторых членов коллектива в этот момент поменялись. Это касалось местных. Те, кто пришел вместе с нами, знали нас с Юрой очень хорошо и поэтому не удивились.
Жили мы с Юрой прямо в госпитале. В административном крыле, где был кабинет Юры, кабинет секретаря и нашей канцелярии, была маленькая комнатка с «удобствами»: видимо, когда-то это была ВИП-палата. Для нас как раз самое то. Оборудовала нам хорошую жилую комнату. Минимум мебели, самое необходимое, холодильник. Я умею создать уют и теплую семейную атмосферу даже в самом маленьком помещении. Так было и в МГБ и в Спецназе ДНР. Служба службой, но если есть минимальная возможность улучшить свой быт, то почему бы этим не воспользоваться.
Назначенный штабом начмед бригады в процессе подготовки и образования роты заболел и написал рапорт с просьбой об отставке. Так Юрий стал исполняющим обязанности начмеда бригады. Встал вопрос о том, кто же будет командиром роты. Из имеющихся кандидатур выбрали доктора Юдина Александра Анатольевича. Формирование любой воинской части сопряжено с большими трудностями. Люди, привыкшие воевать по-партизански, трудно привыкали к режиму, субординации и воинскому порядку. И кроме этого необходимо было оформлять просто огромное количество различной документации. Я понимаю, что это неотъемлемая часть любой большой и важной деятельности, но иногда это уже переходило все границы.
У нас наладилась работа в госпитале, появились первые больные и легко раненные. Некоторых переводили к нам из второй городской больницы. На первом этаже работала поликлиника, где принимали амбулаторных больных. Юра выпросил у властей города три машины «Скорой помощи», одну машину «Пежо» и две «буханки», а также главврач больницы предоставил старенький УАЗик, за что ему огромное спасибо. Все это добро нужно было ремонтировать. Умудрялись как-то решать и этот вопрос. ГСМ с горем пополам выделяли.
У нас служила Вера Викторовна, врач-гинеколог. Ведь в ополчении служит много девушек и женщин, и они нуждаются в такого рода специалисте. О женщинах и девушках на этой войне я уже писала и напишу еще не раз. Их не очень много, но все они — и молодые, не познавшие еще радость материнства девочки, и женщины постарше, имеющие семьи, все они пришли воевать и защищать свою землю. Вместе со своими мужьями, сыновьями и отцами они мужественно переносят все тяготы и лишения военного быта. В подразделении А., в котором мы служили первые недели пребывания в Горловке, и в Спецназе ДНР рядом с мужьями были их женщины. Во время боев за «ноль», то есть границу, они в полях и посадках перенесли весь этот ад. Нехватку воды, продуктов, обстрелы и смерти близких. Наши мужественные и храбрые женщины служат во многих подразделениях. В горловской бригаде есть командир артиллерийского дивизиона с позывным «Корса». Удивительная женщина! Командует «Градами», под её началом сотня мужчин и все её уважают за храбрость, ум и сильный характер. Женщина на войне — это еще и пример для мужчин. Трудно быть трусом, когда рядом с тобой воюют женщины.
Работа налаживалась. Настя из Питера продолжала присылать медикаменты адресно на Юрия Юрьевича. Друзья из Москвы присылали деньги на нужды госпиталя. С их помощью купили рации, поставили камеры наружного наблюдения, чем существенно облегчили работу караульных. Приближалась зима, и не хотелось морозить людей без необходимости. Да и намного удобнее — обзор отличный.
Одной из основных наших задач на данном этапе были выезды на места обстрелов города. «Скорая помощь» гражданская не справлялась, а в некоторые места и боялась ездить. У нас сформировались дежурные бригады, которые выезжали на такие адреса. Очень часто это делали мы с Юрой и наш Красный. Ведь мы жили на работе, и поэтому нам не нужно было много времени на сборы. Да и опыт боевой много значит. Горловку очень сильно обстреливали. Не проходило недели, чтобы где-то не гибли мирные жители. Укры ведь стреляют по мирному населению. Каждый выезд — это трагедия. Самые запомнившиеся, они же и самые страшные. В середине ноября снаряд прилетел в девятиэтажный дом. Нам передали по телефону адрес со станции СМП, и мы на двух машинах полетели туда. Попадание было в верхние этажи. На восьмом в квартире зажата возле балкона пожилая женщина. У неё сломана нога и сильный шок. Вся квартира — нагромождение сломанной мебели, штукатурки, бетона и битого стекла. Пробралась к ней, но оказать помощь невозможно — нужно вынести на ровное место. Тут появился мой Красный. Крикнули соседям, чтобы тащили простыни или покрывала. С трудом положили женщину на эти импровизированные носилки. Кое-как разгребли это нагромождение мусора и потащили женщину на площадку. Там ею занялся врач, а мы — наверх. Вылетаю на площадку, вижу лежащего ребенка лет 12. Первое движение — пощупать пульс на шее, и уже дотронувшись, замечаю, что головы просто нет. Стоящим на площадке соседям даю задание завернуть ребенка в покрывало, а сама лезу в разваленную квартиру. Вижу под завалом женщину — молодая блондинка, белая от штукатурки. Соседи говорят, она мертвая. Я им — нет. Пока я сама не убедилась, что она мертвая, она для меня живая. Лезу к ней, и в тот момент она застонала. Зову наших ребят. В тот день дежурили два Дмитрия — врач и фельдшер. Они с помощью соседских мужчин достают девушку из-под завала. Над ними — разбитое перекрытие, которое могло в любой момент рухнуть и умножить жертвы. Но обошлось. Дмитрий повез молодую женщину, а мы — старушку и её внука со сломанной рукой. С ними все обошлось, а вот женщина все-таки умерла в реанимации через несколько дней после операции. В той квартире погибли все — муж, жена и двое деток — мальчик 12 лет и девочка лет трех. Их хоронили всем городом.
Отвезли пострадавших и вернулись обратно. Вдруг еще кого-то нужно будет вывозить. И тут пришлось оказывать помощь родственникам пострадавшей семьи. Приехали мать, отец и сестра. Это ужасно. Как могли успокаивали убитых горем людей, но это мало помогало. Матери стало настолько плохо, что пришлось сделать укол, чтобы женщина уснула, иначе могло бы закончиться инсультом. Это еще одна сторона нашей работы — общение с родственниками убитых и раненых. Это очень тяжело. Иногда приходится жестко разговаривать с людьми, чтобы привести в чувство.
Хотя у самой в душе все кипит и слезы вот-вот польются сами. Но нам нельзя показывать свои эмоции. Единственный раз, когда в нашей машине плакали все, даже мой Юра, это когда везли маленьких деток, раненных в районе Короленко, и их бабушку.
Вызов поступил ночью. Но мы и сами не спали, город утюжили, и мы понимали, что сейчас нам позвонят. Так и вышло. Приехали. Нашли адрес, там стояла гражданская «Скорая». Они забирали тяжелую женщину, прямо в машине проводили реанимационные мероприятия. А рядом в доме были еще раненные дети и их бабушка. В их дом попала мина, дом горел. Соседи успели спасти людей и привели к себе. Заходим. На диване маленький мальчик двух приблизительно лет и девочка лет 8. У бабушки — ранение в лицо. У малыша — осколок в ножке выше колена. Быстро заворачиваем детей в одеяла. Женщину на носилках в машину. Мальчик у меня на руках, а девочка у нашего молодого доктора Романа Андреевича. Юра оказывает помощь женщине. Она все просит: только не разлучайте меня с внучатами. Оно и понятно, такой шок. Меня поразило, что малыш даже не плакал, смотрел на нас глазенками из-под одеяла. Роман, чтобы отвлечь девочку, спрашивал, как зовут её и братика, спрашивал, где она учится и чем занимается после школы. Мы слушали её лепет и плакали все. Приехали во вторую больницу. Женщину определили и повезли деток в детское отделение. И только там маленький Андрюша заплакал, когда его начали раздевать для осмотра. Цеплялся за меня ручками и плакал. Их бабушке глаз сохранить не смогли, а детки здоровы. У девочки оказалась просто контузия и ушибы. А малыша прооперировали и вытащили осколок.
Часто приходилось выезжать в районы многоэтажной застройки. Там люди прятались в подвалах, притаскивали туда матрасы, старые диваны, ненужную мебель. Наводили порядок, следили, чтобы было электричество и вода. Иногда приходилось так жить неделями. Днем в квартире или на работе — у кого как. А как только начинались обстрелы — все вниз. Людей очень сплотила и сдружила война. Те, кто не выехал и остался в городе, как могли помогали друг другу. Если раньше соседи не всегда знали друг друга по имени, то теперь переживали друг за друга. Навещали и делились буквально последним куском хлеба. У нас было огромное количество выездов, но некоторые самые запоминающиеся. Особенно, если это детки. А еще помню, в субботу ранним утром обстреляли поселок Строитель. Нам позвонили, дали адрес. И несмотря на продолжающийся обстрел, мы с Романом Андреевичем поехали. Нашли дом и подвал. Там пожилая женщина, ранена в руку. Ранение сложное. Оказали первую помощь и повезли в больницу. Я даже сейчас помню, что эту старушку звали бабушка Лиза. К сожалению, кисть сохранить не удалось. Но очень приятно было увидеть при одном из посещений больницы, что соседи её не оставили. Приходили с продуктами и пообещали, что не оставят одинокую старушку без помощи.
Однажды был уникальный случай. Поступил звонок со станции «Скорой помощи». Дали адрес. Сказали, звонил боец. Там ранение в руку. Нужна помощь. У Юрия в кабинете всегда висела карта города с нанесенной линией соприкосновения. Город большой, и существовал заметный риск нарваться на укропов. Тем более что они стояли практически в пригороде. Всегда перед выездом водитель поднимался в кабинет и внимательно вместе с бригадой изучал маршрут. На этот раз вызов был с места, где мы служили у А. В районе Трикотажки. Мы знали там командиров, расположение блокпостов. Поехали «Семейным экипажем». Подъехали к блокпосту. Спросили у ребят, где раненый. Они ни сном ни духом. Созвонились с командиром. Он тоже не знает. Тогда позвонили на «Скорую» уточнить адрес и по возможности взять номер телефона звонившего. Так было удобнее координировать наши действия. Дежурная адрес подтвердила, а вот телефона своего звонивший не оставил. Ничего не понятно. Пошли беседовать с командиром местного подразделения — и от него узнали, что оказывается, наши утром сделали вылазку, разнесли вражеский опорный пункт, там было немало убитых и раненые. Звонил раненный укроп с «той стороны». Это до какой степени наглости нужно было дойти, чтобы вызвать местную «скорую»! Бывали случаи, когда вражеские ДРГ внедрялись в город, вызывали «скорую», захватывали машину. Людей чаще всего отпускали, а на машине колесили по городу.
Однажды я выезжала на какой-то адрес на окраине города вместе с Романом. Было уже темно. Хоть водитель и хорошо знал район, но найти такой дом на этой улице никак не могли. Связывались по телефону с вызвавшим машину человеком. Он как-то невнятно объяснял, и по его словам и голосу мы заподозрили неладное. Покрутившись еще несколько минут, мы приняли решение ехать обратно в госпиталь. Позвонил на наш телефон мнимый раненный и довольно по-хамски начал нам угрожать, мол, вы отказались оказать помощь, мне так плохо. Но голос был не раненного человека, а скорее выпившего. И точный адрес он не называл. Мы повернули в сторону города и тут заметили метрах в 200–300 от нас фары догоняющей машины. В такое время в этом месте это было более чем странно. Про горловские дороги ходят легенды, но и на такой дороге наш водитель вывез нас на более освещенное место, а потом и к центру за считаные минуты. Уже когда мы были в районе шахты 8–8, хвост отстал. Это был единственный случай, когда я выехала на выезд без автомата, только с пистолетом. Больше таких промашек никто не делал.
Особо хочу отметить и похвалить наших водителей. Люди разные по характеру и возрасту, практически все отлично знали город, ориентировались в таких закоулках, где черт ногу сломит. Ездили с нами и во время обстрелов, и помогали грузить раненых. Одним словом, молодцы. А сколько было работы на базе с этими машинами, которые ломались чаще, чем ездили. Руководили всем этим хозяйством наш бывший водитель «Скорой» Игорь Электрик и завгар Дима. Вся наличная техника стараниями водителей и нашими молитвами ездила. Своими силами делали мелкий ремонт гаража, починили систему отопления. Теперь можно было не бояться, что на морозе машины остынут и не смогут вовремя завестись.
Госпиталь хоть и не очень большой, но все равно хлопот много. Юрий Юрьевич руководил этим организмом, успевал выезжать на вызовы вместе со мной, ежедневно по нескольку раз бывал в штабе. Решал массу разных нужных вопросов. Ведь будучи и.о. начмеда бригады, отвечал не только за роту, но и за медицинское обеспечение всей бригады. В каждом батальоне, роте, во всех подразделениях были свои медики. Некоторые — очень выдающиеся личности. Дима-медик в Зенитном дивизионе. Прирожденный воин. Он из староверов, или, как сейчас принято говорить, неоязычников. Бойцы они феноменальные. Мы не один раз таких встречали. Вообще подавляющее большинство людей в ударных подразделениях, на самой линии огня, являлось староверами. Дима — типичный представитель этих воинов-берсерков. Экипирован он, как хороший разведчик, владеет всеми видами оружия. Очень уравновешенный и храбрый. Владимир, фельдшер в третьем батальоне. Очень толковый парень. Работал на «Скорой помощи» и это отложило свой отпечаток. Не такой боевой, как Дима, но зато отличный специалист и организатор. В других подразделениях с медициной было похуже, и Юрий занимался поисками хороших медиков на вакантные должности. С этим нужно было торопиться, ведь люди должны были пройти обкатку, привыкнуть к сослуживцам и своим обязанностям.
В середине декабря месяца наша рота, как и другие подобные на территории Новороссии, прошла комплексную проверку из штаба корпуса. Особой суеты при подготовке не было, поскольку мы только открылись и все четко выполняли свои обязанности. Но в то же время даже за такой малый срок успели сделать очень много.
Однажды Юрий Юрьевич приехал из штаба после вечернего совещания и объявил, что завтра приедет с проверкой комбриг. Особых приготовлений специально никто не делал, в помещении всегда был порядок, но некая нервозность присутствовала. Я хоть и часто бывала в штабе, генерала не видела лично ни разу. Но Юра о нем отзывался очень положительно, да и наблюдая процесс формирования бригады «с нуля», я понимала, что это человек незаурядный. Но, на всякий случай, помимо кофе и чая, запаслась бутылочкой коньяку.
Подъехал генерал с машиной охранения. Юрий Юрьевич представлял нас генералу, и когда я посмотрела в глаза этому человеку, я поняла — здесь коньяк не нужен. Пройдя по всему зданию, генерал осмотрел палаты, все кабинеты, кухню, столовую. Задавал очень умные вопросы. Сразу видно, что человек понимает предмет разговора. И отлично понимает роль медицины в условиях такой войны, которая идет у нас в Новороссии. Генерал сказал нам, что по результатам комплексной проверки, прошедшей буквально накануне, наша медицинская рота признана лучшей в двух республиках — ДНР и ЛНР. Генерал поздравил коллектив и поблагодарил за службу. Юрий Юрьевич был очень тронут. Будучи человеком далеким от Армии, он за такой короткий срок сумел организовать боеспособное подразделение практически без всякой помощи от высшего руководства корпуса и бригады. В кабинете у Юрия наш гость посидел недолго, спросил, какие у нас к нему просьбы. Собственно говоря, просьба была только одна: помочь с финансированием. Пообещал помочь, от чая или кофе отказался и уехал.
Видела его после этого еще несколько раз, Свое обещание он выполнил, выделил крупную сумму денег на нужды госпиталя. Мы на них закупали препараты, которые не приходили по гуманитарке — рентгеновскую пленку и препараты для стоматологического кабинета, ремонтировали машины и «латали» другие «дыры», которых было достаточно. Это был единственный случай за всю войну, когда нам командование оказало финансовую помощь. Приблизительно в это же время в роте назрел кризис в руководстве. Назначенный ротным доктор Юдин Александр Анатольевич, человек прекрасный и очень хороший специалист, но не руководитель. Тем более в условиях боевых действий. Для этого действительно нужно иметь определенный склад характера. Он очень просил у Юрия Юрьевича перевести его на другую должность. Юра пошел навстречу, нельзя человека заставлять силой. Не будет пользы. Мы столкнулись с проблемой замены. Ведь штат укомплектован и нужно выбирать из того, что есть. Врачей достаточно, но вот беда, ни один из них не соглашался. Как ни уговаривали, не получалось. Беда в том, что честные и порядочные люди, хорошие врачи не соглашались на командные должности. И Евгений Иванович, и Александр Анатольевич — прекрасные люди и отличные врачи, но не руководители. Да и нельзя, стукнув по столу, человеку приказать. Толку не будет.
