Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Это рассказ о втором полёте французского космонавта на советской космической технике. В этом полёте французские инженеры решили испытать собственную конструкцию, изготовленную знаменитой французской фирмой «Аэроспасиаль». Представляла она каркас рамочного устройства или антенны, распахивающихся в космосе. Такие крупногабаритные конструкции (КГК), значительно больших размеров, уже успешно раскрывались в открытом космосе на советских орбитальных станциях, однако французские специалисты решили испытать свою и прибыли на орбиту с собственной КГК, как «в Тулу со своим самоваром». И вот что из этого вышло…

У машиностроителей особенный язык. Сплошными линиями изображаются на чертежах видимые контуры. Штриховыми рисуется невидимое. Штриховые и сами по себе – дань условности: штрихи – видимое, паузы – скрытое, но по ним нетрудно представить целое, как при быстром движении через щелистый забор. Штрихпунктирные линии – служебные и выполняют роль осевых и центровых.

Работая над совместным проектом, специалисты двух стран знали друг о друге не всё. Мы виделись изредка, появляясь то в новом составе, то в новом качестве. Наши взаимные представления напоминали как бы штриховую линию со штрихами встреч и промежутками пауз, но с обязательным присутствием центровой. На совместном пути были свои радости и огорчения, заботы и сомнения.

Стартовые окна были для всех как бы ответом задачника, к которому нужно прийти. Дано: две страны со своими укладом и опытом. Требовалось доказать, что усилия стран можно и целесообразно сложить. Такая мысль присутствовала в головах, хотя и не произносилась вслух. Были обычные заботы и сроки.

Многое переменилось в те дни. Подготовка второго полета французского космонавта (1986–1988) совпала с розовым этапом перестройки. Мы вступили в нее с одного берега жизни и вышли на изменившемся другом. Из засекреченной прежде организации попав во Францию, мы смотрели на всё буквально разинув рот. Очень многое, впрочем, мы вскоре встретили у себя, причем, как правило, неприглядное и в крайней форме.

«С высоты…» – дневниковые записи. Теперь в них многое хочется изменить. Легко стать мудрым задним числом. Но пусть все остается, как есть. Это заметки специалиста («специалист, как известно, подобен флюсу»). Объективную истину, возможно, ещё представят историки или литераторы. Здесь же всего лишь беглые впечатления, взгляд мимолетом, со стороны, с высоты птичьего полета.

Итак, летим. Почти по Гоголю: моторы ТУ «дружно и разом напрягли медные груди… и сам летишь, и всё летит…». Летим над Прибалтикой, морем, Европой. В ушах звучит почему-то голос Высоцкого: «…открыт закрытый порт Владивосток, Париж открыт, но мне туда не надо…».

Нет, надо. Именно туда, в Париж. Ведь этим рейсом летят в Париж участники работ по подготовке второго полёта советских и французских космонавтов.

Совсем недавно в круговерти текучки я с удивлением прочёл: «СССР – Франция: второй космический полет. В соответствии с договоренностью на высшем уровне, достигнутой во время официального визита во Францию Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, в президиуме Академии наук СССР 7 марта состоялось подписание протокола между советской и французской делегациями о подготовке к совместному пилотируемому полету. Вторую советско-французскую космическую экспедицию планируется провести в 1988 году на советском космическом корабле и орбитальной станции. Ученые обеих стран уже приступили к подготовке научной программы длительной экспедиции…».

Прочёл и вновь окунулся в водоворот крепко сцепленных событий. Готовился эксперимент «Маяк». Космонавты собирались выйти в открытый космос и там, снаружи, на внешней оболочке станции, развернуть сложенную конструкцию. Работы эти планировались еще в ноябре прошлого года. Сомнений в их проведении тогда не было. Особенно надежным выглядел командир. Он был постарше, внимательный, всё быстро схватывал, как вынести и установить снаружи станции «бочку» «Маяка», а потом выдвинуть из нее ажурную раздвижную ферму и, когда платформа с приборами удалится на пятнадцать метров, начать многообещающий небывалый эксперимент.

Но расчеты расчетами, а жизнь жизнью. Заболел командир. Патронажные врачи, оказавшись в фокусе внимания, профессионально мудрили, монопольно владели связью с бортом. Нам, готовившим сложный эксперимент, доставались лишь крохи сеансов связи.

Именно тогда к зданию ЦУПа[1] подкатила длинная машина Генерального конструктора. Машину вежливо встретили. Незнакомого высокого мужчину в блестящем немнущимся костюме проводили в зал управления и усадили за пульт руководителя полётом. Началась очередная зона радиосвязи.

Мы сидели неподалеку, ожидая возможности вклиниться в разговор, и невольно все слышали. Переговоры велись по особому закрытому каналу, которым изредка пользовались медики, обсуждая интимное с космонавтами.

– … Послушайте, – говорил командиру незнакомый мужчина, – я вам обещаю, непосредственно сейчас и позже через виток боль уйдет… я буду думать о вас… я беру вашу боль на себя…

Деться нам было некуда, мы сидели и слушали. На Земле уверенно изрекал экстрасенс, а высоко в космосе, пролетая в эти минуты над страной, слушал, корчась от боли, командир. Облегчение не приходило.

И опять потянулось ожидание. Наконец, медики разрешили выход с непременным условием – командир останется в станции. За него выйдет Виктор Савиных из основного экипажа, не готовившийся к этому эксперименту. Потянулись дни подготовки. Мы обучали его по радио. Наступила последняя ночь. Завтра выход в открытый космос. И в эту последнюю ночь командир вроде почувствовал себя так плохо, что выход в космос был отменен, затем последовал и досрочный спуск.

Эксперимент удалось выполнить только через полгода и уже с другим экипажем. Космонавты Леонид Кизим и Владимир Соловьев с помощью бортовой телекамеры показали «лестницу» в небо. Решетчато-стержневая конструкция удалялась от станции в темноту космоса, а рядом с нею фигурки в скафандрах смотрелись космическими зодчими «эфирных поселений» по Циолковскому.

Организм мой болезненно переносит атмосферу кондиционеров. И тогда, пребывая сутками в искусственном климате ЦУПа, я охрип, осип и совсем лишился голоса, что мешало радиопереговорам и давало пищу незлобному юмору космонавтов и цуповского персонала, потому что переговоры, как правило, транслируются на весь Центр.

Накануне важных событий две комнаты Центра играют определяющую роль: в одной, попросторнее, вершится стратегия долгосрочного планирования, в другой верстается детальный суточный план. В зале работали женщины. Одна из них, очень молодая, с пуком поднятых над красивой шеей волос особенно бросалась в глаза. Была она в ЦУПе кем-то вроде стажера, потому что вместе с эксплуатируемой станцией «Салют» летала уже в космосе станция «Мир» и в Центре готовились к новой работе.

Увы, человек лишен непосредственного ощущения времени. По сумме внешних примет мы с удивлением отмечаем, как много уже прошло, и милые девушки, ступившие в ЦУП со студенческой скамьи, были подобной приметой времени. Все то, что до недавнего времени казалось способностью выдающегося ума, особой собранности, обширных конкретных знаний, теперь оказалось в руках молодого специалиста – профессионала. Другим путь сюда был извилист. Они выходили из проектантов или телеметристов или летописцев бортовой документации. И вот профессия от студенческого порога ступила в ЦУП.

Была в этом самом стажере особая прелесть молодости, что горько волнует минуя. Она по-особому звонила, входила с бумагами в руках, ждала подходящего момента вмешаться в разговор. Улыбка её, непроизвольное внимание с долей равнодушия, как будто она при всем при этом, и этажом выше, и смотрит на все с участием, но с высоты. Ну словом, то, что её выгодно отличало и что назвал бы я, не находя более точного слова, парижским шармом. Отчего парижским?

«Почти каждому просвещенному человеку, – писал Паустовский, – не лишенному воображения, жизнь готовит встречу с Парижем. Иногда эта встреча случается, иногда нет. Всё зависит от того, как кому повезет. Но даже если встреча не состоялась и человек умер, не повидав Парижа, то все равно он уже, наверное, побывал здесь в своем представлении или в своих снах хотя бы несколько раз».

А может и правда, в ней было что-то врожденное французское? Ведь жизнь посложней порой выдумок романиста, а у Булгакова в «Мастере и Маргарите» москвичка с Садового кольца оказалась внучкой французского короля.

Итак, джокондовская улыбка в подмосковном Центре управления полетами. (Хотя сравнение с Джокондой не красит. По словам Аполлинера, Джоконда стала общим местом в искусстве.) А может, она объявилась у нас зовом несбывшегося. У Грина, помните: «Мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов… Между тем время проходит, и мы плывем мимо высоких туманных берегов несбывшегося, толкуя о делах дня».

Как-то в разговоре с главным редактором телевизионного объединения «Экран» Леонидом Антоновичем Дмитриевым мы коснулись космической темы, и он сказал, что задумай он космический фильм, то показал бы работу «винтика», лучше «гаечки» (в последнее время достается в прессе этим «винтикам»), задействованной в управлении полетом, безвестной девушки, на хрупких плечах которой часть ноши полета, и как достается ей по делу, и как она готовит документы, и всю этапность их согласований и ответственность рекомендаций, и ответы на вопросы, разбор кабалистики телеметрии и связь с бортом. И так весь фильм. А в конце его камера поднимается, и видно, сколько их в зале управления «винтиков-гаечек», скрепляющих полет. Такою экранной фигурой по-моему могла стать Ирина Чебаевская (да пусть читатель простит мне это отступление).

Но вот эксперимент позади. В субботу в комнате долгосрочного планирования нет обычного столпотворения. Мне нужно было запланировать включение аппаратуры, установленной снаружи станции. Чтобы её включали и после моего отъезда, не нарушая сложного цикла включения, потому что раз нарушив его, можно было потерять всё. Включения мешали прочим работам, накладывались на сон космонавтов, что вызывало раздражение планирующих.

Суббота остается субботой. Лишних в этот день в Центре не было. Смена планирования работала при включенном телевизоре, только в сеансе связи переключаясь на служебный канал, и в тот момент, помнится, передавали концерт. Выступала детская «поп-группа» Раймонда Паулса. Все смотрели и улыбались. Веселила всех маленькая солистка четырех-пяти лет, певшая, потешно поворачиваясь, про дедушку и бабушку, которые «снова жених и невеста». И тут до меня окончательно дошло, что завтра я уже буду не здесь, а в Париже, впервые по-настоящему за границей, участвуя в работе, к которой я волей случая недавно был подключен, и захотелось чего-то необычного, по-французски остроумного, таинственного, как похождения «девицы и шевалье де Бомон» или мистификации Николая Бурбаки.

– Ирина, – сказал я дежурившей Чебаевской, – вы обязаны мне помочь.

Она сразу не поняла и, оставаясь в рамках привычной работы, ответила:

– Вы думаете, я по «Салюту», а я по «Миру». Смены «Мира» уже контролировали его полет. – Нет, я не это имел в виду.

Разговор наш был вовсе необязательный. Теперь, когда выход в открытый космос оказался позади, предстоящий выход в Европу хотелось украсить, как обставляют впервые полученную квартиру, и среди прочих «люстр и торшеров» оказался и этот разговор.

– Мы проведем телепатический сеанс Москва – Париж, возможно с Эйфелевой башни (я еще плохо разбирался в топонимике Парижа) или откуда-нибудь ещё.

И мы условились, что в понедельник, ровно в 12 по-московскому, когда Ирина будет собираться на смену в Центр, мы проведем «пятиминутку» Москва – Париж по мысленным каналам.

Но это завтра, а пока летим. Париж, оказывается, неподалеку, всего каких-то три с половиною часа полета. На свою родину – Дальний Восток я, например, лечу около десяти часов.

Накануне из ЦУПа я заскочил в московско-дзержинский универмаг и купил себе новый серый костюм. В моем представлении летом именно в таком виде я должен был появиться в Париже. В аэропорт мы явились как на подбор: в серых костюмах, рубашки с галстуками и только опытный «Рейнеке Фукс» – Володя Зиновьев был в тенниске по погоде, но мы-то знали, что в багаже его, в рыжем чемодане, летит с нами володин серый костюм.

Делегация наша неоправданно велика, ведь всё в ней есть, как положено. Возглавляет ее представитель Главкосмоса, в составе и руководство Интеркосмоса, и даже дочка заведующего отделом ЦК КПСС.

Соседи по креслу рассматривают карту Парижа. На ней, словно согласно идее Общеевропейского дома, есть площадь Европы с улицами Вены, Рима, Мадрида, Лондона, Константинополя, Ленинграда, пересекаемая улицей Москвы. На северо-востоке Парижа имеется площадь Сталинграда, на юго-западе бульвар Сталинграда, по центру на север тянется Севастопольский бульвар. Приятно встретить на карте родные названия, но по какому поводу? В канадском городе Галифаксе мы прочитали «Севастополь» над входом в центральный сквер. Оказалось, здесь было кладбище, где захоронены канадцы, участвовавшие в осаде Севастополя в Крымской войне.

На карте рисованные изображения многих памятных мест. До этого я путешествовал по Парижу в воображении по плану, который подарил мне бортинженер первого советско-французского полета Александр Иванченков. На нем аккуратными красными крестиками отмечались места, где он побывал. Пантеон, Обсерватория, кладбище Монпарнас, институт Пастера, вокзал Сен-Лазар, Монмартр, Дом инвалидов, Клуни, ратуша, Пер-Лашез, Елисейский дворец, Сен-Жермен-де-Пре, арки Сен-Дени и Сен-Мартен, улица Жанны д'Арк. Вернувшись, он жалел, что не успел еще многое посмотреть. Официальные мероприятия отнимали массу времени.

С бортинженером первого советско-французского полета мы собирались написать о полете книгу. Я посчитал и придумал название «Миллион лье вокруг Земли», но все описанное мной – были аргументы и факты, не освещенные собственным присутствием и годившиеся, ну разве что, только на то, чтобы аранжировать непосредственный разговор.

Самолет идет на снижение. В иллюминаторах на виражах сначала общим, а потом и крупным планом идиллическая картина: черепичные крыши среди разноцветных, напоенных краской полей. Чувствую себя лягушкой-путешественницей, до сих пор не покидавшей родимого болота и вдруг с высоты птичьего полёта увидевшей мир.

Автобус медленно втискивается (не подберешь иного слова) в узкую улочку Ожеро. Машины выстроились на ночь вдоль тротуара, оставив узкую проезжую полосу. Стоят они подозрительно близко, словно способны выехать боком. Потом мы не раз наблюдали парковку – «туда-сюда» и поражались терпению и сноровке водителей.

Автобус наш удивительный: дымчатого цвета, с перепадом по высоте; он не велик и не мал; с отлетающей в сторону дверью. Теперь он упорно втягивается в уличный коридор к малозаметному подъезду гостиницы «Лондр» – «Лондон».

Мы прилетели к вечеру. Прямо из самолета по коридору-хоботу мы угодили в цокольную часть аэропорта Шарль де Голль. Плоская лента металлического эскалатора нырнула в темный тоннель, и на огромных подвешенных как елочные игрушки шарах вспыхнули яркие рекламные картины. Что это? Изображения, казалось, проступают изнутри. Только обернувшись видишь лучи проекторов в шарах с обратной стороны, экранами для которых шары следующие. С такими несложными «новинками» мы позже встречались не раз, но эта была первая.

Затем, постепенно привыкая, ты всюду ждешь нового. Шершавые стены тоннеля выглядят декоративными. Я к ним доверчиво протянул руку и ободрал пальцы. Так и появился из тоннеля на свет, слизывая кровь. В аэропорту запомнилось ещё пересечение круглого внутреннего колодца по прозрачному пеналу – желобу. Рядом в подобных прозрачных желобах плоские металлические эскалаторы тянули в разные стороны прибывших и улетающих.

По дороге с аэродрома сначала недоумеваешь: где же Париж? По сторонам проносятся однообразные складские помещения, предприятия, парижские «черёмушки», и хотя в сравнении с нашими они способны дать сто очков вперед, но ты-то ждешь иного и несколько разочарован, но это только парижский рабочий вход.

И открываются улицы – каменное очарование, где индивидуален и красив каждый встреченный дом, но все они сливаются в потрясающий ансамбль, и нет слов. Парадные большие улицы, и улицы поменьше, и вот, наконец, наша маленькая Ожеро.

Оставив в номере вещи и наскоро ополоснув руки и лица, торопимся из гостиницы. Стемнело, горят фонари. Сворачиваем раз, ещё раз и вдруг – невероятно, но факт – перед самым нашим носом, всего-то в сотнях метров от нас, из-за высоких ближайших домов открылась светящаяся Эйфелева башня.

Идем вдоль газонов Марсова поля. В желтом свете фонарей гоняют мяч по траве молодые французские парни, а башня вся светится перед нами. Целых пять лет реставраторы готовили ей сверкающее вечернее платье. И вот с наступлением Нового, 1986 года зажегся новый наряд «пастушки облаков». Голосом Катрин Денёв – Марианны образца 86 года – разлетелись с башни поздравления на тридцати языках. И теперь вечерами башня – словно из раскаленного металла. Она выглядит так, словно успела чуть остыть, и через потемневший «налет» проступает её золотое сияние.

