Когда к горцам приезжает на побывку родня из других мест на месяц, то ее две недели встречают и две недели провожают, не вставая из-за стола. Пока всех не обойдут, не успокоятся. Но только не весной и не осенью. Сев и сбор урожая — вещи более святые, нежели ублажение сродников. В это время любого приблудного родственника моментально припашут, как бы его ни уважали.

Посему за накрытым в саду столом мы гуляли только один вечер. Но гуляли все, вместе с извозчиком, который привез меня сюда с вокзала. Выпивка с нас, закусь с хозяев.

После первой рюмки на меня нахлынули воспоминания. Места навеяли забытые мысли о том, как я ненароком попал сюда. Сюда — это на гору Бадон, что в Реции, марке большой серединной империи. Гору, на которой я появился в этом мире столь обыденно и просто. Пошел в подмосковном лесу грибы собирать. Наклонился за подберезовиком, разогнулся, и здрасьте-пожалста… вы находитесь в совсем другом месте. И даже не на Земле. Спасибо, приютила меня семья кузнеца Оле, а то даже не знаю, что бы со мной тут случилось без знания местных языков вообще.

И первой, кого я тут встретил, была Элика. С козой…

С тех пор на хуторе двоих уже похоронили.

И один народился.

Кузнец Оле, у которого я трудился подмастерьем-молотобойцем, меня и наладил отсюда в армию, когда заметил женский интерес ко мне своей подросшей племянницы. «Опоздал тогда кузнец…» — ухмыльнулся я чему-то своему, поднимая очередной стакан под здравицу в мою честь. Но настроение у меня от этой мысли поднялось.

В отличие от Оленых сыновей Элика сидела со всеми за столом — мать уже! Считай, взрослая. Рядом со мной угнездилась, но к вину не притрагивалась. А то как же? Она мать кормящая. Ей, пока сына от груди не отнимет, ничего, кроме воды и молока, не положено даже в рот брать. С этим в горах строго.

А ребенок в сторонке на лавочке сидит на руках у няньки — наемной девицы шестнадцати лет, блондинки невзрачной внешности. Нянька и заодно юной матери подружка, чтобы не скучала. Эту за стол не сажают по малолетству, хотя Элике она ровесница, но девица еще.

Элика, уверившись и утвердившись в своем новом статусе матери законного ребенка — как же, отец его на руки взял, признал! — несколько осмелела и все пыталась у меня что-то тишком выспрашивать.

— Потом, все потом, — дал я ей укорот, любуясь ее красивым лицом. — Имей, женщина, терпение.

И она от меня отстала. Но, думаю, только до ночи… Как только все спать наладятся… Женское любопытство, оно такое… Сильнее кошачьего.

Извозчик, как и обещал, деньги с нас брать отказался. И я, прощаясь, подарил ему новенький длинный штык-нож старого образца — с пилой на обухе, и наказал пригнать на хутор упряжку волов с плугом за отдельную плату. Очень мне не хотелось с тяпкой на поле весь отпуск надрываться, но никуда не денешься: весенний день год кормит. А на хуторе всего две пары мужских рук. Это если меня не считать с денщиком.

Возница уехал пьяненький и довольный. Угостили. Клинок подарили. Уважили.

Неделю наслаждался отдыхом по хозяйству, а потом, когда посевная на полях и огородные посадки закончились, я что-то заскучал, чего со мной с детства не случалось — вырос сам на таком же хуторе. Так что когда на десятый день отпуска прискакал к нам в горы на хорошей гнедой лошади расфуфыренный посыльный с города, я внутренне уже был готов к переменам. Хотя и не осознавал еще этого активно.

— Кто тут будет Савва Кобчик? — спросил вестник, не слезая с седла.

— Ну я… — воткнул топор в пень, на котором с удовольствием колол дрова. — А ты сам-то кто таков будешь?

— Яго Польдверт, личный фельдъегерь его светлости маркграфа Рецкого с эстафетной депешей к гвардии старшему фельдфебелю Савве Кобчику, — отдал он мне воинское приветствие. — Могу я увидеть документ, свидетельствующий о вашей личности?

— Тавор, неси мою солдатскую книжку, — крикнул я денщику, который в это время укладывал третий ряд поленницы у стенки конюшни.

Сухих стволов мы повалили с денщиком в окрестном лесу богато, ветки обрубили да, прицепив их по одному к упряжке арендованных волов, пока наши пахари занимались севом, сволочили на хутор. И вот третий день развлекаемся с денщиком на дворе пилкой и колкой дров. Какие подлиннее и потолще — для камина, покороче и поуже — для печек. Все для того, чтобы сын мой тут не вымерз зимою.

Пока денщик ходил за моими бумагами в дом, оттуда выскочила жена Оле и подала фельдъегерю ковшик шипящей бражки. И тот с видимым удовольствием ее выпил и даже показал, как последние капли с ковша на землю падают — уважил хозяйку.

Внимательно прочитав мое удостоверение, фельдъегерь достал из ташки[3] с серебряным вензелем нашего правителя засургученный пакет и подал его мне. С поклоном. Иначе с седла стоящему на земле человеку передать бумаги и не получилось бы.

— Отобедаете? — пригласила вершника жена кузнеца.

— Благодарствую. С удовольствием бы… но служба. Мне еще пару адресов навестить, а вы так далече в горы забрались…

И ко мне повернулся:

— Господин старший фельдфебель, распишитесь на квитанции, она к пакету приклеена с обратной стороны. Оторвите ее и отдайте мне. Благодарствую. Я могу быть свободен?

— Езжай, если обедать не остаешься, — махнул я рукой.

Не успел в чистом горном воздухе растаять перестук копыт, как в моей голове зазвучал полковой горн.

— Что там, командир? — полюбопытствовал денщик.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — ответил я назидательно. — Иди давай, дрова докладывай в поленницу и найди, чем ее сверху от дождей прикрыть. У Оле рогожку попроси какую…

Когда денщик отошел, я сломал все пять сургучных печатей на узлах прошивки пакета и… с облегчением выдохнул. В пакете был не отзыв из отпуска, а всего лишь приглашение на личную аудиенцию к маркграфу. Через три дня.

Свадьбу не играли.

Брак не регистрировали.

Элика просто взяла с собой ребенка, няньку, пару баулов с пеленками, три узла с полушубками и валенками, детскую колыбельку, ружье с патронташем и уехала со мной. Сама. Я так и не понял, ради чего ей стоило так выпендриваться столько времени? Даже от койки меня отлучать на целую неделю. Только в последнюю ночь пришла — не выдержала. В итоге я же оказался и виноват, что она «столько времени потеряла».

Но мне, по совести, не до вздорностей бабских было — днями я чертил. А потом при свете купленной в городе керосиновой лампы писал пояснительные записки к чертежам. И отдельно составлял по положенной форме протокол новизны принципа изобретения.

Так появились в этом мире те приборы, которые я неплохо знал по Российской армии.

Ручной перископ разведчика. Простейший триплекс с двумя металлическими зеркалами. Чтобы из-за препятствия что-либо высмотреть, себя не показывая.

Командирскую стереотрубу на два перископических рога и однорогий монокулярный перископ для офицеров рангом пониже. Штатив к ним. Механику винтовой наводки на резкость. Как с четырехкратным увеличением, так вообще и без него для передовых окопов. По номенклатуре четыре разных изделия получилось.

Бленду навесную фибровую, чтобы блеск оптики от вражеского наблюдателя скрыть и свой глаз от солнечных лучей уберечь. И на свои приборы, и на бинокли.

Заодно светофильтры из дымчатого и лилового хрусталя на байонетном креплении.

Ударил себя по макушке за забывчивость и подал заявку на патент самого крепления.

Оптический прицел на винтовку типа неубиваемого русского ПУ-4 с крестовиной из конского волоса и диоптрической установкой окуляра. С двумя маховиками ручного наведения. Простейший полуторакратный оптический прицел тут и так делали, но из-за особенностей затвора штатной винтовки ставили его по-скаутски — вынесенным далеко вперед. За новизну выдал не столько сам прицел, а именно боковой кронштейн на него, чтобы стрелку можно было открытыми прицельными приспособлениями одновременно пользоваться, а также возможность быстро ставить с ним прицел на винтовку и снимать его.

Отдельно написал записку, что этот прицел можно и на пулеметы ставить и на пушки до трехдюймового калибра.

И раз пошла такая пьянка, то не только начертил и описал, но и заказал маркграфу на его мануфактуре триплексы наблюдения на бронепоезд и большой телескопический перископ для командира с возможностью выдвигать его механически по зубчатой рейке на два метра выше крыши вагона. Кругового обзора, с ручками складывающимися, резиновым налобником — все как на подводной лодке. Даже проще — не надо хитрые сальники выкаблучивать, чтобы они воду не пропускали.

Трезво подумав, саму подводную лодку чертить не стал… Не ко времени еще. Потом как-нибудь, когда у меня авторитет уже будет в глазах больших начальников из имперской канцелярии.

Заодно Оле подарил идею и чертеж швейцарского офицерского ножа «о двенадцати лезвиях» с ножницами и штопором, набором инструментов, необходимых для разборки оружия, обязав его первый изготовленный десяток выслать мне. В подарочном исполнении с ручками из кости — на подарки для маркетинга. И тоже запатентовал его, а лицензию оформил на Оле.

Удобный механический пробочник на зубчатом колесе с винтом и ручками. А то тут все руками пробки тянут примитивным штопором.

Консервный нож. Простая ведь до безобразия приспособь, а банки солдатики все штыками вскрывают.

Походный набор — нож, ложка, вилка в одном флаконе, складные, одним движением разделяющиеся на три автономных предмета.

А вот идею мультитула я пока попридержал. Не все сразу. Автомашин здесь пока нет, а на рутьеры[4] с локомобилями[5] так даже гаечные ключи паровозного размера пока идут.

Так что некогда мне было за непонятную женскую обиженку переживать.

Оле заглянул несколько раз подивиться на мои занятия, потом во время ужина заявил:

— Перерос ты, Савва, нашу стезю. Скучно тебе после войны будет подковы ковать.

Что я мог ему на это ответить? Рубаху рвать и пуп царапать, что вернусь сюда обязательно его подмастерьем? Не факт. Вернусь, конечно, за сыном, когда ему исполнится семь лет. Отдам в кадетский корпус на казенный кошт. Сын гвардейского офицера и орденоносца как-никак. В любом случае неграмотным я своего ребенка не оставлю.

Когда Элика объявилась на вокзале в сопровождении няньки и носильщиков, Оле только руками развел. Я тут, мол, не при делах.

— Разбирайтесь-ка сами между собой, — сказал он и отошел в сторонку, чтобы нашему разговору не мешать.

— Я с тобой, — твердо заявила Элика, даже не поздоровавшись, лишь поправив на плече ремень ружья.

— Там война, милая, — ответил я ей. — Там и убить могут.

— Если ты мне муж, то мое место подле тебя, а не на этой горе. Я в невесты ушедших богов не записывалась и их обетов блюсти себя в телесной непорочности не давала.

— Там говорят совсем на другом языке.

— Выучу. Ты же выучил.

— И читать-писать научишься? — поставил я условие под видом вопроса. — У офицера не может быть неграмотной жены.

— Делóв-то… — фыркнула Элика.

— А девчонку эту зачем с собой тащишь?

— Жена офицера должна иметь прислугу, — убежденно высказалась девушка. — У тебя же есть денщик.

— Резонно, — усмехнулся я. — Только там… вот в этом, — я подергал ее за рукав кофты домашней вязки, — не ходят. Особенно жены офицеров.

— Не страшно, — парировала Элика. — Буду ходить в том, в чем ходят они. Надеюсь, они одеваются не слишком смешно.

— Что скажут родители девочки?

— Ничего не скажут. Она сирота.

Сирота — это аргумент. Сам тут сирота при живых родителях. И Элика сирота.

— Тогда бери няньку, сына и вот в этом салон-вагоне заселяйте второе от входа купе. Вещи денщик занесет.

Не гнать же ее обратно. С таким строптивым характером, как у этой девицы, можно вообще больше не увидеть ни ее, ни сына.

Когда маркграф говорил мне о том, что передаст со мной посылку для ольмюцкого короля, я и подумать не мог, что она занимает собой целый литерный эшелон с двумя большими паровозами на колесах по два метра в диаметре. В эшелоне в основном цистерны с керосином — Реция все же нефтеносная провинция. Пара опломбированных теплушек с каким-то грузом. Вагон охраны. Классный плацкартный вагон для сопровождающих лиц. И личный салон-вагон маркграфа для меня — единственный в составе на четырех осях.

В сопровождающие меня лица попали два полных расчета горных трехдюймовок с опытными наводчиками и шесть пулеметных расчетов — экипаж одной бронеплощадки будущего бронепоезда, пусть и названного в честь огемской княгини, по мнению маркграфа, должен быть чисто рецким. Утрясти бюрократические проблемы он взял на себя.

Охрана фельдпочты.

Вагонные проводники.

И стюард салон-вагона.

Так что салон-вагон можно рассматривать мне исключительно как комплимент от маркграфа. Понял он, что поднимется в деньгах на моих изобретениях.

Утром последнего дня, не дожидаясь оформления патентов, только по скорой местной экспертизе, меня по предложению маркграфа торжественно приняли в члены-корреспонденты Рецкого политехнического общества, которое тут заменяло Академию наук. И обязали корреспондировать руководству этого самого общества обо всех технических новинках, которые я увижу в дальних краях.

Затем в конторе нотариуса в обмен на лицензии производства моих оптических игрушек оформил мне канцелярский сморчок сертификат на два процента уставного капитала в мануфактуре на паях «Рецкое стекло», которая в основном производила бутылки для винодельческих хозяйств — золотое дно, если посчитать, что я буду получать два процента прибыли со всего производства.

Председателем правления мануфактуры был сам маркграф — кто бы сомневался? Я так нет. Он же владел и контрольным паем в пятьдесят четыре процента, от которого и откусил мою долю. Не такую уж и маленькую, если приглядеться. В реестре пайщиков только один (не считая самого маркграфа, разумеется) имел семь процентов. Остальные же довольствовались одним, двумя или тремя паями. В основном это были владельцы крупных винодельческих хозяйств — славы Реции.

Один пай равнялся одному проценту и составлял пятьсот золотых кройцеров. Объявленный капитал с моей доли, таким образом, составлял тысячу, с которых я, пока нахожусь на военной службе, не плачу никаких налогов. А гражданские лица за объявленный капитал отстегивали в казну по полтора процента в год. Один процент империи. Полпроцента Реции. Сделали это так, чтобы не было в государстве соблазна грюндерства пустышек, через которые легко проводить разные мошенничества.

Это еще по-божески, учитывая, что я отдал «Рецкому стеклу» только все заявки, относящиеся к оптике. За остальные патентные заявки я вчера честно заплатил поверенному, взяв с него письменное обязательство не отдавать мои лицензии в одни руки. Минимум в четыре-пять компаний, чтобы была конкуренция за качество среди них. И обязательно хоть одна такая фирма должна располагаться в Реции.

Сговорились на десяти процентах его куртажа. Ох, и дам я все же в глаз тому поверенному в Будвице…

А вообще, чувствую, что становлюсь просто акулой капитализма. Совладелец я уже двух промышленных предприятий.

Заводчик.

Фабрикант.

А ведь только год прошел с того момента, когда я с гор на равнины спустился.

Увидев, что я украдкой смотрю на часы, скучающий маркграф заметил:

— Не суетись, Савва. Успеешь ты на поезд.

— Да я, ваша светлость, и билет еще не приобрел, — пояснил я свою проблему.

— На литерном составе поедешь… по войсковому литеру, — скаламбурил маркграф. — Отправление поезда… как скажем сами машинисту, — хохотнул он собственной шутке. — Так что опоздать на этот поезд ты в принципе не сможешь.

— Да я хотел еще доплатить за первый класс… ехать долго, — промямлил я.

— Будет тебе первый класс, Савва. И без доплаты, — заверил меня правитель земли рецкой.

И обманул.

Не первый класс оказался, а люкс.

Таких салон-вагонов всего два десятка на всю империю бегало. Роскошь неимоверная. Мой денщик и от первого класса тут балдеет до головокружения, а в салон-вагоне так вообще в ступор впал.

— Живут же люди… — только и смог он выдохнуть.

За нами в салон вошел личный адъютант маркграфа, моложавый блондин в майорском чине.

— У вас все в порядке, господа?

— Пока да… Благодарю, — ответил я. — Осваиваемся.

— Как только соберетесь отправляться, не сочтите за труд — маякните мне на перрон. Я дам команду машинисту трогаться.

Ночь провел вдвоем с женой на шикарной графской кровати в просторном купе. На холодящих шелковых простынях. Ох, и устроила она мне благодарение за предоставленный комфорт. С подвизгом, чего она явно стеснялась проявлять дома, в горах. А теперь отвязалась… Благо, стены и дверь графской спальни предусмотрительно изнутри оббиты толстым слоем конского волоса под зеленой кожей.

— У меня настоящее свадебное путешествие, — томно промурлыкала Элика, зарываясь носом мне под мышку и шумно, с наслаждением вдыхая запах моего свежего пота. — Как в сказках. Я днем от окна не могла отлипнуть. Только на кормление сына и прерывалась. Это не поезд. Это какой-то сказочный дворец на колесах. Только мне не понравилось, как этот мужик готовит.

— Вставай к плите сама.

— А то. У меня всяко лучше получится, — заявила гордо.

Не знаю я, чем жена недовольна, железнодорожная еда в исполнении стюарда была вовсе даже не плоха.

— Начни с завтрака, — подначил я ее. — Поридж, тосты с джемом, яйца-пашот и кофе с кориандром.

— Че-э-э-э-го? — вскинула она голову.

— Меню на завтрак, уже утвержденное мной.

— А если я что другое захочу?

— Тогда за завтраком выдашь свои предпочтения стюарду на целый день. Он запишет и в точности исполнит.

— Все так сложно?..

— Ну а как же? Ему надо продукты подготовить, сама готовка занимает определенное время, и подать к заявленному сроку.

— Я так не привыкла.

— А ты как думала, что люди везде будут жить, как ты привыкла у себя на высокой горе? Не-э-э-эт… Это тебе придется менять свои привычки в соответствии с ожиданием нашего окружения. Так что после завтрака будешь с нянькой учиться пользоваться приборами, а то за ужином ложку держала в кулаке. И это жена королевского флигель-адъютанта? Да я со стыда сгорю.

— Неправда твоя, ложки не было! Зачем он надо мной издевается? Три ножа и три вилки положил. Как будто одной недостаточно.

— Три блюда в перемене. Каждое едят своей парой ножей и вилок.

— И ты их все знаешь?

— А то! Настоящий офицер его королевского величества лейб-гвардейской артиллерии всегда держит вилку в левой руке… а котлету в правой!

— Ты это знал раньше? В своем мире ушедших богов?

— Знал. Только ты про мир ушедших богов не говори никому. Не стоит. Пусть это будет наша маленькая тайна. Одна на двоих.

Да… как вспомню свой первый настоящий поход в гости в студенческом качестве в Москве, так до сих пор краска стыда заливает лицо. Банкет проходил в хорошем ресторане по всем правилам с предупредительными официантами. Нет, никто меня за незнание застольного этикета не гнобил, но веселые переглядки остальных гостей и хозяев были весьма красноречивые. Пришлось срочно брать уроки у людей знающих. Оказалось все до безобразия просто. Бери те приборы, которые с краю. Не хочешь какой-либо перемены, положи крайние приборы на пустую тарелку — унесут.

— А ты споешь мне «Вечную любовь»? — неожиданно попросила Элика.

— Спою.

— Сейчас!

— Ночь же…

— Ну и что… Я хочу! — и добавила с обидой: — Ты за весь отпуск мне ее ни разу не спел, подлый!

— Ну, если хочешь… То для начала я спою… Только для тебя одной. А потом…

И мелодия Шарля Азнавура зазвенела в просторном купе под перестук колес и редкие свистки паровозов.

Элика русских слов не понимала, но мелодия ее завораживала до задержки дыхания.

Потом меня любили. Чувственно, истово, страстно и долго. Девочка после родов вошла во вкус…

В строевом отделе штаба ольмюцкой армии писаря отметили мое своевременное возвращение из отпуска и выдали направление на дальнейшее прохождение службы в свите королевского генерал-адъютанта, к которой я, оказывается, уже месяц как приписан. Все же я флигель-адъютант короля, как ни крути. Логично… Но как же бронепоезд?

Снова ловлю извозчика и двигаю во дворец. Все равно мне туда почту передавать от маркграфа. Заодно все и выясню.

Генерал Онкен был на месте и принял меня незамедлительно, не маринуя в «предбаннике», который находился в боковом крыле дворца, оформленного хотя и пафосно, но без излишеств.

— Ваше превосходительство, — задал я вопрос, когда формальности с почтой и эшелоном были улажены, — я теряюсь в догадках и осмелюсь вас спросить, что значит мой перевод в вашу службу? Насколько я помню, король назначил меня командиром бронепоезда прорыва. Пока меня не было, произошли изменения?

— Все очень просто, Савва, — снизошел генерал-адъютант до объяснений. — Как младший флигель-адъютант ты в моей службе уже навечно. Все остальные назначения будут оформляться как персональные прикомандирования. И пока бронепоезда еще нет, то ты служишь здесь. И первое мое к тебе задание — проконтролировать процесс конструирования бронепоезда. У них там такие споры по выбору паровоза, что я еле от них сбежал. Так что тебе и карты в руки — идея твоя, и лучше тебя никто из нас не сообразит, что там нужно. Действуй. Предписание получишь в канцелярии. Оно уже готово. Ясно?

— Так точно, экселенц, — гаркнул я.

— И не ори, — сделал мне Онкен строгое замечание. — Его величество этого не любит. Здесь не плац. Понятно?

— Так точно, экселенц, — ответил я нормальным голосом.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся генерал. — Как отдохнул? Выздоровел? Готов к трудам?

— Так точно, экселенц, к трудам готов. Рана зажила. Только лопатка болит, зараза, перед дождем. А насчет отдыха… если считать отдыхом перемену занятий, то отдохнул хорошо.

— И где ты там перетрудился? — усмехнулся Онкен.

— Сначала дома пахал поле и заготавливал дрова на зиму. Потом меня припахал сам маркграф, и я для него половину отпуска чертил. Такой вот отпуск. Осмелюсь я задать еще один вопрос?

— Задавай. А насчет отпуска не прибедняйся. У других офицеров и такого отпуска нет. Война у нас, если ты помнишь.

— Так точно, экселенц, есть не прибедняться. А вопрос у меня такой: я приехал в Будвиц с женой и новорожденным сыном и хочу выяснить, имею ли я право поселиться в городе. Или мне придется жить в казарме отдельно от них?

— Ох, Кобчик, Кобчик… молодой ты да ранний, я смотрю. Когда сына успел сделать?

— Так еще перед призывом, экселенц. Сам удивился, когда домой приехал.

— А это точно твой сын? — усомнился генерал.

— Точнее не бывает, экселенц. Родинка у него за ухом такая, как у всей нашей породы.

— Пока ты на срочной военной службе, Кобчик, то обязан жить в казарме, — ответил генерал, вогнав меня в уныние. — Но… так как ты по чину приравнен к лейтенанту армии, то на тебя распространяются все льготы и привилегии армейских офицеров. Так что в городе или пригородах, где дешевле, ты проживать можешь, но… если не уложишься в квартирные выплаты, то доплачивать тебе придется из своего кармана. Ясно?

— Так точно, экселенц, — обрадовался я.

— Тогда сегодня и завтра тебе даю время на обустройство семьи, а в пятницу как штык с утра в депо. Направление и пропуск возьмешь в канцелярии — они готовы. Финчасть в подвале. Там теперь твое жалованье, подъемные, рационы и порционы, квартирные и прочие выплаты. Кстати, для твоего сведения — за Крест военных заслуг с этого месяца стали платить. Немного, но, надеюсь, для тебя не лишнее. Тем более что нижним чинам платят больше, чем офицерам. И за мечи добавка. А ты у нас формально старший фельдфебель, — подмигнул мне генерал. — Если у тебя все, то выметайся, у меня дел по горло.

— Это не все, экселенц. Рецкий маркграф пригнал со мной полный экипаж на бронеплощадку трехдюймовых орудий. Сказал, что все подробности в письме, но что его величество не откажет его светлости в «причастности Реции к такому великому делу». Это я его цитирую, экселенц.

— Ну и куда мне их девать, когда бронепоезда еще нет? Он только в проекте. Как бы в городе твои горцы от безделья чего не накуролесили… Ну, Кобчик… Вечно от тебя одни проблемы.

— Экселенц, осмелюсь предложить загнать их на это время на полигон. Пусть из пушек стреляют — тренируются. И от города далеко, и при деле.

— Тогда так… — генерал всего на минуту задумался. — На обустройство семьи тебе только сегодняшний день. Путь пока твои горцы сутки перетопчутся в вагоне, а вот завтра ты их лично отведешь на полигон. Пешим маршем. Вернешься из финчасти — возьмешь в канцелярии направление для них, и пусть майор Многан это время с ними возится. Заодно записку коменданту вокзала передашь, чтобы он обеспечил их на сегодня горячим питанием и завтраком с утра. Но чтобы к десяти ноль-ноль завтра вас в городе не было.

В последнем предложении генерала зазвенел металл. Добрый дядечка как испарился.

Взял под козырек. Старая армейская истина: инициатива имеет инициатора.

Ранним утром, похмелившись капустным рассолом, отстреливал новую магазинную винтовку. Мне она понравилась. Приемистая. Легкая. Точная. На сто метров пули кладет с максимальным разбросом в два дюйма. Предохранитель примитивный — флажковый, при нерабочем состоянии нагло перекрывает стрелку целик. Захочешь — не забудешь перевести его в боевое положение. И вообще… она красивая. А красивое оружие лучше стреляет, красивые самолеты лучше летают… ибо, как любила приговаривать моя бывшая филологиня из Ташкента: «Красота — это концентрация целесообразности, данная нам в интуитивном ощущении».

— Какие будут замечания, господин флигель-адъютант? — нетерпеливо спросил меня конструктор этого оружия инженер Шпрок, когда я отстрелял все положенные упражнения и рассматривал мишени, возвращенные на стрелковый рубеж моим бывшим подчиненным из мишенной команды.

Держался этот высокий, худой и всклокоченный гражданский инженер внешне дерзко, но чувствовалось в нем некое подобострастие по отношению ко мне, как он считал, большому начальнику или лицу, приближенному к большому начальству, от которого зависит принятие на вооружение его детища.

Я многозначительно наморщил лоб.