Служил у нас на хозяйственно-административной должности Мерко Геннадий Васильевич. Как хозяйственник он может быть, и неплохой. Местный, знает здешние реалии, людей, он в основном и набирал коллектив. Когда при выборе кандидатуры командира роты остановились на нем, он с радостью согласился. К сожалению, это была наша роковая ошибка. Вот только выяснилось все это гораздо позже. Этот человек стал причиной очень больших проблем в будущем. А тогда еще ничего не предвещало беды. Приняв должность, он первое время пытался руководить ротой, ходил вместе с Юрием Юрьевичем на совещания в штаб. Пытался оформлять какие-то документы. Но часто от его деятельности было больше вреда, чем пользы. То забудет отдать ежедневные рапорты в штабе, то не так или не то сделает. Мы думали сначала, человек просто волнуется, тем более уже возраст, все-таки старались его оправдать и помогать. Но потом оказалось, что все то, что он делал, был прямой саботаж с целью подставить Юрия Юрьевича. За весь период с момента его вступления в должность он ни разу не оставался в роте на дежурство, ни разу не приехал из дома в госпиталь во время страшных обстрелов города. Я уже не говорю о том, что он ни разу не выезжал с бригадой на выезд.
Кроме нас выезжали все дежурные врачи и медсестры. Иногда в самые тяжелые дни или ночи это была карусель. Машины выезжали одна за другой, привозили людей в больницу, по телефону получали новый адрес и ехали дальше. Выезжали все, оставляя в госпитале одну дежурную медсестру. Вызывали из дома врачей, когда бригад не хватало. А командир роты не соизволил даже позвонить, чтобы узнать, как ситуация. Что еще можно говорить?
Приблизительно в это время к нам в роту приехал доброволец офицер-медик с желанием помочь нам с налаживанием службы в роте. Позывной его был Кумарыч. Я вначале восприняла в штыки этого человека. Мы ведь к тому времени с Юрием и нашими друзьями и соратниками все-таки своими силами наладили службу и помощь раненым и пострадавшим оказывали. Но потом, познакомившись поближе и получше узнав этого человека, сменила свое мнение о нем. Он оказался очень порядочным, честным и храбрым офицером и очень хорошим специалистом. Он — один из очень немногих наших офицеров, которых я уважаю и которые достойны звания «офицер» в том понимании, в котором я его вижу и понимаю. С приездом нашего помощника нам стало немного легче. Он толково помогал и разъяснял те вопросы и проблемы, с которыми мы сталкивались в процессе формирования полноценной боевой единицы. С его помощью и при его непосредственном участии проходили курсы и занятия для санинструкторов подразделений. Вместе с ним мы объехали все подразделения нашей бригады с проверкой медицинских служб. Когда в бригаду прибыла бронетехника и спецмашины, положенное по штату количество получила и наша рота. То, что половина этой техники была в негодном состоянии, это отдельный вопрос. Из трех положенных на роту МТЛБ в рабочем состоянии был только один. Титаническими усилиями наших водителей и ребят из ремроты поставили в строй ещё один. Хорошо помню день, когда ездили на полигон «обкатывать» технику. МТЛБ не машина и не трактор. Имеет свою специфику. Вместе с инструктором ездили все, даже я. Все бы ничего, но ручка переключения передач — это нечто. Ну да, это не «Опель» с коробкой «автомат»! Но если сильно прижмет, думаю, что смогу.
Заканчивался 2014 год. Такой тяжелый для нашей страны и для наших людей. Поставили в холле новогоднюю ёлку, телевизор, украсили холл и кабинеты. В штабе получили подарки для деток наших сотрудников. Мы с Татьяной и Надеждой посмотрели на те подарки и решили, что этого мало. У наших сотрудников есть ведь не только детки, у кого-то есть внуки. В общем, решили мы еще купить сладостей и сделать подарки всем — и деткам и внучатам наших сотрудников. Деньги — это разве ценность на войне? Люди были очень довольны. Перед самым праздником приехала моя сестричка Вика. Привезла для госпиталя стиральную машину, подарки для сотрудников и детей. Шампанское и сладости для праздничного стола. Очень вовремя пришла гуманитарка от Насти. На этот раз кроме медикаментов было много сладостей, шоколад, конфеты и печенье, для девушек — шампуни, кремы, разные нужные безделушки.
Юра всех собрал на общее собрание, поздравил с наступающим праздником и выразил надежду на скорейшую победу. Ночная смена с 31 на 1 января не была усиленной. Дали возможность людям отметить праздник с семьями, хотя понимали, что этой ночью укропы не дадут нам покоя. Но несмотря, на это, приготовили праздничный стол, собрались все в кабинете Юрия. Я впервые за долгое время надела платье, а не форму. Хотелось праздника. Собрались все, дежурившие в тот день, от начмеда до водителей и караульных. Юрий Юрьевич всех поздравил с праздником и пожелал Победы. Это для нас сейчас — самое главное. Ближе к утру обстреляли город. Погибла семья — муж и жена. В следующую ночь, с 1 на 2 января тоже во время обстрела погибли люди.
Так начался год. Еще один год этой бессмысленной, никому не нужной войны. Но она была закономерна. Все 23 года так называемой «незалежности» в жителях Украины культивировали ненависть к русским, Причиной всех неудач всегда была Россия. Молодое поколение, выросшее после СССР и не знавшее, что такое единая сильная страна, воспитывалось на американской субкультуре. Тупые фильмы и передачи пробуждали низменные инстинкты и отбивали желание думать. А безмозглой массой легче манипулировать. Экономика в полной… Когда Союз развалили, Украине досталась самая мощная экономика после России. Что с ней сделали? Правильно, распродали. Вырезали целые заводы, разваливали колхозы. Ядерный потенциал страны был обменян президентом Кравчуком на какие-то эфемерные обещания хорошей жизни в будущем. Чтобы хорошо жить, нужно работать. А где работать? Вся Западная Украина работала в Европе подсобными рабочими или сиделками. За гроши. Какое уважение может вызывать народ, который допустил развал своей страны и обвинил при этом кого угодно, кроме себя? При Кучме — расцвет коррупции. Пришел Ющенко — главная национальная проблема стала голодомор и «Кто убил журналиста Гонгадзе?», хотя половина населения уже успела забыть, кто это такой. Все помнят, что первый Майдан был организован и управляем из-за океана ещё 10 лет назад, в 2004 году. Помните этот фарс с третьим туром выборов? Ющенко привели к власти. И что? Четыре года упадка. Я ни в коем случае не идеализирую Януковича. Как и все другие политики, в первую очередь он думал только о себе. Но, все-таки при нем провели чемпионат Европы по футболу. И все то, что было построено для этого, осталось людям. Стадионы, дороги и гостиницы, отремонтированный Донецкий красавец-аэропорт. Лучший в Европе на тот момент. В Киеве вошли в строй новые станции метро и железнодорожный мост через Днепр. Была некая стабильность. Люди работали, получали зарплату, и были уверены в завтрашнем дне. Сейчас его упрекают в трусости и мягкотелости. В том, что не отдал приказ на разгон Майдана. Это мы сейчас такие умные, после всего того, что случилось. Вы думаете, так легко отдать приказ на уничтожение людей? Да, он во многом виноват. Он трус. Но я уверена, что даже если бы этот приказ был бы отдан, ничего бы уже это не изменило. Процесс был запущен Госдепом, и останавливать его никто не собирался. И началось все задолго до Майдана.
В своей речи в конгрессе США в 1945 году Аллен Даллес сказал буквально следующее: «Мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание русских…Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые. Мы найдем своих единомышленников в России. Будет разыграна грандиозная трагедия гибели самого непокорного на Земле народа. Литература, театр, кино — все будет изображать и преследовать самые низменные человеческие чувства Мы будем всячески поддерживать так называемых творцов, которые станут насаждать культ секса, насилия, садизма, словом, всякой безнравственности. Мы будем бороться за людей с детских и юношеских лет. Будем делать главную ставку на молодежь, станем разлагать, растлевать, развращать её. Мы сделаем из молодых циников, пошляков и космополитов». Что еще можно здесь сказать?
За 23 года независимости выросло поколение, забывшее — что все мы — русские. Мы веками жили в одной стране. У нас общая культура и общая история. А нас этой истории пытаются лишить. Один бред про «великих укров» чего стоит! Война Запада против Русского мира ведется веками. Оболваненные жители Украины поверили в сказку о прекрасном будущем в Европе. На что вы повелись, идиоты, на гей-парады, однополые браки, полное вырождение и деградацию человека? Вот именно против этого выступил Донбасс. За сохранение вечных человеческих ценностей. За то, чтобы у нас создавались нормальные семьи, рождались детки. Чтобы они росли в атмосфере добра и любви и не видели вокруг себя пошлости, насилия и грубости. За это сражаются и умирают на Донбассе ополченцы. И местные жители, и приехавшие из других стран. Умные и адекватные люди есть везде, и они прекрасно видят и понимают, что эта чума, которая ползет из Украины, должна быть уничтожена.
Вот только очень печально, что даже в среде воюющих не всегда есть правильное понимание целей и задач в этой войне. Рядом с храбростью, самопожертвованием и благородством, к сожалению, всегда есть место подлости, трусости и предательству. Я уже писала об этом, и еще буду писать. Это тяжело вспоминать, но нужно. Люди должны знать всю правду об этой войне. Какая бы жестокая и страшная она ни была.
Но вернемся к нашим реалиям. Начало года ознаменовалось усилением обстрелов Горловки и Донецка. Каждый день мы выезжали на места обстрелов. Наш командир роты, чтобы не дай бог, не пришлось выполнять свои обязанности в полном объёме, ушел на больничный. В коллективе происходили кадровые перестановки. Кто-то увольнялся, кто-то приходил. Некоторые врачи не смогли совмещать дежурства в нашем госпитале с работой в Донецке. Кто-то ушел по другим причинам. У каждого человека свой запас прочности, и я не могу никого обвинять. Каждый отдал столько сил и умений, сколько мог. Лучше честно уйти вовремя, чем стать предателем и саботажником. К нам пришли люди, с которыми мы служили раньше и которых хорошо знали. Это Андрей Викторович с Юлей, медсестрой. Приехали из России двое медиков-добровольцев. Они влились в коллектив и хорошо служили. Выезжали на выезды и дежурили в госпитале.
18 января, в канун праздника Крещения украинская армия обстреляла не только окраины города, но и самый центр. Снаряд взорвался на центральной улице рядом с кинотеатром. Стоявшие на автобусной остановке люди — молодая женщина и мужчина лет 35 были убиты мгновенно. Наши машины ездили по всему городу. Мне позвонил Юрий и приказал приехать на эту остановку, чтобы снять видео об этом страшном убийстве. Я сняла, Юрий прокомментировал то, что было на видео, и мы отослали нашим друзьям в Питер. К вечеру обработанное видео уже было в «Ютубе». Несколько десятков тысяч просмотров. Самые разные комментарии. Некоторые нелюди даже посмели написать, что все это — постановочные съёмки. Женщина с оторванной головой — это постановочные съёмки?! Мать её, которая рыдает в кадре, это тоже постановочные съёмки?! Да, Юрий в своем комментарии не был дипломатичен, это правда. Но как можно сохранить спокойствие и здравый рассудок, видя такое?!
В конце января месяца в нашей бригаде сменилось руководство. Генерал, который организовал бригаду с нуля, уехал. Ведь офицеры-добровольцы приезжали к нам в свой отпуск, вместо того, чтобы проводить это время со своими семьями, они помогали нам постигать нелегкую науку войны.
Об этом офицере, о начальнике штаба и других офицерах, служивших в нашей бригаде в тот период, у меня сохранились самые теплые воспоминания. Но, к сожалению, не все бывают такими порядочными и профессиональными. На место уехавшего генерала приехал генерал Соколов. Позывной «Брест».
С первых же дней стало понятно, что уровень руководства его уступает уровню его предшественника. Он отменил ежевечерние совещания командиров подразделений, и для того, чтобы узнать текущую оперативную обстановку, нам приходилось в телефонном режиме связываться с командирами других подразделений и с их слов узнавать о происходящих изменениях. Зато поток документов, требуемых штабом, не уменьшился, а еще больше увеличился. Заняты этим у нас были три человека — Юрий, доктор Юдин и секретарь Марина. Иногда приходилось задействовать и четвёртого. Самое обидное, что львиная доля этих документов просто терялась в недрах штаба.
На конец января планировалась операция по освобождению пригородов Горловки Озеряновка и Михайловка. Там стояли блокпосты укров и оттуда обстреливали южные окраины города. Начмед бригады узнал о том, что планируется операция, буквально в последний момент. Видимо, новое руководство бригады не посчитало нужным сообщить. Это говорит о многом. Значит, командир не заинтересован в том, чтобы потери его бойцов были минимальными. Пришлось вызывать из дома врачей и медсестер, формировать бригады дежурных машин. Связывались с командирами, согласовывали диспозицию.
Рано утром выдвинулись на место сбора. Наши машины поставили на территорию гаражного кооператива, чтобы хоть немного прикрыть от осколков в случае массированного обстрела. Наш экипаж на МТЛБ. в полной готовности. С подразделениями пошло двое наших медиков — молодой врач Роман Андреевич и фельдшер зенитного дивизиона Дмитрий.
Перед боем увидели практически всех наших друзей из разных подразделений. Командир разведроты Шайтан выглядел очень уставшим. Незадолго до этого он у нас лечился в госпитале и, не долечившись, ушел на службу. Пожаловался Юрию на то, что очень устал и не смог отдохнуть. Накануне весь день оформлял взятые трофеи. Целый грузовик оружия. Все это нужно было документально оформить. А это — такая головная боль, что в следующий раз, говорит, я это оружие просто сожгу, чем еще раз проходить эту процедуру.
Отработали «Грады», пошли танки, броня и пехота. Нам оставалось только ждать, вслушиваясь в звуки боя. Вылезли на один из гаражей, чтобы посмотреть, но рельеф местности и плохая видимость не позволили ничего увидеть. Часов в 11 заметили, что начштаба, находившийся в непосредственной близости к нам, активно общается по рации и телефону. Было заметно, что он чем-то очень встревожен. Через несколько минут нам поступил приказ выехать в определенную точку и забрать пострадавших ребят. Выехали втроем на МТЛБ. Подъехали к месту, где стоял наш БТР. Четверо погибших ребят. И самое страшное то, что пострадали они от действий наших же танкистов. Вот так несогласованность, отсутствие правильного командования и нормальной связи стали причиной гибели своих ребят. БТР, на котором ехали эти бойцы, тоже был поврежден, и погибших ребят вывозили на броне нашего МТЛБ. Юра сидел на броне и держал тела ребят, чтобы довезти без проблем.
Приехали к месту дислокации нашего медицинского отделения. Сняли с брони погибших ребят. Я не смогу описать чувства, которые в этот момент мы испытывали. Это может понять только тот, кто бывал на войне, видел смерть и кровь. Кто знает, как это — час назад идти с друзьями в бой, а сейчас видеть бездыханные тела. Начали поступать первые раненые, оказывали им первую помощь, в машины и в город. В тот день дежурили с нами Олег Павлович и медсестра Елена. Они работали долгое время в реанимации, и поэтому понимали друг друга без слов. Еще был Евгений Иванович, Татьяна и другие наши сослуживцы. За погибшими ребятами приехала машинка, и мы помогали их грузить. Это очень страшно и тяжело.
На МТЛБ какого-то подразделения привезли еще раненых, и среди них оказался наш молодой доктор Роман Андреевич. В глазах смесь ужаса от того, через что пришлось пройти, и радость спасения. Он тоже получил контузию, но его сразу повезли к нам госпиталь. Позже нам рассказали, что Роман повел себя очень храбро и достойно. Когда место, где располагалось подразделение, с которым ушел Роман Андреевич, накрыли минометами, многие ребята получили осколочные ранения. Роман, несмотря на то, что сам пострадал, все-таки грамотно оказал помощь бойцам и помог эвакуировать их в безопасное место. Оттуда уже всех вывезли на броне. Только разобрались с этими ранеными — подъезжает «Урал». В кабине — раненый командир взвода. Ранение в живот. Отправили в больницу и ждем следующих. Очень много ребят в этот день получили ранения. Много погибло. В конце дня мы узнали, что, опять-таки из-за несогласованности действий, погиб командир разведроты Шайтан. Его машина выехала на вражеский блокпост, и её расстреляли. У командира на тот момент с собой была рация «Арахис» с кодами частот и ноутбук со всей развединформацией. Но командование не предприняло никаких мер к тому, чтобы, если не извлечь тело погибшего, то накрыть «Градами» этот блокпост, чтобы там ничего живого не осталось. Да, его потом, через неделю все-таки взяли. Но это было потом.