У ног-опор её основания – толпы туристов. Фотографируются чаще у памятника – бюста инженеру Эйфелю. Снизу, под башней, кажется, что она всеобъемлюща и охватывает тебя. Ввысь по наклонным плоскостям, словно в иное измерение, уносятся желтые лифты. Они увозят не только туристов. Башня, увы, бьет рекорды по количеству самоубийц, но чтобы отправиться вверх, нужно оплатить последний проезд.

Говоря техническим языком, башня – КГК, крупногабаритная конструкция, но прошлого века. Видовая площадка «Салютов» и станции «Мир» в тысячу раз выше. Люди селили богов на небе, полагая, что их неземное положение само по себе уже сулит им бездну могущества. Наступило время реальных внеземных сооружений, и мы по этому поводу здесь, и не с пустыми руками, а с опытом сооружения надоблачных конструкций.

С далеких времен человечество утверждало себя крупными сооружениями. Мегалиты и кромлехи, пирамиды и зиккураты, знаменитые семь чудес света, современные высотные дома Манхэттена и Дефанса, а теперь космические КГК.

Через Сену идем по другому наземному крупногабаритному сооружению – Иенскому мосту. Мосты близки космическим конструкциям, особенно висячие, и мостик, сплетенный из лиан в джунглях Берега Слоновой Кости или подвешенный в ущелье Катманду, пожалуй, их более близкий родственник, чем самые современные конструкции из стали и стекла.

Перед нами Триумфальная арка. Сюда, на бывшую площадь Звезды, выходит дюжина улиц: сверкающие Елисейские поля и темноватое авеню Фоша. Везет нам на французских военных. Наш «Лондон» на улице Ожеро, в другие приезды нас будут селить на улице Камбронна, а от посольства вблизи Булонского леса мы будем ходить пешком по улице Фердинанда Фоша.

Чем объяснить любовь французов к военным? Тихая мирная Ожеро. Её назвали в честь Пьера Франсуа Шарля Ожеро, прошедшего путь от сына лакея до маршала Франции. В отечественных энциклопедических справочниках в его биографии присутствует компрометирующая черта – «выделялся своим стяжательством и грабежом оккупированных областей».

Генерал Пьер Камбронн при Ватерлоо командовал гвардией. Считалось, что ему принадлежат крылатые слова: «гвардия умирает, но не сдаётся». Правда, Новый (начала нашего века) энциклопедический словарь под редакцией почетного академика К. К. Арсеньева лишил Камбронна авторства знаменитого изречения.

Маршал Фош отличился в первую мировую войну, но запятнал себя организацией интервенции в молодую Советскую Россию. В Париже много памятников военным, воплотивших мемориальную любовь к своим защитникам и завоевателям.

Венки у вечного огня. В реестре наполеоновских побед на стенах триумфальной арки – наши родные города. У Александра Безыменского есть стихотворение, написанное в военном 1944 году:

Оккупация Франции во вторую мировую войну завершилась в несколько дней. По настоянию Гитлера подписание акта капитуляции состоялось в музейном белом салон-вагоне, том самом, в котором в девятнадцатом году маршал Фош диктовал условия перемирия побежденной Германии. В нем в 1940 году Кейтель подписывал акт о безоговорочной капитуляции Франции, а пять лет спустя ему пришлось ещё раз подписывать безоговорочную капитуляцию, уже свою. Оккупанты прошли в Париже под Триумфальной аркой, и Гитлер, помахивая снятой лайковой перчаткой, не удержался пройтись Елисейскими полями.

Можно ли верить в возмездие? По закону исторической справедливости три фашистские дивизии, захватившие Париж, были разбиты затем под стенами Сталинграда.

Движемся Елисейскими полями. Только причем здесь поля? Разве что памятником бережного отношения к названиям. Так называли рощу, через которую проложили затем авеню, ставшую центральным проспектом города. Трудно сознанию, зачатому в сумерках энергетического кризиса, представить зрелище огненной реки, электрического фейерверка с шедеврами рисующего света. Даже одной витрины с набором дежурной необыкновенной красоты казалось достаточно, чтобы поразить воображение. Но их здесь – не одна, а сплошной сверкающий ряд.

Поток машин. Знаменитые рестораны и кафе, иногда с партером наружных кресел. Мраморные столики порой теснят по-воскресному праздничный поток. У кинотеатра «Триумф» небольшая очередь. Но не у касс. У них свободно, там, получая билеты, расплачивается единственный человек. Остальные ждут в стороне, у встроенных в тротуар перил. Тут и там продавцы-арабы стучат о тротуар надутыми разрисованными пластиковыми «шарами» – бревнами. Удар и бревно взмывает над головами прохожих на высоту в несколько этажей. Контрастно с бездумно гуляющей толпой выглядят полицейские. Они по виду – при деле и вооружены до зубов: выпирают из кобуры огромные револьверы, а за спиной и в руках расчехленные винтовки и автоматы.

Ослепительный отрезок Полей сравнительно невелик. Мы идем их продолжением, тихим, обсаженным деревьями, и затем по мосту Александра III пытаемся замкнуть кольцо. Этот мост, носящий имя русского царя, самый разукрашенный, хотя сам царь неприметен в отечественной истории. Правитель – деспот, правитель-реакционер, но в его царствование был заключен русско-французский союз.

Стосемиметровый одноарочный мост обильно украшен фигурами. Несимметричными ледяными глыбами выплывают из-под него прогулочные корабли. Прозрачный стеклянный верх позволяет любоваться окрест в любую погоду. Рядами встроенные в борта прожекторы освещают ночные дома. До и после корабля они в темноте, но там, где движется светящийся прогулочный айсберг, дома рельефней, чем днём. Остается только посочувствовать обитателям парижских набережных.

Наш район тих и готовится к рабочему дню. Окна моего номера смотрят на улицу. Подхожу к окну: на противоположной стороне в окне вижу распластавшегося в кресле упившегося или уколовшегося человека. Включаю телевизор. Попеременно смотрю то концерт, то футбол. Затем, так и не найдя обычной подушки, подкладываю под голову длинный валик и, разметавшись на широкой двуспальной постели, занимающей две трети комнаты, проваливаюсь в сон.

С утра пораньше выходим на тихую Ожеро. Спешат ранние прохожие, вытянув палку-поводырь, идет слепая девушка. Негры-уборщики в ярких зеленых комбинезонах с красными поясами моют тротуар. Убирать его удобно. Он сделан с наклоном. Вода из шланга от миницистерны, ползущей по тротуару, стекает в канавку проезжей части и дальше в уличный сток. У подъездов сигналят красными крышками полиэтиленовые мусорные контейнеры на колесиках. Все, что не вместилось, упаковано в пластиковые мешки и коробки. Подходит машина-уборщик, мусор проглочен. К магазинам подъезжают фургоны, встроенные подъемники опускают контейнеры на колесиках. Они касаются тротуара и легко катятся вовнутрь.

Семь часов, а многие магазины открыты: булочные, овощные, продовольственные. Вдоль тротуара на выносных лотках расставляют цветы. О цветах разговор особый. Удивляешься их красоте. Идем вдоль газонов, причудливо остриженных кустарников, клумб, и, словно в сказке об аленьком цветочке, никто с цветами здесь не возится, не поливает, не стрижет, а между тем все ухожено и замечательно выглядит.

По тротуару движемся осторожно – не угодить бы в собачий кал. Дворов здесь, кажется, нет. Собак выгуливают по тротуарам. Собаки разные, ведут себя чинно. Сторонимся на всякий случай. Ведь голова набита прочитанным: «на 55 миллионов французов приходится 9 миллионов собак. Ежегодно около полумиллиона французов покусано их четырехногими друзьями».

Солнце едва задело верхушки крыш. Утро – не время иллюзий, да и откуда им быть в наш просвещенный век? Крыши, крыши, над ними голая Эйфелева башня. Впрочем, и вовсе не Эйфелева, ведь настоящая фамилия Эйфеля – Боникхаузен.

По утверждению справочника Мурра и швейцарской газеты «Констрюир», автор проекта башни – Морис Кехлен из Цюриха, а Александр Гюстав Эйфель – его шеф, как теперь принято говорить – представитель административно-командного аппарата.

Кехлен подчинялся Эйфелю и возглавлял в эйфелевом Обществе металлических конструкций проектное бюро. Он предложил построить высотную радиомачту и подготовил эскиз её, расчеты, чертежи. Сначала Эйфель отнесся к проекту холодно. Однако проект был отправлен на очередную выставку декоративного искусства с его подписью как руководителя Общества. Проект привлек всеобщее внимание. Но строительство башни оспаривалось. Петицию о запрете «варварского сооружения» подписали триста видных деятелей Франции. Среди них Гуно, Мопассан, Дюма-сын.

Согласились башню воздвигнуть временно. 31 марта 1889 года руководителем Общества металлических конструкций А-Г. Эйфелем (таким был его псевдоним) был поднят национальный флаг на трехсотметровой макушке башни Всемирной выставки.

Башня стала самым притягательным сооружением выставки. Плата за её смотровые площадки вскоре компенсировала расходы на строительство. Её не решились сносить. Она обессмертила имя Эйфеля, сделалась символом Парижа, а настоящий автор, «её отец», был забыт. Кехлен на 23 года пережил своего нещепетильного патрона и умер в безвестности в 1946 году. Впрочем, как утверждал Наполеон, «выиграл сражение не тот, кто дал хороший совет, а тот, кто взял на себя ответственность за его выполнение и приказал выполнить».

Башня стала символом. У подножия ее начинаются многие манифестации – прогрессивные, умеренные, самые реакционные. Недавно здесь промаршировали муниты – агенты Ассоциации за унификацию мирового христианства.

Перед приездом Горбачева в Париж (того самого первого официального в западные страны, «…чтобы снимать наслоения предыдущих лет…»), как утверждает журнал «Нувель обсерватер», муниты зафрахтовали дирижабль для сбрасывания листовок. Около миллиона долларов было истрачено сектой Муна на срыв встречи в верхах. Однако встреча прошла успешно, и наш совместный космический проект – один из её плодов.

Направляемся к Сене. Это от нас недалеко. Справа Дом инвалидов. По-французски название для нас странновато – Отель Инвалидов. Отель для одного. В саркофаге из цельного красного карельского мрамора (а французы пишут – из финского) покоится прах Наполеона.

Подходим к Сене. Через Сену в пределах Парижа перекинуто более тридцати мостов. Самый старый из них Пон Неф – Новый мост, построенный ещё при Генрихе IV. А действительно новый – Александра III заложен в 1896 году, во время пребывания в Париже Николая II. Он очень наряден. Идём по нему, разглядывая множество позеленевших фигур. Столбами опорами он чуточку родственен нашему Крымскому мосту.

Ну как не вспомнить здесь ВГИКовский маленький просмотровый зал, где мы познакомились с «Аталантой» Жана Виго. Именно в нём наряду с героями, на равных участвовали и парижские мосты. Да, фильмы не раз и не два водили нас на свидание с Парижем. И с Эйфелевой башней в «Париж уснул», в «Воображаемом путешествии» с химерами Нотр-Дама. «Большая прогулка» подарила нам Париж с высоты птичьего полёта. Так и тянет добавить к ним клеровский «Под крышами Парижа». Но нельзя, у Клера – павильонный фильм. И если из всех выбирать, то самое сильное впечатление оставили у меня мосты Виго.

Спешим к себе, на нашу скромную Ожеро. Восемь французских букв передают ее название и всего пять – русских.

Нас ждет красивый автобус. Начинается первый рабочий день. Заезжаем за медицинской группой. Она разместилась неподалеку, в маленькой гостинице «Божанси». Автобус въезжает в узенькую рю Дувивьер. И здесь слева и справа, залезая колесами на тротуар, выстроились ряды по-французски кургузых автомобильчиков.

Выделяется крошка «остин», имеющий старомодно-элегантный вид.

Владельцы спешат, выводя автомашины из ночных шеренг. На бульварах машины выстроились в три ряда.

У богатых собственные гаражи и въезд. Суют специальную магнитную карточку в щель у ворот или подмигивают фонарем фотоэлементу и «сим-сим» – автомат распахивает створки ворот или уносит их в сторону.

По утрам синеблузые полицейские, обычно женщины в синих форменных платьях и авантажных шляпках, которые у нас отличили бы самых смелых модниц, подкладывают под дворники машин квитанции. Что это: штраф, предупреждение или установленная за парковку на улицах плата? Не знаю. Дворники некоторых машин прижимают вороха бумаг.

Пересекли Сену. Шофер-югослав везет нас в центр исторического Парижа. Здесь, рядом с Лувром, на плато Бобур, где столь недавно красовались павильончики центрального рынка – «чрева Парижа», разместилось здание КНЕСА – Национального центра космических исследований Франции.

«Поднимайтесь на третий французский этаж», – отправляли нас в лифтах француженки-переводчицы, что означало четвертый, потому что первый, как правило, вспомогательный, нулевой. У улиц это этаж магазинов и магазинчиков, парикмахерских, ресторанчиков, угловых и выступающих стеклянными кристаллами brasserie, ведущих родословную от пивной. Над ними на жестком парусиновом тенте желтым по красному написано название, а иногда и кухня – японская, антильская, вьетнамская или, как называют у нас, «дары моря», а у французов «фрукты моря» – «Фрюи де мер».

– Вы привезли нам солнечную погоду, – сказал, открывая встречу, заместитель директора КНЕСа Даниель Саккот. – В Париже до этого стояла довольно-таки серенькая погода. Теперь же вы видите небесную голубизну.

Так и пойдет в дальнейшем: при встрече первые официальные слова с французской стороны, как правило, о погоде.

– Нам кажется, этот проект внесет голубой период в наши отношения.

Саккот – руководитель прошлого проекта. В короткой речи он пожелал успешного старта новой программе, доверия ее участникам.

Выступает мадам Тулуз. Ей поручено руководство проекта с французской стороны. Она невысока, худа, у нее иссиня-чёрные волосы и острые черты лица, одета в свободное платье и говорит только по делу.

– …Мы постарались представить все данные для обсуждения постановки наших модулей… обсудить технический календарь… мы просим довериться нам…

Интересное дело, в зале в основном мужчины, а руководитель проекта хрупкая женщина, и её хочется поддержать и защитить. В другом совместном проекте «Вега» по изучению планеты Галлея техническим руководителем с французской стороны опять-таки была женщина – Озет Рюнаво из Тулузы. «Очаровательная женщина, – писали наши газеты, – высококвалифицированный инженер, мать троих детей…».

Мадам Тулуз сообщает график предстоящих работ: разбиваемся на группы и тут же, в КНЕСе начинаем обсуждение.

В жизни я – невнимателен, но здесь меня не покидает странное ощущение. Оно, должно быть, связано с видом мадам Тулуз. «Господи, да она беременна. Ничего себе, хорошенькая история».

Слушаю. Совместный проект называют дальше «новым приключением». Французы вообще падки на приключения, во все концы света толкает их любознательность и исследовательский зуд: в глубины Атлантики, в трюмы лайнера «Титаника», в бразильскую сельву на дирижабле, с которого они спускаются в недоступные места. И вот теперь «приключение в космосе», новая афера, потому что по-французски дело и афера – одно и то же слово.

«Ай-яй-яй», – я вспоминаю, что пропустил телепатический сеанс. С запозданием в четверть часа посылаю условленную телепатограмму. Верю ли в мысленные контакты? И да, и нет. Всю жизнь живешь в ожидании хоть какого-нибудь чуда, но в нашей жизни чудес не бывает.

В перерыве кофе и соки прямо в вестибюле КНЕСа. Мимо идут неторопящиеся сотрудники. Прошел, улыбнувшись, академик Лионс, математик, недавно избранный президентом КНЕСа.

Расходимся по комнатам. Кто-то сказал: в такую жару в костюмах и галстуках в Париже – русские или американцы. И верно, мы в костюмах, а французы в кофтах и курточках. Разговор продолжается в большой комнате, уставленной голыми «лабораторными» столами. Основными «забойщиками» с французской стороны выступают Лабарт и Мамод. Выражаясь языком проектной документации, они подобны по габаритам – невысокие, крепкие, спортивноустойчивые. Мы узнаем позже, что Лабарт и вправду спортсмен. Левый крайний и президент футбольного местного клуба.

Темноволосый и темнокожий, с курчавой бородой, Мамод – выходец из Мадагаскара. С живыми, яркими, искрящимися глазами, с энергией, скрытно присутствующей, он отличается от Лабарта. Тот дипломат. По происхождению из Прованса, по месту рождения – парижанин, он сдержан, приветлив, не унывает; готовый высмеять всё, в работе он весь внимание, хотя ирония постоянно присутствует в уголках его глаз и губ. Одет он извечно в излюбленные кофточки, и хотя рубашки – разные, на них обязательно присутствует крокодил. На синей курточке серый крокодил с поджатым хвостом и широко разинутой алой пастью, на серой кофточке и на рубашках – зелёные. Торговый знак престижной фирмы «Лакоста» присутствует у Лабарта на всём.