— Учитывая, что данный ствол пристреливал не я под себя, а взял случайный… Неплохо. Очень неплохо бьет. Но… по мне бы… нужна верхняя предохранительная накладка на ствол — это раз. Не для тира же это оружие, а для окопа. Загнуть стебель затвора вниз — это два. И укоротить винтовку хотя бы до ста тридцати сантиметров общей длины — это три. Хотя и такая в современной окопной войне будет слишком длинна, в траншее с ней не развернешься в рукопашной. Так что метровый карабин будет в самый раз. Антабки звенят — четыре. Нехорошо это для боевого оружия в современной войне — демаскирует звуком. Подумайте о креплении ремня в прорезях приклада и цевья — это пять. Вот и все мои замечания.

— Но, господин флигель-адъютант, генеральская комиссия в техническом задании особо настаивала на сохранении длины старой винтовки, — возразил мне конструктор. — И мы еле-еле уломали их по весу. А короткий карабин… единый для артиллеристов и кавалерии в проекте предусмотрен.

— Генералам с ней не бегать, — заявил я безапелляционно. — Для них винтовка — это всего лишь стреляющее копье. Пуля — дура, штык — молодец, — передразнил я измененным голосом мифического генерала-старпёра. — Они до сих пор мыслят ротной залповой стрельбой по плотной вражеской колонне за километр, а враг давно закопался в землю, и реальная дистанция боевой стрельбы — триста-четыреста метров, а то и меньше. Все что находится дальше, требует оптического прицела и хорошей индивидуальной подготовки стрелка, а не так, как сейчас…

Шпрок что-то попытался возразить, но, зацепившись взглядом за ленточку Креста военных заслуг в моей петлице, промолчал. А я продолжил:

— Вы спрашивали мое личное мнение — я его высказал. Во всем остальном — это прекрасная винтовка, интуитивно понятная неграмотным крестьянам, которых в армии большинство. Ни одной задержки при подаче патронов из магазина. Ни одного утыкания патрона. Ни одного перекоса. Никаких проблем с экстракцией стреляных гильз. И все это на старом дешевом патроне, который выпускают миллионами штук.

— Да-а-а-а… — протянул Шпрок, — я предлагал увеличить калибр хотя бы до шести и восьми десятых миллиметра. Тогда можно было бы делать зажигательные и трассирующие пули, но… мне ответили так же — патроны выпускаются миллионами, и никто перестраивать промышленность во время войны не будет.

— Правильно сказали, — подтвердил я. — Лучшее — враг хорошего… Вот обойма у вас удачная, подпружиненная и всего две клепки, когда перейдут на патроны с проточкой и избавятся от ранта, то конструкция вашей обоймы и тогда будет востребована, — припомнил я обойму от СКС,[7] очень похожую на то, что сейчас держал в руках, только вдвое длинней. — И механизм подачи патронов у вас очень оригинальный. Как вы его назвали?

— Револьверный.

— Неудачное название, господин инженер. Видел я револьверную винтовку. Так это просто длинноствольный револьвер, к которому приделали приклад. Нехорошо, если будут путать тех уродцев с вашей совершенной машинкой, — подмигнул я ему.

Инженер так и расплылся от похвалы. Ну как дети, ей-богу, эти творцы.

Шпрок спохватился, суетливо вынул затвор у винтовки и после нехитрой манипуляции с нажатием куда-то шила вынул механизм неотъемного магазина, который не выступал за габариты ложа винтовки.

— Вот, смотрите, господин флигель-адъютант, — он показал мне механизм, крутя его в пальцах. — Это как барабан револьвера, но без внешнего кожуха. С открытыми наполовину каморами. Вы продавливаете патроны из обоймы, и они, сдвигая вот эти крылья, проворачивают весь механизм по оси, сдавливая пружину. При выбросе гильзы пружина проворачивает ротор в обратную сторону, подставляя новый патрон под затвор. Таким образом, каждый патрон в магазине не соприкасается с другими. И этой нехитрой приспособой — крыльчатым ротором я обошел проблему, в которую утыкались все конструкторы магазинных винтовок до меня, — сцепление патронов рантами в магазине. А внешним кожухом этого как бы револьверного барабана служат стенки самого постоянного магазина. Все очень просто, когда додумаешься. А пока додумался, то оказалось, что я потратил на решение этой проблемы больше пяти лет и так недолгой нашей жизни.

— Как вы сказали? Крыльчатый ротор?

— Именно так.

— Тогда и назовите магазин своей конструкции «роторным». Будет точнее, и для уха приятнее. Также отпадут ненужные сравнения с револьверами. Кстати, если появится нужда разрядить вашу винтовку без стрельбы, это как делается?

— Очень просто. Ставите затвор в крайнее открытое положение на задержку и нажимаете вот здесь… — он показал, как это делается, на другой винтовке.

Все пять патронов весело выскочили один за другим, как чертики из коробки.

— А само сработать так не сможет? — обеспокоился я.

— Ни в коем образе, — гордо ответил конструктор. — Только при полностью открытом затворе. И только если с силой нажать на пружину.

— Какой завод будет выпускать эти винтовки?

— Пока не знаю. Своего завода у меня нет, — инженер с сожалением развел руками. — И это должно быть крупное предприятие… А таких арсеналов не так много в империи.

Я прикинул, что это знакомство с конструктором весьма и весьма нужное для меня, и попросил:

— Оставьте мне свой адрес на всякий случай. Думаю, что одно место, где будут выпускать вашу винтовку, я уже знаю. Жизнь она штука непредсказуемая. И если вы не против, то одну винтовку я заберу с собой для показа во дворец, минуя инспекцию.

Едва успел инженер накорябать карандашом несколько строк в блокноте, как раздался оглушительный взрыв на артиллерийской позиции, и мимо нас пролетело пушечное колесо.

— Ложись, — крикнул я, падая в грязь и сбивая с ног инженера.

— Наливай, не жалей, — поторопил я Эллпе нравоучительной проповедью, — и гения нашего не пропусти. Нам после такого лечиться надо долго — нервные клетки не восстанавливаются. И нет ничего лучшего из лекарств, чем хорошо очищенная можжевеловая водка. — Ну, за то, что мы сегодня живы остались… Вздрогнули…

Поднял я тост и залпом опрокинул в рот содержимое граненой стопки.

— Молодец, фельдфебель, — проговорил я с набитым квашеной капустой ртом, ощущая, как тепло от выпитой водки разливается «по зебрам». — Хорошо рецепт усвоил. Можешь после войны водочный заводик открывать. Миллионером станешь. Обязательно. Лишь представь себе, сколько народа после фронта сопьется, чтобы только забыть ужасы окопной войны… Ты только заранее рецепт можжевеловки запатентуй. А то стырят, оглянуться не успеешь. И патентуй по-хитрому… просто рецепт водки, настоянной на можжевеловых шишках. Не раскрывая тонких секретов производства. Их ты сыновьям передашь.

Фельдфебель попытался было возразить, что это я ему дал такой рецепт. Но я его заткнул на полуслове.

— Твое все, Эллпе. Все твое… А мне и моего хватает… Вот возьмем и с нашим оружейным гением Шпроком, — хлопнул я по плечу конструктора, — сконструируем самозарядную винтовку. Чтобы затвор вообще не передергивать. А что? Запросто!

Взял бутылку, посмотрел на ее пустое донышко и убрал со стола.

Эллпе, понимая меня без слов, выставил на стол новую емкость с можжевеловкой.

— Генералы нас не поймут, Кобчик, — пьяненько возразил Шпрок, выковыривая из зубов застрявшее волокно бекона. — Скажут — излишний расход патронов. Не нать им такого… У них солдат-дурак и просто в чистое небо патроны жжет от страха.

Не дозрел еще инженер до автоматов, но это дело поправимое. Главное сейчас затащить его на наш «Гочкиз» и обязать контрактом по самое не могу. Он уже и сам готов к тому, что его винтовку в очередной раз не примут на вооружение. Сколько раз уже такое было… два или три… Жаловался он нам уже и на Главное имперское артиллерийское управление, и на то, что отогузский король в лице своего инспектора артиллерии уже успел ему отказать даже без испытаний новой винтовки. Королевский арсенал в Будвице его последняя надежда. Разбрасывается империя гениями, а нам на фирму они так очень даже нужны. Ну не будет боевой винтовки, зато будет классный охотничий карабин. При правильной рекламе если не озолотится, то на жизнь хватит… Главное, чтобы Гоч не возревновал коллег не по делу…

Подруга фельдфебеля, которую я так в прошлый раз и не увидел — миловидная круглолицая чернобровая светлоглазая крестьянка лет тридцати, вся такая пухленькая и округлая, приятная из себя, все крутилась вокруг нашего стола, не зная, куда еще приткнуть очередную миску с домашними разносолами. Заботливая…

— И ей налей, — кивнул я Эллпе, — пусть также за нас порадуется. Считай, мы со Шпроком второй раз родились.

— Да что вы, ваши милости, да не пью я ничего такого крепче бражки, — вяло отмахнулась от меня женщина. — Вы лучше кушайте на здоровье. А то вы сегодня все пьете и ничего не закусываете. Али не по нраву вам наша деревенская еда?

В последней фразе одно женское расстройство за невнимание к ее стряпне.

— По вкусу, милая хозяюшка, по вкусу все… И не величай меня милостью, я сам деревенский, — попытался я ее успокоить.

Еда очень даже вкусная, но в глотку не лезла… А напиться, наоборот, хотелось просто в лохмуты. Еще одной отсадки в секретной тюрьме контрразведки мне не выдержать. Особенно если меня контрики Эликой с сыном шантажировать начнут. Сразу подпишусь, что я гондурасский шпион. Путь потом они по местному глобусу Гондурас чешут до посинения.

— Ой! Да как же это… Ваша милость… Вы же королевский адъютант? — смутилась женщина.

— И что из того, бабонька? — возразил я, несколько теряя дикцию и координацию. — Война когда-нибудь закончится, демобилизуюсь и снова стану деревенским кузнецом, — покривил я душой, рисуясь, потому как нащупал уже в этом мире свой промывочный тазик на золотой россыпи технических идей. Кто ж от такого заработка добровольно отказывается?

Тут пока такой период жизни, что инженеры фонтанируют самыми разнообразными идеями. Мало того, поголовно пытаются воплотить их в металл. Часто даже за свои деньги и весьма экзотическими способами. А я таки просто знаю, что в итоге приживется. Послезнание называется. Мой выигрышный билет и мое проклятие.

Давно я так не сидел душевно в хорошей компании. Остатний раз как домой после дембеля вернулся. Из Российской еще армии…

— Черный во-о-о-орон, что ты вье-о-о-ошься… да над моею-у-у-у голово-о-о-о-о-о-ой. А ты добы-ы-ы-ычи не дождешься… Черный во-о-о-орон, я не твой, — затянул я под настроение.

— Это на каковском языке? — спросил икнувший Шпрок. — На рецкий вроде не похоже?

— На нашем… На горском… — ответил я и прекратил петь, обломался.

Вот так и прокалываются Штирлицы, блин… на буденновке и на волочащемся по мостовой парашюте. А Шпрок клятый кайфолом…

— Давай я тебя спать отведу, — встал Эллпе и заботливо взял меня за плечи. — Тебе не помешает.

Утром побудку на полигоне устроил не горнист, а рев и паровозные свистки тяжелых паровых тягачей. Это вместо прокуратуры неспешным ходом прибыли на полигон три больших рутьера и притащили на буксире пару модернизированных длинных шестидюймовок. И прицеп со снарядами к ним.

Выглядели эти пушки несколько архаично на своих высоких клепаных лафетах с узкими спицованными колесами. Толстый ствол не менее тридцати калибров длиной имел форму узкой бутылки. Никакой защиты расчета не предусмотрено. Зачем, если они стреляют с расстояния, куда даже шальные пули не долетают.

На прицепе, прямо на ящиках со снарядами притулились, опершись на борта, два десятка невыспавшихся армейских канониров. Бедные солдатики небось все ягодицы о жесткие ящики себе отбили, пока двадцать километров к нам шкандыбали по ухабам. Ночью.

Офицеры занимали мягкие места в открытых кабинах тягачей, рядом с механиками.

Все это выкатилось на полигонный плац, встало в аккуратный рядок, и рутьеры совсем по-паровозному дружно выпустили последний пар, как бы с облегчением обозначив: все, конец пути.

— Вот только вас мне тут и не хватало, — со злобой выговорил наспех одетый Многан командовавшему всей этой паровой ордой капитану. — Очень уж вы не вовремя приехали, братцы.

— Господин майор, — возразил ему огромный, похожий на гризли командир прибывшей команды, — у меня предписание. Согласно ему я и явился всего лишь на час раньше указанного срока. Для этого мы всю ночь катались по вашему проселку. И до города добраться надо было по железке. Пока разгрузились на вокзале, пока пары развели, доехали… Скорость-то у нас не больше пешехода. В каждой пушке двести пудов, между прочим.

— Ладно… — примирительно сказал Многан. — Пока прокурор не приехал, пошли чаю глотнем и дадим команду на размещение ваших орлов и постановку их на довольствие.

И они скрылись в штабной избе, хлопнув дверью.

А я, несмотря на похмелье, с интересом рассматривал рутьеры — эти паровозы проселочных дорог. Было в них что-то такое… Завораживающее. Романтичное. Как и в самих паровозах. Чего никогда не ощущалось даже от самого красивого автомобиля с двигателем внутреннего сгорания.

— Вы будете Савва Кобчик? — спросил меня офицер, застегнутый в черную кожанку без знаков различия. Раньше хоть ворот с петлицами из таких курток выпирал, а сейчас при новом полевом обмундировании погон под кожей не видно. Только кортик из-под полы кожана болтается.

— Так точно, — согласился я. — С кем имею честь?

— Лейтенант лейб-гвардейского дивизиона артиллерии особого могущества Атон Безбах. Командирован его величеством на должность заместителя командира по артиллерийской части бронепоезда «Княгиня Милолюда». Вот мои бумаги.

Лейтенант был явно с отогузской кровью. Крепок. Невысок. Черняв. Кареглаз. На огемца он совсем не похож. Полагаю, больше на местных смахивал.

— И как будем делить командование, лейтенант? — спросил я его, рассматривая документы.

Вопрос с подчиненностью в моем положении очень серьезный, так как гвардейский лейтенант приравнивается к армейскому капитану и может при желании качать права о старшинстве чинов. Тогда коту под хвост вся служба… если не хуже. Вместе с котом в кобылью щель.

— Вы руководите боем и показываете мне, куда стрелять, я рассчитываю и стреляю, — ответил он. — На разницу в чинах его величество особо рекомендовал не смотреть. И не чиниться с вами. Командир — вы. Я подчиненный.

— Рецкий язык знаете?

— Так… пару фраз… и те неприличные, — смущенно улыбнулся он.

— А у нас один броневагон рецкими горными канонирами будет оснащен. Такие вот пироги, господин лейтенант. И не изменить этого — большая политика вмешалась.

— Засада, — покачал он головой. — А у вас как с рецким?

— Хорошо у меня с рецким. Я сам рецкий горец с горы Бадон, — улыбнулся я его непониманию. — У нас там не все радикальные блондины, бывают и такие, как я. — И резко поменял тему: — Вот что я подумал, лейтенант… Горцев поставим на знакомые им трехдюймовые системы, а вот на броневагон с четырехдюймовыми гаубицами набирайте экипаж сами. Справитесь?

— Куда я денусь, господин флигель-адъютант? — улыбнулся он. — Можно отбирать из госпиталей? Или только с маршевых лагерей?

Вот так вот… когда ко мне хотят проявить уважение, то кличут адъютантом, намекая на то, что это звание придворное. А когда хотят поставить на место, то тычут в лицо фельдфебельством. Вот она двойственность моего статуса. Во всей красе.

— Можно… Из госпиталей даже предпочтительней, так как люди там пороха уже понюхали. Нам это важно. Стрелять по нам будут больше, чем по пехоте в окопах. И еще… чтобы не чиниться… называйте меня вне строя и в боевой обстановке коротко: «командир». А когда наедине или вне службы, то просто Савва.

— Тогда я для вас — Атон, — протянул он правую ладонь. — Мы почти ровесники.

И мы крепко пожали друг другу руки.

Вроде сработаемся. Ладонь у него сухая, крепкая, пожатие без дурацких нажимов, типа «я все равно сильней тебя буду».

— Разрешите курить, командир? — и улыбается, засранец.

— Курите, — разрешил я, игнорируя подколку. — Только отойдем в курилку. Не будем подавать солдатам плохой пример.

Не успел Безбах раскурить свою большую трубку, как за нашими спинами раздался знакомый голос, но с незнакомыми просительными интонациями:

— Господа, можно к вам присоединиться?

— Не занято, — ответил лейтенант, окутываясь медовым дымом с приятными оттенками запаха сушеного чернослива.

Заводской инженер зашел в курилку, сел на противоположную от нас лавку, вынул папиросу, постучал ею по портсигару, но закуривать не стал. Повел дозволенные речи.

— Господин флигель-адъютант, — обратился он ко мне, — я тут подумал над тем, что вы вчера говорили… и вот что мне пришло в голову. На заводе есть немного недоделанная горная гаубица, от которой отказалась армия только потому, что ее люлька непригодна для вьючки. Но вам же не требуется это орудие разбирать и вьючить. Вам надо его руками катать по полю. Соответственно неразъемное орудие будет крепче, и вес его будет меньше. Там, правда, четыре дюйма калибр, но уменьшить его до трех несложно.

— А сколько весит эта гаубица? — спросил я.

— Чуть больше тонны. Но если ее не делать разборной, то масса существенно уменьшится. Да и трехдюймовый короткий ствол будет легче. А вот с передельной пушкой я не знаю, что и делать. Задание-то дано — надо выполнять. А бронзовый ствол по-всякому тяжелее. К тому же он намного толще стального.

— Это та бронзовая трехдюймовка, которую восемь лет назад сняли с вооружения? — спросил лейтенант и, не дожидаясь ответа, задал второй вопрос: — Тумбовые лафеты склепать на нее можете?

— Ни разу не проблема, — с готовностью откликнулся инженер. — Что-то по типу морского лафета?

— Именно, — согласился лейтенант. — Казематного типа. Нам на бронепоезде вес не так критичен, как для пехоты.

— Позвольте, лейтенант, но на «Княгиню Милолюду» орудия уже отобраны, — возразил я.

— Там в проекте, командир, как я посмотрел, не хватает погонного и ретирадного орудий. Именно коротких, чтоб много места не занимали в броневагоне. Плюс… это же не последний бронепоезд в имперской армии. Так что вы, Кобчик, родоначальник нового вида войск. Гордитесь. К тому же у нас и шпальный эрзац, можно им довооружить вместо полевых орудий с колесами. Сколько места освободится. У-у-у…

— Вы меня просто спасаете, господа офицеры, — приложил руки к груди инженер, сияя от счастья.

«Ну да, — подумалось мне, — ночь без сна проворочался, прикинул к носу, каких люлей ему выпишут на работе за провал испытаний, и пришел мириться».

— Уговорили, — усмехнулся я. — В отчет я добавлю, что с переделками ваша пушка годна для вооружения эрзац-бронепоездов казематного типа, для противоштурмовых казематов фортов и крепостей, но не пригодна в качестве полкового орудия переднего края. Вас так устроит?

— Большое спасибо! — рассыпался в благодарностях инженер. — Вы меня спасаете.

— Баллистика этих стволов вам известна? — спросил я лейтенанта.

— Она всем известна. Эту пушку до сих пор в юнкерском училище изучают, — ответил он. — А вы, командир, не пушкарь?

— Нет, лейтенант. Я техник.

— Понятно… — протянул Безбах.

Что ему там понятно, я так и не узнал. Инженер перебил.

— Вы приезжайте к нам на завод, — пригласил он. — Там на месте все виднее. И покажем и расскажем… Все наши возможности. И сделаем все как вам нужно.

— Обязательно приедем. Не сомневайтесь, — ответил за меня лейтенант. — Пишите адрес…

И тут на плацу нарисовались прокурорские… числом две тушки… на велосипедах. Совершив круг почета вокруг тягачей с шестидюймовками, они подкатили к штабному домику и спешились возле крыльца. Прислонили своих педальных коней к стене, сняли плащ-накидки и стали видны их светло-зеленые обшлага мундиров.

Как я их сразу исчислил? А!

Вéлики смешные… переднее колесо больше заднего, не намного, но все же… и передача с педалей ременная. Переднее колесо крепится на прямой вилке. Винтаж!

И тут меня как торкнуло, что на механические многоствольные пулеметы в бронепоезде можно поставить велосипедный привод педальный для ног, вместо того чтобы рукой крутить ручку вращения стволов. Рукой лучше крутить маховик горизонтального наведения. Цепной, конечно, привод… надежный… не это ременное уёжище. Хотя тут и станки на заводах на ременных приводах пока все.

— Пошли, лейтенант, пива выпьем, — предложил я, страдая от похмелья.

— А где?

— Недалеко. В гаштете.

— Так в это время еще не подают, — округлил он глаза.

— Смотря кому, — ухмыльнулся я.

Мне за собственноручно изготовленный бесплатный самовар в этом гаштете наливать будут, даже если я содержателя ночью разбужу, с бабы сняв.

И мы дружно потопали в полигонный чипок.

На дачу показаний я так и остался в кабинете Многана, чтобы быть первым, пока не успела образоваться очередь из жаждущих быстрее покончить со всеми этими формальностями.

«Отстрелялся» я под протокол по-быстрому и ушел на свое старое место в избе Эллпе разбирать почту. Вот-вот, именно почту, которая пришла в мой адрес на полигон, пока я время на прокурорских тратил.

Расписался я военному почтальону из штаба за полдюжины больших пакетов и в благодарность приказал именем короля его задержать на полигоне до конца расследования. Во избежание, как говорится… Не одному же мне страдать?

Аккуратно разложил пакеты на столе и за неимением бумажного ножа вскрыл их наградным кортиком.

Итак, кому я оказался нужен на этот раз?

Императорский комитет по изобретениям отказался считать изобретением мой брезентовый ранец, потому как налицо простая замена материала уже известного образца, давно принятого на вооружение. Действительно, прав был поверенный, долго они там все рассматривают. Я уже и думать про этот ранец забыл, столько всего за это время случилось. Но в утешение комитет прислал мне красивое авторское свидетельство на рационализаторское предложение. А брезентовый ранец признал годным как мобилизационный вариант амуниции в условиях ограниченности ресурсов.

Даже чек за рацуху прислал мне на дюжину золотых кройцеров. В том же пакете. И то хлеб… Два моих месячных оклада жалованья как-никак…

С сидором вышло хуже. Если перевести с канцелярита на человеческий язык, то меня покрыли позором и нехорошими словами за то, что я превращаю армию в балаган хора блатных и нищих. Пытаюсь позорить имперских солдат неподобающим видом. Пристыдили, в общем…

Ладно, посмотрим, что вы, господа, скажете, если война продлится еще годика два-три… Когда не с кого станет шкуры драть… А конопля она сама растет по всей территории империи.

Та же участь постигла и укороченный штык, совмещенный с ножницами для резки проволоки, по типу калашниковского. Признали за оригинальное изобретение, но на вооружение ставить отказались. Слишком сложен он оказался, да и дорог в изготовлении. К тому же короток и непонятен по тактическому применению, по мнению военных экспертов.

Премию дали поощрительную… путевку по ленинским местам в Сибирь…

Шучу…

Десять золотых как с куста.

И красивое авторское свидетельство на изобретение.

Вот Y-образную ременно-плечевую систему поддержки носимой амуниции для солдат в полевой униформе одобрили. Засчитали за новое изобретение. Приняли на вооружение. И премия составила аж… двадцать пять золотых, как за идею железнодорожных пушек.

М-дя… не шибко император разбежался обогащать своих изобретателей. Держит, как нужных поэтов, в полуголодном тонусе… А ведь патенты эти ушли в собственность государства. Навсегда.

А главное, совершенно не понять, по каким критериям эти премии распределяются.

За революционный метод штамповки штыковых лопат вместо ковки, что экономит кучу времени и рабочей силы, — двадцать пять золотых, а за «стоячий» кульман, он же «инженерный центр» с двумя подвижными рейсшинами на шарнирной штанге, объединенными с транспортиром — сто! Хотя все части такого кульмана, разве что кроме самой металлической стойки и плоских шарниров, давно всем известны, просто раньше никто не догадался соединить все в единое целое.

А вот малую пехотную лопатку, оказывается, запатентовали до меня… Некто Крондель, унтер-офицер 10-го пехотного полка с Западного фронта, сподобился это сделать еще осенью, когда мы укрепрайон с Вахрумкой инспектировали под холодным косым дождичком.

Не жалко.

Не стоит даже пытаться в одно рыло впихнуть невпихуемое.

Главное, что на вооружение ее поставили и включили в перечень обязательной амуниции пехотинца.

Еще получил семьдесят золотых премии за изобретение отбойного молотка, работающего от пневматического компрессора, нагнетаемого паровым локомобилем. В авторском листе изобретателями значились Вахрумка, Дубчик и Кобчик в равных долях. Вот как мое письмо выстрелило. Я на такое даже не рассчитывал, когда Вахрумке в горы отписал свои мысли по поводу ускорения прокладки тоннелей. Видать, дельный инженер этот Дубчик. У Вахрумки, как я понял, не особо-то и свободного времени много при руководстве такой неординарной стройкой, что каждый день требует революционных решений. Да и строитель он, а не механик.

Откровенно говоря, не ожидал я ничего такого. Моя-то была только идея, одолженная памятью из послезнания. И все. Однако премию они честно поделили на троих.

Надо будет тут на заводе в Будвице по их чертежам создать пневматический молоток по той же схеме — заклепки на броне забивать в раскаленном виде. Всех изменений только что разовый режим удара обеспечить при нажиме да головку ударную другой формы… Бронепоезд от этого станет только крепче.

И самая для меня неожиданность состояла в том, что приняли на вооружение буксируемую трехдюймовую зенитку на четырехколесной тележке. Настолько быстро, что опытовую партию уже построили на имперском арсенале и испытывают ее прямо сейчас. Отзывы положительные.

Как говорится, кто, кроме самого бомбометателя, реально, а главное вовремя осознает, как с ним нужно бороться? Дирижабли тут пытаются строить все участники конфликта. Кроме Винетии разве что.

Патент выписан на Кобчика и Плотто. Судя по проработанности чертежей, каплей очень серьезно вложился в мой карандашный эскиз, который я как курка лапой накорябал ему в госпитале. Так что тут все по-честному… как и премия. На мою долю выпало сто двадцать пять золотых.

И еще два чека по двадцать золотых я получил единолично за деревянные эрзац-лафеты для полевых пушек, предназначенные для зенитной стрельбы. С настоятельным требованием в кратчайшие сроки написать наставление по их применению для пехотных частей.