Приехали мы с очередной партией раненых во вторую больницу. Там работа кипела. Все медики были в тот день на дежурстве. Встретили там отца Юры. Он, как всегда, на своем посту — спасает людей. Принимал в приемном покое привезенных нами раненых, давал распоряжения, кого куда везти. Поговорили мы с ним пару минут, и он убежал дальше. Через какое-то время подошел ко мне с просьбой подойти к раненому командиру. Захожу в травмпункт и вижу того человека, которого вывезли на «Урале». Он попросил сохранить его документы и «Стечкина». Поскольку Юрий Юрьевич-старший меня знал, то и пригласил к этому раненому. Я забрала все, что он просил, и его увезли на операцию. Юрий Юрьевич его и оперировал. Через пару недель этот командир перевелся к нам в госпиталь и там я ему отдала его документы и «Стечкина». А до того, с его разрешения, носила его с собой в кобуре.
Тяжелый это был день, очень тяжелый. Не физически, в состоянии стресса усталости не чувствуешь. Очень тяжело было морально. Особенно, когда возле больницы увидели ребят, служивших вместе с погибшим по глупости экипажем БТР. Почти все они были местными жителями. Возле больницы были и их друзья, и родственники. Тяжелое зрелище.
Через пару дней, когда Михайловка с Озеряновкой были полностью взяты под наш контроль, мы поехали туда выбирать место под временный медпункт. Хоть вражеский опорный пункт был уничтожен, но стоявшие там наши ребята могли быть атакованы с другого места в любой момент и поэтому необходимо было обеспечить своевременную помощь. С помощью бойцов этого подразделения подобрали домик, находящийся в удобном месте и с меньшими шансами пострадать при обстреле, и организовали там временный медпункт. Дров и угля для печки было достаточно. Освещение с помощью фонарей и ламп, которые заряжались от аккумулятора. Дежурили там по очереди и врачи, и фельдшеры, и медсестры. Некоторые боялись, но сумели преодолеть свой страх. И это очень хорошо. Нельзя бояться постоянно, так притупляется чувство опасности и тогда, когда действительно наступит критический момент, человек не сможет адекватно среагировать. Тем более что медпункт охраняли наши бойцы и в телефонном режиме связаться можно было в любое время. А наш Красненький на мотолыжке туда долетал за 20 минут. Яркий пример того, как человек усилием воли может перебороть свой страх, стал случай с нашим фельдшером. И когда ему пришлось в один из дней дежурить на этом импровизированном медпункте, он страшно боялся, это заметили даже местные жители. На следующий день, когда мы с Юрием приехали менять там медработников, к нам подошли люди и сказали, как они успокаивали медика. Но после этого раза человек совершенно изменился. Ездил на все последующие дежурства здесь и потом в Углегорск. И честно служит до сих пор. Такие люди не могут не вызывать уважения.
В один из первых дней после того, как поселки перешли под наш контроль и опорный пункт был уничтожен, мы поехали туда, на бывшую позицию укров. С этого места они обстреливали южные районы Горловки. Сняли там видео и много фотографий. Когда ехали обратно, встретили семью местных жителей, которые возвращались в свой дом. Там были родители с тремя детками и даже с маленькой собачкой. Взяли у них импровизированное интервью. Дальше увидели возле одного из пострадавших домов огромную воронку. Её тоже зафиксировали на видео. Эти съёмки отослали нашему другу Дмитрию Бабичу, и на следующий день в Интернете уже был ролик об освобожденных поселках под Горловкой.
Несмотря на видимые успехи в отодвигании линии фронта от Горловки, обстрелы не прекращались, и мы ежедневно выезжали в разные районы города для оказания помощи. Часто к нам приезжали журналисты российских каналов с просьбой проводить на места самых сильных разрушений. Так я познакомилась с людьми, которых раньше видела только на экране и предположить не могла, что увижусь с ними лично. Среди них был Дмитрий Стешин, Евгений Поддубный и Грем Филипс. Наш умничка Гриша.
Тридцать первого января от обстрела пострадал собор в центре Горловки. Юре позвонили, и я с нашей машиной поехала туда. По дороге позвонила Дмитрию Стешину и сообщила о случившемся. Приехала я туда. Поскольку раненых и пострадавших не было, просто снимала репортаж на камеру телефона. Пока ехала обратно, сбросила в «Ютуб». Каково же было мое удивление, когда поднимаясь на второй этаж у нас в госпитале, я услышала свой голос из телевизора (видео 5)! Оказалось, местный новостной канал уже выложил мой ролик про обстрел и пожар в храме. Только вот самые «ядрёные» словечки вырезали. Слава богу, сам красавец-собор не пострадал. Попали в трапезную.
Еще не раз я буду снимать на видео самые значимые моменты и места, где нам пришлось побывать. Считаю, что информационная война не менее важна, чем с помощью оружия. Особенно для людей, проживающих на Украине. Пусть видят правду. Пусть смотрят, думают и делают выводы. Сыновья и мужья украинских женщин идут убивать на Донбасс и погибают здесь. За что? Ради чьих интересов? Если бы люди на той территории Украины почаще задавали себе эти вопросы, то, возможно и ситуация бы изменилась. Нельзя же всю жизнь быть молчаливым безмозглым стадом.
Нельзя молча идти на убой непонятно за что. Не воюет на Донбассе Российская армия! Нет её там, к сожалению. В противном случае все бы закончилось уже давно и с меньшими жертвами. Еще прошлым летом, когда война только разгоралась, но не достигла такого размаха и жестокости, бывали случаи, когда украинские офицеры выходили на контакт с нашими. Ведь все они родились и выросли в стране Советский Союз. Учились в тех же военных училищах и знали друг друга еще по той, мирной жизни. Подходили украинские военные к нашим блокпостам и говорили: «Когда же войдут русские войска? Мы сдадимся без боя. Только бы поскорее». Все ведь понимали, что гибнут ни в чем не повинные люди с обеих сторон. И если бы на тот момент действительно Верховный отдал приказ, то эта война закончилась бы гораздо раньше. Но это так, мысли вслух. Просто не очень приятно читать в прессе высказывания некоторых «аналитиков» и «знатоков воинского дела» о том, что был неправ Стрелков. Что неправильно руководил войсками еще кто-нибудь из полевых командиров. В такой ситуации хочется сказать: «Приезжай и покажи, как правильно!» Сидя дома на диване или комментируя в студии, все великие стратеги и тактики. Ты выйди в поле с отделением или ротой, и мы посмотрим, на что ты способен.
После Михайловки и Озеряновки все понимали, что на этом не остановимся. Что будет продолжение наступления. Да оно и понятно — сколько же можно терпеть эти обстрелы города? Вот только направление главного удара — это был еще вопрос. Дебальцевский котел уже назревал, и вполне логично было бы, если бы пришлось работать в том направлении. А с другой стороны — Дзержинск, с которого ведутся массированные обстрелы поселков Строитель, Комсомолец, Ртутный. Ждали приказа и готовились. Люди прошли боевое крещение и уже понимали, что их ждёт дальше. Некоторые не выдержали и ушли. Не смею осуждать никого. У каждого свой предел. Благодарность этим людям за то, что они сделали. У нас открывались вакансии, но сколько ни ходил Юрий в штаб с просьбой принять в штат людей, которые реально служат, выезжают на задания, никакой реакции не последовало. Командир роты Мерко Геннадий Васильевич по-прежнему болел, в роте не появлялся и фактически его обязанности выполнял Андрей Викторович, помимо этого выезжая на вызовы в места обстрелов города. Также приехавшие из России добровольцы — Алексей и Вячеслав. Лечился у нас в госпитале местный ополченец Игорь Корнеев. Он имел медицинское стоматологическое образование и после лечения выразил желание остаться служить в нашей роте. Всех этих людей мы не могли ввести в штат по непонятным нам причинам. Рапорты, которые писал Юрий Юрьевич на имя комбрига о том, что командир роты не хочет и не может выполнять свои обязанности, ложились под сукно и никакой реакции не последовало.
Подготовка к наступлению велась полным ходом. Но, почему-то начмед бригады Юрий Евич узнал о направлении главного удара не от генерала или офицеров штаба, а от одного из водителей нашей медроты. Это как? Вместе с ним я поехала искать место для будущего медпункта. Нашли, доложили Юрию Юрьевичу. Месторасположение было нанесено на карту. Накануне дня «Ч» мы с Юрой прибыли в штаб бригады на совещание командиров. На совещании присутствовали командиры всех подразделений, которые должны были брать Углегорск. Это небольшой поселок восточнее Горловки. В комнате штабного планирования сидел Александр Владимирович Захарченко. Мы с ним были знакомы еще с первых дней на ОГА, и поэтому он не удивился, увидев нас здесь. На первом этаже, проходя по коридору, услышала знакомый голос: «Ангел, это ты?» Оборачиваюсь и вижу своего бывшего командира М. Обрадовались друг другу как родные. Тут же был и «Док», хоть он к тому времени занимал высокий пост в МГБ, но в душе остался боевиком и шел со своими бойцами в штурмовом отряде. Встретили мы с Юрой и командира Крота, с которым у нас произошел инцидент. Но время прошло, как-то все забылось. Да и воевать надо не друг с другом, а с противником. А то, как воюют ребята из Спецназа ДНР, мы знали не понаслышке. Так что помирились и согласовали совместные действия на случай оказания помощи их подразделению. В приемной возле кабинета, где проходило совещание командиров, встретила ребят из охраны Захарченко. Некоторых знала еще со времен ОГА. Очень тепло пообщались. Любопытный разговор услышала, пока ждала Юрия. Один из сопровождающих Александра Владимировича бойцов натаскивал молодого: «Ты поперёд Бати в бою не забегай. Он этого не любит. Может и ногу прострелить». Это говорит о том, что сам глава нашей молодой республики человек храбрый и порядочный. В моих глазах он достоин уважения. И как бы ни пытались его противники очернить в глазах людей, им это не удастся.
По окончании совещания вернулись в расположение роты и начали готовиться к выезду на место дислокации. За несколько дней до этого была проведена рекогносцировка с целью найти наиболее удобное и безопасное место для оборудования медпункта. Это была территория ЦОФ (центральной обогатительной фабрики). В этом месте базировались наступающие подразделения и здесь же подобрали подходящее двухэтажное здание для медпункта. Место расположения Юрий Юрьевич донес генералу с просьбой оповестить всех командиров подразделений. Чтобы каждый из них знал сам и оповестил своих бойцов, где базируется медрота. Но, как говорится, хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. Кого Юрич успел оповестить лично, те знали. Остальные — нет. Дошло до того, что раненых из какого-то подразделения бойцы положили в «Урал» и повезли даже не в Горловку, а в Донецк. Это в январе месяце и к тому же в кузове «Урала»! Доехали не все. А те, которые доехали, оказались в более тяжелом состоянии, чем при ранении. На чьей совести эти жизни? На совести командования, которое было некомпетентное и непрофессиональное. Или это не просто некомпетентность? Меня иногда посещали мысли, что, судя по их действиям, генерал и некоторые офицеры штаба работают на противника.
Тем временем работы по развертыванию медпункта шли полным ходом. Все, что было нам необходимо, собрали заранее. Все медикаменты, инструменты, носилки, одеяла, питание, воду. И много всего необходимого. Спасибо большое нашей старшине Надежде Дмитриевне. Она очень толково руководила процессом и предусмотрела все ситуации, когда нам могло что-либо понадобиться А потом еще и выбирала моменты и приезжала дежурить на медпункт вместе с медиками. Действительно, незаменимая женщина. Я это говорю без капли иронии. Действительно, есть такие люди, которые становятся незаменимыми на своем посту.
Медпункт был готов к приему первых раненых. Но что-то в тот день не заладилось, и наступление отменили. Позже, через своих друзей из разведки, мы узнали, что укры заметили передвижения нашей техники и на танкоопасном направлении была выставлена засада. Что подтвердил позже перехват разговоров противника. Эту информацию добыл и принес в штаб Тихан, очень смелый и умный воин. Мы служили с ним вместе в Спецназе ДНР. В этот день все собрали и уехали в госпиталь, чтобы на следующее утро произвести все действия сначала.
Опять выдвинулись в тот же район, в помещении ЦОФ развернули медпункт. Несмотря на информацию разведки, наступление пошло по ранее намеченному плану и сразу же последовали первые жертвы. Наша бронетехника пошла именно там, где её ждали. Как это назвать? О чем думала генерал Соколов «Брест», отдавая приказ наступать в том направлении, где нас заведомо ждали? Это непрофессионализм или прямое предательство? Результаты такого преступного командования не заставили себя ждать.
Нашу бронетехнику сожгли ПТУРами именно там, где была выставлена засада. Среди прочих, сожгли МТЛБ второго батальона, в котором ехал командир медвзвода доктор Агибалов. Мы узнали о случившемся от раненого мехвода этой машины. Его привезли к нам на медпункт. Он — единственный, кто выжил из этого экипажа.
Раненые в этот день шли потоком. Получил ранение и наш друг Тихан.
Информация от раненых поступала противоречивая, связи со штабом у нас не было, и мы не представляли, что происходит в самом Углегорске. Дело в том, что связь, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Штатная радиостанция, выданная на медроту, оказалась в нерабочем состоянии. А рации «Кенвуд», которые мы приобрели с помощью друзей из России, имели маленький радиус действия. Да еще и наши станции РЭБ их глушили. Так что связи фактически не было совсем. Пользовались телефонами и своими рациями только в пределах прямой видимости. Мы на МТЛБ выдвинулись к городу Углегорску. На въезде в город посреди дороги стояла подбитая техника. Два танка «Т-72» прямо на дороге и один чуть в стороне. Заметно в стороне, правее и ближе к укровским позициям стоял ещё один. Когда у его экипажа закончилось БК, командир повел машину на вражеский опорный пункт и просто стал давить врагов гусеницами. Когда танк подбили — выскочил из него и дрался врукопашную, пока его не убили… Вечная память герою!
Подъехали к переезду. Там было большое скопление нашей техники. Разбитый домик на переезде, в котором жили все это время украинские солдаты. Я снимала на видео все, что происходило в этот момент на переезде. Снимали наших ребят, технику, готовящуюся идти в бой. Развалины домика, в котором укры сделали свое лежбище. Потом ребята нашли в сарае ящики, в которых оказались ПТУРы. Очень ценный трофей для наших. Все то, что происходило в тот день на подступах к Углегорску, мы сняли на видео и с комментариями отправили в Питер. Там наш друг Дмитрий Бабич обработал и выложил в Инет ролик. Позже, когда руководство начнет предъявлять к нам претензии, одной из них будет наша медийная деятельность. «Что-то вы слишком много в Интернете мелькаете!» И вообще, некоторых офицеров штаба очень раздражало то, что Юрий приезжал на штабные совещания часто прямо с боевых выездов — в разгрузке с оружием и в хорошей снаряге. В отличие от нас, эти офицеры территорию штаба не покидали никогда. Часто нас спрашивали: «Медицина, ну зачем вам пистолеты, гранаты и коллиматор на автомат? Ваше дело лечить». Но человеку, сидящему в кабинете, трудно, или невозможно понять, что выезжая на поле боя за ранеными, мы должны быть не просто медиками, мы обязаны обеспечить безопасность наших раненых ребят. И себя тоже. А для этого необходимо иметь и хорошее оружие и уметь с ним работать. А что касается гранат на поясе, то это была вынужденная мера. Когда ситуация повернулась так, что мы начали чувствовать угрозу со стороны руководства бригады, вернее органов местного МГБ, Юрий во всеуслышание сказал: «Если нас придут арестовывать, мы здесь все взорвем». Видимо, нас достаточно хорошо знали и понимали, что мы именно так и сделаем. Очень много на глазах примеров, когда от рук своих погибают (или попадают в бессрочное заключение без предъявления обвинений) люди гораздо более достойные, чем мы, и сделавшие гораздо больше пользы. Видимо, наши слова о том, что мы применим гранаты в случае чего, «доброхоты» донесли куда нужно и нас не осмелились трогать. Пока.