Потом шутили, что Лабартом скуплены все крокодилы Старого света, называли его повелителем крокодилов. Но все это будет потом. Пока же Лабарт и Мамод поступают на редкость одинаково – достав большие тетради в клетку, они начинают вписывать в них буквально всё с видом прилежных учеников. Любой вопрос заносится сначала в тетрадь аккуратным почерком. И как не шутили мы, называя тетради «талмудами», полным собранием сочинений, интересуясь: «а это который том?», как не спешили порой, ими в этих тетрадях каллиграфически фиксировался каждый вопрос.

В сеансах связи с космической станцией бывают моменты, когда все, что не говорится, сопровождается эхом, и это мешает с непривычки. В разговоре через переводчика получается нечто похожее. Не всегда веришь, что тебя поймут, и тянет на повторы. Хуже, если по ходу дела переводчик редактирует тебя. Иногда он ценит в себе специалиста и пробует разобраться и этим тормозит разговор.

Вначале бывало и так. Мы буксовали на ровном месте. Читался согласованный текст, но предлагались варианты. На русском и французском убедительней свои выражения, буквальный перевод порой настораживает, а отступления от текста могут вызвать разночтения. На первых порах поиски выражений отнимали немало времени. Его-то как раз хронически не хватало во время коротких встреч. Но это прошло, появилось доверие, вызволяющее из словесных ухабов.

Обсуждается французская КГК, космическая крупногабаритная конструкция. Последнее время подобные сооружения занимают умы космических конструкторов. Каково их предназначение? Различное. Они способны стать основой будущих станций – силовой конструкцией, каркасом крупных рефлекторов и антенн, платформой средств военного базирования, словом, нести и добро, и зло.

По первоначальному замыслу французская конструкция – каркас космической антенны. Она из легких углепластиковых стержней, сначала компактно уложенных в метровую вязанку и раскрывающуюся в открытом космосе на внешней оболочке станции. Для этого космонавты в скафандрах должны вынести её и установить. По сигналу из станции она раскроется. А датчики и телекамеры, установленные вблизи её, проведут необходимые измерения. Затем конструкция отделится и удалится от станции.

Эксперимент с выходом в открытый космос французского космонавта звучит по-русски чудно: Ева – Extra Veniculaire Activity, что в переводе с английского означает – внекорабельная деятельность. Документация, обучение и переговоры в полете будут вестись на русском и потому уместней русские названия, которые трудно было бы спутать в радиопереговорах в полёте.

Я предлагаю название «ЭРА» – элемент раскрывающейся антенны. Звучит несколько самонадеянно. По-французски произношение похожее – эр. Французы соглашаются, в их устах русское название звучит на французский манер – «ЭРА'».

Позже они попросят нас называть их конструкцию не антенной, а просто раскрывающейся конструкцией, вкладывая в это выражение пока непонятный нам смысл. Но это будет потом, а пока… мы обсуждаем технические проблемы механического сочленения со станцией – куда и на что, например, установить антенну? Разве что на внешние поручни станции, обеспечив необходимый механический интерфейс. Обсуждаем и электрический интерфейс – контакт. А в голове еще один, необходимейший – психологический интерфейс, который пока только нащупывается и без которого, наверняка, у нас ничего не получится.

Нам нужно учиться работать вместе, наладить деловой контакт. Слово «деловой», правда, сегодня звучит иронически. «Деловой» – человек-функционер, олицетворяющий корыстную практичность. Но ведь и этой работой преследуются корыстные цели. Чего бы хотели от нас французы? Не только выполнить определенный эксперимент, но и приобрести опыт оценки медицинского состояния космонавтов и навыки их работы, в том числе и при выходе в открытый космос.

Чего хотели бы мы? Мы уже раскрывали подобные конструкции, но работа с французской стороной для нас опыт международного сотрудничества в создании КГК. Такие проекты состоят из множества конкретных шагов, и на каждом из них возможны свои остроумные решения. Многие передовые технические идеи обязаны гению французской земли, но еще важнее контакт двух стран на пути мирного освоения космоса, который пойдет через нас – технических представителей. И хорошо, что в разговоре чаще звучат русское «идёт» и «годится» или французские «са ва» и «дакор».

– Походите вокруг КНЕСа. Любопытное место, – посоветовал нам заместитель директора тулузского отделения КНЕСа Жак Бретон.

В перерыве мы воспользовались его советом. Если встать на ступени здания КНЕСа, в «фокусе» его стеклянной витрины, за которой «Ариан», «Ариан», «Ариан» и фото с космической высоты, то перед вами откроется плато Бобур.

Ещё недавно здесь размещался центральный рынок – «чрево Парижа», а теперь здесь сквер, металлические «ярмарочные» сооружения и входы под землю. Эскалаторы понесут вас в многоэтажный «город троглодитов» – торговый центр и царство воды с бассейнами и океанариумом.

Эскалаторы сначала доставят вас на мраморную площадь с высоким потолком. Здесь в особые дни – Дни музыки – гремят оркестры, а зрители располагаются на разной высоте «амфитеатра» лестницы. От площади разбегаются торговые ряды. Чего только нет за их витринами.

– Я не могу придумать ничего нового, – сказал мне как-то знакомый журналист, долгое время живший в Париже, – чтобы это мне тут же кто-нибудь не предложил. Находится человек, который раньше подумал и осуществил твою идею. Выдумка спроса опережается предложением.

Мы не туристы и специально не знакомились с Парижем: времени у нас на это не было. Как правило, мы миновали Париж транзитом, направляясь в Тулузу, из северного аэропорта Шарль де Голль по кольцу в южный – Орли. В Тулузе, где мы работали, на знакомство с городом оставались редкие вечерние и утренние часы. Знакомство с Францией у нас выходило как бы на лету, но острота впечатлений от этого только возрастала.

В первый рабочий день мы не могли, разумеется, истратить все время обеда на обед, а потому, наскоро перекусив в кафе самообслуживания, отправились на «свидание с Парижем».

Итак, мы начали со ступенек КНЕСа перед плато Бобур. Еще недавно я видел такое фото: на этих ступенях «семеро смелых» – кандидаты в космонавты. Некоторым из них работать и встречаться с нами. Например, Клоди Деэ – специалисту по космической медицине, родившейся в год запуска первого спутника; с летчиками Мишелем Тонини и Жаном-Пьером Эньере, с Мишелем Визо. И вот мы сами стоим на этом самом месте и смотрим на Бобур.

Через улочку на здании, где расположено кафе «Produits de mer», мемориальная доска с именем Мольера. Соседство кажется символичным, как и многое, если искать символику (еще бы реформатор театра соседствует с первопроходцами техники). Но оставим это неблагодарное занятие и просто пройдемся вокруг здания КНЕСа.

Возможны разные маршруты. Можно подняться на соседнее здание Национального центра искусств и культуры имени Жоржа Помпиду. Его называют и «химическим заводом», потому что из него вынесены вне не только трубы, но и опорные конструкции, напоминающие вспомогательные эстакады и строительные леса, между которыми по прозрачным наклонным пеналам-жёлобам движутся эскалаторы.

В нижнем огромном зале с потолка свисает масса металлических «сосулек» – отражающих стержней. Они рождают необычное впечатление. Словно облако поднялось к потолку и сверкает нитями непрерывного золотого дождя. Вид его, блеск, мерцание зависят от места и взгляда, и каждый последующий шаг меняет картину. Облако словно живое, и каждый видит его по-своему. В здании Центра публичная и детская библиотеки, выставка промышленного творчества, Национальный центр нового искусства, выставляется Матисс, работают кино, видео-, театральные и концертные залы. В день, когда мы были там, в одном из залов шли дебаты о современном городе, ретроспективно показывались фильмы Бразилии, в зале Гершвина звучала музыка Чайковского, а в Большом концертном зале Центра – музыка Вебера и Дебюсси.

Мы поднялись наверх и с верхнего этажа оглядели море парижских крыш, а внизу, на крохотной площади Стравинского, в плотном кругу зрителей выступали самодеятельные циркачи. Их выступление напоминало цирк начала века: они метали друг другу в грудь острозаточенные дротики. Позже в один из Дней музыки, когда в Париж съезжается музыкальный мир и тысячи оркестров играют на перекрестках и площадях, мы стояли возле Центра Помпиду, на этой самой площади в праздничной толпе. Слева огромные окна полыхали малиновым закатом, а перед нами на временном помосте выступал расчудесный диксиленд в белых костюмах и шляпах-канотье.

Впрочем от КНЕСа можно пойти иначе: мимо сумеречного с этой стороны «Самаритэн» и по Новому мосту в сердце Парижа, на Иль-дела-Ситэ.

Ситэ с правым берегом соединяют четыре моста, и еще один мост ведет к нему через остров Святого Людовика. Остров Ситэ принято сравнивать с корабликом на якоре посреди реки. Этим корабликом присутствует он и в гербе Парижа. Но на открытке, купленной мной на набережной у букинистов, он виден с высоты птичьего полета со стороны острова Сен-Луи и отчетливо похож на плывущего на боку дельфина.

Всюду пишется, что букинисты Сены – дошлые старухи и старики. Мне же с лотка-баула на набережной Лувра продавала открытки милая девчушка, и на одной из этих открыток «дельфин» – Ситэ, а Сен-Луи тянется за ним на буксире.

Чаще мы входили на остров по мосту Менял. Миновав Гревскую площадь, именуемую ныне «Отель де Виль» (да, ту самую, на которой прежде рубили головы), вы входите на мост. Перед вами справа серые башни Консьержери. Толстая башня Болтунов, плоские трубы на неповторимых – воронками – крышах. Здесь во времена Великой французской революции перед смертью томились Мария-Антуанетта, Шарлотта Корде, Андре Шенье, противники Дантона и Робеспьера и сами они. Башни, за ними чудо готического искусства – часовня Сент-Шапель.

Если, сократив расстояние, двинуться не к часовне, а влево, то по пути к Нотр-Дам очутишься на небольшом птичьем рынке. Впервые заслышав крик петуха в центре Парижа, я был поражен – наваждение да и только – орущий гальский петух. На набережной правого берега Сены торговали клетками и птичьим кормом, а здесь, на Ситэ, в двух шагах от Нотр-Дам, продавали клеточных и певчих птиц. И вертелись попугайчики нежной неуловимо-переходной окраски и грубо раскрашенные ара, а в центре рынка, на клетке, над толчеёй возвышался огромный серый петух. Он время от времени взмахивал гребнем и громко орал на все ситэвские окрестности. Полюбовавшись и продавцами и живностью, делаем несколько десятков шагов, и вот перед нами открылся Нотр-Дам, такой известный и знакомый.

В нём Генрих IV служил свою первую обедню; здесь было произнесено надгробное слово великому Конде; Наполеон был коронован в знаменитом соборе. Проектанты его не безымянны. Идея создания нового собора пришла в голову Морису де Сюлли. Сын бедной сборщицы хвороста из Сюлли на Луаре, человек чрезвычайно тщеславный, он совершил головокружительную карьеру. Выбранный в 1160 году епископом Парижа, Сюлли задумал подарить парижанам невиданный собор. Объединив прежние церкви острова, он превратил их в клирос собора Нотр-Дам. Сюлли скончался в 1196 году, чуть-чуть не дожив до завершения строительства.

В тот первый раз мы очень спешили к собору, договорившись там встретиться. Мы быстро шли, рискуя опоздать и вызвать руководящий гнев на свою голову. Торопливо группой мы миновали мост Менял, свернули налево, и еще раз – и перед нами открылся Нотр-Дам.

Паола Волкова, читая нам лекции во ВГИКе[2], утверждала, что башни соборов в свое время не достраивали. Не важно, мол, где обрывается дорога к Богу. Смотрю на собор и не вижу этого. Скорее это плоды современного мифотворчества. Что в основе его? Должно быть, какой-нибудь факт, но с долей романтики, фантазерства, желания преукрасить жизнь.

Перед собором пестрая разноязычная толпа – на каменных скамьях, окружающих соборную площадь, на бордюре газона, а одна пара, по-турецки усевшись прямо на траве, застыла в затяжном поцелуе.

В центре площади куражился человек в черном трико, изображая то монстра, то Квазимодо. Ко мне он бросился с огромной расческой, и я от него убирался, как мог. На плитах площади валялся его реквизит. Перед собором с лотка – повозки с впряженным осликом продавали сувениры. Мы подошли к исходной точке – центру Парижа и, наступив на вмурованный в камень металлический «пятачок» его обозначения, сфотографировались на память.

Я побывал в этом месте Парижа через девять месяцев. Стояла ранняя весна. Перед входом в собор выстроились школьники. Примерно наши пятиклашки, они стояли шеренгой в куртках желтого цвета, а над ними на соборной стене тоже шеренгой выстроился каменный ряд святых, с высоты своего положения смотрящих вниз. Что они видели? Ужас осады во время религиозных войн; погром в ночь святого Варфоломея; мертвое поле при отступлении гитлеровцев…

Если взглянуть на собор не с фасада, а обойдя с тыльной стороны, то ребра-пилоны напомнят плывущую галеру в момент, когда весла гребцов опущены. Внешние контрфорсы, разгрузив несущие стены, позволили украсить их гигантскими витражами.

В воскресенье в соборе была особая месса: вместе с кардиналом выступил генеральный секретарь ООН Перес де Куэльер. Два черных лимузина скромно подкатили к входу собора, а следом и мы вместе с другими вступили через высокие двери в соборную полутьму. Сбоку дохнуло жаром пламя тонких тесно установленных свечей. Перед ними молилась молодая женщина, скорее девушка, в черном, коленопреклоненная на специальной подставке. Лицо её выражало мольбу, недоумение, должно быть недавно она испытала первое потрясение в жизни, и молитва ей помогала его пережить.

Сбоку от кресел идём вдоль заполненных рядов к центру. Полутемно, сумрачно в соборе. Свет извне проникает только через огромные круглые витражи-окна. Пауза. Отыскав место сбоку от амвона, я опустился на черную скамью. Преимущество этого места, огороженного загородкой в том, что оно сбоку и стоит сделать еще несколько шагов, и ты у колонн на прохожей части собора.

Перед нами площадка подиума. Рядом, что-то сказав, возможно попросив разрешения, садится модно одетая молодая девушка. С виду она не отличается и от тех, кто обнимается на площади, и от тех, кто восседает в открытых кафе. Вокруг тихо, важно и сумрачно. Молчаливая общность людей, казалось, подчеркивает таинство обряда.

В соборной стене передо мной огромное витражное колесо, радужный зрачок собора. Кажется, ты перенесся на века назад. Только девушка рядом в светлой куртке и брюках не вязалась с веками. За моей спиной молодая мать успокаивала полугодовалого ребенка, она кормила его из бутылочки, а он скрипел, попискивал настойчивым голоском. Кончилось тем, что мать, подхватив ребенка, ушла. И вот воздух собора начал дрожать, зазвучал орган. Он начал звук низким жужжанием, затем взлетел высоко-высоко. Когда он стих, в резонирующей пустоте собора раздался громкий и четкий голос прелата.

Мы не раз ещё заходили в Нотр-Дам. Всякий раз, когда это по времени получалось. Хорошо идти к собору ранним летним утром, пока в воздухе ещё ночная свежесть, а тротуары мокры после уборки. Поток служащих пока не хлынул к офисным зданиям, и бредут пока сами по себе ранние туристы. И вот у площади «Паперть Нотр-Дам» тормозит первый автобус и из него тянется первый туристический ручеек.

Входы-зевы Нотр-Дам уже открыты, стоит зовущий колокольный звон. В центре, в соборном полумраке, начинается служба, а туристы идут вокруг вдоль стен, где ниши святых со скульптурами и картинами, каждому своя, словно индивидуальные комнаты в большой коммунальной квартире, только стенка в общий коридор снята для простоты общения.

От собора удобней пройти узкой набережной вдоль полицейского управления с женщинами-полицейскими у входа к мосту Сен-Мишель. Короткий, широкий, он ведет с острова на площадь Сен-Мишель, к знаменитому фонтану и приютившему его зданию, расходящемуся клином по двум магистралям: улице Дантона и бульвару Сен-Мишель.

«Славное кафе на площади Сен-Мишель», – писал Хемингуэй. Но какое именно? Здесь их несколько и с той и с другой стороны. Прекрасно, взяв в путеводители «Праздник, который всегда со мной», путешествовать по хемингуэйевским местам. Взглядом писателя всему дается как бы вторая жизнь. Да вот беда: сам-то ты видишь совсем иначе. Перед фонтаном на треугольной мощеной площади, зажатой улицами, сидят на разостланных выцветших коврах какие-то бородачи. Монотонно струятся из пасти крылатых львов потоки воды, и застыл, замахнувшись мечом на пресмыкающееся чудище, стройный крылатый Святой Михаил.

Встреча с Парижем – не столько знакомство, сколько узнавание. Не скажешь сразу, где это слышал и что читал, но ощущение: многое тебе знакомо. О треугольнике сквера, отрезанного у Ситэ Новым мостом, писал Хемингуэй. Как и полвека назад, застыли здесь над водой удильщики и кроны могучих платанов отражаются в реке.