Итого я стал богаче на четыреста семь золотых кройцеров. Нехило. Можно целый год из «Круазанского приюта» не вылезать, и еще останется. Как говаривал небезызвестный студент Раскольников, «пять старушек — цельный рупь». Однако… гражданская продукция намного выгодней по деньгам получается. На порядок.

Что там у меня было на очереди? Пояс для женских чулок, чтобы жене кровоток на ногах подвязками не передавливать. Вот не хрен уродовать такую красоту.

И эти… как их… быстрые термобигуди, которые бабы русские просто в кастрюле кипятили. Причем выпускать можно разные типоразмеры по диаметру. Есть ли тут парафин — не знаю, но его можно заменить воском, только где брать для корпусов пластик? В крайнем случае полиэтилен или полистирол. То, что быстро нагревается и быстро остывает, при этом не обжигая. Вопрос…

Вот ни фига не пойму, почему все белые бабы хотят быть кудрявыми?

А негритянки в Америке, так те, наоборот, бешеные бабки тратят на распрямление волос…

Баб понять невозможно, я это уже давно осознал. А вот их стремление быть хоть чуть-чуть красивее соседки эксплуатировать можно и нужно. Перевести, так сказать, стрелку на рельсы собственного обогащения.

Война не вечно продлится. А бабы вечны. К тому же после войны резко обострится брачная конкуренция. Мужичков-то повыбьют в окопах. Да и малолетки за это время подрастут да заневестятся.

Собрал чеки в бумажник, а грамоты, чертежи и письма запихал в свой старый чемодан, что завалялся тут на бывшей моей квартире.

И пошел искать Щолича.

— Мне бы протоколы испытаний деревянных станков зенитных посмотреть, не поспособствуешь? — спросил я, когда нашел его в конюшне, где он себе лошадь седлал.

— Зачем они тебе? — спросил он вместо ответа.

И спросил, я бы сказал, с некоторым подозрением.

Я не стал рубаху рвать и пуп царапать, что зенитные станки — мое изобретение, а просто показал лейтенанту письмо из генштаба на мое имя с требованием написать наставление по их использованию в войсках.

— Вот всегда так… — разочарованно протянул лейтенант.

— Что всегда?

— Одним все, другим ничего, — взял он коня под уздцы и стал выводить из конюшни.

— Не понял тебя. Объяснись, — крикнул я ему в спину.

— Такое наставление у меня почти готово. Сам писал в инициативном порядке. Остались только чертежи и иллюстрации, — обернулся он в дверях.

Тогда, выйдя за ним на солнышко, я достал из планшетки и показал ему оба авторских свидетельства на эти дровяные лафеты.

— Все равно оно ко мне попадет на редактуру, прежде чем его утвердят, — пояснил свою позицию. — Предлагаю тебе соавторство. Ну и чертежи все с меня.

Я протянул ему руку.

Лейтенант подумал и пожал ее.

— Что мне в тебе нравится, Савва, что ты как курица, — сказал он, взлетев в седло.

— Это комплимент или повод для драки? — включил я обидчивого горца.

— Каждая тварь только под себя гребет, одна курица от себя, — улыбнулся он. — Не каждый, имея на руках такой приказ, славой поделится.

— На вопрос ответишь?

— Смотря на какой… — Щолич натянул повод и левой рукой охлопал конскую шею. — Ну… не балуй.

— Зачем ты писал это наставление? В обязанности полигонного субалтерна это не входит.

— Честно? — Лейтенант пристально посмотрел на меня с высоты лошадиной спины.

— Только честно.

— В Академию Генштаба поступать хочу, — признался Щолич. — А авторство наставлений дает существенное преимущество при зачислении перед остальными кандидатами. При прочих равных, конечно… Ну, бывай, я поехал караульных проверять.

Забегая вперед, скажу, что мой доклад о ЧП на полигоне был встречен адъютантом короля с ожидаемой досадой. Однако всего через час я удостоился внеплановой аудиенции и имел серьезную беседу с королем в присутствии Онкена.

Реакция монарха была незамедлительной и очень резкой. В течение суток всю шимозу вывезли из города и держали в вагонах на глухой запасной ветке в лесу, пока ударными темпами не выстроили новый химзавод в пятнадцати километрах от Будвица по северной железной дороге. Город вздохнул свободно. По крайней мере, те, кто был в это посвящен.

А я подал в штаб заявку на новый способ изоляции экразита от черных металлов. По японскому методу — оловянной фольгой и тремя слоями рисовой бумаги. Рисовую бумагу из-за ее дефицита на заводе чем-то заменили, но вроде без ущерба, главным изолятором была станиоль. Снаряды существенно выросли в цене, но стали самыми мощными в этот период войны среди всех воюющих стран. И безопасными для своих. Японский метод стремительно распространили на все патронные заводы империи под названием «изоляция Кобчика».

Адмирал Северного моря на радостях произвел меня в лейтенанты флота, после того как у большой рыбной банки два имперских крейсера с существенно меньшим главным калибром устроили избиение островного броненосца, но… снарядами с экразитом. Не потопили, но горел этот новейший броненосец, приткнутый на мель и спешно покинутый командой, целых двое суток. Палубных надстроек, артиллерии и труб на нем практически не осталось. Это при почти целом броневом поясе. На некоторое время от наших кораблей вражеские флоты стали шарахаться.

Королю Бисеру после такого широкого жеста со стороны военно-морского флота не оставалось ничего другого, как сдуть архивную пыль со звания гвардейского штаб-фельдфебеля, никому давно не присваиваемого, и возвести меня в него, чтобы сравнять перекос. Лейтенант флота равнялся армейскому старшему лейтенанту. Но вот морскую форму король мне носить запретил. Из вредности, как я думаю.

А я что? Я разве для себя старался? Для бронепоезда. Что это за бронепоезд, вооруженный одной шрапнелью? Смех один.

Премия от императора за изоляцию экразита была очень щедрой. Ее хватило даже на то, чтобы выкупить просторную и неплохо оборудованную механическую мастерскую в пригороде.

Ворота нашего нового завода украсила сетчатая перекладина, на которой под лучами солнца сверкали посеребренные деревянные буквы «ГОЧКИЗ».

Совместную фирму мы реорганизовали. Основой холдинга стало паевое товарищество «Гоч и Кобчик» — парковочная контора аккумуляции прибыли, наших патентов и прочих авуаров, связанных с оружейным бизнесом. А для завода мы основали новое акционерное товарищество на вере «Гочкиз», в котором Гоч выступил исполнительным директором, а я возглавил совет акционеров. В эту новую структуру мы и решили привлечь сторонних пайщиков с ограниченной ответственностью. То есть в управлении предприятием они не участвовали, но получали по акциям гарантированный минимальный годовой дивиденд. Контрольный пакет акций этой командиты мы оставляли за собой в личном пользовании. Десять процентов запарковали на паевое товарищество «Гоч и Кобчик», которому завод должен был платить еще и роялти за патенты и ноу-хау. Такая вот схема из двадцать первого века. Надежная защита от корпоративного захвата, потому как само паевое товарищество не вело никакой хозяйственной деятельности вообще и цеплять его было не за что.

Труднее всего оказалось уговорить самого Гоча на такую схему. Его честная душа сопротивлялась любым попыткам как-либо ущемить пайщиков. Даже законным.

Еще десять процентов я зарезервировал для рецкого маркграфа с предложением, от которого он не сможет отказаться, — организовать филиал «Гочкиза» во Втуце. Пока же туда мы передали заказ на деревянные кобуры-приклады из горного ореха. Столяры в Реции знатные.

На пять процентов неожиданно вложился Онкен.

На три процента каждый подписались Вахрумка и Плотто. Им мы по дружбе дали рассрочку под обещание никому об этом не болтать.

Оставшиеся акции пока задепонировали в банке, в ожидании более влиятельных пайщиков, чем перспективные офицеры. Заинтересовались оставшимися акциями банкиры. Но мы оба были категорическими противниками сращивания промышленного капитала с банковским. Гоч интуитивно, а я так знал, что банки в конце концов подгребут под себя любую промышленность, стоит их только на приставной стульчик допустить.

На банкете в Политехе по случаю моего докторства «гонорис кауза» капитан-лейтенант Плотто наконец-то познакомил меня с кружком энтузиастов двигателей внутреннего сгорания. Выполнил давнее обещание. Но я совсем не был настроен на инженерные дискуссии — голова моя в этот момент была совсем другим занята. Где достать денег? На банкет я последнее вытряхнул, хочешь не хочешь, а надо! Этикет, его маму… Так что я особо и не обрадовался этому знакомству — поить их было мне не на что.

Вот так-то вот. Числюсь я состоятельным человеком. Фабрикантом. Домовладельцем. Жалованье получаю хорошее, порционы, рационы… Премии бешеные временами капают за изобретения. А деньги как вода сквозь пальцы…

Поэтому энтузиастов этих слушал я вполуха. Вот если бы осенью они мне попались — растерзал бы. А так я уже знал, что двигатели внутреннего сгорания в этом мире очень несовершенные и маломощные. Большинство вообще считает их тупиковой ветвью прогресса по сравнению с совершенством паровых машин. Даже движки внешнего сгорания типа стирлинга и то выглядят здесь предпочтительней.

Мне же нужны были компактные и тяговитые двигатели на дрезины и автономный мотоброневагон, который может действовать как отдельная подвижная артбатарея в отрыве от основного БеПо.[9] Крайне. Иначе никакой вундервафли у меня не получится, а так… рядовой бронепоезд. Примитивный панцерцуг…

С компактным паровиком, способным толкать многотонный броневагон, вышел облом. И не потому, что инженеры в депо считали невозможным сделать такой нормально, а потому что уже делали нечто подобное еще до меня. Простой мотовагон тянул двигатель от рутьера, причем с приличной полезной нагрузкой в двенадцать тонн. А вот бронированного монстра с пушечными башнями он если и потянет, то, по расчетам, только очень тихим ходом. А мне требуется, чтобы катился такой ужас по рельсам хотя бы со скоростью в тридцать — тридцать пять километров в час. Да и компактным этот паровик можно назвать только с большой натяжкой. Один маховик двухметрового диаметра чего стоит…

Не подошли мне и паровые машины с вертикальными котлами, хоть и компактны, но слишком маломощны. Заводские подъездные пути их поляна. Да дачные поезда.

То, что могло двигать дирижабль, также не подходило. Маловато для бронепоезда тяги, когда двигатель под скорость заточен, раскручивая пропеллер на высоких оборотах, а подъемную силу ему газ в баллонетах обеспечивает.

По этой же причине мне не подходили для основного бронепаровоза и скоростные пассажирские локомотивы. Они могли гнать курьерский состав со скоростью в семьдесят верст в час, но при этом им не хватало тяги тащить обычный товарняк. Ну что там весит максимум сорок человеческих тушек на вагон по сравнению с бронелистом? Да даже по сравнению с простыми мешками с мукой, плотно уложенными штабелем на весь вагонный объем. Да и высокие они — одни колеса по два метра диаметром.

Несмотря на карт-бланш от короля и полную поддержку интендантства, ничего у меня не вышло и со специальным бронепаровозом низкого силуэта на паровой машине замкнутого цикла. Требовалось все конструировать заново, и дело это небыстрое, новаторское, особенно в области материалов для турбины.

Не получилось ничего с прогрессорством и новациями, однако время было потеряно. Пришлось спешно блиндировать то, что нашлось под руками из подходящего. Переводить паровоз с конденсацией пара (как тут говорили — «на мятом пару») на впрыск жидкого топлива, вешать танки с горючим на сам локомотив вдоль котла, что дополнительным бонусом, кроме уменьшения дымности паровоза (не последняя характеристика для боевой машины), освобождало угольный тендер под командный пункт. При этом сохранялась дальность «угольного» перегона, а водой заправляться можно было вдвое реже.

Попивая кислое белое вино центральных провинций империи, я вяло перекидывался с инженерами репликами и слушал их вангования по поводу того, что внутреннее сгорание все равно в будущем победит, так как теоретически они обосновали, что оно обеспечит лучший коэффициент полезного действия. Но я начал в этом уже сомневаться. Здесь паровые машины куда совершенней и производительней, чем были в моем мире. И паровозы на перегретом пару выдают куда больше нашего земного КПД в семь процентов.

К тому же на чем ДВС[10] будет здесь работать? На керосине? Бензин тут пока продают пузырьками в аптеках как антисептик. Да и тот по плотности ближе к керосину, а его октановое число боюсь даже загадывать.

Керосина же на всех не хватит. Пока тут не появится нормальной электрической лампочки накаливания, альтернативы у керосиновой лампы долго еще не будет вне крупных городов, которые газифицированы. И в городах керосинки все сильнее вытесняют на кухнях дровяные печи. Откуда возьмется лишнее топливо?

Про дизель на солярке лучше и не заикаться. Некому и нечем тут пока сделать топливный насос высокого давления. Прецизионных станков нет, как и точной механики. Все пока ручками точат. Не у ювелира же плунжерные пары заказывать?

И вот тут-то, оборвав мои невеселые мысли, и позвучала фраза, которая меня вывела из сумеречного состояния и заставила прислушаться.

— Вы как хотите, господа, — вещал высокий худой инженер в партикулярном платье, одновременно протирая пенсне и размахивая им, — но я считаю, что все силы надо бросить на нефтяные калильные двигатели. В них, кстати, мы добились наибольшей мощности — двадцати четырех лошадиных сил. Большой траулер с таким двигателем четвертый год нормально эксплуатируется и на спокойной воде выдает десять узлов, а при волнении ровно держит шесть-семь. Рыбаки довольны, потому как в море с пресной водой негусто, и паровая машина привязывает к определенным маршрутам. Не всегда рыбным… При этом сам двигатель совсем небольшой по сравнению с судовой паровой машиной, что освобождает трюма для полезного груза. И грязи от нефти меньше, чем от угля, выхлоп чище… хоть и более вонючий. Да у меня самого на опытовой барже такой же стоит, только поменьше. На пятнадцать сил всего. Но для реки и этого хватает с запасом.

Естественно, я тут же напросился в гости. На баржу.

— Я должен видеть это чудо собственными глазами, — воскликнул я, чем польстил энтузиасту.

И приглашение было моментально озвучено.

В этом месте набережной Обры я еще не был. Здесь, где выше по течению реки кончались цивильные, одетые в гранит набережные, вдоль высокого берега стояли внушительным рядом длинные и короткие деревянные баржи. Большинство их явно использовалось под жилье, если обратить внимание на заметное количество женщин и детей на палубах да на развешанное в несколько рядов белье на просушке, напоминающее флаги расцвечивания на военных кораблях.

Противоположный восточный берег реки был пойменным, с заливными лугами и радовал глаз пасторальной картиной неторопливо пасущихся, мощного сложения рыжих коров местной мясной породы. Я насчитал до десятка внушительных стад. Каждое со своим пастухом, мальчишкой-подпаском и крупной лохматой собакой. А то и двумя-тремя псами. Одно такое стадо высыпало на берег, на водопой, радуя глаз пасторальной картиной. По краю этого огромного луга вдоль лесной опушки стояли большие шалаши и примитивные загоны для скота из толстых жердей.

— Эвин, — спросил я пригласившего меня сюда инженера, когда мы выбирались из моей кареты на высоком берегу. Двигаться вниз к воде можно было и в экипаже, но дорога на съезде такая, что мне стало жалко мою кобылу, — кто тут живет? На баржах…

— Разный народ, Савва. — Мы уже перешли по дороге на «ты» и обращались друг к другу по имени. — В основном люди квалифицированные, но которым не хватает средств обзавестись собственным жильем в городе, а снимать чужие углы нет желания. К тому же на барже просторно. И кольцо конки недалеко. Минут пять пешком отсюда. Удобно.

Что да то да, жилье в Будвице кусалось своими ценами. Столица везде столица. Я сам дом с участком смог только в пригороде купить, а считаюсь вроде состоятельным человеком.

— А зимой? — спросил я.

— Что тут той зимы, — пожал он плечами. — Пошли.

И показал мне пример, начав спускаться по крутой тропинке, местами укрепленной деревянной лесенкой с перилами. Я, оставив кучера при лошади, двинулся за ним. Кучер у меня в военной форме и вооруженный автоматическим пистолетом, так что, надеюсь, все будет хорошо и ничего экстраординарного за мое отсутствие не произойдет. Хотя местечко тут для города глуховатое, а карета у меня нарядная, да и лошадь красивая.

Внизу часть пляжа была превращена в низенький дебаркадер с дощатым настилом.

— А ближе к центру такую баржу поставить можно? — проявил я любопытство.

— Нет, — откликнулся инженер. — Штрафуют. Могут и саму баржу конфисковать. Там только у специальных спусков для ломовиков стоять можно, и то только под погрузкой и выгрузкой.

Ага, видел я в городе на набережной такие двойные каменные пандусы с площадкой между ними почти у уреза воды.

— Йоску! — крикнул Эвин, остановившись у баржи, выкрашенной веселенькой голубой краской выше уровня осмоления днища. — Опять дрыхнешь без задних ног?! За что я тебе только деньги плачу?

Над высоким бортом баржи, стоящей к берегу носом, появилась фигура в полосатой нижней рубашке с закатанными выше локтей рукавами и всклоченной небритой и заспанной харей. Харя заразительно зевнула во всю могучую пасть и примирительно сказала:

— Ну чё орать-то, господин инженер, ща сходню подам. Один момент.

— Здесь у меня и жилье, и мастерская, — похвастался инженер, когда мы поднялись на палубу. — Единственное неудобство — анфиладное расположение помещений, но тут уже ничего не попишешь… Поскольку тебя интересует двигатель, то мы сразу пройдем в машинное отделение. Не возражаешь? Тогда прошу за мной, — сделал он приглашающий жест в сторону кормовой надстройки.

Палуба оказалась интересной. Вся середина ее была сделана в виде этакого цехового остекленного фонаря, который приподнимался на полметра над палубой и имел крышу в форме домика, из которой торчали две жестяные трубы под грибочками. Печные, наверное… потому как за надстройкой виднелась высокая, почти пароходная труба. Пройти на корму можно было только вдоль бортов.

Когда я спустился вниз, инженер уже зажигал керосиновые лампы по углам.

— Как тут просторно, — удивился я.

— Тут раньше стирлинг стоял, а мой движок намного компактней будет, — похлопал он ладонью по узкому механизму, выступающему на полтора метра от пола. — Вот и стало просторно.

— А старый двигатель где?

— На основе старого стирлинга мы с приятелем решили устроить электростанцию, чтобы не зависеть от ненадежных батарей. Не знаю, что получится еще из наших штудий… Но некоторые наметки рабочие у нас уже есть, — гордо заявил он.

— Да… — согласился я. — За электричеством будущее.

— Но пока это мало кто понимает. Ретрограды, — откликнулся он на мою реплику. — Я так думаю, что механика скоро достигнет своего предела и прорыв в будущее можно сделать только на электрическом приводе. Расчеты так показывают. Но как это все воплотить в металл? Не один десяток лет пройдет, пока все возможные варианты переберем. Но вот увидишь, Савва, я впишу свое имя на скрижали науки, — глаза его при этом фанатично сверкнули.

— От химии много будет зависеть, — подал я реплику. — Изоляция, будь она неладна, все тормозит.

Тут застучали каблуки матросских ботинок по трапу, и ввалившаяся в машинный трюм толпа оборвала наш научный треп.

В одном из углов помещения было оборудовано нечто вроде кузнечного горна. По команде инженера там развели коптящую мазутную горелку, на которую положили металлический шар размером с кулак. Один матрос встал к мехам и стал подавать на горелку воздух. Трюм был слабо освещен всего четырьмя керосиновыми лампами, но основное действо было видно. Двое матросов вертелись у горелки, а еще четверо лениво расселись на рундуке с противоположной стороны от двигателя.

Активно качались меха горна, и так продолжалось некоторое время, пока человек у горелки не поднял с пропитавшейся маслом и нефтью палубы длинные кузнечные щипцы и выхватил ими из горелки раскаленный добела металлический шар.

— С дороги! — крикнул он, добавив для доходчивости несколько забористых матросских ругательств, пробежал мимо меня к двигателю и вставил куда-то там эту пламенеющую штуковину. А второй захлопнул за ним крышку двигателя.

— Крутите! — приказал инженер и неожиданно для меня добавил парочку пролетарских выражений для доходчивости. — Быстрее!

И четверка матросов на лавке дружно подорвалась и стала вручную раскручивать небольшого диаметра маховик, который, к моему удивлению, со второй попытки завел мотор, застучавший часто и громко. На удивление ровно с характерным таким звуком «бонг-бонг-бонг…».

Я подумал, что кузнечный горн — это не выход. Пора «изобретать» паяльную лампу.

А заодно и керогаз для жены, которая постоянно жалуется, что на керосинке готовить долго и фитили коптят.

— Йоску, мать твою за ногу, давай большой круг по реке, — приказал инженер, и часть матросов исчезла в зеве крутого трапа.

И снова превратившись в рафинированного интеллигента, Эвин стал объяснять мне принцип работы этого недодизеля, работавшего на сырой нефти. Ничего у этого движка не было, ни свечей, ни электрики, ни стартера, ни топливного насоса, ни карбюратора. Прост он как кувалда. Даже цилиндр в нем и то один. И раскаленный шар именно на головку цилиндра и укладывали, а потом уже порционно поливали нефтью, которая тут же испарялась — этакий эрзац форсунки.

Запускается этот калильный движок очень быстро, несмотря на все танцы с бубнами при накаливании полого шара. К тому же может работать на всем, что горит, лишь бы топливо было жидким. В этом случае он сам себя смазывает тем же, на чем работает.

— Главное в моем двигателе то, что он дает длительное время очень ровный ход, что делает его просто незаменимым на водном транспорте.

— А на суше?

— На суше? Если в транспорте… — инженер на секунду задумался. — То разве что на пахотных тракторах я его вижу, дороги у нас сами знаете какие… а это означает высокие ведущие колеса и привод от двухметрового маховика. И таким образом мы ничего не отыгрываем от рутьеров, которые в наше время являются весьма продвинутыми и совершенными машинами. Разве что запускаемся быстрее. Просто не выдержим конкуренции с давно налаженным производством. А вот в насосах… или на воде… Сейчас сам увидишь. Прошу наверх.

Оставив в машинном трюме на вахте двух мотористов, мы поднялись на свежий воздух.

Под ногами слегка подрагивала палуба.

— А на рельсах как себя этот двигатель поведет? — продолжал я допытываться.

— На рельсах, я думаю, прекрасно… — ответил он, протирая пенсне. — Разве что небольшая проблема с реверсом будет, когда требуется сначала притормозить и уменьшить обороты, а потом двигатель сам собой раскрутится назад. Но на рельсах с паровой машиной никто не конкурент, хотя ее постоянно держать теплой приходится.

Баржа отчалила от берега и, развернувшись носом на север, неторопливо пошла по реке, оставляя за кормой медленно проплывающие берега.

День выдался чудесный. Погода шепчет… Пейзаж красивый. Так бы и отдыхал себе. Уйти бы сейчас на кораблике за город, в шелест листьев и щебетание птиц. Костерок запалить. Шашлычка пожарить. Водочки принять на грудь. А там и порыбачить всласть на зорьке…

— Видел уже наш город с реки? — спросил меня инженер.

— Нет. Не довелось еще, — сознался я.

— Много потерял. Но сейчас наверстаешь.

Показались гранитные набережные и заводские здания красного кирпича, дымящие высокими трубами.

— Вот он, главный центр имперской индустриализации, — гордо заявил Болинтер. — Нигде больше нет такой концентрации промышленности, как в Будвице, разве что на островах у наших врагов. Вот враг и рвется захватить наш город, чтобы одним ударом ослабить империю. Ее экономическую мощь.

— А ты хотел бы помочь обороне нашего города? — спросил я с подначкой.

— Я бы с удовольствием, но меня даже в армию не взяли. Сказали, что имею недостаточный вес при моем росте. Негодник я, — развел он руками.

Да, высокий Эвин — почти два метра ростом и худой как жердь.

— Не обязательно с винтовкой по полю бегать, чтобы принести пользу обороне любимого города, — заметил я и стал думать о его двигателе.

По габаритам недодизель вполне вписывался в отведенный объем задуманного мной автономного мотоброневагона. Так что пора улавливать этого энтузиаста в сети.

— Да я с превеликим удовольствием, — вполне искренне и даже немного пылко заявил инженер. — Только кто меня возьмет.

— Эвин Болинтер, смирно, — перешел я на командный тон. — Властью, данной мне его величеством королем Бисером Восемнадцатым, я призываю вас в качестве специалиста в особый отряд гвардейской артиллерии до конца военных действий. Теперь ты в армии, Эвин. За какое время ты построишь мне такой же двигатель?

— А гвардия мне заплатит за то, что уже сделано?

— Обязательно, — пообещал я.

Прикинул, что я даже из своих денег доложу, в конце концов.

— Тогда у меня есть еще один такой движок в состоянии… — инженер на секунду закатил глаза под брови, — да почти готовности.

Солнце склонилось к западу. Еще немного и закатится за ближайший лес.

— Хорошая экскурсия, красиво тут на реке, но, увы… завтра с утра мне на службу, — щелкнул я крышкой часов. — Да и вечером еще дела есть. Так что поворачивай, Эвин, обратно. И готовься к призыву.

— А добровольчество оформить можно как-нибудь? — спросил он с надеждой.

— Попробую, — ответил я. — Но пока ничего не обещаю. Там же медкомиссия о-го-го…

В королевском кабинете, уже во дворце, кроме меня, Онкена, кронпринца и короля присутствовали еще пехотный генерал-майор, который очень косо посмотрел на мое присутствие в высоком кабинете, и тот самый полковник, который меня зверем обозвал.

— Ваше величество, — прокашлялся генерал, — не слишком ли в расширенном составе мы собрались обсудить столь важный вопрос?

— Не слишком, — ответил король. — Кобчик мой доверенный человек. К тому же у него есть редкое качество: он не стесняется мне в лицо говорить свое особое мнение. А его бронепоезда вы сегодня видели… — военные кивнули. — На них возлагается роль острия копья в наших с вами планах.

— К тому же Кобчик постоянно видит сны, в которых он командует фронтом, — улыбнулся кронпринц. — Как утверждает — кошмары.

Военные усмехнулись.

— Приступим, — произнес король, пропустив мимо ушей шутку сына.

А я запоздало подумал о том, что весь аппарат принца стучит ему про меня даже в мелочах.

— Полковник, карту, — приказал сократившийся в амбициях генерал.