Но вернемся к событиям того дня, первого дня наступления на Углегорск. Ближе к ночи к нам на медпункт прибыл человек, черный от копоти, и я его просто не узнала. Только когда он позвал меня по имени, узнала голос. Это был Капа, офицер, командир роты Спецназа ДНР, у которого мы раньше служили. Рассказал, что попал в помещение, которое потом подожгли фашисты. Получил ранение, но, пользуясь приближающейся темнотой, сумел выбраться и попасть к своим. Оттуда отвезли к нам. Рассказал диспозицию наших сил на тот момент. Юрий Юрьевич принял решение нашим экипажем ехать в Углегорск и посмотреть все своими глазами. Приехали в Углегорск. В школе располагалось подразделение МГБ вместе с их командиром М. и другими бойцами, которых мы знали со времени нашей совместной службы. Сидели в здании школы с выбитыми стёклами и грелись у костра. В домах рядом разместились ребята из СОБРа. И его мы хорошо знали. Недалеко от них в девятиэтажке стояли ребята из Спецназа. Поехали мы туда. Узнали, что помощь наша пока не нужна, но попросили сопроводить их к сгоревшему дому, в котором нужно было забрать тело погибшего там бойца. Просил Нинзя, который уже поправился после ранения и стал командиром отделения. Мы поехали. Они на машине, какой-то большой джип. А следом наш МТЛБ, для прикрытия. По всему городу активно стреляли, и велика была вероятность нарваться на какое-то блуждающее вражеское подразделение. Съездили мы туда, ребята забрали обгоревшее тело своего друга, а мы вернулись обратно в наш медпункт.
По дороге у нас Юрием происходил спор. Он предлагал сейчас сворачивать медпункт на ЦОФ и перебазировать его прямо в Углегорск, поближе к передовой и бойцам. Мы с Красным пытались его переубедить. Во-первых, уже ночь и ехать довольно опасно. Во-вторых, город еще не полностью под контролем наших сил. Могло случиться все что угодно в любой момент. В-третьих, в городе нет ни воды, ни света, ни целых домов там, где мы ехали. Но переубедить не удалось. При всем моем безграничном уважении и любви к Юрию, не могу не отметить, что он отличается феноменальной упёртостью. Если уж что решил — никто не переубедит. Пришлось нам сворачивать наш медпункт и среди ночи ехать в Углегорск. Коллектив роптал, но все-таки мы выехали. Это говорит о том, что у Юрия Юрьевича был авторитет в коллективе и хоть его приказ многим показался неверным (мне в том числе), но его все выполнили. По дороге не обошлось без приключений. Наша кавалькада чуть не застряла на участке, где нужно было объезжать участок дороги, перегороженный подбитой техникой, еле прогребли по снегу. Приехали к школе и стали там на ночевку. В том же помещении разожгли еще один костер для тепла и стали ждать утра. Я же увела Юрия Юрьевича в другое помещение, подальше от наших коллег и в «очень мягкой форме» начала ему объяснять его ошибку. В конце концов он сдался и признал, что в этом случае был неправ. Ночь тянулась очень долго. Город обстреливали. Я вышла в холл, где сидели и дремали вокруг костра наши ребята. В нос сразу ударил очень едкий запах, глаза заслезились, и из бочки, в которой горел всякий хлам, повалил едкий сизый дым. Несмотря на отсутствие окон, дым не рассеивался, а стелился по земле и им дышали спящие люди. Позвала Юру, и мы стали будить спящих ребят и выводить на улицу. Слава богу, никто не пострадал. Надышались только этой гадости. Видимо, кто-то, подбрасывая дрова в костер, случайно бросил какой-то пластик.
Всех вывели на улицу и начали готовиться к отъезду, пока не начало светать. Юрий осознал свою ошибку и перед всеми сотрудниками извинился. Это тоже нужно иметь мужество, признать свою ошибку и попросить прощения. Но переубеждать его было сложно. Вернулись на ЦОФ. Несколько человек осталось там для того, чтобы снова развернуть полевой медпункт, а основной состав поехал в Горловку отдохнуть. Это было необходимо всем.
Следующий день я провела в госпитале, а Юрий с Красным опять поехали в Углегорск. В тот день там был Александр Захарченко, были журналисты, снимавшие репортаж из города буквально под минометным огнем.
Все телеканалы облетело видео сгоревшего дома на площади и сгоревшей вражеской техники перед ним. Раненых в этот день было уже меньше. Наш МТЛБ использовали для эвакуации подбитой техники — нашей и вражеской. Оказалось, что наша мотолыжка была едва ли не единственной на всю бригаду с приданными подразделениями, которая была на ходу, и наш мехвод имел достаточно мужества и мастерства, чтобы осуществлять эвакуацию техники под огнем и по заминированным участкам.
На следующий день по дороге на Углегорск встретили огромную автоколонну с привязанными на антеннах белыми ленточками — это беженцы. До этого люди не могли покинуть оккупированный город. На блокпостах их просто не выпускали укровояки. Въехав в город, увидели толпу идущих нам навстречу местных жителей. Эти люди пережили несколько месяцев оккупации карателями их города. Я сидела на броне, смотрела на колонну этих людей, и у меня текли слезы. Так страшно было видеть это — старики, инвалиды и люди с маленькими детками — все шли с какими-то сумками и свертками на окраину города, откуда их должны были эвакуировать в Горловку и Енакиево. Юрий направил голову колонны на тот переезд, на котором мы вчера были. Там стояли наши бойцы. А сами помчались в Горловку. Людей эвакуировать нужно было немедленно. Не дай бог обстрел, а там в одном месте собралось такое большое количество людей. На ЦОФ, около нашего медпункта уже стояли автобусы, выделенные городом для эвакуации пострадавших мирных жителей. Эту колонну направили на переезд и очень быстро всех людей вывезли на территорию ЦОФ. Вывозили и на военных грузовиках и на нашей мотолыжке. В нашем медпункте кому-то оказывали помощь, кормили бутербродами, печеньем и чаем. Продуктов было немного, для дежурившей смены, но позвонили в госпиталь, и старшина Надежда Дмитриевна приехала к нам с продуктами. Осталась помогать. Нужно было переписать всех людей, которые прошли через наш импровизированный эвакопункт, чтобы потом люди могли найти друг друга. Потом Надя мне сказала, что мы вывезли больше 500 человек.
Но это только те люди, которые смогли выбраться сами. А сколько таких, которые не в состоянии сделать это самостоятельно. На нашем медпункте, когда записывали данные людей, спрашивали их о тех, кто остался и не смог выехать самостоятельно. Записывали адреса. Попросили одного молодого человека из местных, чтобы он поехал с нами. Мы же не знали города, а адресов было довольно много. С нами увязался молоденький журналист из «Лайф Ньюс», кажется. Поехали в город. Жуткое зрелище — пустой город, битая сгоревшая техника. Оборванные электропровода.
И такая жуткая тишина. Слышно только свои шаги, которые эхом отдаются от пустых домов. И дома с выбитыми стеклами. Не слышно птиц, нет ни собак, ни кошек. Мёртвый город. Подъехали к местной больнице, там в подвале прятались люди. Пошли вниз. Наши водители через какое-то время поднимаются и говорят: «Ангел, спустись ты, люди боятся и никому не верят. Для них каждый человек в форме несет угрозу. А ты — женщина. Может, тебе поверят». Я спустилась, там было около трех десятков людей. И детки были. Поговорила с ними, успокоила. В моей медсумке всегда была с собой шоколадка. Я отдала её деткам и начала выводить людей наверх. До поздней ночи колесили по городу и собирали людей. Поиски и эвакуация мирного населения продолжались несколько дней. Помню, как спасли двух пожилых женщин — мать и дочь. Старшей женщине за 90, младшей где-то 60. Они просидели в подвале почти две недели. Только иногда женщина поднималась наверх в квартиру за какими-то продуктами и чтобы посмотреть, что творится вокруг. А старушка уже не могла ходить. Её выносили мужчины не одеяле. Положили в нашу машину «Скорой помощи». Всю дорогу она держала меня за руку и в глазах стоял какой-то животный ужас. Я представила себе, что пережила эта старушка, которая помнит еще ту войну, Великую Отечественную, и мне становилось не по себе. Женщин перегрузили в хорошую «скорую»-«Пежо» и отвезли в Горловку.
А мы продолжили наш поиск. В одном месте к нам подошла женщина с необычной просьбой — отвезти тело умершего гражданского на кладбище. Не помню, кем ей приходился этот человек. У неё уже не было ни слез, ни эмоций. Просто тупая безысходность. Покойник лежал прямо во дворе, накрытый листом шифера. На кладбище она уже договорилась, нужно было только отвезти. Что мы и сделали. Наверное, чувства на войне все-таки притупляются, иначе просто можно сойти с ума, если воспринимать всё по-человечески, через сердце и душу — с полной глубиной эмоций.
Когда городок Углегорск уже был под полным контролем наших сил, на переезде на окраине города решено было сделать как бы промежуточный медпункт. Там стояла машина «Скорой помощи», что-то из бронетехники и медики из нашей роты и первого батальона. Его разместили в добротном бункере, вырытом украинскими солдатами для своих нужд. Теперь он и нам пригодился, дежурили там по очереди мужчины — Александр Анатольевич Юдин, Евгений Иванович, Игорь Корнеев. Условия были спартанские, но никто не роптал. Туда подвозили бойцов с самой передовой, там оказывали самую необходимую помощь, затем везли на ЦОФ и там уже оказывалась помощь более квалифицированная. Оттуда уже в стабильном состоянии раненые бойцы попадали во вторую больницу. Такой способ себя оправдывал. Город Горловка очень большой, поселки между собой разбросаны и по таким тяжелым дорогам, как там, очень сложно быстро доставить человека в больницу в нормальном состоянии. А с таким промежуточным медпунктом шансы на благополучный исход возрастали в несколько раз. В дни, когда были особенно большие нагрузки на наш медпункт, гражданские «Скорые» дежурили на полпути к ЦОФ у магазина «Комсомолец» и наши подъезжали, быстро перегружали людей и спешили обратно. Все было налажено очень четко. Такую схему предложил Юрий Юрьевич, и она себя оправдала.
Тем временем, пока мы с Юрием и самыми активными из наших коллег не вылезали с передовой, в коллективе нарастало напряжение. В те дни, когда нас с Юрой, Андрея Викторовича и других порядочных медиков не было в расположении медроты, там появлялся Мерко Геннадий Васильевич и проводил работу, направленную на подрыв авторитетеа самых толковых и делающих всю самую тяжелую работу людей. Самый основной тезис был: «Врачей нельзя посылать на передовую, они слишком ценные, они должны находиться за 40 (!) километров от линии фронта!» Откуда такая цифра — непонятно. Но если человек не хочет ничего делать, труслив и подл, как гиена, он ищет оправдание своей подлости и трусости. К большому моему сожалению, часть коллектива была с ним солидарна. Та часть коллектива, которую палкой невозможно было выгнать из уютных стен госпиталя выполнять свой долг — помогать нашей героической пехоте. Один из показательных примеров — рядовой санитар Руслан, в обязанности которого входило выезжать на боевые и осуществлять эвакуацию раненых, наотрез отказался это делать. Здоровый, крепкий молодой парень, но оказался трусом. Приказал ему Юрий Юрьевич написать рапорт об увольнении, так он еще и обиделся. Разумеется, очень хорошо сидеть в расположении, ничего не делать, никуда не ездить и получать жалованье. И пример противоположный. Пришла к нам приблизительно в это же время служить молоденькая врач Алена. Маленькая и изящная, как Дюймовочка, специально для неё у наших питерских гуманитарщиков заказали берцы самого маленького размера. Она раньше работала на «Скорой помощи», а потом пришла служить к нам в роту. Очень храбрая и исполнительная девочка. В её маленьком теле оказалась такая сила духа и решимость, что не у каждого мужика столько есть. Выезжала она с нами и на выезды по городу, и на дежурства в медпункт. Хотя числилась у нас в роте на гражданской должности и формально вообще не должна была ездить на боевые.
В принципе, логику просто струсивших людей, вчерашних гражданских, не желавших выполнять свой долг, понять можно. Гораздо сложнее понять логику генерала, который тоже заявлял, что «медрота должна находиться в расположении во время операции!» Это противоречит не только здравому смыслу (когда на него в боевых условиях обращали внимание?) — но и требованиям устава. Какой смысл может быть генералу в приказах, напрямую подрывающих боеспособность подразделения?
Февраль месяц в наших краях уже почти весна. Под ногами каша из снега и грязи. На улице рядом со штабным домиком на окраине Углегорска скопление техники и бойцов-ополченцев. Сидя на броне нашего МТЛБ, вижу много знакомых лиц — со всеми этими ребятами нас сводила судьба на войне. Здесь же толпы журналистов, с которыми мы тоже знакомы. Подходят, общаемся, обмениваемся информацией. Фотографируемся. Смотрю на лица бойцов. Все они — и молодые и пожилые, знают, зачем они здесь. Они боятся, ведь впереди бои, но никто виду не покажет. Ведь они пришли сюда сами, они знают, за что они воюют. У каждого здесь семья, дом, Родина. Рядом с нами строится какое-то подразделение. Лица незнакомые. Командир молодой, но видно, что бывалый и толковый. Отдает грамотные команды, бойцы его слушаются и все выполняют беспрекословно. Рядом с ним молодая девушка в белом зимнем камуфляже. Сразу видно, что эти двое — не просто сослуживцы, с такой любовью и преданностью они смотрят друг на друга. И понятно без всяких слов, что девушка за своим любимым пойдет и в огонь, и в воду. И прикроет собою от смерти, если придется. Как я её понимаю! В этой группе есть еще одна женщина — гораздо старше и опытнее своей молодой сослуживицы. За спиной «СВД», взгляд внимательный и спокойный. Мы с ней обменялись понимающим взглядом и пожелали друг другу удачи. Юра ушел в штабной домик, Красненький уже с кем-то разговаривает, смеётся и размахивает руками, видимо вспоминает что-то интересное из своей боевой биографии. Мимо нас мотаются туда-сюда машины и бронетехника. Суета и подготовка к боевому выходу.
Проехать в Логвиново можно было только полями и грунтовыми дорогами. Все остальные дороги пристреляны и туда не сунешься. Приблизительно на полпути к селу была небольшая речка, переезжая через неё, утопили один танк по самую башню. Рядом нашли кое-какой брод, но и там с большим трудом могла проехать только бронетехника и машины типа «Урал». «Шишига» уже не могла и наши «Скорые» тоже. По прямой, по карте от Углегорска до Логвиново километров 20, но по тем дорогам, которые были, расстояние увеличивалось вдвое. Приходилось проезжать по посадкам, прикрываясь деревьями и используя подходящий рельеф местности, чтобы как можно дольше оставаться невидимыми для противника.
С момента взятия Логвиново для нашего экипажа время перестало делиться на сутки. В первый день утром нам была дана задача выехать и забрать раненых. Еле смогли найти человека, знающего туда дорогу. Он только что выехал оттуда на какой-то машине и наотрез отказывался возвращаться обратно в этот ад. Но уговорили. Приехали. Там было несколько раненых. Мы их привезли в Углегорск на наш медпункт и поехали обратно к штабу. В тот раз с нами был другой мехвод — Маркер. Нашему Красному иногда нужен был отдых. Да и обкатка нужна была всем мехводам. И еще с нами поехал фельдшер из зенитного дивизиона Дима. О нем я писала уже ранее. Исключительно толковый воин. В штабе нам поручили отвезти в Логвиново журналистов московских телеканалов. Юра не очень хотел брать на себя такую ответственность, разрешил сесть только одному. Мы погрузились в МТЛБ и поехали. Каково же было наше удивление, когда в Логвиново из десантного отсека их вылезло пятеро, огромные мужики со своей аппаратурой.