Вступаем на самый старый парижский Пон Неф. Его первый камень заложили в 1578 году. Король Генрих III намеревался назвать его мостом Слез. Религиозные распри путают его карты. Король убит.

Париж поднялся и против его наследника, Генриха Наваррского.

Считают, что «Францию создали в тысячу лет сорок королей». Из них Генрих Наваррский, ставший затем королем Генрихом IV, у французов самый известный и почитаемый.

С девяти лет он король Наварры – королевства на севере Испании.

Памплона с корридой – центральное место хемингуэйевской «Фиесты»

– главный наваррский город. Затем Генрих становится королем Франции. До этого были и другие Генрихи IV – германский король, известный в истории хождением в Каноссу, английский король… Он стал знаменитым французским Генрихом IV. В свои сорок лет после перехода из протестанства в католичество он был признан Парижем, в 57 лет убит фанатиком-католиком.

Религиозные войны того времени потрясали Париж. В Варфоломеевскую ночь Сена была забита трупами. Религиозные распри во времена Генриха IV привели к осаде Парижа. Блокадный город поражал своей стойкостью. Парижане съели лошадей и ослов, всех кошек города, траву, кости скелетов перемалывались в муку. Матери, доведенные до отчаяния, убивали своих детей. Генрих IV – глава гугенотов, желая покончить с этим, принимает католичество.

Его знаменитые слова: «Париж стоит мессы». И 22 марта 1594 года он входит в Париж через Новые ворота, что между Лувром и Сеной.

Его правление признано мудрым, но так посчитают потом. При жизни ему удалось избежать семнадцати покушений. Он стал жертвой восемнадцатого. «Всё могут короли…», – поет в популярной песенке Алла Пугачева, а ведь это ничто иное как эстрадный пересказ истории Генриха IV – Анри на французский лад. Париж готовился отпраздновать коронование Марии Медичи – второй жены короля, однако католик – фанатик Равальяк убивает Генриха.

Четыре года спустя на Новом мосту воздвигается конная статуя Генриха IV, первая конная на городских магистралях. Король обращен лицом к площади Дофина, к двум сохранившимся древним домам.

Два выделяющихся розовых дома. О них написал Андре Моруа: «Они из розового кирпича и тесаных белых камней, очень простые, но такие французские, что во времена войны, вдали от моей страны, я мечтал о них каждую ночь как о символе всего того, что потерял…». Память о Франции – два розовых дома, а впереди у нас розовый город – Тулуза, где нам работать ровно три дня.

Взглянем от памятника Генриху IV на правый берег Сены, и перед нами взметнётся ввысь красивое здание с летящими вверх каменными и стеклянными вертикалями, опоясанное чугунной балюстрадой, с особыми флагами – жёлтыми с красной каймой, с корытообразной крышей, над которой огромные буквы «Samaritaine». Это универмаг – «Самаритянин».

Когда-то на этом месте стоял насос. Он-то и получил прозвище «Самаритянин» из-за высеченного на нем барельефа «Христос у колодца Иакова». Насос исчез еще в 1813 году, но его именем была названа построенная по соседству баня. Так же назвали и открывшийся рядом магазин. Владелец его Эрнест Коньяк сохранил название. «Люди привыкли, – считал он, – и название их привлечёт». В Париже масса сохранившихся названий. И знакомые нам по Хемингуэйю кафе «Купол», «Ротонда», «Клозери де Лила» и множество других.

Рядом с универмагом огромный рекламный плакат на щите в рамочке. Господи, да что же такое творится? Прямо по-книжному, чтобы замкнуть сюжет! Невероятно, но факт. Я сам считал вероятности, но это – лишено всякого здравого смысла – с парижского плаката на нас по-особенному смотрела специалистка из ЦУПа Ирочка Чебаевская.

Бросим прощальный взгляд на «Самаритэн» и поспешим мимо него по рю Пон-Нёф, потом по маленькой рю де Бургонь в КНЕС. Мы ещё замкнем парижское золотое кольцо, но не сразу, а в несколько попыток.

Я не читал рассказа Валентина Распутина «Уроки французского», я видел только поставленный по рассказу фильм о самом высоком уровне человечности в невыносимых условиях. Но существуют уроки и в самом обыденном, в воспитывающих повседневных делах.

Здешний мир возникал сначала для меня из газетных строчек, журнальных страниц, книг. Он был практически так же далёк от действительности, как мир снов. Но получилось так, словно ты вошел в соответствующий сон и твой соответственный мир слился с ранее воображаемым. И вот прежде несовместимые миры соединились, как сообщающиеся сосуды, и влияют на тебя.

«Уроки французского» – мелкие повседневные дела, рядовые экскурсии – становились семинаром культуры человеческого общения, а место могло быть любым – гостиницей, улицей, метро, магазином.

В гостинице «Лондон» всего-то около тридцати номеров, узенькая винтовая лестница. Там всё без помпезности: удобно, красиво, скромно. Портье – само внимание и отзывчивость, и словно давнишний ваш знакомый с вами заодно. Не только желание и способности, но и талант у него вас понять, разобраться, пойти навстречу.

Гостиничный мир – модель большого: приветливые постояльцы, радушный портье, молодая уборщица – негритянка, которую зовут, когда возникает необходимость объясниться по-английски: «молодежь знает лучше язык». Наблюдения наши внешние: возможно, что-то прячется за витрину улыбки и остается для нас «вещью в себе».

Раз мы становимся свидетелями гостиничного конфликта. Худой, высокий, явно рассерженный человек что-то резкое выговаривал портье. Его вежливо слушали. Мы спешили и, дождавшись случайной паузы, попросили ключи от номеров. Консьержка выдала нам ключи. Однако рассерженный человек швырнул свои ключи и ушел. Тираду наших гостиничных работников не трудно было бы предугадать, а здесь портье просто пожимает плечами. И вид и взгляд его говорят: какой рассерженный, раздраженный человек. И все. И тебе хочется в ответ покивать, хотя, возможно, дело совсем не в том, и ты не знаешь, кто прав и кто виноват? Нет, просто портье гасит конфликт и не переносит раздражение на нас.

Нигде тебя не стараются поставить на место. В отелях, кафе, ресторанах Парижа трудится около двухсот тысяч человек, и все они – преподаватели хорошего вкуса, «уроков французского». Водители, где бы вы не встретились, предупредительны. Конечно, выскочив на скоростную магистраль, ты непременно за это поплатишься. А в остальных случаях они пропустят вас, подождут. «Идите, ступайте себе, пожалуйста», – улыбнутся вам, если вы ступили на переход.

Немым уроком французского окружающая вас красота стриженных газонов, клумб, сформированных деревьев. И сам вид города дарит тебя ненавязчивой красотой. Большинство домов – старинные, корытообразные крыши в два и более этажей, перегороженные брандмауэрами, из которых высовываются десятки тонких вытяжных труб, окна мансард выглядывают ярусами до шести-семи оконных рядов.

Дома Парижа, как правило, семиэтажные, из серого камня со слабой желтизной. Время наносит на них вековую «патину», делает рельефней. Окна обычно высокие, нередко со ставнями. И характерная особенность – ленты балконных решеток, опоясывающих здание. Эти решетки – особое произведение искусства, редко повторяющееся, со своим индивидуальным узором – черным по серому.

И повсеместно – кафе, кафе, кафе. Маленькие столики внутри за стеклом или прямо на тротуаре, нередко в несколько рядов, где можно сидеть за уставленным сплошь столом или всего лишь с бокалом пива, воды, чашечкой кофе, заглядывая в газету, споря, или смотреть катящуюся мимо жизнь. Красиво всё: машины, прекрасно одетые люди.

Любой выносной лоток или витрина магазина – по-своему произведение искусства. На утренних импровизированных рынках, появляющихся в любом свободном месте (приходит фургон, выгружается лоток, идёт удобная для жителей торговля, перед обедом всё увозится), лотки с прямо-таки выставочными овощами или живой рыбой украшаются гирляндами цветов. И каждый продавец выдумывает чем привлечь и выделиться. Индивидуальное творчество – вклад в общую красоту.

Витрины цветочных магазинов, цветочные вернисажи улиц – очаровывают, но об этом особый разговор. «Пикник на обочине» Стругацких для меня образец совершенной философии и литературы. Планета Земля на обочине звездной дороги, следы Посещения, фигура сталкера. В силу исключительных способностей он проникает в непредсказуемую зону и что-то выносит из неё. Пожалуй, все мы в этой жизни – сталкеры и хотим что-нибудь вынести для человечества и для родной страны. И если говорить о Франции, прежде всего я вынес из неё ощущение красоты.

На аэробусе А-300 летим в Тулузу. Слово Тулуза впервые конкретно коснулась моих ушей, когда я (при жизни ещё нашего Главного конструктора С.П. Королёва) сидел в большой светлой комнате «теоретиков» и занимался тяжелым пилотируемым межпланетным кораблем для полёта на Марс, а рядом талантливый Эрик Гаушус готовился ехать с докладом в Тулузу («в ту лузу», – говорили мы тогда). Не те ещё были времена, и он в Тулузу не попал, а вот теперь мы летим туда, пересекая всю страну с севера на юг. Две ночи и день пробыли мы в Париже, а кажется – столько времени прошло.

Со стороны наш взлет выглядит почти непостижимым. Полный тупоносый фюзеляж самолета почти вертикально поднимается над землей; крылья же с виду непропорционально тонки и кажутся не при чем, и только умом понимаешь, что в профиле этих несущих – вся суть.

Самолет совсем не трясет, и хотя мы рядом с двигателями, не слышен шум. Высоко ценится в наши дни тишина. По словам газеты «Матэн», более половины французов считают основным в жизненном дискомфорте и влиянии на здоровье – шум. Ущерб от шума во Франции оценивается ежегодно в 25 миллиардов франков, шестой частью потерянных рабочих дней и пятой – психических заболеваний.

Салон широк, пассажирские кресла в три ряда: посередине и у окон.

Мы сидим у иллюминатора, наблюдаем метаморфозы профиля крыла. Стюарды и стюардессы в перчатках прошлись по проходу перед взлетом, закрывая багажные крышки над головой. Теперь развозят на тележках журналы: «Вам бизнес-журнал или об автомобилях?» Но мне никакой не нужен. Я просто верчу головой по сторонам и словно читаю аэрокосмический журнал. Ведь самолет, на котором мы летим, тоже образчик продукции. Он производства аэрокосмической фирмы «Аэроспасиаль», той самой, чьи детища – «Каравелла» и «Конкорд», а теперь и наши конструкции, которые отправятся в космический полёт.

Накануне мы побывали в Муро под Парижем, в космическом отделении «Аэроспасиаль». Нас встретил самодельный плакат.

Нам подарили проспекты, где в разных видах давалась продукция «Аэроспасиаль». Взлетали большие и маленькие самолеты, зависали вертолёты; ракеты стартовали с разных положений, спутники. Затем был показан рекламный фильм, где много разных ракет попадало в цель. И когда ролик фильма кончился, руководитель нашей делегации пожелал, чтобы все это оружие не выходило за рамки учебных полигонов.

Потом Клод Руе – руководитель отдела спутникового оборудования и ответственный за проект Пьер Пикар рассказали о раскрывающейся конструкции эксперимента «ЭРА». Состоялось обсуждение; многое хотелось узнать и прежде всего виброхарактеристики космической фермы.

На картинке будущий спутник с рефлекторами. Похож на Чебурашку с ушами антенн, распахивающимися и дрожащими, как говорится, мелкой дрожью. Вибрации, колебания – постоянные режимы неопёртых космических конструкций, а вернее опирающихся на самих себя, на свои, так называемые центры инерции.

«Клинг-кланг», – вызванивают в аэробусе вызовы бортпроводников. Сферы их строго разграничены: до половины салона с левой и с правой стороны. Рейс невелик: за час пересекаешь Францию с севера на юг. Тулуза перед испанской границей. Южнее разве что Тараскон, а дальше Андорра и Пиренеи.

В брошюре «Тулуза – космический город» есть фраза: «Париж, чтобы видеть, Лион – владеть, Бордо – тратить, Тулуза – знать». И верно, в Тулузе около 70 тысяч студентов. Треть их учатся в тулузском университете, основанном в XIII веке.

«Тулуза – розовый город». Большинство его старинных зданий сложено из красного кирпича. «Розовый на заре, красный в полдень, сиреневый в сумерках». В путеводителе по Лангедоку он назван оригинальным, живописным и артистичным, вызывающим в памяти своими историческими кварталами города итальянского Возрождения.

У Тулузы много других имен. «Город фиалок» с фиалковыми полями в прежние времена, да и теперь осенью в его парках, окрестных садах и на агрорынках преобладают пурпур и фиолет. «Столица бельканто», «город палладинов» по имени Андреа Палладио – знаменитого зодчего Ренессанса.

Основанный раньше Рима (корневое слово города – «оза» означает по-кельтски питьевую воду), город играл первоначально роль сторожевого поста на берегу Гаронны, а затем сделался признанным центром художников и артистов Лангедока. Его процветающая торговля, в особенности пастельными красками, стала основой богатства города.

Тулузу можно считать и колыбелью аэронавтики. Непризнанный изобретатель первой летающей машины Клемент Адер вместе с другими пионерами воздухоплавания закладывали здесь первые кирпичи авиации. Отсюда следовали исторические полеты: в 1918 году Тулуза – Барселона, в 1919-м Тулуза – Марокко, в 1925-м Тулуза – Дакар и, наконец, открытие в 1930 году регулярной коммерческой линии Тулуза – Чили. Отсюда же с небольшого загородного аэродрома совершал почтовые рейсы в Африку Антуан Сент-Экзюпери. В туристическом справочнике говорится, что Тулуза знаменита веселым акцентом жителей, своей командой регби и традиционным блюдом – касуле.

Наш первый званый французский обед состоялся вчера в «Аэроспасиаль». В большой гостевой комнате, стены которой украшали рисунки с изображением лошадей, нас ждал изысканный французский стол. Все было вкусно, красиво, обильно, но не для русского желудка (особенно ракушки святого Якоба). В конце обеда вокруг стола возили на тележке множество сыров, и каждый выбирал «по цвету и по вкусу». И тут мне вспомнились давние времена.

Из знакомых в Париже первым побывал Слава Голованов. Блестящий ум, набирающий творческую высоту журналист, он вышел из нашей технической среды и долгое время с техникой не порывал.

Вернувшись из Франции, он устроил дегустацию. Центральным блюдом были, конечно, впечатления из первых рук, затем сухое вино и множество сыров. Нас удивило их обилие и разнообразие: несколько десятков; однако теперь вплотную мы узнали, что их здесь около трехсот. И это был лишь один пример французской избыточности.

Центральные улицы Тулузы – как бы Париж в миниатюре, дома в три четверти (по 4–5 этажей), короткие улицы. Весь центр при желании нетрудно обойти, однако город разбросан, его рассекает Гаронна, с востока охватывает Южный канал Бордо-Сет, соединивший Бискайский залив и Средиземное море. Южный канал был построен с 1666 по 1681 год, длиной 241 км – гениальное творение инженера Поля Рике. Он позволяет судам через 65 шлюзов попасть из Средиземного моря в Атлантику прямым путем, не огибая Пиренейский полуостров. Канал, конечно, потерял свою былую исключительную роль и стал в наши дни магистралью отдыха.

Живем мы в центре Тулузы: на углу площади Капитоль в двух шагах от церкви Тор, чей деликатный перезвон проверяет наши часы. Наша рю ду Тор, короткая как финишная прямая, ведёт к базилике Сен-Сернен, крупнейшей и прекраснейшей романской церкви Западной Европы, где, по преданию, хранилось тело Сернена – апостола Лангедока, убитого в 250 году.

Рядом с нами гостиница «Гран балкон». Здесь собирались сподвижники Адера – Дора, Латекор, Мермоз – основоположники авиации.

Узкие средневековые улочки, словно ущелья в красном камне, ведут нас с площади Капитоль на улицу Мец. Две основные магистрали города напоминают «историю с географией»: рю д'Эльзас-Лоррен и рю де Мец. Пересекаясь у Церкви августинцев, они образуют крест, замыкаемый по периферии бульварным кольцом.

Ранним утром лучше всего пройти тихими узкими улочками, словно ущельями, вдоль красных стен со ставнями на окнах и выйти к площади Сен-Сернен, обогнуть собор и по сырому тротуару попасть на бульварное кольцо.

Столики у кафе еще пусты, а чаще убраны за стекло, вовнутрь. У входа и внутри теплятся скромные фонарики, и за столами сидят первые редкие посетители, отгородившись ширмой газет.

С одной стороны бульвара на стеллажах раскладываются чудеса ботаники, в то время как на противоположной стороне из фургонов-пикапов вынимают трубчатые конструкции, сооружается сборный каркас, и через четверть часа «промтоварный шапито» открыт под прозрачным тентом.

Удобно. Слов нет. Счастье хозяйки – забежать на минутку на овощной базар, где не только фрукты и овощи, и соленья и сладости, ещё и продукты моря, устрицы разных сортов, и осмотреть мимоходом вещи, которые так удобно выставлены. На легком утреннем ветерке полощутся платья, кофточки, куртки. И этот импровизированный рынок – лишь скромное слабое подобие воскресной торговой ярмарки, что разметнется вокруг древнего собора Сен-Сернен.