Выдержка у генерала была отменная. Школа! Учитывая, что в депо король этого самого полковника, который сейчас на большом столе раскладывал склейку, заставил передо мной публично извиниться за неуместную шутку… А что королю оставалось делать при виде блондинистых горцев, которые, передвинув удобнее кинжалы на поясе, активно стали подтягиваться ко мне… Рецкая солидарность она длинную репутацию имеет. Так что смотрел на меня генерал теперь серьезно, видимо подозревая во мне королевского бастарда. Не меньше. Ну я так думаю…

— Онкен, позови сюда кого-нибудь из своих, к секретам допущенных… — приказал король. — Будет протокол вести, чтобы дельные предложения не забыть потом.

Повернулся к столу и спросил:

— Итак, полковник, что у вас там, в имперском генштабе намудрили с нашим наступлением?

А я только сейчас обратил внимание на малиновые лампасы на полковничьих штанах. Так вот ты какой, лесной олень? Мозг имперской армии…

Беззвучно просочился в кабинет молоденький флигель-адъютант из дворцовых, присел в сторонке за небольшой столик, приготовив блокнот и карандаш.

Король разрешающе кивнул головой.

— Итак, ваше величество, ваше высочество, господа… — Полковник изобразил на все стороны короткие поклоны согласно титулованию. — Летнее наступление мы начинаем в день «Икс» трехсуточной артподготовкой, которая смешает с землей полевые укрепления врага новыми снарядами с экразитом. После этого мы вводим в бой бронепоезда, которые прорывают остатки вражеской обороны вдоль линии железной дороги, а вслед за ними — линейные батальоны ольмюцкой пехоты, занимающие рубежи завесы. После этого на третьи сутки наступления вводится в прорыв армейский корпус с основным заданием…

Судя по докладу, который полковник активно иллюстрировал на карте, нам — королевской армии, предлагался очередной «Верден», под прикрытием которого имперский экспедиционный корпус оттяпывал у врага значительный кусок побережья Северного моря до реки Ныси. Главным рубежом достижения наступления в районе железной дороги объявлена узловая станция Неясь в семидесяти километрах от фронта — основная база снабжения войск фельдмаршала Смигла. Там соединяются две ветки железной дороги из восточных глубин царства с веткой с севера, которая заканчивается на побережье торговым портом. И оттуда же, из Неяси, идет на юг недавно построенная рокада полноразмерной колеи для снабжения царских дивизий южного фаса фронта.

Основная задача наступления — овладеть морским портом и перекрыть снабжение царской армии через него военной помощью от Островного королевства. На востоке и на юге ольмюцкая армия в ходе наступления ставила на захваченных рубежах оборонительную завесу. Главный удар приходился на север с охватом немногочисленных вражеских оккупационных частей, которые поставляют конных наблюдателей за разделяющими нас болотами, охраняют железную дорогу, речные порты и стоят гарнизонами в более-менее крупных населенных пунктах. Для захвата морского порта и зачистки местности от войск противника ольмюцкой армии придавался имперский армейский корпус в составе двух пехотных и одной кавалерийской дивизии с частями артиллерийского и пулеметного усиления… Для поддержки — один шпальный эрзац-бронепоезд от нас.

На остальных участках Восточного фронта запланировано «без перемен».

Далее полковник сыпал номерами частей и соединений как наших, так и противника. Генерал его иногда поправлял, озвучивая новые данные о передвижениях и дислокации.

Вот, в общем-то, и все.

— Твое мнение, Кобчик? — спросил король, не оглашая своего отношения к плану.

— Ваше величество, я готов умереть по вашему приказу в любое время. Все дело в том, принесет ли моя смерть пользу империи и королевству или нет. Ваше величество, ваше высочество, господа, — кивнул я всем по отдельности по приложению титула. — Я не посвящен в высокие стратегические замыслы генерального штаба, но по плану этой компании мне предложено погибнуть в любом случае. Потому что наступление это провалится.

— Объяснитесь, фельдфебель… — возмущенно воскликнул полковник, выделив мое низкое воинское звание с особой ехидцей.

— Когда после ранения я находился на излечении в санатории, то там мы с фронтовыми офицерами делились опытом. Опыт Западного фронта показывает, что, пока идет многодневная артподготовка, враг успевает стянуть к этому месту фронта все свободные резервы и добивается именно на этом участке существенного численного превосходства над наступающими, хотя по военной науке должно быть наоборот. Даже если нам, паля все вокруг огнем, удастся прорваться по железной дороге к узловой станции и даже захватить ее, то очень скоро мы окажемся на ней в полном окружении, отрезанные от основных сил. После этого нам не останется ничего другого, как дороже продать свои жизни до полного исчерпания боекомплекта. А булавочный прокол вдоль железной дороги враг заткнет свежими резервами.

Я остановился, без разрешения налил себе воды из хрустального графина и жадно выпил.

— Продолжай, Кобчик, — поощрил меня король спокойным тоном.

— Так вот, ваше величество… — заговорил я снова. — Погибнуть хотелось бы с пользой, а не просто так. А так… положив отборных людей и новейшую технику, добившись лишь небольшого тактического перевеса на неподвижном фронте… Мне предлагается стать фельдмаршалом Смиглом, который полгода стучится лбом о наши форты, прикрывающие столицу. Первый вопрос шкурный — почему я должен удерживать захваченную узловую станцию именно три дня в лучшем случае с неполным батальоном? Отбивать ее царцы будут любыми силами вплоть до привлечения резервной дивизии из-за реки. В итоге нас за трое суток просто шапками закидают.

— Станцию сначала еще захватить надо, — усмехнулся генерал.

— Именно, — согласился я с ним. — И с этим связан второй вопрос. Зачем вести артподготовку трое суток? Чтобы, стреляя ночью по площадям, разбить железнодорожный путь и сорвать выход бронепоезда на авансцену? И бронепоезду вместо выполнения боевой задачи придется в таком случае на передовой прикрывать ремонтников, восстанавливающих рельсы и шпалы под огнем противника. Результат, скажем так, неопределенный. Кстати, что говорит разведка о состоянии путей?

— Вот об этом нам новый начальник разведки и доложит, — поддержал меня король.

Генерал прочистил горло и сообщил:

— Пока всеми воюющими сторонами железная дорога считается как бы общим достоянием, а подвижной состав и железнодорожники — переходящим призом. Они вроде как неприкосновенны, потому и работают на того, в чьих руках станция. Так что пути должны быть в полном порядке. По крайней мере, до сих пор так и было. Обходчики с обеих сторон регулярно проверяют состояние и крепления шпал и рельсов. Но вот после применения вашего бронепоезда ситуация может кардинально измениться. Вы понимаете это, штаб-фельдфебель?

— Более чем, ваше превосходительство, — слегка склонил я голову в его сторону.

— У вас есть другие предложения? — настаивал новый начальник службы разведки ольмюцкой армии. — Вы же командовали фронтом во сне, — не удержался он от шпильки.

«Вы хочете песен? Их есть у меня». Только вот примерим на себя роль дедушки Брусилова и пойдем резать «правде матку».

— Кто искал Савву Кобчика с горы Бадон? Я перед вами, — заявил я на рецком наречии, заходя в кордегардию в полуподвальном этаже дворца.

Дюжина рослых горных стрелков встала при появлении старшего по званию и склонила коротко стриженные блондинистые головы одновременным четким коротким кивком.

Унтер-офицер сказал за всех:

— Рады видеть вашу милость в полном здравии. У меня для вас письмо от его светлости рецкого маркграфа.

И он вынул из планшетки пакет и протянул мне.

Я сломал печати и стал читать:

Вложил письмо обратно в конверт. Прочитал приказ о снайперах. И все бумаги засунул уже в свой планшет. Подумал немного и сказал, оглядев по очереди этих суровых чудо-богатырей:

— Друзья, пока вы не приступили к службе, вы мои гости. По старому горскому обычаю.

И погнал дежурного гвардейца поймать нам на проспекте пару наемных колясок.

Пока тот бегал, позвонил на завод и попросил предупредить жену, что сегодня у меня дюжина гостей. Реции.

Стрелки были опытными путешественниками, и все их вещи поместились у каждого в один ранец. Плюс винтовка. Так что проблем с багажом не было.

В мою карету я посадил только унтер-офицера, перетереть с ним кое-какие вопросы без подчиненных. Остальные за нами неторопливо катили на извозчиках.

На вокзале еще наняли ломовика с дрогами, на которые попытались погрузить все ящики, но его бедный стирх не потянул, и огорченный биндюжник пошел звать на помощь товарищей, досадуя на то, что придется делиться заработком.

Когда наконец вся компания на пяти экипажах ввалилась на мое подворье, умница Элика встречала стрелков на нижней ступеньке крыльца в национальном платье горянки, держа в руках поднос с дюжиной стаканов чистой колодезной воды.

Горцы оценили уважительное с ними обхождение на чужой стороне. Это было видно по их довольным лицам. Каждый брал с подноса стакан, неторопливо выпивал холодную, цепляющую зубы воду и опрокидывал последние капли под ноги хозяйке с пожеланиями плодоносящего чрева. Теперь они гости на этой земле.

А потом был обильный пир. Я даже удивился, как много здесь успели наготовить за то время, пока мы мотались по городу. Правда, пировали с умеренными возлияниями, но неумеренными тостами. Все же завтра служба.

А после пира большой перекур в садовой беседке, где наконец-то, по горскому этикету, стрелки смогли задать самый для них животрепещущий вопрос.

— Командир, где мы будем воевать? — Я уже научил их, как ко мне обращаться в неофициальной обстановке, а то ляпнут где ни попадя по привычке «вождь». Оно мне надо, гусей дразнить? Они и так на меня со всех сторон шипят.

— В поле, в лесу, иногда в городах, но чаще всего в болоте, — ответил я им честно. — Гор тут нет. Так… холмики. И воевать придется совсем по-другому.

— Кто нам покажет, как надо?

— Я и покажу.

И удовлетворенно улыбнулся. Все же шесть снайперских пар — это сила. Это здорово. Особенно когда вовремя. Спасибо маркграфу.

А еще стрелки меня откровенно рассмешили, похваставшись как рецкой новинкой — «швейцарскими ножиками о двенадцати лезвиях» работы дяди Оле с горы Бадон.

— …те, кто непосредственно эксплуатирует стрелковое оружие и чья жизнь напрямую зависит от него, хотят, чтобы оно габаритами и весом было поменьше, а по устройству и техническому обслуживанию проще, — выступал я после стрельб перед высоким собранием в полигонном павильоне. — Емкость системы питания, скорострельность и живучесть конструкции они желают иметь повыше, а вот бункеровать пулемет боеприпасами — пореже. И удобней. В том числе имеется в виду удобство рабочей позы стрелка и его помощников. Носимый боекомплект желательно иметь по весу маленьким, а по числу выстрелов большим. И мы не вправе говорить солдатам, что они в своих суждениях не правы. Ведь именно они эксплуатируют нашу технику на переднем крае фронтов. Наша задача дать солдатам такую технику, которая при своей убойности была бы еще технологичной в производстве и удобной в пользовании. У меня все, господа. Вопросы?

Уложился я в двадцать минут регламента. Мне было проще выступать, чем другим конструкторам. Я все-таки настоящий пулеметчик, обученный воинской профессии в Российской армии. На совесть обученный, с учетом опыта двух мировых войн и кучи локальных конфликтов. А все остальные тут пока, как слепые кутята — в каждый угол тычутся на ощупь. Вот я и не стал тупо рекламировать наш аппарат, а заострил внимание на тактике применения пулеметов в современной войне.

— Каково главное преимущество автоматических пулеметов перед механическими, по вашему мнению? — Вопрос задал полковник из ставки, сделав интонационный нажим на «моем мнении».

— Главное?.. — Я на секунду задумался. — Главное преимущество в том, что автоматический пулемет на станке-треноге сократил для врага пулеметчика с ростовой мишени до грудной. Даже если считать, что все остальное равноценно, то мы имеем меньшие потери обученного личного состава.

И чую, не убедил… Да они там в ставке и генштабе не военные, а бухгалтера. Ей-богу! Для них солдаты всего лишь цифра в дебите с кредитом. Зла не хватает. И понять их можно, воспитаны так, а вот простить…

— В чем вы как конструктор видите преимущества вашей машинки перед трофейным образцом? Ну, кроме габаритов, конечно. — Ого… целый генерал-лейтенант удостоил меня вопросом.

— В том, что мой пулемет имеет в три раза меньше деталей.

— И что это нам дает? — не понял он.

— Грубо… в три раза меньше занятых рабочих и станков. Меньшую материалоемкость. Соответственно — я опять же грубо округляю — позволяет сделать три пулемета вместо одного. За то же время.

Вундервафля островного короля больше всего мне напомнила первые пулеметы Хайрема Максима на своем орудийном лафете. Правда, большим пуленепробиваемым щитом этот лафет они обустроить озаботились. Кожух водяного радиатора латунный, гладкий и блескучий. Лента холщовая, проклепанная латунными полосками. Затвор бронзовый. Автоматика с «максимкой» похожа — отдача короткого хода ствола. Но вес… больше полутонны. И это еще без зарядного ящика. У нас с Гочем пушка пехотная легче получилась.

— А то, что лента трофейного пулемета имеет в пять раз бóльшую емкость патронов, чем ваши кассеты, это вас не смущает? — ехидному майору артиллерии, видно, надоело молчать.

— Ни в коем разе. Насколько я заметил, матерчатая лента имеет постоянную тенденцию к перекосу и истиранию. И чтобы этого не допустить, требуется приставлять к ней специальный номер расчета, который бы ее постоянно придерживал. Да вы это сами видели на стрельбах. Материал этой ленты подвержен агрессивному влиянию окружающей среды — морозу, инею, дождю, что изменяет ее физические свойства. Часто фатальным образом для расчета пулемета в бою.

О том, что на проклепки матерчатой ленты идет дефицитная латунь, я промолчал — свои кассеты также латунные.

— Сколько пулеметов, по вашему мнению, требуется по штату иметь в пехотном полку? — подал голос Онкен.

— По одному на пехотный взвод было бы идеально, — ответил я, вызвав у генералов шок.

— Этак мы огнеприпасов не напасемся, — подал кто-то голос с задних рядов.

Кто? Мне не было видно. Да и плевать. Ответ на такой вопрос у меня заготовлен давно уже.

— Когда началась эта война, то все считали, что дневной боезапас стрелка достаточен, если у него единовременно тридцать патронов в подсумке. Сейчас, когда прошел год военных действий, дневной норматив — сто двадцать патронов. Шесть десятков в подсумках и столько же в ранце. Это при наличии однозарядной винтовки в руках у бойца. В обороне, как показал фронтовой опыт, один пулемет на полкилометра, а еще лучше один пулемет на четыреста метров фронтовой линии при достаточном инженерном обеспечении местности способен остановить любую армию. А вот в наступлении этого будет мало. В наступлении пулемет должен двигаться вместе с подразделением, чтобы оперативно поддержать его огнем в нужный момент. Для этого он должен быть легко носим силами самого расчета.

Господи, когда эта пытка наконец-то кончится? Никогда не думал, что публично выступать — это такое напряжение, что легче мешки ворочать.

Всего в конкурсе принимало участие восемь образцов новых пулеметов, если считать еще и трофейный.

Все имперские конструкции под винтовочный патрон 6,5x54 миллиметра и бездымный порох — это основное условие. Единый боезапас с винтовкой.

Три механических, облегченных, с сокращенным количеством стволов. Блоки на два, на четыре и на шесть стволов. Двуствольная версия была даже ничего так себе. Компактная. Если бы еще всю латунь и бронзу с нее перевести на сталь, то в полста килограмм уложиться можно вполне.

Одна прогрессивная, но неудачная попытка перевести стандартный механический многоствольный пулемет на электропитание от гальванической батареи. Я даже невольно взял на карандаш конструктора, чтобы потом познакомиться с ним поближе.

И три автоматических — наш «Гочкиз», трофейный уродец и, как я понял, цельнотянутый, но сильно облегченный вариант трофейного пулемета от фирмы «Лозе» на высоких колесах.

Отстрелялись примерно все одинаково, если не считать задержек у конкурентов с залежалыми патронами. Но кому-то из генералов пришла идея раздать всем патроны из одного ящика под собственным приглядом, и фельдфебель Эллпе послушно выдал требуемое из новой закладки. Так что подлянки конкурентам не получилось. Но как бы там ни было, в финал вышли мы и фирма «Лозе».

Когда меня отпустили с трибуны, я ушел в курилку. Отдохнуть от всех. Провоздухаться. Может, и покурить… надо же, какое странное желание у меня возникло. От меня уже ничего не зависит. Я все, что хотел, и сказал, и показал, а решать будут большие дяди в «полосатых штанах».

Вслед за мной вышел на свежий воздух генерал-лейтенант, тот, который задавал вопросы. Закурил папиросу, предложил мне, протянув золотой портсигар, в котором, как в пулеметной кассете «Гочкиза», рядком лежали толстые, вручную набитые папиросы с хорошо пахнущим табаком.

Я отказался.

— Благодарю, ваше превосходительство, но я не курю.

— Садитесь, флигель-адъютант, — предложил он, присаживаясь сам на лавку курилки. — Вы редкий офицер. На западе все фронтовики поголовно курят и играют в окопах в трикото.

— Даже не слышал я о такой игре, ваше превосходительство.

— Это офицеры от окопной скуки придумали. Садятся в блиндаже вокруг стола, в центре которого просверлили дырку. В эту дырку каждый просовывает веревочку, к которой под столом привязывает свои яйца. Потом на столешнице веревочки перемешиваются и все за них разом дергают. Кто кого неизвестно. Но ругани много. Такие вот теперь развлечения пошли в офицерской среде…

Я не понял, то ли он осуждает это, то ли умиляется.

— Менять чаще надо войска на передовой, — выдал я давний свой тезис. — У нас тоже поначалу все обовшивели в болотах…

— Было бы на кого менять. У вас тут благодать — фронт очаговый из-за болот. А на западе от Северного моря до швицких нейтральных гор, на всем протяжении границы с республикой, сплошняком траншеи в пять рядов с каждой стороны. И все в вечной грязи даже самым жарким летом. Так что чаще всего меняют первую траншею с последней, которая в баню сходила. И все сдвигаются к передку по очереди. Устоялась уже традиция. Но я не о том хотел вас спросить, флигель-адъютант. На ваш станок-треногу пулемет «Лозе» поставить можно? Выдержит?

— Почему нет? — пожал я плечами. — Тем более что у этого пулемета вариантов для облегчения конструкции вагон и маленькая тележка.

— Вот и хорошо, — поднялся генерал на ноги. — Вот вам моя карточка. Пулемет «Лозе» мы оставим вам здесь, как и трофейный для изучения. Если у вас получится существенно облегчить его конструкцию, то премия от имперского комитета будет очень щедрой.

Генерал ушел, бросив непогашенный окурок в ящик с песком. А я разглядел, что написано на карточке: «Князь Барч Урагфорт. Генерал-лейтенант артиллерии. Начальник Главного артиллерийского управления Имперского генерального штаба». И адрес в столице.

Ну и что это было?

Воскресным погожим днем первой декады августа на вокзале Будвица торжественно, с оркестром, цветами, в присутствии почтенной публики и репортеров всех газет, под частые вспышки магния провожали два шпальных эрзац-бронепоезда на отогузский фронт. В качестве братской помощи соседнему королевству против неразумных цугулов, которые в последнее время что-то подозрительно затихли.

Снаружи эти БеПо были поверх шпал обиты тонким стальным листом гвоздями с большими шаровыми шляпками, очень похожими на настоящие заклепки. Так что внешне эти поезда производили вид вполне себе стальных бронированных монстров, а на самом деле — голимая бутафория. Так… от шрапнели спасет, не больше.

Торжественные патриотические речи, высокие провожающие лица, вручение знамени лично королем, ответные речи «не посрамим»… паровозные гудки и все, что в таких моментах положено по максимуму пафосности, было выставлено на полное обозрение возможным царским шпионам.

Оба шушпанцера красиво, я бы даже сказал празднично, парадно раскрашенные, уже успели отметиться на линии фортов стремительным налетом на линию укреплений царцев с беспорядочной стрельбой во все стороны из всего бортового оружия и убраться оттуда с первыми же ответными выстрелами царских гаубиц. Этого не могли не отметить и все вражеские газеты, гнусно обсасывая новость про то, как огемская «гора» в очередной раз родила «мышь», хотя грозилась обрушить на врагов имперское чудо-оружие. А обрушили всего лишь навсего тривиальную шрапнель… и ту как-то трусливо из-за угла.

Впрочем, эти демонстративные налеты имели двоякую цель: успокоить врагов, приучить их не бояться бронепоезда и… раздать бойцам нагрудные знаки броневых сил королевства. По статуту знака человек должен побывать на бронепоезде хотя бы в одном бою. Обстрелять личный состав тоже не последнее дело. Тем более что от налета к налету экипажи меняли.

Теперь вроде как с нашего фронта их совсем отправляем, сформировав отдельный броневой дивизион. Два бронепоезда и состав снабжения, называемый в обиходе «черный паровоз», потому что его локомотив не блиндировали. И я вроде как тоже торжественно отбывал с ними из Будвица… до соседнего переезда, где меня ждала моя карета со шторками на окнах, чтобы тайком отвезти обратно на завод.

Усатый гвардейский фельдфебель с королевским аксельбантом Савва Кобчик до дня «икс» выпадал из обращения. Вместо него стал очень редко появляться в городе, щеголяя короткой шкиперской бородкой без усов, лейтенант флота барон Бадонверт. Чаще всего в компании корвет-капитана Вита Плотто как сопровождающее его лицо. Сбылась моя мечта. Я наконец-то полетал на дирижабле. Пока только в качестве наблюдателя за театром предстоящих военных действий. А морской мундир и борода меня разительно внешне изменили. Ну если особо не приглядываться…

За ручной пулемет рецкий маркграф отдал мне в лен всю гору Бадон и в придачу к ней баронский титул не только лично мне, но и всему нисходящему моему потомству. Это официально. А неофициально за решение насущной проблемы с пленными, программу ускоренного строительства дорог в Реции их руками и идею линейки дорожных машин на основе хорошо освоенных рецких паровых рутьеров на жидком топливе — бульдозера-корчевателя, экскаватора с прямой и обратной лопатой, грейдера, прицепного скрепера, трамбовочного катка, роторного кюветокопателя и прицепной самосвальной тележки. Но за такое барона давать не комильфо. Приземленно как-то, да мещанисто очень… А вот за пулемет самое оно по местному менталитету. Это бла-а-ародно…

В основанной акционерной коммандитной компании «Рецкие дорожные машины», куда вошел уже существующий завод по производству рутьеров, я получил треть акций. На халяву. То есть денег за них не платил. Вложился интеллектуальной собственностью — всеми гражданскими патентами на дорожные машины и навеску для них. Зато солидно деньгами вложились оба рецких банка и сам маркграф. Горцы как никто другой знают цену хорошим дорогам, а финансировалось их строительство из бюджета. Не только самой марки, но и местных общин. Через которые эти дороги строили. Да и имперский Минфин на содержание пленных деньги кое-какие подкидывал — все туда же и шло.

Но, несмотря на такое прекрасное понимание проблемы, предложенную мною одновременную сплошную асфальтизацию дорожной сети Реции маркграф решил попридержать до мирного времени. Когда срочно потребуется трудоустройство многочисленных демобилизованных фронтовиков, а пленных отпустят на родину. Пока же шли только опытные работы с вариантами состава покрытия и рецептами варки асфальта из субстанций старых нефтяных озер и накопившихся за много лет отходов от производства керосина. Маркграф меня заверил, что за одну идею асфальтовой смеси я обязательно получу минимум по пять процентов с каждого такого рецепта.

Заодно обещал прислать мне на испытания местный тол, который там уже производили, но только как добавку в аммонал для горных разработок.

Элика, узнав, что она стала баронессой, чуть с катушек не съехала. Все же это очень сильный удар для неокрепшей психики юной женщины, с детства выросшей затворницей на уединенном горном хуторе, вдруг узнать, что не только ее муж теперь барон, но и она мать барона и даже хуже того… сама баронесса. Ее просто распирало от жажды этим хвастать перед всем окружающим ее сословным миром и… блистать! Понять можно — каждая юная женщина независимо от происхождения и состояния мнит себя принцессой, центром мира, но допустить этого как раз никак нельзя было. Не ко времени…

Начинался первый этап Марлезонского балета под названием «летнее наступление на Восточном фронте». Начинался так, как никогда еще в этом мире — с массированной туфты, бутафории, маскировки, наглого обмана врага. И режима предельной секретности, в первую очередь от своих, что здесь было в новинку. За исключением очень ограниченного круга лиц, каждый получал ровно столько информации, сколько нужно было для выполнения конкретного задания. А вся пропаганда работала исключительно над прославлением нашей героической обороны. Типа сидели в ней и будем сидеть, аки былинные герои. Именно из тезиса нашей крепкой обороны так широко осветили отправку бронепоездов на отогузский фронт. Ну типа лишние они для нас.

Доходило до того, что войска усиления ближе к переднему краю везли на «пустых» санитарных поездах, опасаясь шпионского учета воинских составов на железной дороге. Дули на воду? Конечно. Но всегда лучше перебдеть, чем недобдеть при нашей из рук вон плохо работающей контрразведке. За все время она только одного реального шпиона и поймала. И то случайно, как я подозреваю.

Так что Элику, скрепя сердце, я отправил в глухие леса, на хутор к зазнобе фельдфебеля Эллпе. Пусть учится там можжевеловку гнать… баронесса, пока муж воюет.

Прежде чем отправили всех пленных с Восточного фронта в Рецию, они построили для нас в окрестных лесах несколько удобных летних лагерей, в которых теперь тайно располагалась отогузская кавалерийская дивизия и две отдельные бригады рецких горных стрелков. Сидели бойцы в глуши тихо — мышами под веником, ожидая часа «икс», как будто их и не было вообще к востоку от Будвица.

Последние царские пленные системой «подкомандировок» достраивали под присмотром королевских саперов слегка притопленную гать в северных болотах между редкими островами. И просеки к ней заодно рубили. Корчевали на них пни. Но без фанатизма… «Последнюю милю» должен был достраивать рецкий саперный батальон, который ожидался со дня на день. А пленных отправят в Рецию теми же вагонами. Лагеря военнопленных законсервировали в ожидании нового их наплыва.

Вот и пригодилась мне школьная программа. Описанные Солженицыным в «Архипелаге ГУЛаге» бригадный подряд и «большая пайка» творили чудеса мотивации среди пленных, которые в большинстве своем были призваны из крестьян. И на юг, где тепло, благодать и виноград с абрикосом растет, в первую очередь отправляли передовиков производства. А того, что они могут сбежать в болотах, мы совсем не боялись. Сами пленные этих первобытных болот страшились больше неволи.

По расчетам инженеров, уже построенная гать 37-миллиметровую револьверную артиллерию выдержать должна, как и кавалерийский обоз. Также возможно было протащить по ней горные трехдюймовки в разобранном виде. Конную артиллерию поставили самой последней в очереди — не ко времени экспериментировать.