Они начали снимать поселок, горящие дома и бойцов, и в этот момент со стороны дороги послышалась автоматная стрельба, звук тормозящей машины и шум боя. Мы с Димой стали прятать журналистов за уцелевшие дома, чтобы, не дай бог, в кого не попали. Через пару минут бой стих, и мы все побежали к дороге. Возле автобусной остановки стоял разбитый автомобиль, ехавший со стороны Дебальцево. Рядом с ним на земле сидели двое раненых украинских солдат, ранения не слишком серьёзные. Их обыскали. Потом оказалось, что это были не просто рядовые военнослужащие, а высокопоставленные офицеры разведки. Но в тот момент нам было все равно. Я им оказала помощь, перевязала. Пока перевязывала, спросила, кто они и откуда. И зачем сюда пришли. Оказались оба из Западной Украины. Сказали, что идти воевать их заставили под угрозой безопасности семьи. Они всегда и все говорят одно и то же — нас заставили. И каждый из них говорит, что служил или поваром, или водителем, но только сам лично не стрелял и никого не убивал. Был случай, когда взяли в плен минометчика, обстреливающего город. Вместе с минометом. И на слова: «Что же ты, гад, делаешь?!» он ответил: «А я ничего не делал, я только мину бросал, оно само стреляло. Я при чем?!» Таких хотелось просто убить на месте, особенно после того, как насмотришься на результаты их «работы» по городу. Пленных отвезли на машине в штаб, а мы с журналистами погрузились в МТЛБ и уехали обратно. Через пару дней этот ролик обошел все новостные каналы России.
В тот день мы еще заехали на наш импровизированный медпункт, поговорили с ребятами, дежурившими там в этот день, и уехали ночевать в Горловку. Там иногда тоже нужно было появляться. Хотя бы для того, чтобы Юрий смог подписывать всю ту феерическую кучу документов, которые ежедневно требовал штаб бригады. Наш добровольный помощник Кумарыч взял на себя большую часть Юриных обязанностей, поскольку ротный Мерко Г.В. все ещё «болел» — упорно весь период времени, пока шли боевые действия, и на службу не являлся. Юрий неоднократно писал рапорты на имя генерала Соколова, просил, объяснял ситуацию. Просил уволить ротного и тех сотрудников, которые не желали служить. А на их место взять в штат людей, которые служат, ездят на боевые и на дежурства. Но видимо у генерала было свое мнение по этому поводу. Приехав в госпиталь, мы узнали о том, что нами заинтересовались сотрудники местного Горловского МГБ. Дело в том, что у нас служили две женщины, мужья которых являлись сотрудниками Горловского МГБ. Это старшая медсестра Элла Николаевна и секретарь Марина. Вели они себя по этому поводу очень вызывающе и ни с кем не считались. Эдакие клеопатры местного разлива. Их мужья вместе с Мерко Г.В. приходили в госпиталь и, запугивая персонал, заставляли писать жалобы и кляузы. Естественно, это делалось в то время, когда нас с Юрой в госпитале не было. А с началом активной фазы боевых действий мы с ним с передовой практически не вылезали. Приезжали поздно ночью, душ и спать. Утром пятиминутка и обратно на Углегорск. Меня поражает человеческая подлость и гнусность. Сковороднев Станислав, муж старшей медсестры, осенью перенес инсульт. На тот момент (как, впрочем, и всю войну) лекарства, которые были в нашем складе, были только из гуманитарки, присланной Анастасией лично Юрию для бойцов бригады. Но мы дали все препараты, которые были нужны в тот момент, в том числе дефицитные и дорогостоящие. Ни слова не было сказано, что, мол, ваш муж не служит в бригаде и ему не положено. (На чём, кстати, генерал не просто настаивал — даже сформулировал приказ: «Никаких медикаментов тем, кто не служит в бригаде — в том числе родственникам военнослужащих!») Нет предела людской неблагодарности, к сожалению.
Утром после пятиминутки опять выехали туда же и тем же составом. К нам присоединился наш Красный. Сутки отдыха, и обратно в бой. В тот раз в штабе нам было поручено сопроводить танковую колонну на Логвиново. Следом за танками пристроились еще грузовики с личным составом какого-то подразделения, и мы выдвинулись. Доехали до небольшой высотки в двух километрах от села, где уже стоял танковый взвод нашей бригады. Танки остались, пехота сбежала на «Уралах» обратно в Углегорск. Вернувшись, услышали звуки боя в селе и Юрий, как старший по званию и должности, напомнил танкистам о необходимости выполнять приказ командования: выступать в село и прикрыть огнем наших ребят. Танкисты испугались. Тогда Юра приказал нам грузиться в мотолыгу и самим ехать туда. Тут уже не выдержала я! Высказала в особо красочных выражениях все, что я думаю о нем, танкистах, офицерах штаба и генерале в частности. Выслушав мою тираду, Юрий сказал: «Вылезай, мы поедем вдвоём с Красным». Ага, щаззззз! Так я и отпущу вас одних!!! В общем, поехали вместе. Чтобы не получить гранату из РПГ от своих, Юра вылез из командирского люка и держал в руках развернутый флаг ДНР. Наше появление было встречено с восторгом. Там стоял один танк, но он уже израсходовал свой боекомплект и ничем не мог помочь. Когда мы сказали командиру танка, что наверху, на высотке стоят танки и боятся заходить, он нам не поверил. Пришлось брать его с собой и везти на горку. Это все под огнем. Там, на высотке, этот командир в таких выражениях «побеседовал» с танкистами, что моя предыдущая речь по сравнению с этой была образцом политеса. Наконец-таки с помощью пинков и уговоров танки пошли в поселок. Они рассредоточились по полю, и противник, увидев, что перевес в силе на нашей стороне, спешно ретировался. Забрали мы раненых, двухсотых, на броню забрали ребят. Ещё в этот раз эвакуировали местных жителей, которые каким-то чудом еще оставались в этом аду. Это была женщина с мальчиком лет семи и пожилая супружеская пара. Помню, как дедушка бережно укутывал свою старенькую жену в красное ватное одеяло.
Приехали к штабу. И только вылезая из мотолыжки, я увидела, кого же мы спасли. Это были бойцы Спецназа ДНР, с которыми мы служили летом. Боец с позывным Твист, увидев меня обрадовался, как пушинку, снял с брони и обнял. Мимо нас к штабу прошел командир танкового батальона, и наш Красный не очень лестно отозвался о его людях. Тот кинулся на парня, но вмешались спасенные нами бойцы и все вместе пошли в штабной домик. Там наш сыночек рассказал, как все было на самом деле. Комбриг орал так, что дрожали стекла. Красный как рак командир танкачей вылетел на улицу, зло посмотрев в нашу сторону.
Отвезли на медпункт раненых ребят, там им оказали необходимую помощь и отвезли в больницу. Гражданских — в эвакопункт в Горловке. Пользуясь затишьем, мы немного передохнули у ребят. Ближе к ночи поступил приказ начштаба прибыть в штаб для получения новой задачи. Нужно было скрытно провести еще одну колонну нашей техники. Дневные передвижения были замечены противником, и приходилось ехать ночью. Дорогу уже начали пристреливать. Танки провели. От брода приходилось каждый проводить отдельно, чтобы никто не потерялся в темноте. Эта карусель закончилась под утро. Прибыли мы в штаб доложиться. Пока Юра беседовал с офицерами, я присела в уголочке на табуретке и задремала. Проснулась от того, что кто-то меня тихонечко тронул за плечо. Это был один из офицеров штаба. «Ангел, тут рядом комната с диваном. Идите отдохните». Нам с Юрой предложили чай и бутерброды. После этого сняла разгрузку и берцы и отрубилась. До утра оставалось несколько часов. Красный спал в МТЛБ.
Утром, пользуясь случаем и благосклонным отношением к нам командования, Юрий в очередной раз попросил комбрига уволить ротного, чтобы дать возможность оформить официально Андрея Викторовича, который фактически вел всю работу и еще выезжал на дежурства в медпункт. Рассказал так же о претензиях со стороны местного МГБ. Комбриг и начштаба заверили нас, что разберутся. Начальником штаба тогда был офицер с позывным «Путник». Он пришел одновременно с предыдущим генералом, и мы его довольно неплохо знали и уважали за порядочность и честность, за профессионализм. Позже мы узнали. что в беседе с сотрудниками горловского МГБ комбриг сказал следующее: «Пока Евича не трогайте, а как закончится активная фаза боевых действий, можете арестовать». А нашим друзьям из Донецкого МГБ местные сказали, что такой приказ поступил им из штаба корпуса: нарыть компромат на расстрельную статью. Видимо, мы очень сильно кому-то мешали.
Не хочу, чтобы у читателей сложилось превратное мнение, что мы с Юрой такие «белые и пушистые», а все остальные — мерзавцы. Мы не идеальные, может быть с чьей-то точки зрения, мы тоже что-то делали не так. Но мы хотя бы делали. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. И хорошими для всех быть мы не можем. Приоритеты у всех разные. Мы пришли защищать Родину и воевать так, как мы считаем правильным для себя. Очень многих командиров, гораздо более достойных и уважаемых, чем мы, тоже подвергали гонениям. Некоторых уничтожили физически, некоторые ушли сами, не желая участвовать в этом беспределе. И очень обидно, что часть командиров, вместо того чтобы заниматься обучением бойцов, подготовкой к следующим войсковым операциям, создают свою «преторианскую гвардию», подчиняющуюся им лично и занимающуюся отжимом бизнеса, воровством и другими делами, далекими от деятельности, направленной на защиту Родины. Радует только то, что все-таки остались офицеры и бойцы, для которых понятие «Честь и достоинство» — не пустой звук.
В тот день мы еще раз выехали в Логвиново, по приезде доложили комбригу, что три танка, стоящие на высотке над Логвиново, остались без БК и горючки. Штабные приняли к сведению, но, как оказалось позже, никакие действия в этом направлении предприняты не были. Вечером мы уехали в Горловку. На медпункте в Углегорске был порядок, служба налажена, большого потока раненых пока не было, и мы уехали. Обстановка в коллективе накалялась, народ разделился на две части — «за Евича» и «против». Против были те, кто страшно не хотел ехать туда, поближе к передовой. Ротный вел свою подрывную деятельность, и она приносила свои плоды. Ещё бы — ведь «ломать — не строить»! А в своей деятельности по слому он пользовался активной поддержкой вышестоящего командования — прежде всего комбрига. Утром как всегда была пятиминутка, обсудили текущие вопросы, назначили дежурную смену на Углегорск. Поехали Юдин Александр Анатольевич и Игорь Корнеев. Юрий занимался документами, разными текущими делами, и в этот день мы не ездили никуда.
Утром следующего дня Юра поехал в горловский штаб с очередной порцией документов. Через какое-то время позвонил мне: «Срочно с Красным по-боевому. Выезжаем в Логвиново». Нам два раза повторять не надо. Пока его машина привезла от здания штаба, мы уже были в МТЛБ со всем необходимым. Оказалось, ему позвонил доктор Юдин и доложил, что по приказу генерала выехал на «Урале» за ранеными в Логвиново. По пути обратно они были атакованы противником. Часть раненых он отправил обратно в деревню, а с остальными ведет бой.
Расстояние от центра Горловки до передовой позиции километров 60. Сами понимаете, броня — это не «Мерседес» и дороги не хайвей. Подъехав к высотке над Логвиново, увидели столб дыма. Что-то горело. Юрий вылез на пригорок, чтобы посмотреть в бинокль. Я подняла люк десантного отсека и тоже осматривала окрестности. И тут услышала автоматную очередь и точные попадания в плоскость «мотолыги». Причем били кучно и с равными промежутками времени между очередями Это говорит о том, что работали грамотно, парами, прикрывая друг друга. Юрий скатился с горки, крикнули стоящим здесь же танкистами: а вы чего не стреляете? А у нас нет ни БК, ни горючки. Оказалось, что наш неоднократный доклад в штабе был просто проигнорирован. Либо это было сделано намеренно. Красный и Юра начали отвечать из автоматов, бросили гранаты. Я метнулась к пулемету. Кто служил, тот знает, проход с десантного отсека к месту пулеметчика рассчитан на очень миниатюрных людей. А если на тебе зимняя форма и разгрузка с рожками, то это проблема — быстро туда нырнуть. Села, включила электроспуск и уже взяла в руки рацию, чтобы спросить у Юры направление для стрельбы. Он сам откликнулся по рации. Попросил открыть задние люки. Они с Красным расстреляли по два рожка, бросили гранаты, и противник отошел. Им не видно было, сколько нас, и поэтому рисковать они не стали. Это нормальная натовская тактика — не вступать в бой, если есть реальный шанс погибнуть. Немного переведя дух, Юрий позвонил по телефону начштаба и доложил обстановку. «Путник» ответил, что в нашу сторону направляются танки, и попросил встретить их у брода и проводить. Что мы и сделали. Довели их до места, и они рассредоточились по полю. Приятно было наблюдать горящий БТР и ЗУшку. Еще один подбитый БТР уходил без боя.
Мы вернулись на пригорок, посмотрели обстановку и спустились в деревню. Там горело все, что еще не успело сгореть до этого. Повернулись тылом к нашим бойцам и начали грузить раненых. А Красный в это время отстреливался из пулемета по снайперу. Ребята сказали, что не давал, гад, головы поднять. То ли его скосила пулеметная очередь, то ли успел уйти, но больше не стрелял. Потом нас накрыли кассетными снарядами и некоторых ребят посекло и оглушило. Под огнем противника и под прикрытием наших танков мы буквально за полчаса сделали четыре рейса туда и обратно. Вывозили ребят с деревни на высотку, к минометной батарее, которая стояла немного дальше, чем «пустые» танки. У них взяли «Урал» и отправили раненых в Углегорск. Самых тяжелых везли в «мотолыге». Оказывала помощь обгоревшему танкисту, он на меня смотрит и говорит: «Девушка, я вас помню, вы на днях на нас так кричали!» Он даже не понял, что кричала я не на них, а на своего мужа. Но посыл они поняли правильно. Оставшимся бойцам отдали часть своего БК и поехали.
За один этот рейс в Логвиново мы вывезли 38 раненых. Были среди них и те, кто выехал с доктором Юдиным и потом по его приказу вернулся в деревню. У нас оставалась слабая надежда на то, что они с Игорем все-таки спаслись, смогли где-то укрыться и выйти невредимыми. На войне бывают чудеса. Кто воевал, то знает. Приехали в Углегорск в штаб и там уже я в довольно жесткой форме высказала штабным все, что я думала о сложившейся ситуации. Ведь если бы наш экипаж не оказался в тот момент на высотке, танкистов бы просто перестреляли и окружили наших ребят в Логвиново. А уничтожив их, открыли дорогу окруженной группировке в Дебальцево. И все труды и жертвы оказались бы напрасны. Мне не раз на этой войне приходится сталкиваться с подлостью, глупостью и трусостью. А еще с предательством. И я ничуть не удивлюсь, если окажется, что за то, чтобы наши танки остались в нужный момент без БК, а бойцы без прикрытия, кто-то получил очень «круглую» сумму. Я никого не называю, но думаю, «герои» себя узнают. Через несколько месяцев, уже будучи в России, мы рассказали про этот случай нашим друзьям, тоже офицерам, воевавшим в разное время и понимавшим, о чем идет речь. А также весьма информированным. Они удивились: «Так это вы были под Логвиново? И ещё живы? Вы хоть знаете, какие бабки вы людям обломали?»
Прибыли на медпункт, и я принялась помогать дежурной смене. Раненых было много и нужно было работать быстро. Машины наши одна за одной уезжали в Горловку. Ближе к вечеру вернулись в госпиталь. Там царила очень угнетенная обстановка, и практически все сотрудники, с подачи ротного, ополчились на нас с Юрой. Его обвиняли в гибели наших ребят. При этом общеизвестный факт, что приказ исходил от комбрига, старательно всеми замалчивался и обходился. Генерал через голову начмеда вызвал к себе дежурных врачей посыльным и дал им приказ ехать за ранеными без прикрытия и на «Урале». Доктор Юдин — человек далекий от Армии и ему даже в голову не пришло созвониться с Юрием и получить подтверждение приказа от своего непосредственного командира. Генерал Соколов, видимо, думал, что если мы туда мотаемся в любое время дня и ночи, то на это способны все бойцы нашей роты. Но это совсем не так, и Юрий никогда бы не послал неподготовленных людей туда, где бы им угрожала опасность. Не думайте, что мы такие бесстрашные берсерки. Мы тоже боимся, но мы знаем, как нужно отработать поставленную задачу. Боевой опыт, мастерство водителя и везение. Вот то, что помогало нам выполнять даже самые сложные задачи.
Чем думал генерал — не очень понятно, тем более в такой ситуации ему даже думать не надо было: согласно требованиям устава. Чем руководствовался генерал, идя на их явное нарушение? Как знать, возможно, тем же, чем и когда ставил в ключевую точку предстоящего боя небоеспособный танковый взвод — имея под рукой целый свежий танковый батальон…
Обстановка в коллективе была просто невыносимая, и рано утром на «уазике» мы поехали в Углегорск. Красный остался в госпитале. По дороге нам позвонила Татьяна и сказала, что наших ребят Юдина и Корнея опознали в морге. Мы с Юрой плакали оба. Успокоившись, приехали в медпункт. Рассказали всем о судьбе наших ребят. Это было воспринято всеми очень тяжело. Все-таки это первые потери в нашей роте. Да еще и такие тяжелые и необоснованные.