Мы идём мимо вымытого картофеля, больших, словно выставочных, томатов, яблок, разновеликих дынь. Ананасы из Гвинеи, кокосовые орехи, бананы, киви, авакадо, клубника в пластмассовых коробочках. Мы спешим, мы проходим торговые шеренги и подходим к памятнику Жанне д'Арк. В этом месте рынок кончается, но на углу у перехода цветочный магазин. Из него вынесено и установлено на тротуаре море цветов.

Мы переходим бульварное кольцо там, где газетный киоск распахнул свои манящие створки с мириадами толстых газет и ярких журналов. Вместе с нами спешит поток, в многочисленные «эколи» спешат учащиеся. Они одеты в кожаные куртки и мягкие джинсовые по щиколотку штаны. Девушки с виду хрупки, невесомы, похожи на птиц, и кажется, если их покрепче обнять, то хрустнут их тонкие косточки.

У нас ещё есть капелька времени, и мы заходим в крытый рынок, который, должно быть, к тому же и гараж, потому что верхние этажи опоясывает спираль узких наклонных окон. Рынок все ещё готовится к торговле. На наружных наклонных лотках раскладываются овощи, а внутри на витринах с битым льдом уже лежат моллюски и устрицы, рыбы разные, а там свисают десятки колбас, а под сверкающим изогнутым стеклом сотни сыров, от огромного ноздреватого полуметрового клина до крохотных с луковицу, перевязанных и упакованных. Рядом мясо висит и манит свежестью, а дальше вина в бутылках на полках до потолка, и тут же крохотный кафетерий, где перекусывают. А рынок сияет и манит, и пусто, и это – сказочно и странно.

Мы выходим на чистые улицы и спешим, мимо магазина «Зингер» с электрическими машинками, похожими на миниатюрные лайнеры, с холодильниками, телевизорами, мимо особого магазина, где за огромными стеклами не ванны, нет, скорее ванные бассейны разных форм, точнее ванна необыкновенной формы с золотыми кранами, с телефонами, с площадкой для подноса с завтраком, для бумаг, голубые, кремовые или окрашенные прочими переходными цветами – увидеть и умереть, но мы равнодушно спешим, а рядом торопятся студенты в кожаных куртках и куцых штанах, и на площади нас уже ждёт красивый автобус с улыбающимся шофером.

Работаем мы в школе авиационных техников. Так мы окрестили ее для себя, хотя в переводе название ее звучит несколько старомодно: «Международный центр воздухоплавания и космонавтики». И ещё нужно было добавить «учебный и для иностранцев». У входа мемориальная доска о посещении центра Миттераном, не президентом, а авиационным бонзой – его братом.

Здания центра тянущиеся, соединенные, одноэтажные, охватывающие внутренние спортивные площадки. В зданиях классы, семейные общежития, залы и холлы, где временами готовятся выставки и тогда холлы разгораживаются легкими съемными перегородками. А сами здания имеют вид строений фазенд, и по углам вместо водосточных труб по-старинному спускаются с крыши цепи.

Мы уже знаем, что работающая с нами группа возглавляется талантливым инженером Жоэль Тулуз. Идет увязка концов. Жарко на улице, жарко в работе. Сама Жоэль плохо переносит жару. Неугомонная, в просторном платье-балахоне, она пытается участвовать во всем: отслеживает, вмешивается, но часто ноги её не держат, и она присаживается на корточки, где стоит.

Представьте себе, мадонна на корточках. Мадонны вошли в нашу жизнь с картин Рафаэля, Мартини, Петрова-Водкина и Лубенникова. Не страсть и любовь, а материнство и забота о будущем. Картины – символы, а здесь, на чужой земле, была живая настоящая мадонна с глазами, удлиненными оправой очков, в просторных одеждах, скрывающих форму тела. И странно было видеть совмещение организационной суеты зарождения проекта с таинством начинающейся жизни в самой Жоэль Тулуз – мадонне нашего проекта.

Основные направления работы КНЕСа, как я понимаю, это – прежде всего дешевый космический извозчик – ракета «Ариана», спутники связи и «Спот» и, конечно, корабль будущего – космический самолет «Гермес». И работающая с нами группа, по-моему, имеет сверхзадачу – накопить опыт для будущих пилотируемых полетов.

Мы работаем в учебных аудиториях, а иногда за столами школьного буфета. Я протягиваю Пьеру Пикару – ведущему инженеру «Аэроспасиаль» несколько марок, посвященных первому пилотируемому советско-французскому полету и другим космическим событиям. Он разглядывает на марке антенны советского космического радиотелескопа КРТ и спрашивает: «Сколько? Какие её размеры?» Я отвечаю: «Дис – десять». Он сокрушёно качает головой. В глазах его удивление. Отчего? Неужели считает себя в этом деле первопроходцем?

Антенна, антенна. С ней был связан на станции «Салют» приключенческий эпизод, и космонавт Рюмин выходил в открытый космос с инструментом, который между собой в ЦУПе называли «кочергой», и освобождал зацепившуюся антенну. И сколько крови уже испортили и будут портить разработчикам ещё космические крупногабаритные сооружения?

Основная задача этой встречи – дать начальный толчок ходу работ, определить всю аппаратуру, разбить на блоки, описать взаимные стыковки и ограничения. И везде требуется оформление, составляется куча бумаг. Но бумаги бумагами, а хочется познакомиться с конструкцией.

В одной из комнат на столе закрепляется модуль «Амадеус». Это слово – всего лишь аббревиатура французского выражения: Адаптация механизмов для развертывания конструкции космического применения. Но в этом слове мерещится какая-то чертовщина, ведь вроде «Асмодей» – одно из имен дьявола «Asmodeus».

Пускового устройства пока ещё нет. Мне дают в руки ножницы. Я перерезаю связывающую ленточку. И вот рукастая, компактная вначале конструкция начинает разворачиваться. Слабы пружины – приводы шарнира «Амадэ», предназначенные для невесомости, но они разворачивают конструкцию, и она, покачавшись, вытягивается. «Амадеус» – первая материализовавшаяся ласточка, остальное пока в бумагах, и мало времени, чтобы все учесть, не упустить, записать в единственный пока документ, где, как в зерне, – прообраз будущего растения.

Очутиться в любопытнейшем месте мира и не увидеть его? Хотелось всё посмотреть и пощупать, не доверяя словам. Слишком сладко поют о городе его местные патриоты. По их словам, наша площадь, куда выходит окнами наша гостиница, – одна из красивейших площадей Франции. Окаймляющие её здания из красного кирпича.

В Москве, с моего девятнадцатого этажа, видна группа домов красного кирпича, которые мы называем «красные дома» и не считаем чем-то особенным. В десятке метров от гостиничного входа кирпичная колокольня-стена «лучезарного Нотр-Дам-а-Тор» (название связано с мучеником и быком, к которому его привязали). Восторженные эпитеты – скорее дань воображению.

Вплотную с входом в гостиницу магазин надгробных плит. Изящными шрифтами даны варианты возможных эпитафий: любимому другу, теще, матери. С другой стороны дверь в крохотный вьетнамский ресторанчик, где, судя по запахам, хоть и далеко от Бакбо, есть суп из свежих акульих плавников и блюда из устриц, рыб и каракатиц с непременным соусом ныок мам. Тянут сюда нас странные ароматы, но у нас заняты вечера.

В один из вечеров руководитель технической группы собрал нас на собрание. Официально он не был главным руководителем, возглавлял делегацию представитель Главкосмоса – нового буферного «государства», но в руководстве он как бы находился этажом выше, а рядом с нами был Триер. Мы назовем его так для удобства дальнейшего разговора. За время этого проекта ему пришлось быть Руководителем Разного Ранга – сокращено РРР или Три-ер для определенности.

Так получилось, что за время этого проекта он недосягаемо взлетел по служебной лестнице, а в конце его опять вернулся к нулю, как старуха в сказке о золотой рыбке.

Триер – опытный «международник». Я помню его исполнительным инженером-проектантом. В период редкого тогда международного проекта «Союз – Аполлон», во времена его административной молодости, возникла потребность в упорядочении массы бумажных дел: архивных, переводческих, оформительских. Возникла группа («крысы бумажные»), отслеживающая прохождение входящих – исходящих бумаг. Но мало кто тогда понимал, что эти лоцманы бумажного моря прибрали к рукам и власть.

В эпоху массовых полетов космонавтов социалистических стран «триеры» оформляли бумаги, не забывая и о себе, ездили с разными специалистами, якобы их организуя, писали отчеты по командировкам, носили на подпись предложения по сотрудничеству, являясь как бы негласными руководителями, превратясь в надтехнический орган, местечковое министерство иностранных дел.

В этой поездке Триер считал себя общим руководителем. Он непрерывно жучил, натаскивал нас – «салаг». С Саккотом – французским руководителем предыдущего проекта он выставлял себя прожженным крючкотвором. Он этим гордился, что оставлял везде свои намеки и оговорочки, которые и выуживал из протокола в нужный ему момент и нас учил. «Даже тогда, – говорил он нам, – когда всё по проекту было окончено, Саккот с испугом смотрел на меня: „Ну, что? Что вы еще там вытащите?”». Как позже выяснилось, в действительности всё было не так, он нас запугивал, чтобы на нашем фоне выглядеть решающим и раскованным.

Сам он практически ничего не делал. У него был штат, некий административный аппарат, который носился с бумагами и имел чутье вынюхивать, в какую заграничную поездку можно включить и себя. Конечно, они были вовсе не нужны по делу в поездках, куда необходимые специалисты берутся на счёт, но так уже повелось, что специалисты на общем корабле разобщены и заняты делом. И дальше всё представлялось, как милость аппарата Триера, а он, выезжая за границу, имел руководящий ореол, и в этот раз, когда многие приехали впервые, он прямо-таки выходил из себя.

– Вы что? Почему вы без разрешения вчера болтались по городу? – напрягался Триер. – Вы думаете, всё вам дозволено?

– Как? – отвечали мы. – Мы же ходили с вами вместе.

Оказалось, Триер смотрел на всех, а обращался к Митичкину. Несчастный Митичкин. Ему и так доставалось больше всех: и за минутное опоздание к автобусу; и за то, что, когда все стадом бродили по городу, он остался в гостинице.

– Вы что, приехали на экскурсию?

Триер кричал, словно мы действительно были стадом и решились бежать дружно, не останавливаясь, жадно взирая по сторонам, и только бич пастуха Триера, его сознательность заставляла нас не разбегаться и держаться гуртом.

Собрание неожиданно закончилось, и все оказались свободны, а нам, кураторам экспериментов, досталось к утру написать базовый документ. Мы были в Тулузе всего лишь несколько вечеров. Но в этот, сидя в зашторенном номере гостиницы, я чувствовал себя точно в комнате с матовыми стеклами из рассказа «Пари», куда забросила героев фантазия Александра Гриневского и фирма «Мгновенное путешествие», и я был согласен с писателем, что «непосильно находиться в одном из чудесных уголков Земли, не имея возможности смотреть и быть…». А рядом на площади шумела праздничная толпа.

Собственно, отель не создан для работы. Моя огромная на одного комната – всего лишь спальня. Коричневые обои, ставни на окнах, и свет только где-то в стороне, у кровати. На всю комнату разметнулась, занимая номерное пространство, кровать. На ней мы будем сидеть всем табором (потому что, поужинав, как не поговорить) и обсуждать дела, на ней я всю эту ночь стану писать рабочие документы, потому что свет лишь в стороне над окном и прикрыт шторой и бра у кровати, и нет стола. Отель здесь по всем правилам: место для сна, большая удобная спальня, а то, что мы пытаемся использовать его на свой лад, – наши трудности.

Что мы увидели в Тулузе? Походили по центру, вблизи площади Капитоль. Она сравнительно невелика, с футбольное поле. По одну сторону здание мэрии; в крыле его оперный театр. В нём начинали, говорят, многие известные певцы. В дни нашего первого пребывания здесь выступал с гастролями Марсель Марсо.

Площадь «многоступенчатого» использования. По утрам, когда её покидают ночевавшие здесь автомашины, она недолго пустует. На ней раскидываются торговые лотки, раскрываются тенты и идет торговля: от изделий народного промысла до грошовых книг. В полдень все бесследно исчезает, а к вечеру это снова стойбище машин, за исключением тех вечеров, когда, как и теперь, на площади гуляние. Музыка, пляски в национальных костюмах, и каждый может принять в них участие и двигаться в танце с характерными прыжками. По периметру площади иллюминация, и музыка гремит, а ты один в запертом номере, со странным светом у ложа-кровати строчишь листы документации.

Ох, как хотелось мне тогда взглянуть на праздник загадочного города и пляшущих людей, но нет, некогда, и ты увидишь только утреннюю площадь, когда завтра в последний раз поспешишь к автобусу.

Три дня мы работали, ощущая острый дефицит времени. По согласованному руководством графику мы возвращались в Париж, а многие французские специалисты оставались в Тулузе, и нужно было не только успеть обсудить, но и согласовать протокол, записать в него всё.

Тулуза. Тулуза. Что тогда запомнилось? Центральные улицы и боковые – чрезвычайно узкие, на серых стенах которых надписи: от «Ле Пен – свинья» до «Русские вон из Шербура». Разная молодежь: ступающая чинно с книжками в библиотеку, бесцеремонно целующаяся и обнимающаяся, где возникает минутное желание, коротающая время в кафе, подъезжающая сюда на огромных конях-мотоциклах. И управляющая им девушка-подросток казалась нам смелой амазонкой, когда вырулив на тротуар и сдернув с головы шлем, она идёт в сторону столика кафе.

Рокеры, несущиеся со снятыми глушителями, по узким улицам города. В этих средневековых улочках они смотрятся современными варварами. И кажется, город притаился за бойницами окон и смотрит, разглядывает с осторожностью ворвавшихся новых врагов.

Как они шумом мешали нам. Короткие ночи, когда нужно выспаться и отдохнуть, кончались, когда начинался страшный шум – закрывалось кафе на площади и с ревом отъезжали мотоциклы.

В последний день отличился мсье Сермен. Именно с ним мы конкретно работали по эксперименту «ЭРА». Через час нам уже уезжать, а основные положения подготовлены были только на русском языке. На словах всё согласовано, но нужно было подписывать текст. И Сермен стал записывать перевод. Несколько десятков страниц переводилось ему с листа, а он писал и писал каллиграфически четким почерком, успевая по ходу осмыслить записываемую суть. Документ вроде бы свалился ему на голову в виде увесистого рабочего кирпича. Он записывал быстро, умело, безропотно, хотя нередко поначалу согласование увязало в словесных ухабах. Но так получалось не с Серменом, и за это я благодарен ему.

В Париже стало чуточку легче. Всё шло к концу. Подчищали текст. И вот наступило воскресенье. Утро не предвещало ничего особенного. Был самый обычный воскресный день. Мы провели его вместе, и позже вспоминали в деталях.

С утра мы отправились на «блоху». Да, чтобы вы там не говорили, как бы себе не объясняли, однако в Париже вы обязательно попадаете на Блошиный рынок – «блоху». Туда, как в Рим, ведут разные дороги – любопытство, влечение к экзотике, меркантильный интерес, невинное домашнее хвастовство: «Вы знаете, я был на блохе».

Справившись со словарем, мы обратились к консьержке, и она с готовностью ставит крестик на северной окраине плана Парижа. И вот мы в метро короткими перегонами мчимся по линии «Балар-Гретель префектур», затем пересев на «корреспонданс» «Страсбург – Сен-Дени», до конечной станции «Порт Клинанкур».

В воскресный день я был со «старшими товарищами» – Триером и Лёней Горшковым из старой гвардии, тех ещё первых, «божьей милостью», проектантов, что занимали известную торцевую комнату в КБ – «инкубатор» руководящих сил, где совершалось таинство проектирования первого космического корабля.

От метро дорогу уже можно не спрашивать, а нужно просто смешаться с толпой туристов, обнимающихся с бесцеремонностью, словно они в своей спальне, панков с петушиными коками и чернильно-дикими пятнами на обесцвеченных головах. И вот начинаются рундуки, лотки, шапито торгового города в городе. Проходы, лавочки, полные товара, с виду нового, и груды дешевого тряпья. Одежда, обувь, обмундирование, каски, оружие. Мы то свободно идём, то протискиваемся сквозь толпу в местах, где играют в игру типа нашего «трехлистника», что играли после войны инвалиды на базарах. А потом на окраине рынка мы бродим с Лёней среди пустующих антикварных лавок, набитых дворцовой мебелью и неожиданными вещами вроде огромного деревянного пропеллера или якорных цепей. Мы бродим, и Лёня спрашивает на своём не очень совершенном английском:

– Есть ли у вас недорогая декоративная сабля?

Мы то расходимся, то сходимся – я, Лёня Горшков и Триер.

Встречаемся вдруг с медицинской группой, и Ада Ровгатовна Котовская выдает Триеру всё, что она о нём думает, потому что он небрежно ответил на существенный для неё вопрос: что он уже купил? Со мной Триер просто не разговаривает. Таким, как я, новичкам он попросту затыкает рот. В дальнейшем это привело к тому, что мы его игнорировали, и он имел информацию только от своих услужливых «рыб-лоцманов».