Войска в лесах не бездельничали — отрабатывали тактику малых групп и осваивали новое для себя оружие — ручной пулемет «Гочкиз-Р». С завода поставляли их в эти части в первую очередь. Ко дню наступления по предварительным расчетам ручниками наш завод «Гочкиз» должен был обеспечить каждый взвод засадных полков хотя бы одной единицей этого вооружения. Ради такого дела мы с Гочем даже патентную заявку на него попридержали. Ибо не фиг о такой вундервафле кому стороннему заранее знать.

С пулеметами же вышла отдельная песня. Грустная…

Имперский конкурс, как можно было уже заранее догадаться, выиграл пулемет системы «Лозе». Наш «Гочкиз» со скрипом признали ограниченно годным для специальных войск. Самый массовый рынок — пехоту нам обрезали. Разве что кроме небольшой ольмюцкой армии и рецких горнострелковых корпусов, где у нас был мощный административный ресурс.

Патенты на обе системы объявили открытыми. Ими мог воспользоваться любой производитель в империи, доказавший военному ведомству качество своей продукции. Общая практика. Однако пулемет не лопата и не штык. И даже не автомат ППШ,[15] чтобы делать его в любой кроватной мастерской. Тут необходимы специальное оборудование и технологии, а они не у всех есть.

В отличие от Гоча, я нисколько не огорчился, потому как к такому повороту был заранее готов. Портфель заказов на пулеметы под винтовочный патрон у нас был создан еще до подведения итогов конкурса и авансирован, потому производственного ритма не сбивал.

Разве что пришлось создать особую группу по изучению трофейной техники. Куда я относил и пулемет системы «Лозе». Торопить особо этих ребят не стали, но задачу поставили им четко — не скопировать тупо, а выдать технологическую карту модернизации этой системы конкретно под наш завод.

После чего мы с Гочем разошлись в разные стороны. Просто ушли в другие ниши, не занятые пулеметом «Лозе».

Он ваял крупнокалиберный пулемет.

Я — ручной.

Не сам ваял, мне просто некогда. На мне и снайпера еще висели, и бронепоезд, и даже воздушная разведка. Группа инженеров-энтузиастов из Политеха под моим руководством, проникнувшаяся грандиозностью революционной идеи, рассчитывала и конструировала ручной пулемет по моим схемам и рисункам. Таким образом, я стал настоящим генеральным конструктором. В отличие от Гоча, который любил слесарить сам, любовно подгоняя детали целым выводком разнообразных напильников. В эти моменты он весь внутренне светился, и я ему отчаянно завидовал. У меня самого не было такой любимой работы. Разве что страусы… но они остались на семейной ферме под Калугой.

Переход на проектный метод показал свою эффективность до самой производственной линии. Там уже вступали в силу другие законы. В первую очередь законы ритмичности и логистики. И слава ушедшим богам, что у нас было на кого эту обузу скинуть. Жалованье цеховым мастерам и технологам мы платили такое, что работали они на совесть.

Кстати, похвалюсь, что это я выделил технологов в отдельную заводскую профессию. Впервые в империи. Тут пока все инженеры-универсалы, и никто не видел никакой пользы в узкой специализации. А польза пошла с первого же месяца сокращением материалоемкости и часов работы в пересчете на одно изделие. Правда, пришлось для начала вводить понятие технологической дисциплины со штрафами за ее неисполнение. И утрясать конфликты технологов с начальниками цехов. Конфликты эти, к слову сказать, чаще всего были личностными, а не производственными — издержки роста. И в большинстве случаев достаточно было просто публично пристыдить не в меру амбициозных инженеров тем, что «родина в опасности, а они тут писькометрией занимаются…»

Дисковый магазин я целиком слизал с британского «Льюиса» моего мира — там никаких пружин нет, а есть всего лишь дополнительная деталь, которая вращает магазин от хода затвора и не так уж и сложна, когда знаешь принцип. Кстати, диск оказался в нашем калибре емче на пять патронов — 52 вместо 47. Вроде мелочь, а приятно… Как товарищу Сталину, которому сообщили, что в советский барабанный магазин для ППД[16] влезает на два патрона больше, чем в барабан для финского автомата «Суоми».[17]

Фрезерованный продольными каннелюрами ствол горюновского типа стал тоньше ствола станкового пулемета. И от тяжелого воздушного радиатора я избавился. Его место заняла льюисо-печенегская конструкция эжекторного обдува ствола, позволившая в моем мире в пулемете Калашникова избавиться от сменного ствола. И естественно, сечение такого кожуха сделали намного ýже льюисовского и овальным, только что охватывающим ствол и газоотводную трубку. За срезом ствола кожух шел на резкое сужение, и нагретый вдоль ствола воздух выдувало вперед вслед за пороховыми газами от выстрела, одновременно затягивая под кожух ствольной коробки новую порцию холодного. Само собой без участия человека. При каждом выстреле.

Двуногие сошки можно было крепить на приливы в двух местах кожуха. Практически по его краям.

Ручка переноски.

Деревянный приклад с пистолетной рукояткой управления огнем.

Автоматика вся, как у первого «Гочкиза», разве что облегченная.

Вес со снаряженным магазином удалось свести с пятнадцати килограммов на первых образцах до тринадцати на серийной модели, в которой практически не осталось цветных металлов.

Боевой расчет планировался в два человека при четырех магазинах. Второй номер нес еще запас патронов россыпью в ранце. Личное оружие пулеметчика — револьвер. Второй номер вооружен еще винтовкой одинакового с пулеметом калибра.

У Имрича также начал стрелять первый образец 11-миллиметрового крупняка. Из фирменных кассет емкостью по 15 патронов.

Таким образом, оставив «Лозе» нишу ротного пулемета, мы с Гочем создали пулеметы взводного и батальонного уровней. Что делало нашу пехоту тактически более гибкой. Если, конечно, все это примут на вооружение. А главное, правильно применят.

А то в империи, как я погляжу, не целесообразность, а большие деньги стали рулить в военных поставках. Позиционный тупик как-то быстро приучил чиновников и заводчиков, что долгая война это тоже жизнь, а не эксцесс. Так что «кому война, а кому мать родна…»

Кто это сказал?

Кобчик сказал?

Тот самый Кобчик, который сам «оружейный барон»?

Сказал.

Имею право.

У меня молодая жена до сих пор ходит в том, что ей я купил в Гоблинце по дороге в Будвиц. Заработал я кучу денег, и все они ушли в завод, как в прорву. Всех личных приобретений у номинального миллионера Кобчика — это деревенский дом с сортиром на улице…

В тот вечер, когда первый раз без претензий отстрелялся крупнокалиберный пулемет Гоча, мы в лохмуты напились в здании заводоуправления всем конструкторским составом. А через день, опохмелившись, втайне ото всех хвалились своей конструкторской удачей на заводском стрельбище перед обоими Бисерами, которые сами опробовали представленные машинки и остались довольны результатом.

Там же на стрельбище узким кругом решили, что крупняк патентуем сразу, а ручной пулемет — сколько можно будет — держим в секрете, пока не насытим им засадные полки и штурмовые группы будущего наступления.

Производство 6,5-миллиметровых станковых «Гочкизов» переводим в Рецию, а все силы в Будвице бросаем на ручной пулемет. Время поджимало. Лето наполовину прошло.

Дошло до того, что фрезеровали неглубокими долами простые винтовочные стволы, надеясь после успешного наступления заменить их на проектные. На отказ такой ствол выдерживал до пяти тысяч выстрелов, вместо проектных десяти. Так что решили рискнуть. Король разделил в этом вопросе ответственность с нами поровну. Даже издал по этому поводу «в связи с крайней необходимостью, диктуемой военным временем», секретный указ, выданный нам на руки.

А вот к пулемету «Лозе» мы с Имричем в то лето даже не подходили, но и троицу механиков, которой поручили им заниматься, понапрасну не дергали. То, что нам придется выпускать этот пулемет, стало всем понятно, когда концерн «Лозе» не справился даже с предварительной программой генштаба. Но мы тоже хитрые, ждали, пока само ГАУ к нам на поклон придет. И не с пустым клювом…

Когда в отогузскую кавалерийскую дивизию отправили 65 ручных «Гочкизов», а рецким горцам в обе отдельные бригады — по 70 и тремя десятками обеспечили десант в бронепоезде, то даже я понял, что дальше тянуть нет никакого смысла. Окружать врага надо по хорошей погоде, а вот держать его в окружении лучше всего под дождем и без снабжения. Тем более что производство ручных пулеметов было налажено к тому времени как часы, и они стали поступать в формируемые штурмовые группы ольмюцкой армии, что могло в любой момент сорвать приятную для врага неожиданность применения нового оружия.

Вот тогда-то и устроили на вокзале пышный праздник торжественных проводов шпальных шушпанцеров в Отогузию. И одновременно тишком, никого не оповещая, увели настоящий бронепоезд из депо по окружной дороге на лесную ветку. Пока все на торжественное действо короля на фоне шушпанцеров глазели.

В депо ударными темпами доделывали еще три шпальных эрзац-бронепоезда по принципу «ежа», то есть утыканные пулеметами, как еж иголками. Пять блиндированных вагонов и бронепаровоз. Главное отличие нового легкого БеПо от старой модели состояло в нормальной орудийной площадке с двумя короткими трехдюймовками во вращающихся полубашнях на уровне платформы и блокгаузом по центру. Они были стальными. Концевые орудийные вагоны получили по пять пулеметов на борт. Десантные вагоны по четыре. Сам десант еще имел ручные пулеметы «Гочкиз». Просто «рельсовый ужас», если считать крайнюю его дешевизну. Названия им дали соответствующие — «Гадюка», «Аспид» и «Королевская кобра».

Время скукожилось в тревожном ожидании…

И вот наконец-то загрохотало.

Я узнал об этом, когда ломал голову над полевым фильтром для воды и ругал себя за то, что не озаботился такой полезной приспособью раньше. Только когда вместе со снайперами прошарился по болоту в учебном рейде, то само вступило в голову, будучи вызвано жаждой и брезгливостью одновременно. Сидел в ванне, отмокал от леса и думал, из чего бы такой фильтр сотворить, чтобы был компактный и всегда под рукой, а не так, как тогда… цедить грязную воду сквозь портянку и угли от костра.

И если бы только фильтры… на болоте, кстати, и чистую воду всегда можно найти, если поискать, конечно.

Какой-то я слишком нелюбопытный, оказывается… — подумал я, вылезая из этой доставшейся мне от прошлых хозяев дурацкой жестяной ванны, практически большого медного корыта. Вода остыла, зараза. Больше года служу в имперской армии, а так и не удосужился узнать, что полевых кухонь на колесах тут нет вообще. Не придумали еще. Никто! А вот проехался со снайперами по лагерям нашего «засадного полка» и обратил внимание, что войска-то с марша, а привычных для меня полевых кухонь нет. Не вообще нет, а чтобы на колесах на ходу еду готовили… Впрочем, и в нашем мире удивительно то, что их изобрели только в самом начале XX века в России. А уже от нашего экспедиционного корпуса во Франции расползлись они по миру во время Первой мировой войны. Разве что немцы сами про них догадались параллельно. Или их разведка хорошо сработала…

Вытерся насухо, надел домашний халат и тапки на босу ногу и потопал в кабинет, бросив мокрое полотенце на край ванны. Тут все денщик уберет. На то он и денщик, чтобы не только стучать на меня генерал-адъютанту короля, но и прибирать за мной.

— Благодать, — промолвил, наливая себе рюмку можжевеловки производства Эллпе. — Еще бы соленого огурчика, так вообще счастье.

Но нет дома жены, нет и малосольных огурцов. Этот рецепт она первым в Огемии усвоила из местной кухни. Баловала меня, пока баронессой не стала…

Бросил думать про фильтр — этой идеей надо химиков нагружать, а не мою фрагментарную память, забитую многочисленными рецептами очистки самогона — и, достав бумагу, стал чертить самую примитивную кухню на пароконной повозке. Точнее, паростирховой. Чтобы только варку супа да каши обеспечить. Но на всю роту разом раздать горячего. А это уже два котла. Да в каждом по две сотни литров воды… Продукты… дрова… сам повар что-то весит… А всего коньки-горбунки нормально потянут не более шести сотен килограмм…

Только начал рисовать, как тут и заскочил в кабинет мой денщик. Весь из себя возбужденный. С порога выкрикнул:

— Командир!.. Началось!

— Что началось? — удивился я его состоянию.

Обычно он выдержанный человек, хорошую школу в денщиках у Онкена прошел, а тут…

— Все началось, — рубанул он рукой сверху вниз с зажатой в кулаке газетой. — Отогузы цугулам дали прикурить. По всей роже! И перешли довоенную границу! Победа полная. Пленных взяли пропасть!

С сожалением бросил я увлекательное занятие, сулящее нехилые деньги в перспективе, и приказал:

— Тавор.

Дождался от денщика осмысленного взгляда.

— Мой морской мундир и карету. Сам также переоденься моряком.

Денщик скривил рожу. Матросскую форму он недолюбливал, хоть в ней я разрешал носить ему его реальный чин, а не бутафорский.

Взорвав эшелон с взрывчаткой, мы чуть не погибли сами. По крайней мере, многотонный дирижабль на большой высоте основательно так тряхнуло, подбросив, а его дюралевый набор очень жалобно заскрипел. Я уже простился с жизнью. Но обошлось. Я даже помолиться не успел, как летательный аппарат выровнялся и лег на курс. И до дома доплыли без происшествий, любуясь на поднимающееся за нами в небо огромное клубящееся облако рыжей пыли.

Но вот по прибытию в Будвиц у причальной мачты нас неожиданно ждал весь ольмюцкий ареопаг во главе с королем. Очень злые и раздраженные.

Не успели мы доложиться, как сразу нам выписали августейших звездюлей.

От багрового лица короля можно было прикуривать.

— Вы что там, в небесах, совсем охренели — своих бомбить! — кричало его величество, совершенно не обращая внимания, что он орет на офицеров в присутствии их подчиненных, чего делать никак не имел права по уставу. Все же он не только король, но еще и генерал.

И вообще король вел себя в этот вечер как-то неадекватно. В несвойственной ему манере этакого полковника Тихочука. Так и ждал я фирменной фразы: «Молчать, я вас спрашиваю!»

Не дождался…

Искоса глянул на Плотто. Мудрый корвет-капитан стоял навытяжку и внимал монарху, молча выслушивая о себе много нового и интересного.

— Я еще понимаю, когда Кобчик развлекается, — кричал король, — он у нас большой оригинал, и от него все что угодно можно ожидать. Но вы, Плотто, как старший по чину должны были его окоротить. Всему есть предел! Вы не соответствуете своей должности… Совсем. В первую очередь по инвалидности…

Плотто приподнял свою искалеченную руку, но король снова рявкнул, уточняя:

— На голову!

И так еще полчаса король разорялся, пока его гнев не остыл. Но за это время нас неоднократно пообещали разжаловать в рядовые и отправить в окопы с руками, прикованными цепью к механическому пулемету. Разве что в это время в этой стране еще не было так модно обещать подчиненным гомосексуальное изнасилование в особо извращенной манере, а так все было…

Отдышавшись, Бисер ткнул пальцем в меня.

— Кобчик от полетов отстраняется навсегда. Будешь на земле ковыряться… С пулеметом «Лозе», — мстительно добавил король. — Все. Уйдите с глаз моих.

Не сказав даже словечка в свое оправдание на это дикое обвинение — король нам такой возможности не предоставил, мы четко козырнули, повернулись через левое плечо и зашагали обратно к дирижаблю, который держала за веревочки радостная массовка — вся морская рота аэродромного обслуживания. Довольная дальше некуда. Когда еще такой сеанс словишь? Самого большого начальника части дрючат на твоих глазах, а тот лишь тупо глазами лупает.

Но уйти совсем и залить такой стресс алкоголем нам не удалось. Не судьба.

Только Плотто отдал команду заводить дирижабль в ангар, как примчался из города на взмыленной лошади вестовой офицер и отдал какие-то бумаги кронпринцу.

Тот их, бегло просмотрев, передал королю.

Король — Онкену.

Тот второму квартирмейстеру.

После чего послали за нами посыльного — вертать взад.

И мы вновь предстали пред светлым ликом его величества. Король смотрел уже другим взглядом. Но молчал, маринуя нас уже по второму разу. Потом нормальным тоном произнес:

— Я решил учредить особый знак за бомбардировку с воздуха. Список сегодняшнего экипажа мне на стол, потому как знак сей будет номерным, приравненным к государственным наградам. Кто стоял за прицелом?

— Я сам, ваше величество, — поспешил сознаться корвет-капитан, решив все шишки, предназначенные экипажу, собрать на себя.

— Онкен, готовь указ о награждении корвет-капитана Плотто шейным крестом военных заслуг с мечами и венком, — бросил король своему генерал-адъютанту.

Генерал-адъютант вопросительно посмотрел на монарха.

— А Кобчику — шиш, — ответил король на невысказанный вопрос. — Он и так массу удовольствия получил от полетов. И вообще, его нет в списках воздухоплавательного отряда.

Повернувшись к нам, добавил:

— Со свежими разведданными явиться ко второму квартирмейстеру. Тут и без вас разберутся. И Шибза прихватите с его пленками.

И, не прощаясь, пошел к своей карете, приговаривая:

— Как же я от всех устал…

Тревожный гудок паровоза в ночи. Перестуки колес на стыках. Лес, пролетающий темной полосой за амбразурой. Луна, тускло пробивающая свой свет сквозь жемчужные облака.

Нам прицепили мощный грузовой паровоз впереди состава, так что мотоброневагон мог не расходовать ресурс своего двигателя. Сзади БеПо подпирал и подталкивал «черный» паровоз, тащивший короткий состав обеспечения. Собственно бронированный локомотив держали теплым, и только — тяги хватало. И глубокой ночью мы, надеюсь никому не видимые, вышли с глухой лесной ветки на окружную «железку», соскочили с той на трансконтинентальную магистраль и хорошим ходом пошли на восток.

ВОСО держало для нас литерный коридор. Поэтому разъезды и полустанки мы проскакивали со свистом. В прямом смысле этого слова — паровоз свистел, пробегая мимо.

Я лежал на жесткой кожаной кушетке в командирском тендере и пытался уснуть. Хотя бы подремать. Не получалось.

Домашнее прощание вышло несколько странным. Элика на глухом огемском хуторе если и не излечилась от баронского звездизма, то умело научилась его от меня скрывать. Даже язык местный подтянула. Нареканий от принимающей стороны на нее не было — работала по хозяйству она наравне со всеми и не ленилась. Особого отношения к себе не требовала.

Первым пунктом программы у меня был сын, с которым я немного поиграл, прежде чем его отправили спать. Он уже смешно ползал задом наперед, крепко цеплял меня своей крохотной смешной ладошкой за пальцы и счастливо улыбался беззубым ртом.

СЫН! Это просто невероятно. Такой маленький, а уже Кобчик.

Потом всю ночь была Элика с бравурным сексом и минорной удовлетворенностью.

— Ты только вернись к нам. Не дай себя убить. Мы любим тебя, — шмыгала она носом. — Ты же умеешь…

— Откуда?

— Я знаю… Ты из того мира, куда ушли наши боги… Значит, ты умеешь то, что умеют они. Так что останься живым, я тебя заклинаю.

— Ты будешь богатой вдовой. Теперь тебе принадлежит вся гора Бадон, — поддразнивал я ее.

— Не смей так говорить! Мне нужен только ты. Я в город не вернусь, пока ты на войне. Здесь на хуторе перекукую. Тут и воздух чище, и ягоды сладкие. Войди в меня, Савва. Прямо сейчас, и не выходи никогда больше… О-о-о-о-о… Почему тебя нет со мной каждую ночь?

— Потому что я служу. И еще два года буду служить. Сами же меня на службу определили.

— Я тут ни при чем. Это все дядя Оле… Сильнее, Савва… Резче… Еще сильнее… А-а-а-ах, я дочку хочу! Которая будет только моя… Только моя…

И не подумаешь, что всего где-то в трех-четырех километрах фронт. Тишина. Лес такой светлый, праздничный… Березовый.

Птички поют.

Дятел стучит.

Бабочки порхают.

Орудие особого могущества вместе с платформой раскрашено вертикальными белыми полосами и почти сливается с окружающим фоном. Паровоз такой же. Смешно выглядит. Камуфляж, однако, креативный.

Через оставленную лесополосу штабной состав стоит в тупике, так же белыми палочками по зеленому раскрашенный.

Проехал я почти к самим фортам, когда меня фельджандармы сняли с поезда и завернули обратно. Сюда в этот лес наладили. Предписание у них в отношении меня было такое. Даже сопровождающего нам дали, чтобы не заблудились мы ненароком. А здесь откуда ни возьмись злой Онкен уже полностью в курсе моих приключений. Откуда только? Вроде впереди меня никто не уезжал из дивизии…

— Опасное для его величества соседство, — сказал я. — В полевом укрепрайоне царские пластуны до пяти километров глубь нашей обороны заходят. Это только то, что задокументировано. Охрану монарха усилить бы надо…

— Ты, Савва, зубы мне не заговаривай, — потушил о каблук сапога докуренную папиросу генерал. — Я тебя зачем на фронт отправлял? Подсматривать и подслушивать, а не в бои местного значения влезать. И куда тебя теперь однорукого в решающий бой посылать?

— Так получилось, экселенц, — виновато пожал я плечами. — Очень уж наказать хотелось царских пластунов за неуемное хвастовство.

— В итоге бездарно людей положил, сам чуть не погиб. Я тебя за более разумного человека держал… Всё… Кончились твои развлечения, пора делом заниматься. Броневой отряд сдашь лейтенанту Безбаху. И без возражений, флигель-адъютант!

— Осмелюсь спросить, экселенц, — смирился я с видимо давно уже принятым решением, только озвученным мне сегодня. Все равно плетью обуха не перешибешь.

— Задавай свой вопрос. — Онкен снова стал похож на доброго дядюшку.

— Достаточно ли заготовили спиралей из колючей проволоки для быстрого заграждения новых позиций в глубине обороны врага при прорыве?

Это я тут между делом протолкнул как-то «спираль Бруно» специально под наступательную операцию. Секциями по полста килограммов, заранее уже закрепленных на кольях. Осталось только растянуть и колья вбить. Все — заграждение готово. Ставь рядом следующую секцию. Одна тонна — один километр фронта.

— Что значит достаточно? — удивился генерал-адъютант. — Таких вещей, сколько ни дай, всегда мало. Хотя твоя «спираль Кобчика» — идея очень неплохая, а главное, подана вовремя, и возится она легко на открытой платформе в сложенном виде, и растягивается быстро, но… лучше бы ты пулеметами вплотную занимался. Больше бы толку было, чем от твоего командования. Каждый все-таки должен заниматься своим делом. Так что твое место в Будвице.

— Там есть кому пулеметами заниматься, экселенц. Докладываю: завод «Гочкиз» в Будвице вышел на производительность в двадцать ручных пулеметов в день. Можем и больше, но нет стольких заготовок под стволы. Лимитированный нам их отпуск с механического завода. Еще четыре крупнокалиберных пулемета для испытаний собираем, но к ним мало боеприпасов. Наш патронный цех не справляется с переснаряжением — работа эта мало того что кропотливая и ручная, так еще не сильно-то и оплачиваемая — желающих мало, а на нем еще и план по заранее заказанным пистолетным патронам висит. А патронный цех «Коде» нам еще не передали. Завод «Гочкиз» во Втуце к концу месяца будет выдавать по пятнадцать станковых пулеметов в день из наших комплектующих, но со своими стволами. Думаем перенести туда все производство станковых «Гочкизов» с полной локализацией. Если повезет, то там будут ковать стволы и для нас, на ручники, а то с винтовочными стволами как-то плохо выходит, экселенц. Одноразово. Скоро нам их обратно в ремонт принесут — стволы менять, а их и так не хватает. Также ведутся работы по составлению технологической карты на модернизацию пулемета системы «Лозе». Как только, так сразу приступим к его производству, но опять-таки упремся в дефицит стволов. Потенциал для расширения производства имеем, но требуется поставить еще одну собственную литейку — варить тигельную сталь. И еще хотя бы один паровой молот крайне нужен. Новый. А то старый, купленный уже подержанным, совсем разболтался. Допуски на поковки приходится делать совсем уж недопустимые. Невероятное количество металла в стружку уходит. Доклад окончил, военного флота техник-лейтенант барон Бадонверт-Кобчик.

— Вольно. Не на параде. Мало пулеметов, Савва, мало. Очень мало. А надо много. Делай их с винтовочными стволами, нам сейчас не до жиру. Промаркируй их как-нибудь отдельно, чтобы потом не путать. Выработают ресурс, так централизованно стволы поменяем, хотя бы на такие же… винтовочные. Пять тысяч выстрелов все же лучше, чем совсем ничего, — и неожиданно он поменял тему: — Пошли к поезду через лес. Тут, кстати, такие грибы встречаются… — улыбнулся он. — Собираешь грибы?

При упоминании грибов лицо генерал-адъютанта приняло несколько мечтательно-легкомысленное выражение. Вот, оказывается, как оттягивается этот железный человек.

— Нет, экселенц. Давно уже грибы не собираю, как отрезало в одночасье, — пошел я рядом с генералом. — А вот раньше любил.

Не рассказывать же ему всю эпопею с грибами при моем попаданстве в этот мир. Не поймет. А если поймет, то мне же хуже. Совсем свободы не оставят. Посадят в золотую клетку и только и будут доить на технические идеи, но уже бесплатно. Оно мне надо?

— Увеличить выпуск пулеметов в настоящий момент нет возможности, экселенц, — цеха не резиновые, а новые корпуса когда еще под крышу встанут… Станков не хватает, резцов, мерительного инструмента. Рабочих нужной квалификации мало. А тут еще Будвицкую добровольческую бригаду в штыковой атаке целиком положили, — кивнул я в сторону востока. — А у меня на нее виды были… Набрали мы с Гочем мальчишек в ученики, но когда из них еще мастера вылупятся…

— Будут тебе рабочие, Савва. Сам их повезешь обратно. И еще… принято решение о создании пулеметной школы «Гочкиз» на полигоне Многана. Готовить будет пулеметчиков-инструкторов для войск переднего края. Твоя задача обеспечить школу преподавателями и натурными учебными пособиями. В том числе и стреляющими.

— Будет сделано, экселенц.

— Есть на примете кандидатура начальника для такой школы?

— Так точно, экселенц. Есть такая кандидатура — лейтенант Щолич. У него просто талант педагога. Только на полигоне и так одного субалтерна по штату не хватает. А если еще и Щолича забрать, то…

— Будут Многану офицеры, — черканул себе в блокнот напоминалку генерал-адъютант короля. — Из легкораненых. Отправим их на полигон вместо санатория. Всё там то же самое… лес, чистый воздух, усиленное питание, только скуки меньше.