В тот день к нам на передовую, в Углегорский медпункт приехал Шурыгин Владислав Владиславович, московский журналист, офицер, участник многих конфликтов. Они с Юрием были знакомы еще до войны и сейчас рады были увидеться. Вот только ситуация была не совсем радостная.
Гибель наших ребят очень подействовала на личный состав. Тяжело осознавать, что человек, с которым ты вчера общался, сегодня лежит мертвый в морге.
Наш МТЛБ стоял возле медпункта, я залезла туда и выплакалась, чтобы меня никто не видел. Владислав Шурыгин беседовал с Юрой, другими бойцами. Делал фотографии. С Горловки приехала дежурная машина, и с ней приехал наш Красный. Он был, мягко говоря, не вполне адекватный. Шок от потери ребят, вся та эмоциональная и физическая нагрузка последних дней дала о себе знать, и он сорвался. Иногда выпить водки — это единственный способ не сойти с ума. Нужно иметь такой же опыт и железный характер, как у меня, чтобы уметь адекватно реагировать на любую ситуацию и уметь справляться со своими эмоциями. Парень еще слишком молод, и очень сильные эмоции и страдания ему пришлось пережить. Он зачем-то залез в нашу «мотолыгу», порывался куда-то ехать и чуть не выстрелил из пулемета по медпункту. Хорошо, что другие водители додумались откинуть клемму на аккумуляторе. Ни просьбы, ни угрозы, ни ласковое обращение на него не действовали. И тогда мы сделали по-другому. Перестали обращать на него внимание. Мы с Юрием подошли в Владиславу Владиславовичу и извинились. Как-то неудобно, что он стал свидетелем такого безобразного поведения нашего бойца. Он на это нам ответил, что это и есть самая настоящая война, настоящие эмоции. Он много повидал — Афганистан, Чечня, Приднестровье. И везде она одинакова — кровь, грязь, смерть и поломанные судьбы. Наш Красненький еще немного посидел в «мотолыжке», увидел, что никто на него не обращает внимания, и, как маленький мальчик, вылез сам. Пошел в дом, а там уже доктор приготовил шприц с препаратом, чтобы уколоть его и успокоить. Увидев шприц, он выхватил гранату и закричал: «Щас всех взорву!» На крики в дом забежал Юра и крепко обнял парня, зажав собой гранату. «Взрывай, сынок. Только вместе с папкой». И тут он разрыдался. Отобрали гранату, сделали укол, и мальчишка уснул.
А нам поступил новый приказ выдвигаться в Логвиново. Поехал другой мехвод, и я сразу заподозрила неладное — звук работающего двигателя мне не понравился. Но делать нечего, поехали. Получили приказ, забрали в мотолыгу продукты, БК и другие необходимые вещи для минометной батареи, стоящей по дороге на Логвиново, и встретили Капу. Он не долго пролежал в госпитале. Шрам на щеке еще не затянулся, но капитан уже был в строю. Мы должны были вместе с его бойцами выдвигаться в Логвиново. Колонна вышла. Не доезжая до брода, наш МТЛБ все-таки сломался. Полетел какой-то насос, и машина стала. Перегрузили все в другие машины, сами пересели и повели колонну дальше. На попутном транспорте вернулись в Углегорск. Связались по телефону с ротой, сказали, какой нужен насос. К ночи его привезли, и мы уже на другом транспорте выдвинулись за своей мотолыжкой. Ночью кое-как пригнали её в Углегорск. К утру все что нужно было отремонтировано. Мы передремали пару часов, Красненький наш отдохнул и успокоился.
А утром позвонили со штаба и сказали, что на Логвиново раненые и среди них Капа. Прилетели туда, но его уже успела забрать какая-то машина. Я позвонила нашим в медпункт и предупредила, что везут тяжелых. Почти всех ребят мы знали — это были бойцы спецназа, наши друзья и сослуживцы еще с лета. Помогли им съездить и забрать трофеи с подбитого вражеского БТР. Потом один из бойцов позвал нас на другой край деревни, где еще оставались целые дома. Каково же было наше изумление, когда из дома вышли трое стариков — мужчина и две женщины. Погрузили какие-то их немудреные вещи, помогли самим забраться и повезли их в Углегорск. Оттуда их забрали в Горловку. Ребята поделились с нами трофеями, и мы с Юрой привезли в штаб три ПТУРа. Вы себе даже не представляете глаза штабных офицеров, когда Юра вошел в комнату с ПТУРом на плече. В глазах у них читалась мысль: «Господи, когда же вы, наконец, успокоитесь?» Мне в тот момент вспомнились слова из песни Юрия Шевчука: «Чем ближе к смерти, тем чище люди, чем дальше в тыл, тем жирней генералы…» Зато комбат танкачей очень обрадовался такому подарку и немедленно забрал трубы себе.
В медпункте узнали, что Капа тяжело ранен и его уже повезли в больницу. Приехали в госпиталь и мы. На втором этаже стоял столик с фотографиями наших погибших ребят Александра Юдина и Игоря Корнеева. Рядом цветы и свечи. В наше отсутствие в госпитале под видом поминок опять появились эмгэбэшники и обработали коллектив. Устроили безобразную банальную пьянку на глазах у раненых бойцов. С нами почти никто не здоровался. Ротный Мерко появился в госпитале и с видом бурной озабоченности занимался похоронами. Юрий позвонил по телефону женам убитых наших товарищей. Бедный, как же ему было тяжело. Когда-то, когда мы только начали вместе служить, я сказала ему одну фразу: «У каждого настоящего офицера есть свое маленькое кладбище» — но смысл этих слов он понял только сейчас.
Обстановка в госпитале была просто невыносима. На понедельник были назначены похороны наших друзей, и мы с Юрой понимали, что именно там нас и попытаются задержать. Они же понимают, что при большом скоплении народа мы не посмеем применить гранаты или пистолеты. Поймите меня правильно, это не просто страх за свою жизнь, я не боюсь погибнуть в бою, выполняя свой долг. Но попасть «на яму» и умереть там с поломанными ребрами за чьи-то денежные интересы я не хочу. И своему любимому человеку такой участи не желаю. Мы еще повоюем!
В воскресенье Юра созвонился с начальником штаба и обрисовал обстановку. Тот нам предложил «взять отпуск» на недельку, пока не улягутся эмоции. Мы понимали, что на тот момент это было самое оптимальное решение. Заехали во вторую больницу к Капе. Он уже пришел в себя после операции. Когда медсестра подавала нам халаты и бахилы, посмотрела на меня и спросила: «Это вас зовут Ангел?» Я говорю: «Да. А что, он меня звал?» — «Да». Это непередаваемые эмоции! Зашли в палату. Алексей лежал весь перевязанный, с аппаратом Илизарова в ноге. Но уже в сознании. Очень нам обрадовался. Я очень сожалела, что мы не успели приехать и забрать его, что это сделал кто-то другой. Но какая разница, главное, что он жив! Рассказали ему о сложившейся в роте ситуации, и он поддержал наше решение: «Съездить в отпуск». С пожеланиями друг другу здоровья и успехов мы тепло попрощались и поехали в госпиталь. Там собрали самые необходимые вещи, сложили в машину и ночью выехали. Сначала съездили в Углегорск на наш медпункт, убедились, что все в порядке. Поговорили с дежурившими в тот день медиками. Это были волонтеры, которых мы так и не могли ввести в штат. Обсудили сложившуюся ситуацию и уехали в Донецк к своим друзьям.
Нам предоставили квартиру, где мы просто отдыхали. Спали, смотрели телевизор и пытались забыть те события, которые происходили с нами крайний период времени. Телефоны свои мы выключили. И я, Красный, и Юра. Поскольку после медпункта на Углегорске нас больше никто не видел, а мы всем сказали, что едем ближе к Логвиново искать место для нового медпункта, сразу никто не обеспокоился нашим отсутствием. У нас появилось свободное время, которого до этого не было практически совсем. Смотрели новости и по телевизору, и в Интернете. Юрий записал по свежим следам и впечатлениям все, что с нами произошло за крайнее время, в виде докладной записки и разослал всем нашим друзьям, которые за нас переживали в России. На всякий случай записали видеообращение. Если бы с нами что-то случилось, его бы передали куда нужно. Но постепенно злость и обида проходили. Мы все чаще думали о том, как там дела в Горловке. Ведь госпиталь — это наше детище, и душа болела за наших друзей и за раненых ребят. Связались с нашим помощником Кумарычем. Он сказал, что вроде бы ситуация с командованием утряслась и мы можем вернуться.
Приехали мы в воскресенье. Приятно было видеть, что очень многие люди в нашем госпитале были искренне рады нашему возвращению. Правда, не все. Хватало и кислых рож. В понедельник утром, как обычно, в кабинете Юры собрался весь коллектив на планерку. Юрий Юрьевич обратился к коллективу с предложением определиться каждому и ответить на вопрос — кто будет выезжать на боевые, а кто нет. Не с целью репрессий, просто чтобы самим знать, на кого можно рассчитывать в сложной ситуации, чтобы потом не возникали вопросы как с гибелью доктора Юдина и Игоря Корнеева. Хотя сама ситуация по своей сути абсурдна — люди пришли служить и обязаны выполнять приказ командира. Люди могли занять гражданские должности — тогда ездить на боевые они не обязаны. Но они сами рвались на военные — поскольку там выше зарплата. При этом водители и некоторые медики, врачи и медсестры честно выполняли свой долг. А когда не желающим ездить в опасные места сотрудникам предложили перейти на гражданские должности (были у нас в госпитале и такие), никто не захотел. Там ведь жалованье в два раза меньше. Вот здесь коллектив проявил себя полностью. Людям дали время подумать до 14 часов, и командиру роты было поручено проконтролировать выполнение. Я понимаю, что это не по уставу, но лучше у нас будет десять человек, в которых мы уверены, чем целая рота, на которую нельзя положиться. Когда мы возвращались с Юрой, все-таки думали, что сможем наладить службу как раньше, что в коллективе восстановится та атмосфера, которая была раньше, когда все были дружным коллективом. Но к сожалению, страх за свою жизнь и страх потерять службу и заработок оказался сильнее совести и чувства собственного достоинства у многих.
Ротный после совещания бегом побежал в штаб, видимо жаловаться на «самоуправство» Юрия Юрьевича. Наши «клеопатры», сплошь посерев, стали звонить своим мужьям.
А вечером Юрич в штабе получил от сочувствующих нам офицеров информацию, что, если в ближайшее время он не покинет Горловку, нас ждёт судьба начальника службы тыла бригады, которого с его супругой посадили в подвал по нелепым обвинениям и уже давно держат там, выбивая из них самооговорные показания. Мы поняли, что ничего у нас не получится. Поехали мы с Юрием в штаб и подали рапорты об отставке. Может быть кто-то скажет, что мы зря сдались, надо было бороться и отстаивать свою правоту. Но, видимо, пришел некий предел, за которым уже было просто равнодушие. Надоело, что каждый в этой войне преследует свои какие-то цели. Чаще всего они очень далеки от защиты Родины. Кто-то пришел получать жалованье и ничего не делать, а тут злой начмед заставляет идти под пули. Кто-то пришел украсть гуманитарку, а тут злая Ангел и старшина Надежда Дмитриевна, у которых не забалуешь. Кто-то решил сдать наших ребят, получить за это бабки, а тут приперся этот чертов медицинский экипаж и испортил всю малину. В общем выбесили мы всех окончательно. Крайней точкой, подтолкнувшей нас к окончательному решению, был звонок нашего высокопоставленного друга из Донецка с просьбой немедленно уезжать из Горловки: «На вас поступил приказ на обнуление!» В этот раз мы уже собрали все свои вещи. Как оказалось, за время службы немного обросли вещами. Несколько комплектов формы, снаряга, рюкзаки, медицинская сумка. Личные вещи. Все это было упаковано и уложено.
Пришел момент прощания с коллективом. Пригласили всех в кабинет Юрия Юрьевича. Он очень искренне и тепло поговорил с людьми. Не все из них были тварями и подонками. Многие просто плакали. Не сдержала слез и я. В конце пожелала всем остаться живыми. Тепло попрощались с друзьями и уехали.
Так закончился еще один период нашей жизни. Незабываемый, полный опасности и риска, но в то же время мы понимали, что сделали очень много. И смогли бы сделать еще больше, если бы нам просто не мешали. Приехали в Донецк и в частном разговоре с друзьями из МГБ узнали, по какой же причине он нам «настоятельно рекомендовал» покинуть наше место службы. На нас писали жалобы сотрудники госпиталя. Обвиняли в том, что мы их заставляли торговать оружием. Где бы мы его брали? Торговле медикаментами. Но это — абсурд. Гуманитарную помощь из Питера мы получали адресно, на каждой коробке было написано: «Лично доктору Евичу». Все принималось на склад и фиксировалось. Если бы мы хотели продать, то зачем было привозить в Горловку, продали бы по дороге. Писали про похищения людей и торговлю органами Полный бред! Вопрос — когда бы мы все это успевали? И самое феерическое обвинение в создании «незаконной медицинско-разведывательной роты». Видимо, всем так внушало ужас то, что мы делали, что вылезали из таких передряг, откуда вылезти было просто невозможно, что нас просто решили убрать подальше. Рядовые бойцы, ребята, воюющие рядом с нами, всё видели и понимали, но ничего не могли изменить.
Наши друзья на своей машине отвезли нас с Юрой к границе, мы тепло попрощались со своим сыночком Красненьким и поехали в Ростов. Там остановились на несколько дней у родственников Юры и потихоньку вживались в мирную жизнь. Скажу сразу, это тяжелый процесс. После того, как нервы ежедневно напряжены, когда постоянно чувствуешь угрозу со всех сторон, адаптация к мирной жизни происходит сложно. Юрий удивлялся, что я в это время истерила и плакала. Такого он за мной не замечал во время боевых. А у меня в душе была целая буря эмоций и чувств. От радости спасения, все-таки жить хочется всем, до чувства обиды за то, что с нами так поступили. Иногда меня грызла совесть, и я считала себя предателем и дезертиром. Мы гуляли по мирному городу, смотрели на Дон, ели мороженое. Вокруг мирная жизнь и спокойствие, а я не находила себе места и постоянно срывалась на Юру. И сама понимала, что не права. Но прошло пара дней, и я успокоилась.
Полетели мы в Москву. Несколько дней провели там, потом к нам приехала Анастасия из Питера, которая весь этот год исправно посылала нам гуманитарные грузы. Именно ей обязаны жизнью и здоровьем многие сотни ребят, которых лечили препаратами, полученными от Насти. Мы встретились так, как будто мы родные люди и просто давно не виделись. Собственно говоря, так оно и было. На войне происходит переоценка ценностей, и те, кто до войны был другом, становится просто никем. Зато фронтовая дружба она дорогого стоит. Это — уже навсегда. Поехали мы в Питер — ночью на машине из Москвы в Петербург. По дороге разговаривали, делились впечатлениями. Приехали в город рано утром и у Насти уснули до вечера.
Вечером она нас повела в тот подвальчик, где собственно говоря, и протекала жизнь и деятельность фонда «Спасем Донбасс». Познакомились с ребятами, которые там работали. Которые собирали помощь для нас, отправляли посылки, помогали нашим раненым ребятам. Их много находилось на лечении в Питере. Встретились с ребятами, которые помнят нас с Юрой еще по нашей деятельности на ОГА. Уже ночью друзья нам организовали экскурсию по ночному Питеру. Восторг! Какой красивый город, сколько эмоций! Накануне у меня был день рождения, и лучшего подарка трудно было придумать!
Питерские друзья предложили Юрию Юрьевичу прочитать цикл лекций по военно-тактической медицине для всех желающих. В Питере есть такой военно-патриотический клуб «Партизан». Ребята занимаются рукопашным боем, изучают тактику городского боя, немного стрелковой подготовки. Вот они и попросили у Юры провести лекции. Договорились с руководством Смольного института, и на его базе этот курс лекций Юрий прочитал. В свободное время гуляли по Питеру. Удивительный город! Каждая улица — это история! Посетили военно-исторический музей, Эрмитаж, побывали в Исаакиевском и Казанском соборах. Если бы не наши друзья, мы бы не смогли попасть в этот город.