Но странное дело, интеллигентный Леня Горшков тратит на него массу дорогого времени, все растолковывает и отвечает на всякий вопрос мягко и уступчиво. И Триер иначе относится к нему, к нам же не иначе, как со словами: «Вы просто, я смотрю, обнаглели…»

Я объяснял себе поведение Горшкова положением за границей, где всё на виду и каждый шаг может стать поводом для последующего обсуждения, в котором арбитром будет Триер. Я ещё не знал, что коридоры власти приглашали Триера наверх, и по возвращении он незаслуженно и молниеносно вознесётся высоко-высоко.

Потом мы отправились в Лувр. В воскресенье в Лувре, как и в других музеях, вход свободный. Велик и наплыв туристов в этот день. Одни прибывают сюда в огромных автобусах, другие своим ходом, нередко с ребенком за спиной. Пространство между крыльями Лувра было в те дни огорожено, там создавал свою пирамиду И. М. Пей, и мы вошли в музей со стороны набережной.

У входа на лестницу дежурный проверял сумки. Что он искал? Фотографировать в залах музея разрешено, выходит, не фотоаппараты. Нельзя, оказывается, вносить, например, пакеты из пластика. Поток посетителей велик, и создается особая атмосфера, губительная для картин. Но мы при входе тогда недоумевали: что же он ищет?

Вошли мы, видно, нестандартно, не так, как намечен осмотр. На первой лестничной площадке стояла бронзовая Виктория. Она была, должно быть, не особенно известна. Крылья ее были устало опущены, и она задумчиво чертила на щите копьем, может, подводя очередной победный итог, подсчитывая цену победы; возможно, это была пиррова победа и нечему было радоваться. Мы поднялись ещё выше и вступили в свой первый зал. Был он высок, выкрашен под потолок в бордовый цвет, стены в полотнах: Давид, Давид, Давид. Мы вошли в зал и уперлись в «Большую одалиску» Энгра, надменно взиравшую на нас со стены.

Потом это стало как бы традицией – входить от усталой, не очень признанной Победы и первым делом встречаться с Большой одалиской Энгра. Картина эта – сравнительно невелика, с оконный проём. Спиною к зрителям, неестественно повернув голову, лежит обнаженная женщина. Она неподвижна, статична, предельно холодна и с равнодушием смотрит на толпу. Сама она остается в прошлом. Ее загадочный кукольный взгляд казался мне глубже выражения Моны Лизы, которая выставлена через несколько залов, неподалеку, а через несколько кварталов вдоль Сен-Дени стояли современные одалиски, ловя взгляды проходящих мужчин: «Уи?», «Ва?»

Не мы, казалось, разглядывали Большую Одалиску, а она нас. Мы будто в фокус попали, где перемешаны время и место, и всё завязалось общим узлом. И Энгр играл в оркестре города Тулузы, потом там же солировал, потом стал учеником Давида.

Картины, картины, вереницы картин. Горшков вдруг сказал с удручающей деловитостью: «Я в этом вопросе на коне…», – и повёл Триера по Лувру, точно по КИСу[3] почётного визитера, объясняя по ходу содержание и символику картин. Триер спрашивал и старался запомнить, а я отстал. Находясь в окружении шедевров живописи, мне хотелось остаться с ними один на один.

У Моны Лизы ворочалась, не иссякая, толпа. Вспыхивали блицы. Одни прижимали к ушам разовые диктофоны, другие слушали нанятых экскурсоводов. Стекло картин мешало, и нужно было отыскать удобную точку. Туристы стойко переносили трудности. Так велика ещё вера в уникальность и славу картины. Известно, правда, из газет Швейцарии, что в сейфе банка Лозанны заключена выдающаяся пленница – вторая «Джоконда». И в Лувре есть сведения, что Леонардо да Винчи нарисовал два портрета, и скрытый двойник может пошатнуть сегодняшнюю исключительность луврской Моны.

На лестничной клетке вытягивала знаменитый свой торс Ника Самофракийская. Такой собственно я её и представлял: сильное тело, удивительной красоты грудь (грудная клетка), узкие бедра. Вся она – сила и порыв. Только выглядела она здесь не так, как на носу корабля, а словно церквушка, стесненная многоэтажками зданий. Я походил, посмотрел и, пользуясь здешними свободами, забрался на выступ у лестницы, и Ника эффектно открылась мне.

Воспитанный на иллюстрациях, я проскочил было мимо Пуссена. Шедевры прошлого мне представлялись в виде огромных полотен, соизмеримых со славой автора. А тут Никола Пуссен в огромном длинном и самом красивом зале висел где-то посредине целой серией картин размером не больше рабочего чертежа.

Я не знаток и не ценитель живописи. Мне по душе больше фотография. И Пуссен привлекал меня больше как человек необычной судьбы. Он был, мне кажется, сродни Александру Иванову, который жил в той же Италии два века спустя. И тот и другой творили для родной страны, находясь вне её, и были реформаторами живописи, при жизни не признанными у себя. В бальзаковском «Неведомом произведении искусства» героем тоже оказался Пуссен, но названный так в честь великого Пуссена.

Итак, я считал, что живопись по большому счёту просто не для меня.

Со мной она сосуществует как бы сама по себе, не задевая и не тревожа, а просто доказывая, что существует искусство, но менее яркое, чем сама жизнь, а потому требующее снисхождения. Но вот, листая иллюстрированное издание энциклопедического словаря «ПтиЛарус», в картинках, отобранных Ларусом, я открыл созвучную мне красоту. Картины словно поднимали меня и звали в полет вместе с человечеством.

В дальнейшем с Лувром так и повелось: торопливо входишь по неглавной лестнице мимо скромной задумчивой Виктории, поздороваться с Одалиской, к утопленнице, а потом ко всему, чего душе угодно, например в античный отдел, где в одной из маленьких проходных комнат Венера Милосская, и постепенно обходишь её темное тело, чтобы непременно найти свою точку обзора. Или в рубенсовский зал, где огромные заказные полотна Марии Медичи, перекочевавшие сюда из Люксембургского сада… или…

В тот день наша общая встреча группы была назначена у Нотр-Дам. Выскочив из Лувра, я торопливо сделал несколько снимков, и мы спеша отправились на рандеву. Триер безапелляционно изрекал, а мной хороводил бес, и я, не бывая здесь ни разу, повёл, как Сусанин группу, всех. Я рисковал. Мы опаздывали. Я понимал, сколько будет крику, приди мы не туда, но смело командовал: «направо, налево, налево», – и все трусили за мной следом. На присоборную площадь я вывел тогда всех самым оптимальным путём.

Мы бродили потом по эспланаде Инвалидов. Было пусто вокруг, далеко впереди подростки выгуливали огромных псов, в стороне на скамье под деревьями целовались лесбиянки. Триер и Лёня Горшков улеглись на газонную траву и закурили.

– Ложись, – скомандовал мне Триер.

– Нет, – возразил я, словно совершал акт гражданского мужества.

Бесцеремонность Триера рождала во мне страсть противоречия:

– Я и дома на траве не лежу.

Между тем «старшие товарищи» не обращали внимания на меня. Они лежали и курили, образуя живописную группу «Перекур на траве». Триер вдруг взглянул с недоумением на меня, как будто комар об особом мнении объявил или зафилософствовал вдруг.

Потом мы прошли по мосту Александра Третьего до Пти– и Гран-пале. Афиша на нём извещала о выставке мраморных и восковых скульптур: от шестиметровой святого Михаила до тридцатисантиметровой купальщицы.

Триер постоянно изрекал, я возражал. В конце концов мы надоели друг другу.

– Пока, – объявил Триер, отправляясь в гостиницу, а мы пошли с Леонидом по Елисейским полям и, так как дело было к вечеру, в конце концов очутились на набережной Нью-Йорка, у моста, где, применяя подручные средства, пристроив на парапете камеру, сфотографировали, умещая в кадр, светящуюся Эйфелеву башню.

Отсюда, из парижского далека, тулузская жизнь выглядит провинциальной. Это касается и гостиничного интерьера: обои прямо под потолок, их крупный рисунок, свет где-то в стороне, а не над рабочим столом, отсутствие телевизора в номере. В Тулузе телевизор был общий, один, в коллективной просмотровой, а здесь индивидуальный, в номере.

Его включали проснувшись, хотя можно было смотреть всю ночь или в безвременье под утро, когда повторялись зацикленные новости. Важна для нас и синоптическая карта. Она не требует перевода. Местами на ней чернели тучи с пролившимся дождем и облака, из-за которых выглядывало солнце именно в той степени, в какой прогнозировались солнце и облака. Рядом стояли цифры температуры воздуха. Как правило, карту комментировали молодые женщины. Ведущие с ними весело шутили, и погода подавалась легко и весело. Затем начинались последние известия. Раз среди них мелькнуло знакомое: Земля из космоса, ажурная ферма, уходящая в космическую темноту, а рядом неуклюжие фигурки в скафандрах.

Что это было? Проведенный уже после нашего отъезда выход или прежние кадры? В целом «Маяк» готовился в ошеломляющем темпе. В начале 1985 года согласовывались его стратегия и планы. В мае очередной экипаж уже знакомился с аппаратурой, а через месяц она уже ушла на орбиту.

Так что же было теперь? Ведь планировался ещё один дополнительный выход в открытый космос. Неужели его провели теперь без меня? Мы расспрашивали французов. Но нет, это просто была ретроспективная передача. Вспоминали трагедию «Челленджера», наш выход, и в итоге изрекалось лестное: в настоящее время только Советский Союз выводит людей в космос.

Трагедия «Челленджера» оставалась у всех в памяти. В начале года один из четырех американских челночных кораблей «Челленджер» взорвался на глазах потрясенных зрителей через минуту после старта.

«Челленджер» означает – «бросающий вызов». В справедливости его названия никто не сомневался. Рональд Рейган после третьего полета так поздравил экипаж, взлетевший и приземлившийся в ночное время: «Ваш полёт еще раз продемонстрировал надежность и пригодность космических челноков для любых работ в космосе».

«Сегодня утром между 72-й и 75-й секундами после запуска, – сообщили американские агентства, – челночный космический корабль „Челленджер” превратился в гигантский огненный шар и взорвался. Семь членов экипажа, в числе которых была Криста Маколифф из города Конкорд, штат Нью-Гэмпшир, по всей вероятности, погибли. Обломки космического корабля, стоившего 1,1 миллиарда долларов, рухнули в Атлантический океан приблизительно в милях от космодрома, расположенного на мысе Кеннеди…»

Астронавт Джудит Резник с Кристой Маколифф – финалисткой конкурса «Учитель в космосе» – составляли женскую часть экипажа. В ходе этого полета планировалось запустить и снова взять на борт челночного корабля ИСЗ, который должен встретиться с кометой Галлея. Намечался вывод и спутника связи, который стал бы частью коммуникационной системы корабля.

Криста Маколифф готовилась провести два урока по 50 минут из космоса, которые бы транслировались для сотен школ. И вот она погибла на глазах отца, матери, мужа, детей, третьеклассников её класса.

По трагической случайности искорёженный осколок «Челленджера», поднятый после катастрофы с океанского дна, имел надпись «Аварийный выход». Но выхода не было.

Трагедия разразилась именно в тот день, когда Америка добилась выдающегося космического достижения. Автоматический «Вояджер-2» через восемь с половиной лет полета передал на Землю уникальные снимки Урана. На борту «Вояджера» имеется визитная карточка землян – золотая пластинка, послание разумным обитателям космоса. Из-за катастрофы в пилотируемых полетах Америки первоначально был объявлен полугодовой перерыв, но затем последовали взрывы ракет «Титан-34Д» и «Дельта», повлекшие за собой длительный перерыв – на всё время нашего проекта.

Этот год всем раздавал непереносимые удары. О событиях в Чернобыле я узнал на первомайской демонстрации. Впрочем, толком никто ничего не знал. Мы шагали мимо праздничной трибуны подмосковного городка, кричали «ура» в ответ на здравицы в честь покорителей космоса и вполголоса обсуждали событие, масштабы которого тогда никто не представлял. Много позже будет заявлено: «Мы пережили атомную войну…», а тогда, в мае 1986-го наши газеты наводили, как говорится, тень на плетень.

«Правда» напечатала заметку «Пожар на английской АЭС». В эти же дни на пресс-конференции для журналистов в пресс-центре МИД упоминалась авария в США в 1979 году и было сообщено, что 26 апреля в 1 час 23 минуты на четвертом блоке Чернобыльской АЭС произошла авария с частичным разрушением активной зоны реактора. «По результатам систематического контроля радиоактивного загрязнения местности на территории Украинской, Молдавской, Белорусской ССР уровень радиации не превысил нормы радиационной безопасности, установленной МАГАТЭ и Минздравом СССР».

В своих посмертных записках академик В. А. Легасов писал: «…мне тогда и в голову не приходило, что мы движемся навстречу событию планетарного масштаба, событию, которое, видимо, войдет навечно в историю человечества, как извержения знаменитых вулканов, гибель Помпеи или что-нибудь близкое к этому…

…Когда мы подъезжали к станции, поразило небо. Уже километров за 8-10 до неё было видно малиновое зарево… Начались облёты, внешние осмотры состояния 4-го блока. В первом же полёте было видно, что реактор полностью разрушен, верхняя плита, герметизирующая реакторный отсек, находилась почти в вертикальном положении… Из жерла реактора постоянно истекал белый в несколько сот метров высотой столб продуктов горения, видимо графита, а внутри реакторного пространства было видно отдельными крупными пятнами мощное малиновое свечение…»

Беда была где-то рядом и чудом не коснулась Москвы. Сотрудники института Патона привозили на обуви киевскую пыль, заставляющую бешено щёлкать счётчики. На нашем Митинском кладбище появились ряды безымянных могил, и только позже возникла временная надпись: «Здесь покоятся люди, которые приняли на себя удар ядерной стихии». Шесть пожарных, девятнадцать работников атомной станции, две женщины из невоенизированной охраны. На памятниках короткие, иногда двухнедельные интервалы жизни после взрыва.

В юности я обожал философию. Затем всё это ушло, и теперь образцом литературы и мировоззренческого пророчества я принимаю, например, «Пикник на обочине» Стругацких. В «Пикнике» всё задевает: и сам факт посещения Земли, оказавшейся на обочине звездной дороги, и фигура сталкера, проникающего в Зону Посещения. И невольно думаешь, что все мы – сталкеры, выносящие из зоны в меру сил для человечества.

Здесь, в Париже, в переплетении скучных улиц неподалеку от французского Министерства обороны я наткнулся на странную афишу на голой стене с одиноким деревом и человеком, лежащим под ним на траве, а дальше пространный перечень стран и фирм – участников производства фильма и субсидирования. С моим французским я перевел тогда «Жертва», хотя название нового фильма Тарковского было – «Жертвоприношение».

Ещё у нас не прошла очистительная волна гласности, и о Тарковском, творившем в те дни на Западе, вообще не упоминалось, а жить ему оставалось уже чуть-чуть. Жертва? Чья жертва? А мимо на министерский прием спешили разряженные пары. Скоро нашего талантливого современника не станет. И для меня эпитафией и завещанием выдающегося мастера останутся его слова, вычитанные в журнале «Искусство кино»:

«… Приступая к работе, художник должен верить в то, что он первым воплощает то или иное явление в образ. И только так, как он его почувствовал и понял. Художественный образ – явление всегда уникальное и совершенно неповторимое».

Вдруг всё переменилось. «Аксакалы международного сотрудничества» и мы – вчерашние новички поменялись местами. Мы – новички жили в поездке коммуной, а «ветераны» с нами не общались, куда-то их приглашали, и по утрам они пробуждались трудно, а завтрак заказывали в номера. Триер обращался с нами все хуже и хуже, и тут всё переменилось.

Тот понедельник сделался действительно для всех нас тяжелым днем. Автобус привез нас на заключительное заседание, но тут же вернулся с Горшковым в гостиницу, где он якобы оставил паспорт. Ни денег, ни паспорта, ни авиационного билета в гостинице не оказалось. ЧП! Заключительная церемония не радовала. Мы вспоминали вчерашний день.

– Меня вчера с вами не было, – предупредил Триер.

– Хорошо.

Только позже я понял, что в основе его поведения лежало несколько фундаментальных причин: флотационные процессы выносили Триера наверх, в верхние эшелоны власти.

– Вы, может, не поняли? Я с вами вчера вместе не ходил.

Какие-то скрытые пружины толкали Триера, и он не хотел рисковать. С нами он не церемонился.

– Не ходил и не говорил, оставался в гостинице…

– Хорошо, хорошо.

Визит в посольство теперь превращался из формальности в необходимость.