Генерал-адъютант убрал блокнот в карман и опять пробуравил меня взглядом.

— Пулеметы, барон, пулеметы… Принц в курсе, все вопросы с обеспечением их производства в его ведомстве решат. Не решат — расстреляем саботажников, но дело сделаем. Пулеметы сейчас самое главное. Все остальное второстепенно. В отсутствие массовой магазинной винтовки ручной пулемет — это единственное средство резко повысить плотность огня нашей пехоты. Ты, Савва, не забывай, что титул ты получил именно за пулеметы… Авансом! Вот и отрабатывай… И не криви лицо.

— Это не по поводу ваших слов, экселенц. Это к дождю.

— Не понял?

— Лопатка простреленная ноет у меня всегда к дождю. Подвал контрразведки сказывается.

— И скоро дождь будет? — Онкен проигнорировал мои слова по поводу контрразведки.

— Здесь? — посмотрел я на синее небо сквозь зеленые кроны берез. — Через час-полтора.

— Это точно?

— Пока меня мой встроенный «барометр» еще не подводил.

Онкен показал гримасой что-то вроде «посмотрим» и сказал:

— Все, Савва, иди… Найдешь советника Крыкана, он тебе эшелон до города сформирует. Сам рабочих отвезешь и проведешь по ведомству принца. Ну, что еще?

— Экселенц, вы бы поддержали меня с идеей привлечь к патронному производству женщин. Они аккуратные и трудолюбивые, а пособия на детей, отцов которых забрали на фронт, получают мизерное.

— А дети их брошены будут? — строго спросил королевский адъютант. — Ты об этом подумал? Кто из них вырастет?

— Никак нет, экселенц. Никто не будет брошен. При заводе детский сад организуем. Пара-тройка воспитательниц из таких же матерей. Кухарка. Помещение для игр и сна и детская площадка на воздухе — всех затрат-то мизер. Зато матери спокойно работают.

— Пожалуй, поддержу я тебя в этом, как и в том, чтобы ты смог привлекать к работам инвалидов без сокращения им пенсии. Только дай пулеметы! Такого благоприятного времени у нас осталось только до осени. Потом… или островитяне царцам свои пулеметы подкинут, или те сами что-нибудь придумают. И начинай все сначала… Разведка доносит, что эрзац-бронепоезд из шпал, как ты говоришь «шушпанцер», они в Ракóвском депо уже строят.

— Железнодорожный мост через Нысю надо взрывать, экселенц.

— Зачем? — пожал плечами Онкен. — К тому же южнее у них еще паром есть. Не вижу смысла.

— По мосту царцы легко пришлют подкрепление. Ту же гвардию из Ракóва. Ничто их на этом пути не задерживает. А паром я с неба видел, как работает… Медленно. И еще одна мысль есть, экселенц. Нельзя совсем загонять Смигла в угол. Пусть паром останется ему для эвакуации.

— Нет больше Смигла, — генерал-адъютант поднял свое лицо к небу.

— Как это? — удивился я. — Неужто сняли с командования?

— Нет. Разведка доносит, что просто его старое сердце не выдержало. Все же ему за семьдесят было. Так что умер на посту, как солдат. За картой. Вчера.

— Кто вместо него теперь царцами командует?

— Пока исполняет должность генерального штаба дивизионный генерал Мудыня-Поцбейцки. Начальник штаба Смигла. Но кто реально займет этот пост — только ушедшие боги ведают. Так что время, Савва, уже работает против нас. Иди… Дуй в город и гони сюда пулеметы. К его величеству на глаза не показывайся — он зол на тебя.

Генерал ушел вперед, но вдруг обернулся:

— Да… память уже не та… Купе для тебя готово в третьем вагоне. Пусть денщик мундир твой в порядок приведет. А Крыкана к тебе подгонят, невелика птица. Он же и списки рабочих специальностей среди солдат принесет. Твой завод у нас не один, но твоя рука — первая.

Я усмехнулся: а как может быть иначе, когда мой завод — это еще и его завод?

Санаторий для унтер-офицерского состава располагался хотя и не в таком пафосном имении, как принцев «Олений парк», но в местности, не менее приятной для глаз. А потому, оставив карету у входа, я в сопровождении бодигарда (вот так вот, меня теперь даже в сортир водят под охраной) решил прогуляться — в последнее время это удается мне все реже и реже. А посмотреть было на что. Все что не парк, тут цветник да розарий. Видать, садовники здесь в возрасте уже непризывном. Проскочили мимо мобилизации запасных первого разряда.

Наведался я в это пожертвованное армии графское имение прошерстить медкарты выздоравливающих унтеров на предмет скрывшихся от недремлющего ока военно-промышленного комплекса специалистов. Бумага с печатями и самыми грозными подписями у меня была, и вроде как стараться я должен был для всей городской промышленности, но, естественно, радел только за свой завод. Принц не препятствовал мне в этом. Даже помогал. После гибели Будвицкой бригады такая работа велась активно во всех частях. Худо-бедно стрелять из винтовки любого можно научить за месяц, а вот хорошего токаря или фрезеровщика подготовить, да так, чтобы брака не гнал, — нужны годы.

Теплынь вокруг просто негой давила. Пчелы, сонно жужжа над цветами, убаюкивали. Бабочки летали красивые. Много. У себя под Калугой я столько одновременно не видел. Стрекозы еще совершенно разных размеров и окраски облетали нас по немыслимым траекториям. Мелкие птички, что мечтали ими пообедать, порхали поодаль от людей. В общем, в первом приближении день был похож на выходной.

Черный мундир с галунами на рукавах я сменил на белый, полотняный. Без галунов, но с погончиками, как на полевой армейской форме, только из золотого сутажа с серебряными звездочками. Плотто надоумил излишне не потеть. Сам я морские порядки до сих пор очень плохо знаю, хоть и приписан теперь к воздухоплавательному отряду офицером для особых поручений. И как бы ни хотел корвет-капитан меня припахать на собственные нужды, поручение у меня всего одно, жутко особое и с самого верха: «Эй, комроты, даешь пулеметы…»

Я и Плотто обещал вооружить дирижабли крупнокалиберными пулеметами. На случай нежданной встречи с дирижаблями вражескими. То, что враги их строят, разведка уже донесла.

Кстати, жалованье мое приросло надбавками «за воздух», хотя летать пока запретили. Берегут меня Бисеры как живую силу.

Не торопился я сегодня — прогуливался налегке, портфель с бумагами отдал телохранителю, у меня левая рука все еще на перевязи. А тот облом большой, сильный и блондинистый, ему не в тягость.

По парковым дорожкам неторопливо прогуливались выздоравливающие, все как один в госпитальных бежевых пижамах из хлопчатой байки и на костылях. Специализировался санаторий на реабилитации ампутантов, больных с травматическими переломами и другими проблемами опорно-двигательного аппарата, а также на восстановительной физкультуре.

М-да… «Хорошо тому живется, у кого одна нога»… Но у меня и для таких людей работа найдется. Главное, чтобы у них руки из правильного места росли. А то уже попадались хитровыделанные кренделя, которые заявляли себя крутыми специалистами, а на деле…

А на деле пришлось первых двух таких особо одаренных отправить приказом в арестантские роты, чтоб другим было неповадно. У меня все же оружейный завод, а не богадельня для трусов, не желающих возвращаться на фронт. Остальные хитрецы, денёк покрутившись на заводе, послушав разговоры, сами ко мне с повинной приходили. Тут уж поступал по симпатии: кого обратно в окопы, а кого к делу пристраивал. Периметр у нас вырос, а охрана — нет. Пока спасались двойным забором с колючей проволокой поверху и цепными кобелями на блоке между заборами.

Но чаще попадались рабочие, которые добровольно ушли в армию с самого начала войны из патриотических побуждений. Этих мне приходилось уговаривать вернуться на завод, а не на фронт. Большинство их прекрасно понимало, что такое для фронта легкий пулемет, и соглашалось с моими доводами, что такие машинки надо делать хорошо и качественно. И если не они, то кто? Реже встречались упрямцы, обещавшие вернуться на завод только после победы.

«Не вернутся», — подумал я, глядя на очередного такого «пса войны». Наемничать пойдут в колонии после войны. Крепко все же народ подсаживается на адреналин.

Это хорошо еще, что цены и заработки на время войны заморозили, а то бы рабочий класс быстро предпринимателям руки выкрутил и объяснил популярно, что такое дефицит трудовых ресурсов. Мало никому бы не показалось. Но казна тоже свой интерес блюсти умеет. В итоге платить за все именно ей бы пришлось. Вот и сработал имперский Минфин на опережение.

В одной фигуре, стучащей костылями навстречу по дорожке, показалось мне что-то знакомое. Ну да… «брала рецкая бригада цугуцульские поля»… Хотя ноги у этого раненого в полном комплекте, одна только в гипсе.

— Унтер-офицер Зверзз? — заступил я дорогу рыжему увечному воину с вопросом на общеимперском языке.

— Простите, ваша милость, но вы ошиблись… Фельдфебель Зверзз. — Он с гордостью и достоинством сделал ударение на своем новом воинском звании.

— Не узнаешь? — посмотрел я ему прямо в глаза.

— Простите, ваша милость, осмелюсь спросить: разве мы раньше встречались? — недоумевал Зверь. — У меня память на лица неплохая. И бородатого моряка я бы не забыл.

— А военного строителя, кузнеца с аккуратными усиками помнишь? — не отставал я от него.

— Не может такого быть… — усмехнулся фельдфебель.

— Ну-ну, смелее… — ободрил я его.

— Кобчик? — наконец выдохнул он мою фамилию.

— Так точно. Военного флота техник-лейтенант Савва Кобчик, барон Бадонверт.

Фельдфебель только головой покачал:

— Я сразу заподозрил что-то такое, еще там на пересылке… Вроде солдат как солдат, но… было в вас нечто этакое… Гордый слишком. Не страшился начальства. Да и опыт воинский за месяц не приобретается. У меня на то глаз наметан.

— Отойдем, сядем. Незачем на солнцепеке стоять, — предложил я.

— Благодарствуем, ваша милость, — слегка поклонился он и застучал костылями в указанном направлении. Там под развесистыми кустами облетевшей сирени стояла садовая скамейка из деревянных реек на фигурном чугунном основании.

— Хватит меня «милостью» дразнить. Я тебе не Тортфорт, чтобы снобизмом упиваться, — сказал ему я и спросил: — Где тебя ранило?

Зверзз осторожно сел, аккуратно приставив костыли к спинке лавочки, и, вытянув загипсованную ногу, огорченно махнул рукой.

— А-а-а-а-а… Если бы ранило, ваша милость, то не так обидно было бы. А то бревном ногу отдавило на болоте. По дурости…

— Гать строили? — сделал я предположение.

— Ее, проклятую, — подтвердил фельдфебель.

— Что врачи говорят?

— К комиссии приказали готовиться. Завтра гипс снимут и скажут, что я зря четыре года армии отдал. Всего месяца с тремя днями не хватает до четырех календарных лет. До гражданства… — Он запнулся и робко спросил после заминки: — Вы не знаете, ваша милость, сколько пенсии за ногу дадут?

— Извини, не в курсе. Но вот оставить тебя на нестроевой службе в моих силах даже без ноги. Ты как, готов? Какая твоя последняя должность была?

— Батальонный фельдфебель, господин лейтенант.

Угу… Батальонный фельдфебель — это главный унтер в хозяйстве батальонного инженера. Величина немалая в саперных частях, наряды выписать, фронт работ всему батальону ежедневно нарезать, потом работу принять — тут навыки нужны специфические.

— Значит, с работой прораба на стройке знаком? — предположил я.

— А что там сложного? — пожал Зверзз плечами. — Выполняй указания инженера скрупулезно, и все дела. А что строить-то надо?

— Цеха заводские. Здесь, в Будвице.

— Цеха… — протянул он уважительно. — Там же пролеты гигантские… А как не справлюсь, ваша милость, куда тогда меня?

— Справишься, — убежденно высказался я. — Я тебя по перевалу еще помню.

Хорошо помню. Зверзз никогда не торопился, но всегда все успевал. Хорошее качество. И Вахрумка им всегда доволен был.

— По крайней мере, — добавил я с улыбкой, — месяц до гражданства ты у меня всяко дослужишь. Пошли к твоему врачу.

Рабочих на завод я набрал по воинским частям и госпиталям. Свыше двух с половиной сотен высококвалифицированных мастеров-металлистов самых разных специальностей нашел. Это не считая увечных инвалидов и стариков пенсионного возраста, которых мы определили наставниками молодежи в нашей системе ФЗО.[20]

Во многих воинских частях, особенно тыловых, солдат-умельцев мне отдавать категорически не хотели. Но я был уже далеко не тот Савва Кобчик и не стеснялся подключать административный ресурс. После окрика из дворца такие вопросы быстро утрясались сами собой. А вокруг меня заклубилась аура шибко блатного и очень влиятельного перца. Знакомства со мной стали искать перспективные полковники, а незнакомые мне офицеры первыми отдавать на улице честь. Чем я и пользовался в корыстных интересах, предлагая «по великому блату» устроить партию пистолетов системы Гоча прямо с завода без коммерческих наценок торговли, которая без зазрения совести увеличивала цену как минимум на треть. Пользовались торгаши тем, что этот пистолет официально не стоит на вооружении.

Я же толкал их «по цене производителя», но… оптом. Не менее трех десятков пистолетов с полным обвесом в партии. При этом сам завод не терял ни копейки своей плановой прибыли. Одно время даже кобур деревянных не хватило. Пришлось гонца засылать к маркграфу во Втуц за дополнительной партией.

Слух о таком гешефте среди офицеров ольмюцкой армии распространился со скоростью лесного пожара, и вскоре мы не только распродали весь склад готовой продукции, но имели авансированный портфель заказов вперед на полгода. Самая крупная партия была заказана от дивизии полевого укрепрайона, где казенные пистолеты Гоча офицеры зажали разведчикам. Оказалось достаточно кронпринцу лишь выразить начдиву свое легкое неудовольствие этим фактом, и…

Однако на будущее мы с Гочем пистолеты, которые отправляются в открытую торговлю, и пистолеты, которые идут по армейскому заказу (в основном через службу второго квартирмейстера) сделали несколько разного дизайна, при полном сохранении конструкции. В основном это коснулось внешнего вида рукояти. И теперь вся линейка называлась так: автоматический пистолет системы Гоча, модель 1 — это шестизарядный, который мы уже сняли с производства. Модель 2 — десятизарядный старого дизайна (он же в просторечии солдатский). И модель 3 — десятизарядный нового дизайна (он же офицерский). Все в одном калибре под патрон 6,5х25 миллиметров. Надеюсь, хоть таким образом у солдат-разведчиков пистолеты отбирать офицеры больше не будут. Все же когда тишком — это одно, а когда всем сразу зримо — совсем другое. Тем более что «солдатский» пистолет в свободную продажу перестал поступать.

Рецкий маркграф, как и обещал, прислал на завод три десятка рукастых и грамотных пацанов лет шестнадцати. Как правило, сирот. Да и мы в Будвице почти столько же набрали из неполных семей, отдавая предпочтение детям, у которых отцы пали на фронте за отечество. Казарму с классами для них устроили рядом с детским садом, в одинаковую форму одели и на довольствие поставили. Воспитателей им нашли в госпитале среди увечных рецких стрелков, отдавая предпочтение орденоносцам — на пацанов это положительно действует…

Но это я опять вперед забежал…

Первое сентября. День знаний. В моем мире все только начинают учиться, а у нас тут выпускной. Первый ускоренный выпуск унтер-офицерской школы пулеметчиков-инструкторов. Впрочем, это громко сказано. Я бы их и пулеметчиками-то по гамбургскому счету не называл… так, заготовки сырые. А уж какие из них инструктора будут, страшно сказать. Но что вообще можно сделать за две недели? Пулеметами пользоваться мы их худо-бедно научили. Я и Щолич. И станковому «Гочкизу», и ручному. Наставление на руки раздали. А дальше, господа, сами как-нибудь. Больше времени на их обучение нам не дали. «Цигель-цигель ай-лю-лю»… Новая команда курсантов на подходе.

Первые пулеметы системы «Гоч-Лозе» я только сегодня привез на полигон. Десять штук еще ручной сборки, отобранных из готовой продукции, что стреляли вообще без задержек. Все же на выпуск школы и демонстрацию нового оружия сам король приедет с фронта, на котором затишье не затишье, а так… бои местного значения. Новый командующий из царской ставки еще не назначен, а временный инициативы не предпринимает.

Гоч с Многаном здесь же тусят, обговаривают еще одну полигонную школу по освоению новой траншейной 37-миллиметровой пушки Гоча. Вот не успокоится человек никак. Одну пехотную пушку мы уже отдали на другой завод, так нет, подавай ему еще. Эту вообще сделал втайне от меня. Сюрприз, так сказать…

Зато его новая 12-калиберная траншейная пушка получилась очень компактной, даже чуть меньше пулемета «Гоч-Лозе» по размерам. Правда, на колесном станке — творчески переработанном творении русского полковника Соколова, который мы патентовали на группу инженеров, внедряющих пулемет водяного охлаждения. Намного компактнее и легче прежнего нашего образца трехдюймовой пехотной пушки-гаубицы, который мы уступили артиллерийскому заводу. Она легко разбиралась на три части. Самая тяжелая — два пуда, а остальные не тяжелее четверти центнера. Снаряды с укороченной гильзой закреплялись в специальные зажимы в ящиках по 15 штук, и каждый ящик весил всего 26 килограммов. Все эти составляющие мог переносить один человек.

Дальность выстрела небольшая, чуть больше двух километров. Зато до 700 метров точность выстрела из нее просто винтовочная. Попасть непосредственно в амбразуру ДЗОТа не проблема ни разу. И никакой бронещит для ее снаряда не преграда. В каждом снаряде по 100 граммов хорошо заизолированной шимозы. В создании этого снаряда нам очень помог Поло Помахас с патронного завода. Он же и наладил у себя их экспериментальный выпуск. На носике снаряда «колпачок Макарова», и взрывается такой снаряд после пробития преграды не хуже гранаты «лимонки».

Ой, мама дорогая, держите меня семеро… Башка совсем дырявая стала. Про ручные гранаты-то я совсем забыл… Как же без них штурмовикам? Непорядок…

Кроме открытого винтовочного прицела гениальный Гоч приспособил в качестве такового еще и оптический перископ, чтобы наводчику совсем не высовываться из-за щита этой пушки — по виду игрушки, но на деле очень грозного средства для подавления пулеметов противника. Ее мы так шутливо и называли «противопулеметным орудием на псовой тяге». Потому как пары крупных собак оказалось достаточно для ее транспортировки вместе с зарядным ящиком.

По нашим представлениям предполагалось для начала в каждом пехотном полку создать отдельный взвод траншейных пушек. По штату 27 бойцов и 8 собак при четырех орудиях. А по мере насыщения частей материальной частью опустить такой взвод в батальонные структуры.

Две готовые пушки Гоч с собой привез — королю показывать. Идут гордые заводские испытатели на позиции, а за ними по два крупных барбоса из охраны завода легко тащат передок, к которому зацеплена сама миниатюрная пушка. На передке три ящика со снарядами.

По идее, это будет такая же унтер-офицерская школа инструкторов, как и пулеметная. Ее выпускники как командиры взводов сами в полках будут обучать солдат пользоваться новой пушкой.

Многану достаточно было одного намека о возможности перевода категории его должности с майорской на полковничью, если сделать из простого полигона учебный центр. И развил майор такую кипучую деятельность, что за ним молодые не поспевали.

Все в сборе. Ждем только короля. Нам есть чем его сегодня порадовать.

Погода на удивление благостная. Вёдро. Тепло, но уже не жарко.

В одном из лучших ресторанов в центре Будвица мне представили командира роты рецких горных егерей капитана Вальда. Из новеньких. Рослого блондина, которого хоть сейчас рисуй на фреске, посвященной древним героям наших гор. Он, широко улыбаясь, после крепкого рукопожатия сообщил:

— У меня приказ от маркграфа Ремидия поступить в ваше полное распоряжение, господин барон. Какие будут указания?

Я осмотрел всю компанию собравшихся здесь рецких офицеров и выдал на рецком наречии:

— Для начала, господа, ужинать. И хорошо выпить. Все остальное потом, в служебное время. Сегодня вы все мои гости.

Горец я, в конце концов, или не горец? Надо соответствовать реноме вождя, в каковой роли я неожиданно оказался. Тем более что под подкладкой моего мундира зашит шелковый лоскут, в котором рецкий маркграф оставил свой личный автограф и печать под приказом в случае резкого изменения обстановки всем рецким воинским частям на территории королевства Ольмюц перейти под мое командование как личного его представителя. Достаточно было прогладить этот ничем не отличающийся от подкладки лоскут горячим утюгом, как текст и печать на нем четко проступали минут на пять, а потом снова исчезали. Горское колдунство, не иначе.

К тому же я снова неприлично богат. Новые поверенные, те еще зубробизоны от юстиции, выбросили на рынок лицензии на бигуди и женские пояса для чулок в предельно конкурентную среду. Чтобы стать промышленным кумиром женщин, достаточно было внести на мой счет тысячу золотых и в дальнейшем платить всего по пять медяков с каждого изделия. Тогда мои юристы гарантировали не только лицензию на все время действия патента, но и судебное преследование любого производителя контрафакта. А вот количество лицензий договором не ограничивалось. Дюжина фабрикантов пожелала выпускать пояса, в основном производители подтяжек, и сорок семь дельцов в империи ухватились за термобигуди. И говорят мои поверенные, что это еще не все — переговоры с желающими с запада империи пока продолжаются, торгуются, черти.

Сами поверенные довольные как слоны своей десятиной.

Бюстгальтер бы еще изобрести, вот где золотое дно. Но это, как я слышал от девчат в общаге Тимирязевки, не такое легкое дело. В простом вроде бы с виду предмете больше ста деталей.

Ну и к чему, спрашивается, возиться за копейки с оружием? Даже за полевую кухню — «кухню-самовар», как ее уже успели ласково прозвать в войсках, я получил от казны всего сто десять золотых. Причем кухня была представлена в нескольких вариантах. С одним, двумя и тремя котлами. В виде кавалерийской двуколки и четырехколесной повозки для пехотной роты. «Кобчик-патент» выбито штампом на каждом борту буквами по восемь сантиметров высотой.

Еще у меня полевая хлебопечка на колесах есть недоделанная, точь-в-точь как в Российской армии была, в чертежах пока лежит.

Мой спич был встречен горскими офицерами с энтузиазмом, и официанты вокруг нас оживленно забегали в ожидании щедрых чаевых. Фронтовики, дорвавшиеся до цивилизации, обычно деньгами сорят.

Поначалу все было даже несколько чинно, мы неспешно обсуждали щедрость императора, который оценил вклад рецких горных стрелков в приращение земель империи, полученных по сепаратному миру (область приморского города Риеста), присоединил их к маркграфству Реция. Ну да… Однако у этой щедрости был конкретный расчет — больше же никто из имперских земель с ними не соседствует. И на южных склонах пограничных гор живут такие же реции. Но вот сама военно-морская база в Риесте осталась имперской, подчиненной непосредственно императору, как и была до того на оккупированной территории.

Спросил про дорогу через перевал, который мы инженерно обустраивали в прошлом году. Меня заверили, что в данный момент это очень оживленная коммерческая трасса — обозы идут один за другим. В центре империи даже ограничения на колониальные товары отменили, хотя такого изобилия, как до войны, еще нет.

На этом новости кончились. Постепенно и плавно ужин перетек в обычную офицерскую пьянку, которая, наверное, везде одинаковая, с легкими поправками на местные особенности. И вот когда мы все были уже под приличным градусом и только что хором горские песни не пели, к нашему столику неспешно подошла мадам «Круазанского приюта», обняла меня со спины за плечи и зашептала в ухо:

— Мои девочки по тебе уже соскучились, котик. Что же ты о нас совсем позабыл? Мы о тебе часто вспоминаем.

Блин, засада. Не хватало еще, чтобы Элике кто-нибудь об этой встрече доложил. Кронпринцу обязательно доложат, это к бабке не ходи. Но принц меня к дорогим шлюхам ревновать не будет. А вот жена…

Отбор девочек в этот бордель поставлен лучше, чем на конкурс «мисс Вселенная». Даже мадам в этом «приюте» очень красива, несмотря на свои сорок лет, которые она ни от кого не скрывала, вопреки природной женской сущности. И не «остатками былой красоты», как любят писать в бульварных романах, а действительно впечатляющей красотой. За такой внешностью и сейчас кобелятник в очередь к ней выстраивается, но с обломом. Она редко когда выбирала себе кавалера «с улицы». И всегда сама. Хотя и не скрывала ни от кого, что она бывшая шлюха. И еще мадам была умна. Адская смесь.

А «приютом» этот пафосный бордель называется потому, что первый контингент шлюх набрали туда из юных сироток. Еще до Маары, которая этот рядовой, в сущности, бордель подняла до уровня городской достопримечательности.

— Маара, — пообещал я ей. — Жди сегодня всю нашу компанию в гости. На всю ночь. И сделай так, чтобы никто из них не остался обижен, что ему не хватило.

— Уже бегу, — клюнула она меня в ухо поцелуем. — Жду вас через час. Для остальных я приют закрою.

— Вот-вот… — усмехнулся я. — На спецобслуживание.

И она отошла к своему столику, где ее терпеливо ждал импозантный, хорошо одетый мужчина средних лет, брюнет с седыми висками.

Как настоящий комиссар, первым делом я провел уплотнение буржуйской жилплощади. Всех «контриков» рассадил по одиночкам, а их подследственных скучковал в камерах по четверо. Так что даже некоторый запас камер образовался в подвале. Ничё… Пригодятся еще.

Прав был король, что беды наши вовсе даже не политические, а экономические. Все узники «кровавой гэбни» аристократов как на подбор состояли из инженеров будвицких производств самого плебейского происхождения. И не просто инженеров, а перспективных, инициативных и изобретательных, насколько я уже разобрался в местной кухне. Чего стоит только одна знакомая фамилия заключенного — доктор химии Помахас. То-то гляжу, пропал он что-то в последнее время. А обещал тротил сделать в товарных количествах. Мне… И королю.

— Где протоколы на этого человека? — спросил я кирасира, которого звали Йозе Грабчик, как выяснилось. И состоял он в чине штаб-капрала.