Из Питера Юра поехал в Москву, а я вернулась в Донецк. У Юрия все ещё теплилась надежда вернуться в строй и служить дальше. Но активных действий не планировалось, и нам настоятельно рекомендовали отдохнуть и сменить сферу деятельности. И мы решили написать все, что произошло с нами за этот год. Может быть, кому-то это будет интересно и полезно. Пишем каждый свое видение этих событий. Ведь каждый переживал их по-своему, хоть мы и находились все это время постоянно вместе.
9 Мая в Донецке был военный парад в честь 70-летия Победы. Я надела форму и вышла на парад. Перед этим зашла к Капе в травматологию. Он все ещё лечился после зимнего ранения, очень тепло поговорили. За неделю до этого я уже приходила к нему, предложила помощь. Но он сказал, что лекарств хватает. «Просто приходи, посидим, вспомним!» И в этот день я не могла не прийти к нему. Дальше мой путь лежал на площадь Ленина. Но еще на дальних подходах тротуары вдоль улицы Артема были забиты людьми. Казалось, весь город вышел на площадь. Несмотря на то, что начался сильный дождь, никто не ушел. Люди приветствовали своих защитников. В стройных колоннах прошли, чеканя шаг, представители всех подразделений, воюющих за свободу Донбасса. Прошла бронетехника. В этот день я встретила очень много знакомых, наших друзей с разных подразделений, с которыми нас свела война. Очень приятно мне было, когда подходили ребята и говорили: «Ангел, спасибо тебе! Мы тебя помним. Спасибо вам с Юрой, что спасли нас». Много таких было: из-под аэропорта, Углегорска, Еленовки, Логвиново. Их спасенные жизни и людская благодарность для меня дороже любой награды.
Через месяц Юрий устроился на работу в Москве, и я поехала к нему. Никакой перспективы в Донецке, чтобы продолжить служить, на тот момент не было. Да и обстановка менялась в худшую сторону. Имея возможность общаться со своими друзьями, оставшимися в Донецке, мы видели, что там происходит. Боевые подразделения вне боевых действий разлагались. Бойцы, прошедшие через ад, не могли получить адекватную психологическую помощь. У многих семьи были на оккупированной территории, и остановка боевых действий не самым лучшим образом сказывалась на их душевном состоянии. Обстрелы городов не прекращаются. Минские договоренности Киев не соблюдал и не собирался. Многих воюющих и порядочных командиров вынудили уйти или «убрали». Оставшиеся создавали свои «преторианские гвардии» для совершения совсем не героических поступков. Многое все-таки просачивалось в Интернет, и было очень неприятно читать это. Многие из тех, с кем воевали бок о бок неожиданно проявили себя в таком свете, что не хотелось верить в то, что это правда. Очень тяжело разочаровываться в людях, особенно когда вместе с ними бывали в таких передрягах! И когда спасали друг другу жизни.
Не очень хорошие новости были и из горловского госпиталя. Многие нормальные люди оттуда ушли. Остальные терпели самоуправство и дурь ротного. На выезды при обстрелах города наши «Скорые» больше не выезжали. Еще когда я была в Донецке на мой телефон несколько раз ночью звонили дежурные с горловской станции «Скорой помощи» и просили помочь. Я им объяснила, что уже не служу там и что звонить нужно ротному Мерко Г.В. Услышав его фамилию, дежурная выразилась не особо лестно в его адрес. (Это я пишу в корректной форме.) Раненых не много, гуманитарные грузы с нашим уходом перестали туда поступать. Ни я, ни Юра не сможем поручиться за то, что в наше отсутствие эти лекарства попадут по назначению, а не распродадутся по аптекам.
Честно говоря, у нас и самих состояние было не особо радостное. Но, как говорится, если не можешь изменить ситуацию, измени свое к ней отношение. Мы понимали, что служить нам пока не получится и поэтому нужно делать то, что у нас получается в данный момент и приносит пользу. В Москве есть такой же, как и в Питере, военно-патриотический клуб «Право на оружие». На его базе создали курсы по военно-тактической медицине. За шесть занятий давали ребятам теорию, элементарные базовые знания, которые любому из них пригодятся и в мирной жизни. Провели два выезда на природу — дневной и ночной, чтобы ребята поняли, как это, вытащить раненого с поля боя, оказать ему помощь и самому при этом не пострадать. Разумеется, это очень далеко от реальных боевых условий, но, если эти знания когда-нибудь кому-то спасут жизнь, значит, мы старались не зря.
А еще мы за это время познакомились с большим количеством очень достойных и знаменитых людей. Несколько раз виделись с Игорем Ивановичем Стрелковым. Будучи в Питере, Юрий созвонился и познакомился со знаменитым Дмитрием Юрьевичем Пучковым «Гоблином». Мы большие поклонники его сайта, и когда Дмитрий Юрьевич предложил нам дать интервью в его программе, мы согласились. Нужно рассказывать людям правду о том, что происходит в Новороссии сейчас на самом деле. Ведь происходящие там события это репетиция того, что произойдет в России. Война на Украине это ведь на самом деле война Америки против России на территории Украины. И тот, кто этого еще не понял, видимо наивен и не понимает, насколько все серьёзно. Заклинания «Путин не допустит» и «наша Армия самая сильная в мире» не помогут. Путин не самостоятелен в своих действиях. Страной правит олигархическая верхушка, и их интересы абсолютно не совпадают с интересами народа. И когда в России произойдет то же самое, что и на Украине, по сценарию Госдепа, все власть имущие и денежные мешки очень быстро разъедутся по миру, а воевать друг с другом будет простой народ, такой же, как и у нас. Вы думаете, мне не жаль тех солдат, которые гибнут за «незалежну Украину»? Жаль, я же не монстр. Они ведь тоже чьи-то дети и мужья. Только вот гибнут за чужие денежные интересы. Маленькая территория, называемая Новороссией — это форпост на пути фашизма в Россию. И на этом маленьком клочке земли гибнут и мирные и ополченцы за то, чтобы война все-таки не пришла в Россию. Чтобы дать возможность народу понять, что их ждет, если молчать и не хотеть воспринимать ситуацию такой, какая она есть. Позиция страуса не спасет. Сейчас, вот в эти дни происходит обстрел Горловки. Страшный обстрел, гибнут люди. Гибнут дети! А войскам ДНР и ЛНР запрещено отвечать огнем на огонь противника. Мы соблюдаем Минские договоренности. Какие к черту договоренности?! Все ведь прекрасно понимают, что без разрешения Кремля Захарченко не может сделать ни шагу! Если бы нашим ребятам дали волю, они бы порвали укров. Но приказа нет. Почему? Чьи интересы защищает Кремль?
Мы звоним своим друзьям, тревожимся за их судьбы. И узнаем возмутительные факты. Из нашего горловского госпиталя машины «Скорой помощи» не выезжают не только для помощи мирному населению, но и туда, где происходят боестолкновения. Вопиющий случай — бойцы привезли раненого товарища своим транспортом, и он умер прямо на ступеньках больницы. Ему просто никто не смог оказать качественную помощь на месте ранения. Потому что некому готовить санинструкторов, никому это не нужно! На этих должностях в подразделениях числятся жены и любимые девушки командиров. А кто же пошлет своего близкого человека туда, где есть угроза жизни? Вот и остаются бойцы без помощи на поле боя. Да еще и медики, долг которых выезжать на места и вывозить ребят, этого не делают. Ротного Мерко Г. В. так и не уволили. Когда на его место Андрей Викторович предложил женщину-доктора из Донецка, боевую и толковую (мы её знаем с нашего медотряда), ему в штабе заявили: «Что вы сюда всех донецких тащите?» Это же верх идиотизма — город обстреливают со страшной силой, гибнут ополченцы и мирное население, а они все никак не нажрутся! Господа, у гроба карманов нет! А на том свете каждого спросят! Больно и тяжело сознавать, что наше детище, наш госпиталь превратили непонятно во что. Раненых там не лечат. Что они все там делают? Просто сидят и получают жалованье? Так хочется приехать и навести там порядок. Но для этого придется теперь уже половину того коллектива просто выгнать. Жаль, что нам такой возможности никто не даст. Раньше было достаточно выгнать пару человек. Тоже не дали. Понятно, какие цели преследует командир бригады такой кадровой политикой.
С легкой руки Юрия Юрьевича, на сайт к «Гоблину» приходили другие, не менее интересные и харизматичные люди. Давали интервью, рассказывали о том, как они видят ситуацию и пути развития. Эти беседы имели большой резонанс и много комментариев. Хотя там мы не сказали и десятой доли того, что хотели и могли. Таким образом возникла идея написания этой книги. Когда еще свежи воспоминания, когда события, которые там происходят, актуальны. Живы люди, ставшие героями этой книги. Когда я её писала, перед мысленным взором у меня проходили все те, с кем меня свела судьба на этой войне.
Таких друзей по мирной жизни не бывает. Там совсем другие ценности. Война очень четко расставила все по своим местам. И те, кто долгие годы до войны казался другом, оказался никем. А дружба, родившаяся на войне, очень дорогого стоит. Даже находясь в России, мы иногда встречаемся с добровольцами, воевавшими вместе с нами в Донецке. Сколько радости приносят такие встречи! Только те, кто прошел через ад войны, умеет ценить ту дружбу, которая там родилась…
Вот такая она, война. Грязная, страшная, жестокая, опасная. Но мы все равно туда вернемся. Нет покоя душе, находясь здесь в мире и тишине, и зная, что там творится. Там остались мои дети, мои друзья, там могила моего первого мужа. Мы можем принести пользу нашим ребятам, мы знаем, как нужно делать и что нужно делать. Мы умеем это делать. И мы любим свою работу. Не за деньги или награды, а ради Победы. Чтобы как можно больше наших ребят осталось в живых. Чтобы остановить эту фашистскую мразь на пути в Россию. Не допустить там повторения. Дать время людям в России подумать, осознать и сделать выводы. Русские люди должны в этот момент объединиться, ведь угроза из Украины идет совершенно реальная. Нельзя в этот момент быть безразличными и бездушными. Наши города ровняют с землей, накрывают «Градами» и минометами, гибнут мирные люди. Происходящее на Донбассе — это репетиция того, что предстоит в России. Но верю, что сила духа русского народа, способность объединяться в тяжелые времена восторжествует. И главным станет идея спасения Родины, а не количество денег на счету и марка машины. Потому что если нет, то за что тогда гибнут люди на Донбассе?
С момента написания последней главы моей книги прошло не так много времени, но произошло еще немало событий, которые не могу обойти вниманием. Полгода после того, как в марте 2015 года мы уехали из Новороссии, мы жили мыслью о возвращении. Все наши действия были посвящены этой цели. Работа, общение с людьми, близкими нам по духу. Курсы по тактической медицине. Встречи с единомышленниками — все это ложилось в тренд — возвращение обратно. И это не просто прихоть. Те, кто там побывал, знают — с войны вернуться невозможно. Она остается в тебе и не дает забыть о том, как ты там жил, как ты себя при этом чувствовал. О том, каким ты там был человеком. Настоящим. На войне обнажаются все скрытые качества любого человека. Если честный, храбрый и порядочный, то эти качества возрастут в разы. А если подлец и трус — то там деградируешь до состояния «патентованная мразь». Много таких мы встретили на своем пути. О многих написали в книге. Но радует то, что хороших людей все-таки больше.
За время ведения курсов по тактической медицине познакомились с массой очень толковых и порядочных людей. Людей небезразличных к судьбе Отечества, незаурядных, необыкновенно умных. Все они прекрасно понимают то, чего в упор не замечают загипнотизированные телевизором «дарагие рассияне». Всё что было там — только один из этапов, подготовка и репетиция того, что попытаются сделать здесь, в России. И каждый сможет рассчитывать только на свои силы и на друзей. Именно поэтому занятия проходили с таким интересом и воодушевлением. Каждый понимал, что эти знания, возможно, смогут спасти его жизнь и жизни других людей.
Однажды к Юрию обратился один хороший знакомый, тоже принимавший участие в событиях на Донбассе с просьбой провести такие же занятия с отдельной группой. Дал номер телефона командира. Мы созвонились. Оказалось, отставной офицер Российской армии, повоевавший в Новороссии, привез в Москву группу ребят, с которыми служил, после окончания активной фазы боевых действий. На свои деньги кормил, одевал, помог с жильем. И параллельно готовил ребят к возвращению обратно в Новороссию. Среди других видов подготовки необходима была и медицинская. Мы приехали и в течение двух дней вели с ними занятия. Поскольку народ собрался опытный, все ребята воевали, процесс обучения шёл легко. Очень толковые и смышленые воины, они на лету схватывали, сами подсказывали что-то из своего боевого опыта. Очень приятно было заниматься с такими людьми. Их командир — это отдельный разговор. Имея большую семью — жену и троих маленьких деток, он за свои деньги помогал бойцам своего подразделения. Ребята вполне заслуженно называли его уважительно Батя. Этот человек как раз из тех офицеров, о которых говорят: «Слуга царю, отец солдатам». Мы с Юрой были очень довольны общению с такими достойными людьми.
Тем временем мы своими силами искали контакты в Донецке, с кем мы бы могли поработать, принести пользу. Читая в Инете и общаясь с друзьями, мы видели, что в Новороссии происходят, мягко говоря, странные события. Очень неприятно было читать о скандале в подразделении Спецназа РУ ДНР. С этими ребятами мы служили, очень многих знаем и видели, чего они стоят в бою. Очень больно и обидно было видеть, что боевое подразделение распадается. Кстати, о прежнем их командовании, о его «выдающихся» заслугах мы уже писали. Уже и часть этих людей ушла — а проблемы с руководящим звеном остались. Командование погрязло в дрязгах, сплетнях, выяснении отношений. На первый план вышли личные интересы и желание обогатиться любой ценой. О простых бойцах очень быстро забыли. Многие уехали в Россию. Некоторые нашли работу в Донецке и оставили службу. Но еще больше тех, кому некуда пойти. Их дома остались на территории, оккупированной хунтой. Моральное состояние этих людей, их боевой дух, оставляли желать лучшего. Люди не понимали, за что проливали кровь, за что гибли друзья? Позорные Минские соглашения поставили крест на наступлении, на возможности победить в этой войне. Её просто остановили. Но ведь украинская сторона не соблюдает никакого перемирия. Города обстреливают. Люди гибнут. Политики кормят людей лицемерными пустыми обещаниями.
Видя все это, мы все равно стремились приехать в Донецк в хорошее боевое подразделение и повоевать. Связывались с друзьями, нашли человека, с которым год назад воевали вместе. Он со своей группой ходил в тыл противника и просто делал свою работу. Приносил трофеи и брал пленных. Для них мы собрали вместе с московскими друзьями форму, снаряжение и медикаменты. Люди, которые нам помогали, совсем не богатые, но у них есть совесть и понимание того, что «если не мы, то кто?».
Когда все уже было готово к отъезду, Юрию позвонил Батя, ребят которого мы готовили где-то месяц назад. От него поступило заманчивое предложение. Те ребята, которых мы тренировали, уехали в Донецк. Эта группа стала костяком для организации роты разведки. Нас пригласили туда медиками. Разумеется, мы согласились.
Друзья Юрия помогли нам добраться вместе со всем нашим скарбом до Ростова. И тут стал вопрос о пересечении границы. Ничего запрещенного мы с собой не везли — форма, разгрузки РПС, медикаменты, разное другое полезное снаряжение. Но вот оказалось, что все это перевезти на территорию Новороссии может быть проблематично. Напрашивается вопрос: а за кого мы воюем — за Россию? Или Россия против нас? Юрич всё возмущался, что дважды переходил ленточку в самом начале, когда она была под контролем укровских спецслужб — и то встретил меньше трудностей, чем когда теперь там стоят спецслужбы «наши», российские. После нескольких дней бессмысленного ожидания, решили переходить сами. Видимо, в тот день фортуна была на нашей стороне — прошли абсолютно спокойно. Со стороны ДНР позвонили командиру принимающего нас подразделения и попросили забрать нас. Приехали ребята на бусике, мы погрузились и поехали в Донецк.
Тяжело передать те чувства, которые я испытывала, глядя в окно. Это — моя Родина. Мой Донбасс. Многострадальный и героический. По всему пути от границы к Донецку следы прошедших боев. Разрушенные дома, воронки и растерзанные деревья. Но жизнь продолжается — рождаются детки, отстраиваются дома. Ремонтируют дороги.
Макеевка, Мотель, очень памятные для нас с Юрой места. Там нас прятали друзья после того, как чуть не убили по доносу еще год назад, когда все только начиналось на ОГА.