В посольском дворике, огороженном высокими стенами здания-крепости, был обычный привычный московский мир: судачили бабушки, играли дети. И на этом нашенском (среди Парижа) клочке земли я впервые увидел вблизи живого писателя-классика. Мы столкнулись с ним и его моложавой восточной женой в посольской лавке, где она отбирала роскошные головные платки. Чуть-чуть волнуясь, она показывала: этот, этот и тот…

Затем классик курил во дворе со своим приятелем, и о жене он сказал: «Теперь её оттуда не вытянешь». Он только что закончил свой чудесный роман, где лучше всего описывались волки, но с должным гражданским мужеством он поднимал завесу отечественного наркобизнеса. Я вскоре видел его на трибуне съезда писателей и в зале союзного парламента, но все это уже с телеэкрана. Потом он войдет в президентский совет, рождая недоумение: зачем ему это? И все-таки он – молодец!

Только лишь год спустя наши газеты начнут открывать завесу над истиной. «Мне пятнадцать лет. С тринадцати лет колюсь. Да, я – наркоманка. Я боюсь саму себя, я боюсь умереть, но ничего не могу поделать с собой. Я пыталась, но все напрасно». Республики принимали указы «О мерах по уничтожению дикорастущей конопли и опийного мака». Но это было потом, а пока мы во все глаза смотрели на классика, а вернувшись на родину, раскрыли его новый роман.

Вечера, а точнее ночи, мы делили с телевидением. В программе «Мир животных» выступила пятидесятилетняя Брижит Бардо. До этого я видел её в пародии на американские вестерны, где она вместе с Клаудиа Кардинале выполняла немыслимые трюки, лихо скакала на коне, стреляла, участвуя в ограблении поезда. А теперь она кротко призывала беречь природу и любить животных. Закончив кинематографическую карьеру, Брижит Бардо стала адвокатом кошек и собак. В ее доме 60 кошек, 11 собак и прочие животные.

И ещё был большой футбол. Начался мексиканский мировой чемпионат. Прямые трансляции проходили ночью. Собираться было неудобно, так как была глухая ночь, но каждый в номере на собственный страх и риск глядел на расчерченное зеленое поле в телевизионном окошке.

Мы «присутствовали» там, на стадионе «Ацтека», в полсотни километрах от знаменитых пирамид Луны и Солнца с изображением пернатого Кетцалькоатля, и первый матч нашей сборной выглядел чудом. Он был тем самым, долгожданным, в который верили, ну, наконец-то, радовались хоккейному счету с венграми, и он казался нам увертюрой грядущих побед.

В Тулузе, правда, заместитель тулузского отделения КНЕСа Жак Бретон назвал венгерскую сборную маленькой командой и показал самый кончик мизинца. Но мы считали иначе – венгерскую сильной, а нашу ещё сильнее её.

Но дальше, к несчастью, всё пошло по Бретону. Ничья с французами, и много хороших слов, в том числе и от Платини. И вот поражение от бельгийцев, и наше обычное – махание после драки кулаками: «Второй гол в ворота Дасаева был забит из положение „вне игры”» – заявил после матча Лобановский. А футбольный поезд шёл себе уже без нас.

Мы были в Париже во время матча чемпионов Европы и мира. Газеты писали: «Париж сегодня смотрит большой футбол». Во время игры итальянцев и французов парижские улицы были необычно пусты. Но кончился матч, и они ожили. В метро мы стали свидетелями подростковой «вакханалии»: парни вскакивали на кресла, кричали, танцевали. И только характерный жест – «Виктория» – не позволял усомниться: переживали победу. Впервые за шестьдесят лет сборная Франции в официальном матче победила итальянцев.

Подводя итоги чемпионата, Марадона назвал лучшей игру Бразилии и Франции: «Бразилия должна была победить, но удача улыбнулась Франции». Пеле говорил перед матчем ФРГ – Франция: «У меня нет сомнений в победе чемпионов Европы. Западногерманская сборная ничем не блещет. Кроме того, она разучилась забивать». Жизнь перечеркнула эти прогнозы. Сборная ФРГ победила французов и уступила Аргентине. Прав оказался только Марадона, который перед чемпионатом сказал: «Нынешний турнир станет чемпионатом сборной Аргентины и моим. Ни на секунду в этом не сомневаюсь».

Футбольный итог был уроком и остальным. Нужно вовремя делать всё, а не рассуждать после игры.

Мы покидали Францию в июньские жаркие дни. Помню туристов, шедших по авеню Бурдонэ босиком, но почему-то вспоминаются и парижанки, носившие в эти жаркие дни необычные сапоги-сандалеты. Стояла действительно редкая жара.

По приезде мы встретили тех, кто уезжал во Францию по другой международной программе – КМП (коллектор метеоритной пыли). Такой эксперимент уже проводился на станции и предлагалось его расширить. Мы поздоровались с Геннадием Жуковым, который был, как всегда, подтянут, энергичен, весел и жизнерадостен. И как нам было тогда догадаться, что жить ему оставалось несколько дней. Когда из Парижа пришла печальная весть о его кончине, не верилось, что с виду пышущий здоровьем, вечно улыбающийся человек – не жертва заговора или террористического акта.

За сутки до этого в холле Центра управления полётом мы подвели итог телепатического сеанса. Ирина Чебаевская слушала мой отчет на тему «Париж, Париж» и очень вежливо, как на семинаре по международной политике, спросила про терроризм. Сугубо наивным казался тогда её вопрос, как и вопросы знакомых с парижской жизнью по газетам, по книгам, по фильмам, что, впрочем, часто не мешало их уверенности и позволяло им даже учить отъезжающих, как нужно вести себя за рубежом.

– А терроризм?

И я с беспечностью неведения рассказывал о полицейских с расчехлённым оружием, о вооруженной до зубов охране посольства, и выходило по пословице: «слышал звон…» Так мчится часто по улицам скорая, сигналя, но не задевая тебя, а вот коснется и наполнится ужасом её повседневный звон. Потом были и выстрелы в переходе метро, и ловля под самой Эйфелевой башней не знаю в чем провинившихся арабов, и арест темнокожего юноши на подходе к Блошиному рынку, и убийство Дульчи Септембер. Но это было потом, а пока, как отличник, прочитавший учебник, я бодро пересказывал, «что я видел», и по моим коротеньким впечатлениям выходило, что ощутимого терроризма нет. Я знал о нем больше по газетам. Когда-то были грабители и протестующие одиночки, как в старом классическом фильме, что нам показывали во ВГИКе, «День начинается», в котором отстреливался молодой Габен. Теперь терроризм – повсеместное явление.

Я читал об озабоченности мексиканских властей перед футбольным чемпионатом, о патрулировании испанских курортных городов, о похищениях в Бейруте. Да и французские публикации: ограбление марсельской сберкассы, где бандиты скрылись по заранее вырытому тоннелю, в котором был и телефон и ковровая дорожка. Газеты писали: «по классическому сценарию… За последние пять лет во Франции было совершено 110 нападений на банки».

В Нанте во время суда над местными гангстерами преступники захватили суд, а затем беспрепятственно скрылись. В парижском музее «Мармоттан» бандиты обезоружили охрану и захватили девять знаменитых полотен импрессионистов, в том числе и «Впечатление. Восходящее солнце» Клода Моне, которая дала название импрессионизму.

Взрыв в левом крыле Версальского дворца уничтожил произведения искусства, которые удалось сохранить от разграбления гитлеровской дивизией «Дас райх», уничтожившей Орадур. Этот варварский акт приписывают нападению на большой Версаль «маленьких саламандр».

До этого ими на месте 26 взрывов оставлена визитная карточка «Маленькой саламандры». Они объясняют свои преступления «борьбой против господства французской культуры в ущерб бретонской», но почерк и средства ведут к легионам фашистских формирований, созданных в конце второй мировой войны.

Но есть, существует и государственный терроризм. В газетах опять замелькала пара мнимых «супругов Тюранж», раскрытых теперь агентов французской спецслужбы майора Алена Мафара и капитана мадам Доминик Приер, причастных к взрыву на судне «Рейнбоу Уорриор» в июле прошлого года. Пловцы-подводники прикрепили к днищу две магнитные мины, и судно, следовавшее с протестом к атоллу Муруроа – французскому ядерному полигону, было потоплено. При взрыве один человек погиб. Причастность французских спецслужб сначала начисто отрицалась, затем всё тайное стало явным.

Ушли с постов министр обороны Франции и главный шеф внешней безопасности. «Супруги Тюранж» были осуждены и отправились отбывать десятилетний срок в новозеландскую тюрьму. Правительство Франции выплатило компенсацию в виде семи миллионов долларов и открыло дорогу товарам Новой Зеландии в страны «Общего рынка».

Но Геннадий Жуков стал жертвой не этих разновидностей терроризма, а, пожалуй, нашей собственной осторожности. Столько советов, предупреждений, наказов несет в себе отъезжающий. «Не снимай пиджак с документами… Ни в коем случае… Вспомни Горшкова…» И он мучился, должно быть, попав в парижскую тридцатиградусную жару из московской прохладной погоды. И все эти хлопоты, когда не знаешь – едешь ты или нет, и все заботы, помимо технических, ложатся нагрузкой на хрупкое сердце специалиста, и сердце не выдерживает. Геннадий неожиданно упал на улице, и, несмотря на усилия парижской реанимации, умер в санитарной машине, и в свидетельстве о его безвременной смерти появилось место командировки – Париж.

И потом добавлялись новости по газетам. «Ужас становится обычным», – напечатала на развороте газета «Либерасьон». В «Фигаро» подводится неутешный итог: «Пять покушений за десять дней», и мелькают знакомые места: обнаружена бомба в парижском метро на станции «Лионский вокзал».

Взорвалась бомба в парижской мэрии, в кафетерии Дефанса, на Елисейских полях, в префектуре полиции, рядом с Нотр-Дам. Трое убиты, ранено 98 человек, в их числе женщины и дети. А теперь шестой и самый страшный взрыв, в «Тати» на улице Ренн.

Универмаг «Тати» в двух шагах от монпарнасского небоскреба. Магазин для бедного люда с вечной толчеей выходцев из Африки и стран Востока. Здесь у выходов дежурят проверяльщики: не вынес ли что-нибудь неимущий покупатель? До сих пор бомбы маскировали: прятали в вазы с цветами, оставляли в чемодане в кафе, в свертке в вестибюле, а к «Тати» просто подъехали на автомашине и бросили бомбу в толпу. Раздался взрыв, шесть человек убиты, а виноватыми считаются ливанские террористы, а конкретнее – «клан Абдаллы».

Так и видишь теперь вспоминая: высокая монпарнасская башня над метро и вокзалом, магазины роскошного платья на её первом этаже, пустота торгового помещения, а в паре сотен метров, рядом с «Тати» целый день не поднимает голову человек на тротуаре. Рядом с ним плакатик, объясняющий, что вынудило его выйти попрошайкой на тротуар. А люди спешат, одни сторонятся, другие привыкли, и он безмолвно взывает к ним, не показывая лица.

«Зачем убийцам дестабилизировать французскую демократию? – спрашивает еженедельник „Нувель обсерватер”. – Чтобы спровоцировать приход к власти крайне правых, ксенофобов и антиарабов, которые восстановят смертную казнь и приступят к массовому выселению иностранцев?»

Этой весной к власти уже пришла коалиция правых во главе с мэром Парижа Жаком Шираком. Левые силы были потеснены. В парламенте появились и ультраправые во главе с Ле Пеном из «Национального фронта». Началась денационализация, отмена контроля над увольнениями. Ле Пен назвал направляющей оружие террористов «руку Москвы» и потребовал после взрыва в «Тати» создания «правительства общественного спасения». В дыму взрывов, в обстановке страха и паники правые прокладывали свой жесткий курс.

Страх поселился на улицах Парижа. Проверяются сумки у входов в магазины, в кафе. Где взорвётся следующая бомба? Мы волнуемся вместе с парижанами, хотя мы от них за тысячи километров, в Москве.

На октябрьскую встречу в Москву стороны прибыли не с пустыми руками. Среди проработок и французское представление о конструкции на внешней оболочке станции, нарисованное машиной. До чего же оно было далеко от действительности, хотя бы от рисунка в журнале «Наука и жизнь», аксонометрии, иллюстрации к статье директора пилотируемых международных программ Ю. П. Семенова и инженера-проектанта Л. А. Горшкова. По просьбе французской делегации каждый участник встречи получил по журналу. Но как далека реальность от схемы, так же, как порой несопоставимы «наука и жизнь».

Нам приходилось выполнять десятки разных стыковок, и прежде всего в языке. Библейская притча о сооружении Вавилонской башни взяла в основу миф о многонациональном крупном сооружении. Возможно, реальные события послужили основой мифа. Иранское информационное агентство сообщило о решении восстановить легендарный Вавилон. Он был, утверждают раскопки, четыре тысячи лет на берегу Евфрата. Уже обнаружили основание великой Вавилонской башни.

По мифу, реальная божественная кара заключалась в наказании разноязычьем: «Смешали язык их, чтобы один не понимал другого». Строители башни так и не смогли договориться, и началось знаменитое вавилонское столпотворение. Теперь мы поступаем вопреки библейской притче – разноязыкие возводят «башню до небес».

Но в чём проблема? Нужен язык – учи. Даже муравьи обучаются языку. Установлено, что они делятся друг с другом сведениями и учат язык. Он не известен муравьям от рождения и прививается воспитанием. Словом, было бы желание и время, и обучить можно даже муравья. У нас же, к сожалению, времени не было. Не было и уверенности, что ты поедешь в следующий раз; все в этой части было зыбко и зависело от многих причин.

В мире, сначала опять-таки не у нас, появились уже языковые компьютеры, выполняющие синхронный перевод. Правда, лексикон их ограничен и обязательно обучение пониманию голоса пользователя. Но, как говорится, «лиха беда начало», вот-вот появятся эрудиты компьютеры-переводчики, а пока с нами работали высокооплачиваемые синхронные переводчики.

Словарь космонавтики создавался первоначально на русском. В нём много русских слов. Однако в технике, и особенно во время космического полета, необходимо однозначное понимание. И хотя партнеры, возможно, читают мысли друг друга, необратимость многих операций не позволяет использовать приблизительный смысл. К тому же звучание на чужом языке не всегда правильно истолковывается. Ещё Вяземским был описан иностранец, пытавшийся о смысле судить по звучанию. Так, например, ему слово «телятина» показалось нежным обращением к женщине, а слово «дружище» он посчитал грубым ругательством.

Разночтения недопустимы, и нужен единый полётный язык, которым стал русский. И нам пришлось неустанно править русский перевод. Тогда, в октябре, начиная, мы буксовали в словесных ухабах. Мы формулировали предложения по-русски, затем французы брались за текст, и часто смысл уходил. Мы снова начинали попытку текстового сближения. Выходило мучительно медленно в условиях острого дефицита времени. Так получалось до тех пор, пока не возникло взаимное доверие, и мы не пришли к простой и полезной мысли, что каждый язык найдёт свои точные выражения, передающие смысл. Ведущим здесь станет русский, полётный, тогда французский будет справочным, вспомогательным.

Переводчики иностранной литературы нередко мучаются в поисках адекватного выражения. Так, переводя Горького на индийский язык, переводчик назвал квас вином русского изготовления, а рассол – лекарством. Бирманский переводчик опустил в «чае со сливками» сливки, потому что такого чая в Бирме не пьют. Русская печь переведена корейским переводчиком, как часть утепленного пола. Иногда требуются особые разъяснения: так, например, в Индии «пернатым певцом» считается кукушка, а не соловей. И для каждого народа уместны свои сравнения. «Храмом космонавтики» назвал советскую ракету-носитель, впервые увидев её, Патрик Бодри.

Октябрьская встреча вышла очень напряженной и насыщенной. Было найдено, обсуждено и согласовано окончательное место размещения аппаратуры «ЭРА» на внешней оболочке станции и все детали предстоящего сочленения. Были рассмотрены принципиальные решения всех аппаратурных узлов и габаритные, ограничивающие чертежи, обсужден порядок действий космонавтов при выходе в открытый космос и очень много других конкретных вещей. Причем, на каждом шагу имелись свои дилеммы. Так, например, ограниченность объема шлюзовой камеры станции «Мир» не позволяла пока за один раз вынести в космос все необходимое оборудование. И приходилось его ограничивать и ужимать. Но все равно с ходу не получалось, и оставалось надеяться на ещё требующие проверки решения, идти вперед пока ещё без твердой гарантии, но с ожиданием и надеждой на будущее. Так позже и оказалось, выход нашелся в том, что к разгерметизированному объему станции – шлюзовой камере добавился и бытовой отсек транспортного корабля.

Ведущим с французской стороны по эксперименту «ЭРА» на этой встрече был живой и неутомимый господин Мамод, по внутреннему эксперименту «Амадеус» – бородатый и неразлучный с трубкой Конде. Все облегчалось с прибытием конструкторов «Аэроспасиаль», которые сразу уточняли возможную доработку узлов. Дел было много. Требовалось всё обсудить и уточнить. Ведь нужно знать особенности работы человека в скафандре, чтобы понять, что, скажем, отличная конструкция в условиях Земли становится неработоспособной в космосе.

Были уточнены и графики поставки. В числе поставляемого оборудования и габаритно-массовые макеты для примерок размещения на станции и гидродинамические макеты для отработки действий в скафандрах в гидроневесомости, и технологические макеты и макеты для квалификационных испытаний, тренажные и, наконец, летные – первые и запасной образец. Обсуждались вопросы безопасности работы оборудования. Словом, в прокрустово ложе короткой встречи втиснулись разнообразные проблемы – детальные и организационно широкие, и было неясно, успеем ли мы всё включить в итоговый протокол и станет ли он для всех руководством до следующей встречи?