Несмотря на бороду, кирасир меня сразу узнал. За первые пять минут беседы он с душевным облегчением уяснил, что лично его во враги никто не записывает. Мало того, лично я ему по гроб жизни благодарен. И то, что еще некоторое время ему придется побыть тут в стесненном положении, принял с пониманием. По крайней мере, внешне это выглядело так, а уж как внутренне… чужая душа потемки. Я ознакомил его с королевским указом о создании Чрезвычайной королевской комиссии по борьбе с саботажем и пособничеством врагу и ее практически неограниченными полномочиями. А также с мандатом, что я сам являюсь комиссаром этой комиссии, которых, согласно указу, всего семь персон на все королевство. Под конец взял с него письменное обязательство о сотрудничестве с означенной ЧК. Благодарность благодарностью, а процедура процедурой. Дела подшивать требуется.

— У письмоводителя все протоколы, ваша милость, — ответил он. — Вы его знаете. Все допросы здесь, только он протоколирует и хранит их в железном шкафу у себя в каморке за кордегардией. Это в конце коридора.

— А ключи от шкафа он с собой домой уносит? — заподозрил я.

— Именно так, ваша милость.

— Ну и порядочки тут у вас. Бардак, — не удержался я от комментария. — Хотя в борделе и то порядку больше…

Так и вспомнился сразу «Круазанский приют» с его четкой организацией.

— Так с самого начала здесь заведено, ваша милость. И не мной.

— Хватит меня «милостью» звать. Обращайся ко мне «господин комиссар».

— Как скажете, ваша милость, — потупился кирасир, явно не соглашаясь со мной.

Еще бы. Не к каждому заключенному целый король в камеру заходит, чтобы освободить. А эту сцену он сам видел. Как и мой завтрак с королем.

— Знаешь, где писарь живет?

— Так точно, господин комиссар.

Я позвонил в простенький серебряный колокольчик. Отметил про себя его хороший звон, почти хрустальный.

В кабинет вошел прикрепленный ко мне в качестве порученца рецкий унтер-офицер, хорошо знающий общеимперский язык.

— Какие будут поручения, господин комиссар? — с порога спросил он.

— Берешь местную карету, конвой и вот этого кирасира. Обращаться с ним хорошо, понял? Заберете из дома фигуранта — адрес и личность он укажет, — кивнул я на Грабчика. — И везете сюда. Обязательно с ключами от его сейфа. Будет упираться, можете ногу ему прострелить.

У кирасира от страха округлились глаза.

— Не тебе. Писарю, — успокоил я его.

И, повернувшись к унтеру, добавил:

— А ко мне в кабинет вызовешь заключенного Помахаса. И скажи моему денщику, чтобы сварил кофе и дюжину бутербродов с коровьим маслом и сыром организовал.

Я остался один. От нечего делать стал шарить по ящикам стола начальника контрразведки. Некоторые находки были очень любопытными. Особенно бумага со списком перспективных фигурантов для разработки и темами, за которые их можно зацепить. Эту бумажку я себе в карман положу, пока никто не видит. Меня они тоже заинтересовали.

Несмотря на крайнюю молодость, Калия оказалась очень опытной банщицей и массажисткой. Расслабила она меня своими сильными руками на мраморной лежанке полностью, в кисель… От лопаток до пяток. Я даже не заметил, когда она от массажа с ароматическими маслами перешла к эротическим ласкам. Только перевернулся на спину, закрыл глаза и вот… И в этом Калия тоже была очень опытной. Знала, как доставить мужчине острое наслаждение, и умела это.

Ох мадам, ну ты и хитра. Никак оперу пишет? Только вот кто ее опер, для которого она тут компру собирает? Ладно… Измена жене — это еще не измена родине.

Зазвонил телефон, выбивая меня из сладких воспоминаний.

Снял трубку, сказал:

— Контрразведка.

В телефонной трубке пророкотал вопрос:

— Сокол?

— Он самый, — ответил. — С кем имею честь?

— Крокодил. Горизонт чист, и я послал тебе замену. Он назовется Фазаном и скажет твой хитрый пароль.

— Слава ушедшим богам, — выдохнул я. — А?..

Но из трубки монотонно звучали только долгие гудки. Неразговорчивый сегодня что-то генерал Молас, хотя он всего такой же комиссар, как и я.

Привели Помахаса. Мятого, будто в одежде спал. Нездоровый цвет его лица закрывала недельная щетина. Почти до затравленных глаз.

— Присаживайся, Поло, — предложил я ему. — Кофе? Бутерброды?

— Лучше чай, господин флигель-адъютант, — откликнулся химик. — От кофе у меня бессонница. А поспать сегодня хочется хотя бы несколько часов. Однако, видя перемену действующих лиц в этих декорациях, думаю, что даже этого не удастся. И спасибо вам за соседей. Одиночка угнетает.

Денщик внес поднос с бутербродами и кофейник. Специально для меня кофе с коньяком — чтобы не спать. Жуткий допинг, но что поделать, время такое.

— Тавор, завари для моего собеседника чай, — приказал я денщику. — Как будет все готово, заноси.

Денщик кивнул, подтверждая приказ, и удалился, тихо прикрыв за собой массивную дверь.

Мы с химиком остались одни в кабинете.

— Угощайся, Поло, — предложил я Помахасу, подвигая ему тарелку с бутербродами.

— Спасибо, я чая подожду, — ответил он. — Не люблю сухомятку. Вы пока спрашивайте, что вам интересно. Пока еще все спокойно.

И тут меня на хи-хи пробило.

— Господин Помахас, объясните мне, как вы дошли до жизни такой? — брякнул я и улыбнулся, припоминая свое сидение в этом флигеле.

— И не спрашивайте… — махнул он рукой.

— Как это не спрашивать? — удивился я.

— Ой, простите, — смутился инженер. — Я совсем не то имел в виду. Вы ведь желаете знать, как я здесь оказался?

Я утвердительно кивнул головой.

— Демоны попутали, — развел он руками. — Мне для опытов не хватало селитры, взять было негде, и я ее украл на заводе. Немного… килограмм так семь-восемь. Откуда-то про это узнала контрразведка и арестовала меня. Почти неделю стращали пожизненной каторгой за воровство стратегических материалов, а вчера предложили поменять Будвиц на пригороды Тортуса в обмен на закрытие этого дела и полное прощение.

— Что им было нужно?

— Чтобы я работал на аналогичном заводе в Тортусе и делал им новые взрывчатые вещества. За то же жалованье. А в качестве покаяния отдал бы им патент на аматол.

— На что?

— На аматол. Я новую взрывчатку изобрел, — пояснил он. — Тол пополам с аммиачной селитрой. Аматол. Очень сильная бризантность в отличие от аммонала и лучшая лежкость, почти как у самого тротила. И не нужна алюминиевая пудра. Все это намного дешевле тола получается. Да и тротил можно заменить нитрированным нафталином. Мне оставались только заключительные опыты, а селитра кончилась… А ее сейчас даже за деньги не купить. Даже на черном рынке.

— А что у тебя с обещанным королю тротилом?

— Расчеты показывают, что пока толуол из живицы будет немного дешевле, чем из светильного газа. Хвойных лесов в округе много, и ее сбор не представляет проблемы. Улавливать же отходы от производства светильного газа нужны особые герметичные емкости, выдерживающие давление в пять атмосфер, а это вложения, и немалые. Причем сразу. Не потянуть. Но больше всего я надеялся на аматол, полагая, что, когда получу на него авторское свидетельство, военное ведомство даст достаточно денег на открытие отдельного производства. У меня есть хороший участок в десяти километрах от Будвица по северной железной дороге. Три километра всего от нее в сторону. В наследство остался от деда. Тот хотел там имение построить. Не успел. Помер. Там сейчас только два больших сарая стоят, куда должны были складировать стройматериалы. Вот в них на первых порах я и хотел устроить заводик. Ну а тут эти… Руки за спину… Наручники… Одиночка…

— Били?

— Нет… Но морально изматывали. Взяли меня на улице, практически без вещей и денег. Сунули в карету и сюда. Даже бритвы нет себя в порядок привести.

— Вот сволочи… — не удержался я от комментария.

— Не то слово, господин флигель-адъютант, — рот химика скривился в подобии улыбки. — Но я надеялся, что на суде все встанет на свои места. Ну получил бы пару лет условно… за селитру. А вот некоторые сломались и согласны на переезд. Ко мне троих подследственных сегодня ночью подселили, так они мне многое порассказали.

— А что там в Тортусе? И где это?

— В Лезвиге. Почти центр империи. Там старый завод механический еще со средневековой мануфактуры баронской стоит. Они хотят там еще и химическое производство наладить. А кадров нужных нет.

— Что ж, под саботаж и пособничество врагу эти факты ложатся твердо, — заключил я. — А какой у них еще мотив для таких действий? По-твоему.

Помахас почесал затылок пятерней и выдал:

— Для себя они стараются, не для империи. Насколько я понял, у их «шестерки» — этого рядового бургграфа местного, в том заводе немалая доля. Не меньше блокирующего пакета. Не смотрите, что он рядовой кирасир, — этими офицерами он вертит, как хочет. У меня глаз наметан. Сам всю жизнь между начальством, хозяевами и рабочими кручусь. Так что оба офицера контрразведки либо в доле, либо еще за что-то стараются.

Помолчал он немного и спросил:

— Меня выпустят или все же посадят за воровство селитры?

— Выпустят, — обнадежил я его. — И как выпустят, так ты первым делом внеси в кассу завода ее стоимость.

— Спасибо за совет. Я так и сделаю. Только вот с собственным заводом придется проститься. Заблокирует мне контрразведка дотации от военного ведомства.

— Не журись. Земля у тебя в собственности?

— В полной.

— Сколько там ее?

— Пять гектаров. И еще прирезать можно, но это денег стоит.

— Ого… — улыбнулся я. — Хороший куш. Да еще изобретение… Уже твоя доля не меньше трети паев.

Доктор химии мазнул по мне непонимающим взглядом.

— Возьми в партнеры кронпринца, — посоветовал я.

— Я бы вас взял с большим удовольствием, — заявил он в ответ. — Вы в производстве хоть что-то понимаете. К тому же доктор… И изобретатель.

— Хорошо. Я войду капиталом. Живыми деньгами. А взрывчатку твою запатентуем как промышленную. Гражданскую. Для горных работ. А то, что она окажется годной в снаряды, так оно само собой получилось, несознательно, — подмигнул я ему. — Завод ставим гражданский, а вот чтобы такой завод подстегнуть к военным заказам, нужен принц, который их разруливает в королевстве. Понимаешь? Да и от имперской бюрократии принц же защитит. И дефицитную селитру выделит. Хотя нам одного тротила за глаза хватит. Как тебе такой расклад?

— А… — протянул он.

— А за кражу селитры, после того как ты покроешь ее стоимость на заводе, никто к тебе цепляться не будет. Скажешь, не успел этого сделать, как арестовали.

— Хорошо бы… — кивнул он.

Тут Тавор принес заваренный чай, сахар, баранки с маком.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Подкрепись, чаю попей. Потом все на бумаге изложишь. Все, что с тебя эти «контрики» требовали и как склоняли к измене королю. Ты же его подданный, не так ли? Не имперский гражданин? — Помахас подтверждающе кивнул. — И действовал ты в своих опытах по прямому указанию короля, высказанному тебе в устной форме на полигоне. Я тому свидетель. И еще свидетели есть чином повыше меня. Вот и все. А пока иди спать.

Вернувшись из дворца на завод, вызвал поверенных и отдал им чертежи застежки-молнии. Пусть хоть принцип запатентуют, раз мне сделать ее не удается.

Дневная горничная подала обед. Эта тетка была не так соблазнительна внешне, как ночная горничная у Гоча, зато очень вкусно готовила.

Однако аппетиту мешали мысли, роящиеся в голове после первого заседания ЧК. Там меня сердечно поблагодарили за привезенные дела инженеров и прояснение обстановки с доказательной базой измены офицеров контрразведки, а заодно мне под протокол вынесли порицание в излишне жестких методах захвата здания контрразведки — все же это не вражеский объект, чтобы устраивать в центре города взрывы и пулеметную пальбу. Поэтому от дальнейшего расследования меня отстранили и сослали на фронт. Однако в комиссии оставили и полномочий не лишили. На фронт я поеду как комиссар. Узко — как комиссар броневого отряда. Широко — как королевский комиссар вообще, полномочный представитель ставки верховного главнокомандования, так сказать…

Рецких горных стрелков и егерей я должен на следующий день убрать из города и забрать с собой — они прикрепляются к броневому отряду как штурмовики. Части, которые их сменят, уже на подходе к столице.

Вот так-то вот. Ничего такого удивительного. Мавр сделал свое дело…

В принципе чего-то наподобие такого и стоило ожидать. У принца в рукаве всегда восемь козырных тузов. Да и генерал Молас тот еще хитрован. Остальные королевские комиссары больше статисты, назначенные королем для видимости коллегиальности решений, озвученных принцем.

Не доев толком обед, прошелся по цехам, радуясь, как растет наш завод. Полюбовался на конвейер сборки пулеметов «Гоч-Лозе». Не так чтобы уж и ух… Но десяток в день собирают. Какой это к чертовой бабушке конвейер? Но лиха беда начало. Будем надеяться на лучшее. На сотню изделий в день хотя бы. Сдерживают изготовители деталей. Там что ни день, то что-нибудь да вылезет. А я приказал четко: никакой подгонки напильником. Только из готовых деталей собирать, как детский конструктор. Что не лезет, то в брак. Точнее, в запас. Если прижмет, то и напильником доводить будем.

Приказал сегодняшний десяток придержать для бронеотряда, а счет за них отправить кронпринцу. Для чего собственноручно написал и оставил им требование в интендантское управление. Заодно и акт приемки пулеметов.

— Не дай вам ушедшие боги, если хоть один из них в бою заклинит, — погрозил напоследок.

Ручные пулеметы с завода брать не стал. В бронеотряде и рецких частях их, на мой взгляд, хоть и недостаточно, но все же намного больше, чем где-либо. А вот «Гоч-Лозе» проверить в бою не мешает.

Инженеры в своей каморке в инициативном порядке корпят над чертежами пулеметной двуколки для пехоты, предназначенной доставлять сам пулемет и боезапас к нему к переднему краю. Похвалил инициативу. Подал им мысль, украденную из моего мира — в Интернете подсмотрел в фотках про Первую мировую войну: герметические жестяные цилиндры, в которые помещается по шесть 250-патронных лент. Сами цилиндры крепятся на заднем свесе двуколки, под площадкой. А на площадке пулемет, шесть коробов с лентами и две канистры с водой. Таким образом, перевозимый боезапас утраивается. Таскать такой экипаж может одна лошадь или два стирха. Далеко не тачанка, но все армии в Первой мировой чем-то подобным пользовались. А тачанке на болотах развернуться негде. Тачанке нужен оперативный простор и маневренная война.

Пошел проведать Зверзза — узнать, как ему на новом месте? Не мешает ли работе больная нога? А то больничный выпишу для выздоровления. Нашел его на стройплощадке нового цеха, по которой он уверенно ковылял на костылях, покрикивая на рабочих легкими матерками.

— Да что мне сделается, калеке, ваша милость, — добродушно улыбнулся он. — Жилье хорошее, питание сносное, работа привычная. И не скучно тут у вас. А для того чтобы по стройке бегать, у меня целых два помогальника есть. Молодых да толковых, — показал он на двух худых пацанчиков лет по пятнадцати, стоящих в сторонке. — Не беспокойтесь, ваша милость, через полмесяца мы этот цех под крышу уже возведем и перейдем к следующему.

Вроде доволен мужик, судя по виду. И работяги на «козах» энергично кирпичи на леса носят. Без ленцы.

Поинтересовался больше для проформы:

— Перебоев со стройматериалами нет?

— С кирпичом пока нет. Как с кровельным железом будет — не знаю. Я бы на вашем месте заранее озаботился проверить, чтобы лист оцинкованный был. А то крась не крась… Все одно ржа его ест. Не сверху, так снизу. А оцинкованный лист долго служит. Экономия на ремонте солидная выходит в итоге. Лучше него на кровлю только красная медь.

По дороге в заводоуправление не отпускала меня мысль о том, что люди тут настоящим делом занимаются, один я как дурак в политические авантюры влез. Да не коготком, а всей лапой. Ох, отвертят мне голову Тортфорты когда-нибудь и скажут, что так и было…

Вернувшись, застал на месте поверенных, которые еще составляли бумаги к моим чертежам застежки-молнии.

— Господа, у меня к вам еще одно дело, — обратился я к ним. — Даже два. Первое, присмотрите в пригородах на покупку кирпичный заводик с хорошим запасом глины рядом. Не меньше нашей месячной потребности чтобы выпускал. Второе, узнайте, кто производит оцинкованный кровельный лист железный. Хотелось бы войти в долю. Целиком выкупить такое производство у меня, наверное, денег не хватит.

Вечером следующего дня я ужинал в ресторане «Дуб и омела». Прикрывали меня офицеры из ведомства генерала Моласа. Притащить с собой рецких офицеров и сесть порознь после той буйной пьянки, что мы тут устроили в прошлый раз, значило заранее провалить все дело. Вот и пришлось идти на поклон к генералу. Впрочем, он откликнулся охотно.

Столик я выбрал специально тот, за которым в прошлый раз сидели Маара со своим кавалером.

Услужливому халдею я сделал такой заказ:

— А подать мне красного вина, буженины с хреном, салат из свежих овощей, хорошо прожаренную отбивную — не люблю мясо с кровью, что-нибудь сладенького к кофе. А на десерт — Крона.

— Простите, ваша милость, не понял, чего вам подать на десерт? — переспросил официант, округлив глаза все же от понимания произнесенной фразы и пугаясь ее.

— Крона. Человека, который часто сидит за этим столом у вас, — спокойно повторил я имя регента Ночной гильдии Будвица. — Только живого и невредимого. И пусть поторопится. Это в его интересах.

Крон мне понадобился, потому что налетчики на мой дом были из Ночной гильдии, и мне требовалось прояснить окончательно, чья это инициатива. Принц и Молас также были недовольны резким переходом Ночной гильдии от банального воровства и крышевания проституток к откровенному разбою, и подозревали тут активизацию происков вражеских разведок.

Как я это узнал? Да просто… Сознался один тяжело раненный перед смертью. Облегчил себе душу. Даже полевой экспресс-допрос из моего мира толком применять не пришлось. Хватило ему к полученным ранам дополнительно прострелить коленную чашечку. И при угрозе прострелить вторую он выболтал все, что знал. А знал он немного.

Кто-то хорошо заплатил за мою смерть. Кто? Не знает. А кто знает — сбежал. У сбежавшего главаря кличка Лось. Перед акцией им выдали только аванс по два золотых. По завершении обещали еще по десять. Я аж присвистнул, учитывая, что нападавших было как минимум десятеро. Щедро оценили мою голову, можно гордиться.

В трофеи нам достались самые разнообразные ножи, кастеты, аванс с убитых — восемь золотых, не считая мелочи в их кошельках, четыре гражданских револьвера под патрон 6,5 на 18 миллиметров в разной степени сутенерской пафосности да новенькая пароконная коляска и к ней рослый имперский рысак — красивый, серый в яблоках мерин. Второй такой же, любовно подобранный в пару, был убит мною из пулемета. Из-за чего их и бросили на месте преступления. Хорошая коляска на железной раме и с рессорами — сойдет за тачанку даже под «Гоч-Лозе». Конь дорогой. Был бы с яйцами, стоил бы как «роллс-ройс» в моем мире.

Светало, когда на двух экипажах прибыла группа быстрого реагирования с завода. Тараканы беременные. Где их только носило? Тут всего четыре километра от завода.

К этому времени пленный успел склеить ласты от кровопотери. Так что прежде, чем работать похоронной командой, выложили мы трупики нападавших — всех четырех в рядок на улице для опознания. И соседских женщин позвали обмыть и собрать в последний путь нашего погибшего. Скончался егерь от пули в сердце. Маленькая дырочка входная, не сразу и заметишь такую на голом теле, а на мундире ее совсем не видно. А выходной нет…

Полиция с ленцой явилась только к полудню — район у нас не престижный, вообще-то они и не чаяли тут увидать целого королевского комиссара, да еще флигель-адъютанта его величества в качестве объекта разбойного нападения. Ох и забегали тогда господа полицейские, как тараканы под тапкой. Сам полицай-президент столицы через час пожаловал с фотографом и старым сыщиком, который подтвердил причастность всех нами убиенных к Ночной гильдии — они своих адептов клеймили как скот маленькой татушкой на левом запястье.

— Как же это так, господин комиссар? — изумился седой начальник полиции, глядя на трупы.

— Это мне вас надо спросить: как же это так? — вернул я ему вопрос. — До сегодняшней ночи у нас был очень тихий и спокойный пригород. Прошу в беседку, ваше превосходительство. Простите, но дом занят похоронными хлопотами. Я в этой стычке человека потерял. Верного человека.

До приезда Онкена с Моласом в сопровождении Вальда с рецкими егерями успели мы с полицай-президентом на двоих уговорить в садовой беседке бутылочку зеленого вина из виноградников маркграфа и договориться о поставках в департамент полиции партии компактных револьверов под большой калибр. Очень уж хотел его превосходительство хоть чем-то загладить недосмотр своего департамента.

Интересно то, что до фотографирования мазуриков в фас и профиль и ведения картотеки местная полиция уже додумалась, а вот до дактилоскопии нет. Надо помочь…

Когда мы закончили нашу беседу, улица перед моим домом уже напоминала стоянку возле гипермаркета в выходной день. А от магниевых вспышек фотографов рябило в глазах. Репортеров от моего обиталища егеря гоняли примкнутыми к винтовкам штыками. Представляю заголовки вечерних выпусков. Особенно про пулемет в доме…

Пока я ждал в ресторане ночного регента, накидал на салфетке эскиз самозастегивающихся наручников — простая, в сущности, вещица, да и замок примитивный. Однако пригодится и мне для пленных, и полиции для задержанных мазуриков. Делать их можно из отходов нашего производства силами наших же фезеушников. Им и практика, и какой-никакой самостоятельный заработок. А патент возьмем гражданский — желающие производить столь полезную в хозяйстве вещь найдутся. Полиции в империи много. А мне и копейка не лишняя.

Час пролетел незаметно. Захлопнув крышку часов, я уже подумал, что «такой крутой баш уста»[22] посчитал западло со мной встречаться. Типа уровень мой не тот. Я же не представился халдею. Подумаешь, старлей, если судить по погонам. Невелика шишка в этом лесу. А героев с ленточкой Креста военных заслуг уже много на второй год войны.

Но регент все-таки пришел, когда я доедал эклеры и помаленьку попивал хорошо заваренный кофе. Ужин был хорош. Мне даже понравилось, что мне не мешали его с аппетитом поедать. Крон подошел, нагло сел напротив меня без приглашения, внимательно меня рассматривая. Лет ему было на вид сорок пять. Сероглазый брюнет с седыми висками. Нос тонкий, с нервными, как бы выгрызенными ноздрями. Широкий подбородок с ямочкой, как у Жана Марэ. Гладко выбрит. Пахнет неплохим парфюмом. Одет дорого, в бежевую тройку, белую сорочку и синий галстук в средний желтый горошек. Такой же платок торчал из верхнего кармана. Все от очень хорошего частного портного — в этом мире еще не сошли с ума от брендов. На жилетке золотая часовая цепь с брелоком в виде русалки. Рыбий хвост ее состоял из плотно посаженных мелких бериллов травяного цвета, а волосы полосами из мельчайших сапфиров, глаза бриллиантовые — каждый на полкарата. Занятная вещица. На жестких манжетах золотые запонки с крупными изумрудами в окружении мелких бриллиантов. И простой перстень-печатка на левой руке. Гладкий.

Я все это время спокойно пил кофе и ждал, когда он скажет первую фразу. Мне это было необходимо для того, чтобы рисунок разговора выстроился так, как мне требовалось. И тут уже без разницы, что он скажет. Главное, чтобы он сказал свое первое слово.

Когда Крон составил свое мнение обо мне, то спросил с типичной блатной интонацией:

— Чё те нада, фраер? Мое время бабла стоит нехилого.

Я ожидал увидеть в уголке рта золотую фиксу, но обломался. Ее не было. Придется немного поправить рисунок беседы, который мы разрабатывали вдвоем с Моласом.

— Однако, — усмехнулся я, ставя чашку на стол. — А мне говорили, что вы даже образованный человек и имеете манеры. Столько врунов развелось в последнее время. Куда катится мир?

Последняя моя фраза звучала откровенно ернически. Но я уже добавил в голос металла:

— С каких это пор Ночная гильдия стала брать заказы на убийства?

— Угу… — Крон сморщил глумливую гримасу. — С тех самых, когда мирные граждане стали держать в доме пулеметы. Мы же за это тебе предъяву не кидаем. Как и за четыре жмура. И за зажиленную коляску с мерином тоже. Пользуйся. От меня чё нужно?

— Заказчик.

— Стукачей в Ночной гильдии нет.

— Нет, так будут, — спокойно сказал я. — Надеюсь, ты прокачал, кто я?

Крон кивнул. Но молча.

— Указ о создании ЧК в газетах прочел?

Крон кивнул снова. Безучастно, так только — подтверждая сам факт.

— Тогда делай выводы. Только быстрее. Промедление тут смерти подобно. Причем в буквальном смысле этого слова.

— Угрожаешь, начальник? — Регент снова стал играть в блатного. — Так неча нас ужо пужать, мы ужо пужаные.

— Точно, наврали мне про твое образование, раз внимательно читать не умеешь, — поднял я руку и щелкнул пальцами.

Официант возник прямо из воздуха.

— Еще кофе мне и моему гостю. Его у вас хорошо варят, — и обернулся к главе Ночной гильдии: — Что-нибудь к кофе будете?

Тот отрицательно покачал головой.

— Только кофе, — подтвердил я заказ.

— Сей минут, — и официант моментом развоплотился.

Прямо колдовство какое-то.

— Ты в курсе, — перешел я с ним на «ты», хватит вежливостью баловаться, раз он сам так хамит, — что твои люди убили егеря моей охраны?

— В газете читал, — ответил он.

Вот как, вечерние газеты, оказывается, уже вышли. Что-то рановато сегодня.

— А знаешь, кого именно они убили?

— Не знаю. И, откровенно, знать не хочу, — скрестил он руки на груди, отчего его запонки красиво заиграли в отражении светильников.

— А зря. Убили они рецкого горца. Учитывая, сколько в городе рецких стрелков и егерей сейчас, то Ночная гильдия может нарваться на вендетту по всем правилам.

— По каким это правилам? — фыркнул он.

— Вырежут всех. До седьмого колена, — сказал я с серьезной мордой.

— Кто же такое допустит в Будвице? — спросил он с хорошо скрываемым испугом.

Слава о рецких горцах далеко бежит. И чем дальше, тем страшнее о них рассказывается. Вот что значит пятьсот лет подряд в боях пленных не брать.