Наконец приехали. Подразделение расположено в центре города. Условия расквартирования очень хорошие. Нам выделили жилье и место под медпункт. Очень приятной и волнующей была встреча с бойцами, которых мы видели еще в Москве. Обнимались и радовались друг другу, как родные. Познакомились с командиром. Цепкий внимательный взгляд стального цвета глаз. Вскользь упомянуты общие знакомые и места, памятные для обоих. Заметные следы контузий у командира говорят о том, что человек действительно воевал, а не сидел в штабе. Все бойцы бывалые и обстрелянные. При первом разговоре с командиром сразу же оговорили свою позицию — мы приехали работать вместе с ребятами, а не сидеть в расположении и раздавать таблетки. Лечить ребят тоже нужно, но мы военные медики и пользы от нас будет больше на выходах с бойцами. Командир удивился, сначала упирался, но потом мы пришли к взаимопониманию. А пока наша основная задача — обучать личный состав и налаживать взаимоотношения с гражданской медициной. Организация доставки медикаментов и гуманитарки.
На следующий день после приезда посетили Первый Военный Госпиталь. О его бедственном положении знали не понаслышке. С Ольгой Долгошапко знакомы лично и поэтому близко к сердцу принимаем их проблемы. Достаточно сказать, что прошлым летом и осенью не проходило дня, чтобы мы не посещали госпиталь. Или привозили раненых и навещали их, или привозили медикаменты, получали необходимое для нашего медпункта. Практически всех сотрудников знали. Каково же было наше удивление и огорчение, когда приехав туда, мы почти не увидели знакомых лиц. На втором этаже две молоденькие медсестрички. Помню их еще с прошлого года. Когда я там лежала, они мне ставили капельницы и делали уколы. В холле и на балконе сидят раненые ребята. Кто без руки, кто без ноги. Прошел мимо боец, я посмотрела ему вслед и похолодела — вся спина сплошной шрам. Кожа только-только начала светлеть. Скорее всего танкист. Выздоравливай, братик. Приехала Ольга Николаевна. Идем в ординаторскую. Меня не покидает чувство какой-то неправильности происходящего. Вспоминаю то же время в прошлом году. По коридорам бегали толпы медиков — врачей, медсестричек. Много было просто волонтеров — убирали, помогали ухаживать за тяжелыми ранеными. Даже в периоды самых напряжённых боев атмосфера не была такой тяжелой и грустной, как сейчас. Пришел и.о. главного врача госпиталя. Знакомимся. Зовут Владимир. Сразу по форме одежды, выправке, манере поведения видно, что боевой мужик. Из тех медиков, которые и пострелять, и зашить сумеют. Причем пострелять любят больше. На стене висит фото Константина Сергеевича. В траурной рамке. Об этом боевом докторе я уже писала выше. Мне посчастливилось быть с ним рядом в бою за аэропорт. Позже он погиб в Никишино. Все думали, что от пули снайпера. Но буквально пару месяцев назад со мной в соцсетях связался знакомый боец. Слово за слово, оказалось, он тоже знал Костю, воевал с ним вместе. Он рассказал страшную историю. Оказывается, убил его не снайпер. Вот что мне сказал мой знакомый боец: «Это не снайпер был. Я Костю сам вывозил. В него стреляли свои. Стреляли в упор. Когда я к нему подбежал, у него на свитере были следы пороха!» Кому помешал этот человек, врач от Бога, спасший не одну жизнь?! Так же, как и мы, не давал кому-то украсть медикаменты? Или не дававший загнать ребят на убой в очередную мясорубку?
Очень многие вопросы, боюсь, останутся без ответа. Но есть Высший Суд, на котором с каждого спросят.
Владимир и Ольга Николаевна поделились с нами проблемами госпиталя. Он до сих пор нигде официально не числится. Люди, оставшиеся в нём, энтузиасты, не получают никакой зарплаты. От официальных структур не получают ни медикаментов, ни продуктов питания. Госпиталь функционирует только за счет гуманитарных поставок. И те уже начали блокировать. Притом что в госпитале вылечили и поставили на ноги за полтора года войны 11 тысяч бойцов! Вдумайтесь в эту цифру! На данный момент на излечении и реабилитации в госпитале находится около семидесяти человек. Их нужно лечить, кормить и содержать. Спустились в склад. Удручающая картина. Медикаментов на пару недель работы. Есть еще НЗ, но это уже на крайний случай. У меня даже духу не хватило просить у них хоть какие-то элементарные медикаменты для нашего медпункта. В конце концов, у нас есть Настя Каменская в Питере и её организация «Спасем Донбасс». Они нам помогут, и госпиталю тоже. С тяжелым сердцем покидали мы территорию госпиталя, который за время войны стал для нас тоже родным. И тут произошла очень трогательная и неожиданная встреча.
Уже собирались уходить, когда нас окликнули. Оглянулись и увидели, что к нам стремительно приближается человек на костылях. Присмотрелись и узнали его. Это боец с позывным «Вакула». Он служил в одном с нами подразделении. В спецназе ДНР мы у Капы, а он у Макара на минометной батарее. Очень хорошо помню тот страшный день, когда случилась трагедия. На позиции, где стояли наши ребята, разорвался миномет и пострадали много ребят. Были погибшие и раненые. Среди них и Вакула. У него взрывом оторвало ногу. Но человек выжил, через несколько недель вернулся в расположение и стал привыкать жить заново. Ему смастерили протез, и Олег, так его зовут «в миру», стал в строй. Он водил машину, будучи инвалидом. Нет, назвать его инвалидом просто язык не поворачивается. Человек, который пострадал, лишился ноги, имеет такую силу духа, которой еще позавидовать надо всем здоровым. Он добился возвращения в строй. Во время Углегорско-Дебальцевской наступательной операции служил водителем. Ездил со своим подразделением и в одном бою опять был ранен. Но вот на этот раз ранение получил его протез. И такое бывает. Нога тоже немного пострадала. Сейчас он лечится в госпитале и ждет очереди уже на настоящий протез, а не тот самодельный, с которым воевал. Сказал, что его семья вся служит и воюет — и жена, и сын. Мы очень обрадовались друг другу. До слез. О таких людях нужно снимать фильмы, чтобы дети учились, чтобы понимали, что такое героизм и сила духа. И какие ценности должны быть в жизни.
На следующий день мы с командиром поехали в штаб разведуправления, в котором нам предстояло теперь служить. Каково же было наше удивление и радость, когда, заехав на территорию, увидели нашу старую машинку «Скорой помощи», на которой мы столько поездили. С которой связано столько воспоминаний! Выскочив из нашего бусика, я подошла к нашей машинке. Прижалась к ней и заплакала. Так совпало, что именно в этот день была годовщина того памятного боя в аэропорту, в котором погибли наши ребята, погиб Арсений, позывной «Арафат». После того боя было столько работы, что отмывать машину от крови наших ребят мы стали только на третий день. И кровь этих святых мучеников за это время так и не свернулась, осталась живой. Помню, тогда я, возмущённая поведением начальства и тыловых крыс — прежде всего Саныча и Японца, сказала: «Вот бы их заставить эту кровь отмывать!» На это Юрич очень сердито ответил: «Да ты что? Я никогда не разрешу их грязным лапам прикоснуться к святой крови ребят! Они не заслужили такой чести».
Поднялись на второй этаж и тут попали в объятия такому количеству народа, что просто закружилась голова. Это все наши ребята, с которыми мы служили в спецназе. Потом виделись на Углегорске и Логвиново. Нам есть что вспомнить. Мы переходили из одних рук в другие. А наш новый командир смотрел на это с удивлением и уважением. Зашли в кабинет командира и увидели там Капу и Немца. Опять объятия, слезы радости и удивления. Капа все еще в аппарате Илизарова. Нога срастается медленно после зимнего ранения. Теперь он командир первого отдела РУ РГ ДНР. Немец — один из его замов. Поговорили и пошли писать целую кипу документов и анкет для принятия в штат. Ребята поехали на кладбище к нашим погибшим друзьям. Мы, занятые этой писаниной, не смогли. Дала денег на букет цветов от нас с Юрой. Забегая наперед, скажу, что лучше бы я поехала с ними на кладбище. Хоть полезное дело бы сделала и душа моя успокоилась бы. Но не дано нам видеть будущее. Пробегав весь день по кабинетам, мы вернулись в расположение.
Со следующего дня Юрий начал занятия по медицине с бойцами. Утром теория, а вечером, прямо на территории расположения подразделения, практические занятия. Пришли и новые ребята, и те, кто уже был у нас на занятиях в Москве. Хочется надеяться, что им понравилось. Чем больше они запомнят и смогут потом воспроизвести, тем больше шансов на то, что останутся живы.
Через несколько дней к нам подошел зам командира и сообщил, что на нас с Юрой не пришло подтверждение на зачисление в штат. Он искренне недоумевал, почему так? Мы с Юрой понимающе переглянулись и улыбнулись. Нам, к сожалению, все было понятно. Ведь в штабе, куда мы ездили оформлять документы на вступление в штат, видели не только друзей. Были там и те, кто был непосредственно причастен к гибели ребят в аэропорту. Крутил махинации с деньгами и медикаментами. И мы прекрасно знали этих людей и их «славное» прошлое и не менее «славное» настоящее. Зная нашу принципиальную позицию по некоторым вопросам, они ни в коем случае не допустят нас обратно на службу. Притом что все их «подвиги» очень хорошо известны правоохранительным органам. Написаны тома дел и собраны тонны компромата, эти люди находятся на свободе. Хоть все прекрасно знают, где они бывают, в каких ресторанах кутят и на каких машинах ездят. А те люди, офицеры, которые честно и добросовестно выполняли свой долг с первого дня, сидят в тюрьмах по вымышленным обвинениям. На службу в МГБ и силовые структуры берут идейных укропов. Тех, кто до войны служил в милиции или прокуратуре. В начале событий в Донецке все они сбежали кто куда. А сейчас возвращаются и становятся на руководящие должности. И все это делается под трендом «Мы осознали и хотим служить на стороне ДНР». При этом людей, которые пережили все самые страшные периоды этого года в Донецке, защищали город и его жителей, стараются отстранить от службы или посадить.
Позвонили в Москву Бате, командиру, который создал этот отряд. Другим влиятельным и порядочным людям. Уж очень нам хотелось остаться и служить с ребятами. Не за награды или звания, просто быть полезными своими знаниями и опытом. Но, видимо, не нужны никому медики. Как сказал один из замов Капы, если кто заболеет, приедет «скорая». Куда? В тыл противника, где работает разведгруппа? Бред! Как сказал наш командир: «Видимо для подразделения уже были выделены медикаменты, их уже благополучно продали, деньги поделили и спокойно жили. А тут приехали вы». Все же знают, что мы за ребят горой стоим и все, что им положено, из глотки вырвем. И в мясорубку засунуть просто так не позволим.
Поднимем скандал — а наши медийные возможности широко известны. Вот поэтому нас и отфутболили. Такова вот позиция командования этого так называемого разведуправления.
Но это еще не все. Есть в командовании разведуправления некая девушка Саша Филиппова. Довольно неуравновешенная особа двадцати с небольшим лет. В звании капитана. Основное и единственное достоинство этой особи то, что она дочь секретарши Захарченко А. В. И это существо пытается командовать боевыми офицерами, прошедшими и Чечню, и Донбасс. При этом на построении один из замов Капы, уехавшего на лечение в Россию, заявил, что Филлипова А. является командиром, и её приказы разведка обязана выполнять. Глядя на лица ребят в этот момент, я прекрасно понимала, что они в этот момент думают о ней и всей этой ситуации.
Этот приезд в Донецк оставил тяжелое впечатление не только потому, что нам не получилось остаться на службе. Общая обстановка в городе очень тяжелая. Несмотря на т. н. перемирие, город продолжают обстреливать. О наступлении речь уже даже не идет. Чехарда с выборами. Полное разложение армии. Ведь люди, ради которых мы воевали, все прекрасно видят. И то, как одни командиры обогащаются, занимаются бизнесом. Как идейных и честных бойцов отстраняют или убивают. В лучшем случае сажают в тюрьму. А бывших вояк украинской армии, которые якобы осознали и решили перейти на сторону ДНР, принимают на службу и дают высокие должности. На улице на бойцов в форме смотрят с презрением. Когда я общалась с одним хорошим другом, храбрым и толковым бойцом, он мне сказал: «Я свои награды спрятал и не надеваю. Мне стыдно». А сколько разной мрази носит кресты в три ряда! Как будто воевали минимум с Афгана. Дошло до того, что в штабе корпуса девчонки-делопроизводители награждены крестами разных степеней. За что? Ни у меня, ни у Юры нет наград. И не нужно. Они в моих глазах потеряли ценность. Экономическая ситуация в городе очень тяжелая, работы нет, а та что есть, оплачивается копейками. Чтобы было понятно — медсестра получает 2,5 тысячи рублей. Профессор, практикующий врач высшей квалификации — 8 тысяч. Притом что цены в магазинах совсем не отличаются от московских. Бензин на 20 рублей дороже, чем в России. Люди, пережившие в течение года весь этот ад, не понимают, а за что мы воевали? За что гибли наши друзья? Что вообще происходит? Но это вопрос риторический, и вряд ли нам кто-то на него ответит правдиво.
У России теперь новая игрушка — Сирия. Мне очень хочется спросить у тех, кто прошлым летом с пеной у рта доказывал, что России ни в коем случае нельзя входить в Новороссию, а то тут же будет третья мировая. Мол, Украина — это суверенное государство и Россия не имеет права. И вообще, «почему наши российские мальчики должны гибнуть за ваших ленивых шахтеров?» А как же теперь? Пусть теперь они гибнут за ленивых сирийцев! У некоторых очень короткая память. Прошлым летом украинская армия обстреляла приграничные районы Ростовской области. Переход Изварино, Донецк ростовский. Были жертвы среди населения. Если бы ополченцы не выдавили укропов от границы, кто знает, что было бы. Украина ведь на полном серьёзе считает Россию врагом и готовит план нападения. И как бы смешно и нелепо это ни казалось, к этому нельзя относиться легкомысленно. Ведь ими руководит Госдеп США. А у них очень большой опыт разжигания войн по всему миру.
Сейчас Россия играет мускулами на Ближнем Востоке, показывая всему миру свою мощь. Где была ваша мощь прошлым летом?
Но вернемся к нашим реалиям. Итак, нас в очередной раз выгнали с войны. Мягко намекнули, что на нас до сих пор не закрыто дело в Горловском МГБ и вообще «ехали бы вы». Что мы и сделали. Те же, люди, которые нас встречали, отвезли нас на переход Успенка, перед этим мы попрощались с бойцами. Подарили, что могли, самым толковым и порядочным. И сказали о том, что ситуация вокруг подразделения складывается нездоровая. Батя, который создал отряд, из-за болезни остался в Москве, а здесь его плавно устранили от руководства. Командиры на месте тоже россияне, и для них размеры творящегося в ДНР беспредела просто непонятны. По дороге к границе общались с провожающими нас бойцами. Они сказали, что ребята огорчены нашим отъездом и задумались о целесообразности пребывания там вообще. В принципе, любой опытный боец знает: если командиры дорожат личным составом, всегда стараются, чтобы медицина у них была на высоте. Наоборот, пренебрежение медицинской службой — первый признак, что личный состав засунут в мясорубку и спишут. Не доезжая до границы, я отдала сопровождавшему нас бойцу гранату Ф-1. Она была с нами все время, пока мы пребывали в Донецке. Слава богу, не пригодилась.
С Ростова до Москвы мы ехали автобусом вместе с делегатами съезда Союза Добровольцев Донбасса. Попали чисто случайно, но очень вовремя. На съезде увидели много знакомых лиц. Двоих людей особенно рады были видеть, поскольку ничего не знали о их судьбе. Несмотря на формальный характер мероприятия, польза от него все-таки была. Намечены пути решения проблем ребят, вернувшихся с Донбасса. Медики и гуманитарщики обсудили свои насущные вопросы. Ведь лечение и реабилитацию ребят нужно проводить. Я там познакомилась с удивительной женщиной — Татьяной Александровной Кириевской. Она подполковник медицинской службы. Воевала с Афгана. Прошла Чечню. Сейчас лечит ребят в Питере. Была на съезде и моя дорогая подруга Настя Каменская.
Вот так вот закончилась наша очередная поездка. Выводы сделаны. Они неутешительны. Но надо жить дальше. Работать и готовить очередную группу желающих познать азы тактической медицины. Учиться самим, делиться опытом и обрастать знакомствами. Это был только первый раунд.