— Ты забыл, как называется королевская комиссия? Так я напомню. Чрезвычайная. И она вправе отдать приказ о чрезвычайных мерах. Террористический акт, который сотворили твои подопечные, покусившись на жизнь королевского комиссара, вполне подходит под определение «пособничество врагу» в военное время. Фронт, между прочим, всего в трех часах езды на паровозе отсюда.

Посмотрел на его ошарашенное холеное лицо и усмехнулся:

— Но лично я могу горцев и остановить… как их вождь. Если мне головой выдадут Лося живого и способного членораздельно разговаривать. И с ним заказчика ночного теракта. Остальные лично мне неинтересны.

При этом я делал сознательные ударения на слово «лично».

— У вас ничего не получится, — твердо высказал он, придя в себя. — Это мой город.

— Еще как получится, — уверенно посмотрел я ему в глаза. — И в таком случае каждого, кто попадется с характерной татуировкой на запястье, будем ставить к ближайшей стенке и незамедлительно расстреливать. ЧК просто объявит Ночную гильдию вне закона. Тогда не только кровники из горцев, а каждая вами крышуемая проститутка сможет убивать вас безнаказанно, чтобы не отдавать вам половину своего заработка. И ей ничего за это не будет. Потому что вы станете вне закона вообще. Любого закона. А из города не выйти — он окружен войсками.

Обрисовав эти не радужные для него перспективы, я вынул из планшета и положил на стол постановление Чрезвычайной королевской комиссии по борьбе с саботажем и пособничеством врагу, на котором стояли все семь настоящих подписей комиссаров и нужные печати. Но не было даты.

Принесли кофе. Я к нему не притронулся, а Крон свой выпил залпом. И стал читать короткий, но не допускающий двойного толкования текст. Особенно в той его части, где говорилось о запрещении остальным подданным короля и гражданам империи, в том числе и родственникам, предоставлять членам Ночной гильдии «кров, хлеб и воду» под угрозой смертной казни.

Я же играючи вертел в пальцах химический карандаш, действуя ему на нервы.

— Могу поставить дату прямо сейчас, — произнес я с доброй улыбкой, когда он прочитал документ об объявлении Ночной гильдии вне закона. — И даже дать вам полчаса форы убраться отсюда. Вы этого хотите?

— Нет. Не хочу, — сказал он после некоторого раздумья. — И по поводу дым-глины скажу, что в армии ее не будет, если вы действительно даете нам карт-бланш на расправу с ее распространителями.

Ага… Успела, значит, Маара с ним переговорить.

— Неофициальный, — кивнул я головой. — Сами понимаете… Не можем мы на такое пойти официально, а вот закрыть глаза на некоторые события — вполне. Но я не услышал ничего про Лося. Ибо, покрывая его, вы берете, таким образом, всю ответственность за ночной теракт на себя.

— Заказчика его вам тоже в праздничной обертке с бантиком доставить? — ухмыльнулся Крон.

— Лучше просто покажите нам издали, где он живет и его самого. Дальше мы уже сами как-нибудь. И вообще, ЧК к полиции никакого отношения не имеет, как и военная разведка. Ловить вас за ваши традиционные промыслы им в задачи не ставится. Но если вы патриоты своей страны, то должны во время войны с ними сотрудничать, а то вражеские агенты уже как мыши в амбаре расплодились в ВАШЕМ городе.

— И что мы должны делать? — выдохнул он, как навьюченный стирх.

— Об этом с вами отдельно переговорят. И не я. А человек, который покажет вам вот это.

Я положил на стол половинку серебряного кройцера, разрубленного на заводской гильотинке.

— А это будет у вас.

Положил вторую половинку так, чтобы они выглядели целой монетой.

— Выбирайте любой. Когда убедитесь, что половинки от одной и той же монеты, то назовите любое число до двадцати. В ответ вам назовут цифру, которая при сложении с вашей составит число «двадцать один». Если человек назовет любое другое число — убейте его тут же. Место встречи «Круазанский приют». Вы же его время от времени посещаете? Не думаю, что Маара откажет вам в месте для уединения.

— Спасибо за кофе, — сказал Крон, вставая и забирая половинку кройцера. — Не скажу, что мне приятно было с вами познакомиться. Но полезно.

Есть вербовка! Молодец Молас, как он его просчитал!

— А уж как мне было неприятно ночью применять собственное изделие не по врагам, а по подданным моего короля, — вернул я ему любезную фразу. — Кстати, за вами должок за сожженные патроны и извинения за убитого рецкого горца. К тому же мое время бабла стоит нехилого.

Крон коротко кивнул.

После его ухода я потребовал вечернюю газету. Большой заголовок «В городе второй день в криминальных разборках используются армейские пулеметы» помещался на первой странице. Не знаю, кто поработал с редакторами, но смысл статьи сводился к тому, что Ночная гильдия по ошибке залезла в мой дом и схлестнулась с моей охраной, которая и применила для обороны пулемет. И итог — один охранник убит, как и четверо нападавших. И прочее бла-бла-бла о том, как с началом войны распоясался в городе криминал. Ничего особенного. Я ждал большего резонанса.

Березовый лес королевской полевой ставки наполовину пожелтел, но лист еще не падал. Золотая осень неотвратимо подкрадывалась. Незаметно так. И очень красиво.

Встретили меня там неплохо, хотя знакомых лиц было немного — все мои кураторы в Будвице остались бороться с врагами внутренними. Но к королю допустили беспрепятственно — я его флигель-адъютант все же.

Бисер принял мое представление как королевского комиссара и отпустил до вечера — точное время аудиенции мне объявит дежурный адъютант.

«Завхоз» ставки Крыкан уже ожидал меня у монаршего салон-вагона, утаптывая гравий. Он несколько подобострастно доложил, что прибывшие со мной рецкие стрелки и егеря устроены в теплушках запасного эшелона, поставлены на довольствие и им выделена кухня-самовар с поваром. А денщик меня уже ожидает в спальном вагоне, где мне предоставили купе.

— Обед… — продолжил чиновник свои речи.

— Пусть принесут на двоих в купе, — перебил его я.

Не тянуло меня пока питаться в большой компании вагона-ресторана. И так уже все хоть мало-мальски шапочные знакомые еще в дороге достали меня с расспросами о моей пулеметной стрельбе в городе. Газеты же сюда поставляют регулярно.

После обеда полтора часа поспал и вполне отдохнувший сходил проведать своих штурмовиков. Собственным глазом посмотреть, как их устроили, выслушать жалобы и все такое прочее совершить, что положено командиру. Хотя ротный командир им капитан Вальд, но я как бы командир командира. Тем более что кроме роты горных егерей отдельно за мной еще числилось отделение минеров, десять пулеметных расчетов «Гоч-Лозе» — пять десятков человек с фельдфебелем, четыре расчета траншейных пушечек (без собак) во главе со своим фельдфебелем и пять снайперских пар егерей, каждая с расчетом ручного пулемета. Сила! Личного состава усиления чуть ли не больше самих штурмовиков. Не был бы мой отряд особым, раскулачили бы вмиг и привели в соответствие с уставом. И так смотрят косо на такую плотность военной техники.

Гранат еще запас в неприличном количестве… Прямо с завода. Все же в городе воевать собрались. Хотя что там того города?

И к тому же груз экразита с собой тащим, будь он неладен. Кататься в бою на такой бомбе особого желания нет, чуть что — и на молекулы. Но надо. Два десятка килограммовых брусков, каждый тщательно завернут в три слоя пергаментной бумаги и два слоя оловянной фольги. В двух крепких ящиках, обитых изнутри войлоком, на оловянных гвоздях. Сами ящики подходили по форме к пустотам в быках моста. На наше счастье строили в свое время железнодорожный мост через Нысю огемцы, и в архивах Будвица сохранились проектные чертежи.

Когда король принял мой подробный доклад о том, что творится в столице, и о моих планах на будущее, только спросил:

— Может, не стоит взрывать мост? Самим еще сгодится.

— Стоит, ваше величество, — убежденно произнес я. — После войны мы его обязательно восстановим. И не деревянный на каменных быках, как сейчас, а красивый, из стальных клепаных конструкций. Дирижабли поработают на установке готовых ферм, которые можно будет склепать и на берегу. Все, что требуется для этого, уже есть — и локомобили с пневматическими компрессорами, и отбойные молотки. А готовые элементы легко подвозятся прямо с завода по железной дороге.

— Прожектер ты, Кобчик, — усмехнулся ольмюцкий монарх. — Но соглашусь, что соблазнительные у тебя прожекты. Новый пулемет показывать будешь?

Государь доволен. Что еще нужно хорошему подданному?

— Для демонстрации все готово, ваше величество.

— Тогда пошли, показывай. О войне конкретно с тобой завтра говорить будем. Как королевский комиссар ты полноправный член ставки по должности. Критиковать будешь моих генералов, а то они опять что-то все переусложнили. Хотя всех их учили еще в кадетских корпусах, что центральная идея любого плана, составляющая его сущность, должна быть проста. Так-то вот…

— Застоялись они у вас, ваше величество, — пошутил я.

— Это точно, — улыбнулся король. — Но где их гонять в траншеях-то? Они в этой новой войне и траншей не видят — только карты на столах своих штабов. Но все мечтают быть впереди на лихом коне… Другие нужны в наше время генералы. Бухгалтера и снабженцы, мыслители и хитрованы, потому как воюют реально теперь командиры не выше полка.

И немного подумав, монарх сменил тему:

— Как не хотел я тебя, Савва, выпускать в бой, а пришлось…

— Но я уже выполнил все свои обязательства, ваше величество, — воспользовавшись паузой, выдвинул я свои аргументы. — У фирмы «Гочкиз» две линии сборки пулеметов стабильно и ритмично работают в Будвице и одна во Втуце. Даже пулемет «Лозе» за прошедшее время до ума довели, как вы приказывали.

— Главное не в этом, Савва, — задумчиво произнес король. — Главное в том, что в Будвиц на заседание трибунала, где будет рассматриваться дело контрразведки, прибудет сам император, а не его представители. Отоний, конечно, человек мудрый и справедливый, но под горячую руку ему лучше не попадаться. А посему я почитаю за благо быть тебе все это время в бою, чем во дворце. Там, откуда тебя спешно не выдернуть. Глядишь, все и уляжется. Но это уже не твоя, а наша с сыном будет битва.

И король вдруг не удержался от хвастовства:

— А мы все же измотали царцев тем, что каждую неделю демонстрировали готовность начать наступление. Теперь они на нашу артподготовку почти не реагируют. Все резервы остаются на местах. А в первой линии траншей они оставляют только наблюдателей. И еще обнаружился у врага снарядный голод. Особенно крупных калибров. На наш десяток выстрелов они отвечают уже одним-двумя. И это… прекрасно! — широко улыбнулся король.

Парады кончились, началась война. Пора отрабатывать щедрые авансы и красивую жизнь. А что война не похожа на кино, я понял только сейчас, когда что-то тяжелое со звоном визгливым рикошетом долбануло в борт броневагона, да так, что у всего экипажа заложило уши. До того нас еще пару раз сверху шрапнелью осыпало. Очень похоже по звуку на крупный град по шиферной крыше.

Первыми опомнились канониры носовой башни, которые методично стали класть снаряд за снарядом во что-то, с моего места невидимое, но именно с того борта, в который ударило. Кормовая башня тоже бухнула разок под самым ухом и замолкла. Угла наведения ей не хватает, сообразил я и не стал никого переспрашивать.

Весь вагон уже пропитался тухлым запахом сгоревшего пороха. Читал у кого-то, что это запах боя, который возбуждает и притягивает настоящих мужчин. Но у меня он вызывал в такой концентрации лишь легкую тошноту, и никакого удовольствия.

В смотровые щели командирской башни видно, как над вагонами на разъезде стал лениво подниматься на месте взрывов желтый шимозный дым и робкие первые огоньки поползли лизать дерево обшивки вагонов, добавляя в дымы черного цвета.

Вахмистр открыл люки в полу и усердно крутил под потолком ручку принудительной вентиляции, второй рукой вытирая со лба обильный пот. Ну да, не одному мне страшно подыхать замурованным в этой железной коробке.

А тут, как на грех, и двигатель у нас заглох.

Инженер Болинтер, матерясь как сапожник, лихорадочно раскалял на паяльной лампе запасной затравочный шар. Я даже не стал его подгонять — и так видно, что человек сам торопится. Хоть и боится до расслабления сфинктера, но дело свое делает.

— Что это было? — спросил я вахмистра, когда «вата» в ушах стала несколько менее ватной.

— Шрапнелью на удар нас угостили, командир, — ответил он, не отрываясь от полезного занятия. — Где-то тут пушка у них заныкана была. Дюйма в три калибром…

Дышать стало полегче. Вахмистр обеспечил приток свежего воздуха.

Тут снова шандарахнуло по борту, и броневагон слегка завибрировал, гудя, как потревоженный колокол. Как же танкисты наши в Отечественную воевали? По тридцать отметин от противотанковых болванок из боя привозили? Железные люди.

По совету вахмистра я перестал путать наводчиков своими неуклюжими попытками целеуказания. Теперь за мной осталось только показать самую главную цель, а прицел и трубку канониры выставят самостоятельно — обучены тому. Нет, не смеются горцы надо мной, сами понимают: кто на кого учился, тот и… Мне славы не занимать. Сами в моем творении сидят, матерят его почем зря.

Под прикрытием нежданной дымовой завесы попробовали царцы обойти нас с флангов от берега. Взять в клещи. Но Болинтер все же сумел завести двигатель. И, выкатившись из ферм моста на берег, броневагон ударил по наступающей пехоте с обоих бортов всеми четырьмя пулеметами, заставив царцев залечь и отползти обратно к разъезду, под укрытия в виде простаивающих вагонов.

Вот тут-то нам и прилетело снова.

Пришлось срочно утягиваться обратно под фермы моста. По ним из пушки царцы не стреляли — берегли мост для себя.

Но другая проблема встала в полный рост. Боеприпасы кончаются. Бортовые крупнокалиберные гочкисы уже отдали остаток боекомплекта в носовую пулеметную башенку — гатлинг кормить. Он на велоприводе ел патроны очень даже активно. Даже специальные магазины повышенной емкости приходилось менять чаще обычного. Гочкисы же в отсутствие свободного обдува грелись, и спасала пока только ограниченная емкость кассет, дающая вынужденные перерывы в стрельбе.

Кто же мог ожидать такой интенсивности огня? Ни мы, ни тем более враги на такое и не рассчитывали. Вот они и валяются на насыпи да по высоким берегам Ныси. Около сотни тел. Да еще у разбитого паровоза не меньше пяти десятков мы наколотили. По золотым галунам погон видно не менее восьми павших смертью храбрых офицеров. А не фиг, махая сабелькой, в полный рост бегать в атаку на бронепоезд.

Эх, была бы дистанция боя побольше, пошире… Как раз у меня пушки длинные. А то есть такая теоретическая возможность, что если за потерями царцы не постоят, то сомнут они нас. Накоротке-то. Рывком. Шапками закидают. Их в том батальоне, который перевозил разбитый мною паровоз, никак не меньше тысячи штыков. Хвала ушедшим богам, что боезапас у них ограничен на перегоне. Стрелять по нам с некоторого времени стали совсем редко.

Семеро у меня в экипаже ранены выбитыми заклепками да окалиной металла, сорвавшейся с бронелиста внутри кубрика от попыток бронебойных ударов врагов. Да Болинтер, дятел штатский, уронил себе раскаленный шар на сапог от неожиданности. Что там творится со штурмовиками на платформе, даже не представляю — за башнями плохо видно. Как и корабли, БеПо больше рассчитаны на бортовой залп.

— Тавор, — позвал я денщика, который весь бой изображал из себя третий номер крупнокалиберного гочкиса.

— Командир?

— Пока затишье образовалось, забирай ходячих раненых и дуй через мост на наш берег. Организуй доставку нам патронов, вторым рейсом — снарядов. А то мы скоро пустыми останемся. И узнай точное время, когда минеры все закончат. Пусть закругляются. Моя бабушка говорила, что хорошенького — понемножку.

Перераспределили расчеты и выпустили раненых через задний люк, благо еще скальная поверхность берега под ногами, а не сам мост.

Тавор сползал между колесами к штурмовикам, посчитал их раненых и узнал, как там вообще у них дела. А дела хреновые. Кожухи обоих пулеметов «Гоч-Лозе» пробило шрапнелью. Ручной «Гочкиз» уцелел, отделался одним разбитым диском. Шестнадцать убитых. Остальные все ранены. В разной степени. От царапины до… страшно даже выговорить. Патронов мало. Гранаты еще есть — не расходовали.

Раненые ушли по крайним пешеходным дорожкам моста, укрываясь за толстыми брусьями ферм. Посередине моста ходить несподручно — между шпалами свободный полет до реки метров двадцать. Сплошного настила нет для облегчения конструкции.

Оставалось ждать, когда затишье окончится и царцам снова приспичит охреневать в атаке на пулеметы. Впрочем, я уже говорил, что мы вряд ли больше десяти процентов их на ноль помножили. За весь бой. И это при абсолютном нашем преимуществе в автоматическом оружии. Однако… Война совсем другая оказалась, чем та, к которой меня готовили в Российской армии.

Открыли все двери и люки, поскольку внутри бронекапсулы жара стояла несусветная — двигатель от нас только сеткой отделен. Пусть продует пока наш пепелац свежим речным ветерком…

На всякий пожарный оттянулись внутрь мостовой фермы вместе с платформой, на которую удалось собрать всех наших убитых горцев.

Жаль парней. На моей совести они — что стоило заранее озаботиться защитой от шрапнели? Сколотить примитивную крышу из досок над платформой хотя бы?

А кто не додумал?

Командир не додумал.

Конструктор не додумал.

Кобчик не додумал.

Плохо я провел свой первый бой. Плохо. А как-то все мнилось по-другому. Враг оказался и храбрей, и упорней. И что удивительно — людей совсем не жалеет. Но не дурак, далеко не дурак. Как только понял, что солдат кладет в атаках напрасно, — прекратил.

— Прикроете нас? — спросил заглянувший в люк лейтенант горных егерей. Фамилию не помню его. Вылетела из головы. Гуляли как-то раз вместе в ресторане и в «Круазанском приюте» перед налетом на контрразведку.

— Что задумали, лейтенант?

— Да вот хотим с ребятами, пока дым от фугасов не разошелся, пошарить по полевым сумкам царских офицеров, что на поле валяются. Вдруг что полезного из документов найдем? А может, и языка целого, разве что покоцанного, притащим.

Видя мою некоторую рассеянность, добавил:

— Дело для нас привычное, господин комиссар. Абы кого я не пошлю.

— Ну смотри, под твою ответственность, — решился я и щелкнул крышкой часов.

Господи, да еще полудня нет…

А я весь выжатый как лимон.

Тавор оказался сообразительней меня. Или кто уж ему там что подсказал дельного из местных железнодорожников. Главное, что он сообразил вместо того чтобы таскать патронные ящики в руках, подогнать платформу, толкаемую маневровым паровозиком с разъезда. На ней все и привезли — и санитарные сумки, и патроны, и снаряды. И бойцов свежих он подогнал на погрузку-разгрузку.

Обратно они увезли на левый берег наших лежачих раненых и убитых.

Враг также времени не терял, и хотя пехотных атак больше не предпринимал, зато перекатил пушку на более удобную позицию, поближе к нам. А мы это из-за задымления зевнули. И хорошо так получили метров с трехсот. Шрапнелью на удар. В командирской башенке от удара разошлись швы, брызнув клепками. Но я уже скатился на пол вагона. Успел! Рядышком совсем прошла Косая…

Ничего подозрительного никто не увидел. Пришлось словесно напинать всем задницы за разгильдяйство, хотя тут моя вина — это я должен был назначить наблюдателей как командир. Но на месте выстрела пушки уже не наблюдалось. На руках укатили.

С этого момента любые подозрительные передвижения царцев мы отслеживали и были готовы ко всему. И как только ствол орудия, отблескивая на солнце, показался между крайними вагонами на разъезде, то, не давая им возможности развернуть пушку в нашу сторону, жахнули туда снарядом с экразитом. Потом еще такой же фугаской залакировали. И еще… для большей верности. Сами канониры без моей команды.

Как же там полыхнуло пожаром! Смотреть больно — наши же трофеи горят.

— Командир, у вас кровь на голове, — сообщил вахмистр.

Я вынул из кармана бинт в стерильной упаковке из пергаментной бумаги — сам дома клеил, и попросил:

— Перевяжи.

— Вам в госпиталь надо, — проявил вахмистр заботу.

— Еще чего, — возмутился я. — С такой царапиной?

К этому времени и егеря вернулись со своего поиска. Доложились, не дожидаясь, пока меня закончат перевязывать. Нетерпеливые какие. Хотя есть чем хвастать: шесть планшеток офицерских принесли, три бинокля, шесть револьверов и шесть сабель. Документы, удостоверяющие личность и по одному галунному офицерскому погону для отчета. Один погон — капитанский. Как видно, их ротный личный пример подавал.

— Живых не осталось, раненых они за собой уволокли, — доложил лейтенант егерей. — И главное, винтовки у них у всех старые, однозарядные. Мы их брать не стали. И стрелки все мужики в возрасте. Даже бородатыми ходили при жизни. А до двух еще офицеров добираться оказалось стрёмно, не взыщите. Побереглись.

— И так неплохо, — посмотрел я на кучку трофеев довольным взглядом.

Я оставил горцам все трофеи, кроме планшеток и удостоверений личности, но предупредил:

— Смотрите, лейтенант, и другим накажите, чтобы не хвалились трофеями перед имперцами. Те этого не любят. Меня в прошлом году за трофейные револьвер и часы чуть не расстреляли. Мародер, говорят.

Лейтенант сделал удивленное лицо, потом возмущенно выдохнул:

— Варвары.

Мне осталось только руками развести.

Тут и Тавор снова паровоз пригнал. Доложился:

— У саперов все готово, командир. Можно уходить.

Зацепили паровозом броневагон и медленно, осторожно ощупывая стволами вражеский берег с длинным шлейфом черно-оранжевого дыма, покатили через реку на свою сторону, уже освобожденную от врага.

Как съехали с моста, приказал дать прощальный гудок царцам. На-кась выкуси, фиг тебе, а не Савву Кобчика и его бронепоезд!

И такая эйфория по жилам побежала… Ка-а-айф!

Все чины разбиты на двадцать классных категорий — рангов.

Чины императорской и королевской гвардии имеют при одинаковом же названии преимущество в два класса.

Чины воздухоплавательных отрядов при том же названии имеют преимущество в один класс. Чин капитан-командора в ВВФ равен военно-морскому, но вот чин фрегат-капитана отсутствует. Из корвет-капитанов в ВВФ сразу производятся в капитан-командоры. Чин адмирала неба имеет только император, как первый командующий ВВФ.

*Чин генерал-полковника, как и чин адмирала моря (адмирала Северного моря, адмирала Южного моря и т. п.), временный, присваивается только во время войны, когда надо выделить командующего среди равных генералов и адмиралов. Может быть оставлен при выходе в отставку.

** Чин генерал-майора дает по выслуге потомственное имперское дворянство.

*** Чин майора дает личное имперское дворянство (но не рыцарство) по выслуге. Что-то вроде средневекового оруженосца с правом на личный герб. Пользуется всеми привилегиями дворянства, кроме права передать их по наследству.

**** Чин штаб-фельдфебеля и к нему приравненных существует, но по традиции давно не присваивается.

Солдатский крест — присваивается исключительно за личную храбрость на поле боя перед лицом врага. Награждаются им только в военное время от имени императора. На нижнем луче креста выбита дата начала войны.

1-й класс — знак ордена носится на булавке на левой стороне груди ниже петличных наград.

2-й класс — знак ордена носится в петлице, а при полевой форме только ленточка в петлице.

Левер — винтовка или ружье с рычажным затвором.

Вендетта(ит.) — частная война по причине кровной мести.

Ташка — плоская кожаная сумка, крепившаяся к поясу на длинных лямках. Входила, к примеру, в обязательную амуницию гусар.

Рутьер — экипаж или тягач для безрельсового пути с паровой машиной замкнутого типа. Применялся как в гражданских, так и в военных целях.

Локомобиль — буксируемый паровой двигатель для привода неподвижных насосов, молотилок, дробилок, соломорезок, мельниц, веялок и для прочих сельскохозяйственных нужд и выработки электричества.

ВОСО(сокр.) — военные сообщения.

СКС — самозарядный карабин Симонова образца 1945 года.

Government Relations — дословно: взаимодействие с органами государственной власти — «деятельность специально уполномоченных сотрудников крупных коммерческих структур (GR-менеджеров) по ведению работы компании в политическом окружении».(прим. верстальщика).

БеПо(сокр.) — бронепоезд.

ДВС(аббр.) — двигатель внутреннего сгорания.

Воздушка(сленг) — телефонный провод, проведенный не под землей в освинцованном кабеле, а по столбам в район, который еще не телефонизирован.

СГМБ — станковый пулемет Горюнова модернизированный бронетранспортерный. Отличался от обычного пулемета наличием шкворневого лафета и емкости для сбора стреляных гильз.

БТР-60П — созданный в 1959 г. первый советский плавающий бронетранспортер с колесной формулой 8x8, открытый сверху.

ГАУ — главное артиллерийское управление.

ППШ — советский 7,62 мм пистолет-пулемет системы Г. Шпагина. Вес со снаряженным барабанным магазином — 5,3 кг. Отличался простотой и технологичностью конструкции.

ППД — советский 7,62-миллиметровый пистолет-пулемет системы Дегтярева. Вес со снаряженным дисковым магазином — 5,45 кг.

Суоми — финский 9-миллиметровый пистолет-пулемет системы А. Лахти. Вес со снаряженным дисковым магазином — 7 кг.

Декавилька — дорога Декавиля. Узкоколейная временная железная дорога с колеей 500–600 мм из готовых металлических секций конструкции французского инженера Декавиля. Применялась всеми армиями в Европе до Второй мировой войны. Как правило, была на конной тяге.

ГАУ — Главное артиллерийское управление военного ведомства. В империи курировало также стрелковое вооружение.

ФЗО — фабрично-заводское обучение.

ОТК — отдел технического контроля.

Баш уста(азерб.) — большой человек по статусу. Дословно — главный мастер.

ПМ — «пистолет Макарова». Восьмизарядный пистолет системы Н.Ф. Макарова, состоявший на вооружении Советской и Российской армии и МВД с 1951 г.

СМЕРШ — «Смерть шпионам». Управление военной контрразведки Наркомата обороны СССР с 1943 по 1946 г. Подчинялась лично наркому обороны И.В. Сталину.

ЗИП — запчасти, инструменты и принадлежности.