Но вот всё написано, напечатано, подготовлено, и наступает несколько торжественный момент – подписание протокола. Его чистенькие экземпляры разложены на длинном столе, и все подходят и расписываются в своих французской или советской колонках.

На следующий день в газетах появилось сообщение:

Кретьена я даже не заметил. Он был недолго, и в тот момент у нас проходили оживленные дебаты, как совместить французскую видеокамеру с телевизионной системой станции.

В октябре в Москве мадам Тулуз не было. Она была занята самым естественным для женщины делом – ожидала рождения ребенка. Но проект, пожалуй, тоже был её ребенком, делающим первые шаги.

– Как, – недоумевали мы, – молодая женщина и руководит проектом?

– Прежде всего, – возражали нам, – она закончила политех – политехнический институт. В политехе дается разносторонняя подготовка, в том числе и административного руководства. У неё к тому же – чутье. Она знает и то, о чём говорилось в её отсутствие.

В октябре же в Ереване состоялась ежегодная советско-французская встреча. Она подвела итог двадцатилетнего сотрудничества. Вершинами признали полёт французского космонавта на советской космической станции и рандеву с кометой Галлея – ледяной глыбой с углеродистыми вкраплениями, наводящими на мысль о «посеве» жизни. Обсуждалось и будущее.

Президент КНЕС профессор Ж. Лионс выделил «намечающиеся исследования спутников Марса, самой планеты и астероидов и готовящийся полёт французского космонавта на станции „Мир”».

Директор проектов по созданию пилотируемых летательных аппаратов для международных программ Ю.П. Семенов отметил «широкий круг экспериментов во время полёта французского космонавта и проработку возможностей стыковки космического аппарата „Гермес” с орбитальной станцией „Мир”».

Не знаю, что послужило выбору места ежегодки? Вероятно, армянское гостеприимство и отдаленность порядков «сухого закона», царствующего в стране, нелепости в понимании французов. Во всяком случае, на этой начальственной встрече проект в честь высокой горы Закавказского нагорья получил своё как бы собственное имя – «Арагац», которое не могло не удивить рядовых работников проекта, не приехавших в Армению, а продолжавших трудиться на своих местах.

Газеты касались так или иначе «космической» темы. На второй конгресс Ассоциации участников космических полетов собрались в Будапеште космонавты.

«Мы собрались создать совместную книгу, – рассказал в „Известиях” космонавт Олег Макаров, – в которой космонавты из разных стран выскажутся о жизни, о мире, о себе… У нас нет опыта в книгоиздательстве, вероятно, будут финансовые трудности. Но идея увлекла всех космонавтов. Уже создан издательский комитет, куда вошли, в частности, мы с А. Леоновым».

Книга – дело хорошее, только, как говорится, нам бы их заботы.

Промелькнуло в октябрьских газетах и короткое сообщение из Франции: «Шестьдесят специалистов из Франции и ФРГ собрались во французском городе Тулузе в космическом исследовательском центре и приступили к работе над детализацией проекта создания европейского космического корабля „Гермес" – аналога американского „Шаттла”». А о нашем «Буране» речи в прессе пока ещё нет, хотя полным ходом идут его различные испытания.

Знакомясь с газетами бегло, как говорится по диагонали, находишь и нечто общее в созвучии наших и французских проблем. Известный исследователь Жак-Ив Кусто разорвал перед телекамерами доклад, подготовленный им по заказу ряда министерств. Так он выразил протест против строительства моста к знаменитому острову Ре напротив Ла-Рошель. Остров Ре имеет уникальную природу. Сообщение его с континентом осуществляется с помощью паромов. Нашествие автотуристов повлечет загазованность и гибель островной фауны и флоры, – доказывал Кусто. Министерство поручило Кусто доклад, но приняло решение о строительстве моста, не ознакомившись с его выводами.

И у нас в основном министерства поступают по принципу: «а Васька слушает, да ест». Но вот теперь отличное сообщение. Борьба общественности, возглавляемая писателем С. Залыгиным, против поворота северных рек завершилась успехом – принято правительственное решение.

Вопросы экологии коснулись и космических орбит. На высотах от 500 до 1500 километров около 70 тысяч осколков размером больше сантиметра и миллионы более мелких. Захламленность околоземного пространства остатками ступеней ракет-носителей и подрываемых космических аппаратов (в основном отслуживших разведывательных ИСЗ) представляет серьезную опасность для функционирующих спутников, несущихся по космическим дорогам. Тем более встреча в лоб на орбитальных скоростях приводит к взрыву, словно это не кусок металла, а взрывной заряд.

Так и повелось с тех пор: контакт непосредственного общения, а в промежутках газетный фон, воспринимаемый нами теперь иначе – соучастниками событий. В декабре прекратили занятия практически все высшие учебные заведения Франции. «Забастовка университетов» была против престижных учебных заведений для привилегированных классов. На площади Инвалидов более миллиона студентов участвовали в демонстрации. «Диалог со студентами, – написали газеты, – обернулся монологом полицейских дубинок, слезоточивого газа и резиновых пуль. Открыт счёт убитым. Пополнился список раненых».

– А нет ли там наших знакомых? – приходило в голову. Как мы позже узнали, в волнениях участвовали дети коллег. И вся наша совместная работа зависела от того, поправеет ли французское правительство? По газетным сообщениям, в широких масштабах шла распродажа государственных компаний и банков – социальных завоеваний Пятой республики. При всей свободе высказываний некоторые темы замалчиваются. Опрос общественного мнения «Свободная пресса» выяснил, что две трети французов не знают о полуторагодовой паузе в проведении советских ядерных взрывов. В этом умолчании – позиция Франции в совершенствовании ядерного щита своих вооруженных сил.

Французские ядерные испытания начались в Сахаре в 1960 году. В 1966 году они были вынесены на атолл Муруроа в Тихий океан. СССР, США, Англия прекратили ядерные взрывы в атмосфере, а Франция их продолжала и перешла к подземным испытаниям только двенадцать лет спустя, в 1975 году. Общественность страны отмечала, что в то время, как ведущие ядерные державы выискивают после Рейкьявика возможность сокращения ядерных арсеналов, Франция модернизирует и наращивает губительное оружие. «Мы требуем прекратить ядерные испытания!» – появились надписи на стенах французских домов в предновогодние дни.

Каким станет для нас этот новый, 1987 год – год кота или зайца по восточному календарю? Ведь заяц и кот – животные, совершенно разные с позиций современной символики. Кот ближе к киплинговскому самостоятельному коту, «гуляющему сам по себе», а заяц – бесправен, уязвим, «трусишка зайка серенький…» Каким станет наш проект? – решится в новом году. Пока что он очень слабенький, и в новогоднюю ночь мы всего-всего желаем ему.

Если всё же танцевать от всемирной связи событий, то самая горячая точка на карте для нас сейчас – Чад. Туда французы вот-вот обещают ввести войска. И вот тебе и совместные проекты и технические планы, и все общения между нашими странами готовы пойти наперекосяк.

В январе в Москве ударили крещенские, а потом и безымянные морозы. Столбик термометра опустился ниже тридцати, но молодежь, в особенности юные девушки, гуляли по московским улицам с непокрытыми головами. Не надевали «шапо» и некоторые французы, прибывшие в Москву 26 января. Руководитель делегации хрупкий мсье Шапп носил к тому же и легкое пальто. Правда, маршруты его были невелики: от гостиницы до автобуса, от подъезда до такси, а вот юные красотки, будущие матери бродили с улыбкой по улицам, мерзли на остановках, и всё ради моды.

Мода, мода – алтарь нашего времени. На что только не идут ради неё. Филиппинки носят серьги-аквариумы с креветками, мексиканки украшают головы живыми ящерицами. Одно время в моду у нас вошли кроссовки; и стар и млад начали щеголять в обувке с поперечными полосами. Кроссовки носили и с шортами, и с дорогими костюмами.

Мода особенно неистоствовала в маленьких городах, таких, как подмосковный Калининград, где расположено наше КБ.

Впрочем, не все из прибывших были одеты на этот раз не по погоде. Знакомый с климатом России мсье Лабарт был одет в дублёнку, переводчица Мари-Жан Перре в волчью доху, руководитель проекта мадам Тулуз в короткую цигейковую шубку, из-под которой была видна расклёшенная юбка, а остальные члены делегации – в легкие демисезонные пальто. «Холодно?» – спрашивали мы. «Нет, нет, – отвечали французы, – а в гостинице “Космос” даже очень жарко».

Встреча была неплановой. Она возникла по ходу дела. На ней настояли «медики» (так мы называли специалистов по медицинским экспериментам). У медиков – хроническая нехватка времени и вечное кипение страстей. В самом деле всё наоборот: у них есть возможность всласть поговорить. На столько же экспериментов во встрече у них участвует в пять раз больше человек, и так у них будет постоянно.

Нам бы такую жизнь. Мы им завидуем. Например, я отвечаю за технические эксперименты, конкретно за три из четырех, причем один из них большой, как «Маяк», и с выходом в открытый космос. И буксовать нам невозможно, даже обсуждение идет этапами. Сначала общее, прикидочное, своего рода попытка коснуться всего разом и только потом поочередно пройти все стадии проработки. И страстей мы не можем себе позволить. Они лишние и стали бы только тормозить. Поэтому возможен единственный стиль – взаимоуступчивый с настойчивой центровой линией, с желанием всё охватить, пройти по возможности больший круг проблем, оставляя в тылу забот то, к чему вернёмся потом.

Я завидую медикам, хотя и понимаю, что мое представление – «со стороны». Так ведь смотришь со стороны на чужую партию в шахматы, стоишь себе и подсказываешь, но стоит сесть за игру, как ты оказываешься в кругу других страстей и возможностей и принимаешь решения, критикуемые со стороны.

По техническим экспериментам на этот раз основными мсье Мамод и Обри, которому Амин Мамод передавал дела, да бородатый мсье Конде. Мсье Шапп представлял центральный парижский КНЕС, а в оперативном руководстве – мадам Тулуз и её помощники, «её правые руки» – Ален Лабарт и Дени Терион.

Перед началом совещания мадам Тулуз поздравили с рождением сына – пти Пьера – маленького Петра. Теперь мадам выглядела иначе: походкой, несколько угловатой манерой и сухопарой фигурой она напоминала амазонку, и ещё, если не лицом, то манерой и телом могла бы стать прототипом Жанны д'Арк.

Широкий овальный стол, за которым велись дебаты, теперь сплошь покрывали схемы и чертежи и прочие результаты проработок. Мамод и Обри по-прежнему тщательно фиксировали в тетрадях обсуждаемый вопрос, а потом отвечали на него. В «талмудах» записывался и ход обсуждения, и его конечные результаты, без помарок, каллиграфически, любо-дорого посмотреть.

А обсуждалось непростое. Предлагаемая конструкция не всегда выглядела эргономически совершенной, удобной для работы в космосе. Выносная французская конструкция, что должна была работать в открытом космосе, крепилась на поручни станции. По ним, выходя в открытый космос, перемещались космонавты. Из открытого люка сначала выносилась крепежная платформа и крепилась к поручням станции, а потом уже на ней закреплялась и основная конструкция.

Перед нами на чертежах предлагаемая крепежная платформа. Она не совсем удобна. Восемь ручек фиксации к поручням бросаются в глаза. Конечно, не хотелось бы губить чужие идеи; очень просто все критиковать. Нам французский подход не кажется лучшим, а эти ручки «ни в какие ворота не лезут». И все-таки нам не хотелось навязывать только своё.

Восемь ручек – восемь возможностей зацепиться при выходе, намотать кабели, которые здесь в невесомости из неподвижных, послушных превращаются в своенравных упругих змей (каждый со своим норовом) и пытаются опутать, зацепиться за конструкцию, связать тебя, превратить космонавта в открытом космосе в спелёнатую фигуру, как в известной скульптурной группе изображается Лаокоон.

Обсуждать приходится каждое движение, какую-нибудь контрящую шпильку, закрепляемую на ворсовке и ленте, все имеет свои номера, и нужно представить себе космонавта, как он все это выполняет и, тратя массу движений, ругает конструктора. А времени у нас мало; эта встреча – всего-то навсего три рабочих дня с перерывами на обед и чай.

Чертежи еще не детализированы и допускают разное толкование. И сама необходимость перевода, когда троим нужно понять – тебе, ему и переводчику, тормозит согласование. Пока ещё ты в глухом лесу несогласованного начинаешь прорубать основные просеки, а убирать сучья и щепки, да и стволы отдельных вопросов придётся потом. Вперед, вперед. Са ва? Са ва. Дакор.

Сроки поджимают, и, скрепя сердце, памятуя слова С.П. Королева, что лучшее – враг хорошего, идём на компромисс.

Когда страсти накалялись, многое зависело от перевода. Переводчики имели каждый свой стиль. Мари-Жан и наша Таисия Табакова переводили, казалось, не задумываясь. Виктор Николаев пытался порой подыскать более точный технический эквивалент. В этом сказывалось желание инженера сначала понять. Что же лучше? Не знаю. В бойком разговоре стремительная Мари-Жан не всегда находила те русские слова, заменяя их иными, но мы её понимали. Зная отлично французский, в том числе и технический, она легко доносила смысл до наших коллег.

Объявлялся чай, и желающие шли в особую комнату, где стоял самовар и хлопотали радушные хозяйки, играла музыка. В комнате было прохладней, но атмосферу здесь определяли продолжавшиеся жаркие споры и присутствовала шутка. Амин Мамод пытался изобразить заботы космонавта, одной рукой тянущегося к конструкции, а другой и ногой… Словом, выходило смешно.

Вспомнили, что в ходе предыдущего проекта не все вопросы удалось решить за столом. Существовали французская и русская точки зрения. Решили вынести спор на футбольный газон. Специалисты составили «сборную Франции» и «сборную СССР». Тогда советская выиграла, решив тем самым спор в свою пользу. Лабарт, правда, заявил, что так получилось потому, что его не было. Наверное, и в самом деле так, ведь все знали: Лабарт играет в футбол и возглавляет местный футбольный клуб.

Касались вскользь и чисто футбольной темы. В газетах сообщалось о переходе Дасаева в спортивные зарубежные клубы. Чтобы положить конец досужим спорам, Лабарт предложил занести обменные варианты в наш протокол и в числе «специалистов», желаемых в Тулузе, назвал ещё и киевлянина Демьяненко. Как мы поняли, к футболу в Тулузе относятся серьезно, тому свидетельством обстоятельство, что президент весьма солидной и знаменитой фирмы «Матра» является и президентом тулузского футбольного клуба.

Столбик термометра не поднимался в эти дни выше минус 25°, а в Тулузе была в это время плюсовая температура: плюс 18°. Чтобы акклиматизироваться, объявил Лабарт, он по прибытии поместит себя в морозильную камеру, а затем, начиная от московской, с помощью регулятора постепенно сведёт её к тулузской температуре.

В конце прошлой, октябрьской, встречи Мамод сказал, что передаст работу Патрику Обри. Патрик оказался высоким, спортивного вида молодым человеком, одетым несколько экстравагантно. Он увлекается виндсерфингом и круглый год плавает под парусом то на побережье Атлантики, то в Средиземном море. До этого он работал в Париже и ему принадлежат слова: «Париж для туристов». Теперь он житель Тулузы.

На Пиренейском перешейке Тулуза расположена между океанским и морским побережьем. В свободные дни Обри, узнав из прогноза, где будет ветер, мчится или к Средиземному морю или к Атлантике. Он и родился на побережье, в курортном Биаррице.

У него двое детей: девятилетняя дочь и двухлетний сын. На фотографиях сын выглядит потешно: в глубокой панаме, с теннисным мячом и огромной ракеткой. А сам Патрик очень фотогеничен, точно киноартист. В Москве в морозы он ходил в белоснежной куртке и постоянно носил с собой коробку с документацией, точно прибывший рослый Дед Мороз с коробом гостинцев.

Опять кутерьма с протоколом. В период коротких встреч нужно не только все тщательно обдумать и обговорить, но и успеть сформулировав занести в итоговый протокол. Нередко записанное переписывается и обсуждается ещё и ещё. Потом протокол следует отпечатать и подписать руководством, а времени уже остается всего ничего. И время от времени к тебе подходят и вежливо осведомляются: «Как протокол?» Тебя не гонят, понимая, что толку гнать, а только видом и тоном напоминают; и наступает тревожная атмосфера, когда улыбки натянуты и разговор скор.

На этот раз затянули медики. У них горячие дебаты. В то время как техническая группа «отстрелялась»: протокол на машинке, и можно вести спокойный, подчищающий разговор. Становится легче шутить, можно отвлекаться, и допускается такая роскошь, как спор. К тому же пришла какая-то журналистка. Она о чем-то выспрашивает французов, и они за круглым столиком в вестибюле отвечают ей.

И вот на длинном столе заседаний появился выверенный протокол, и его подписывают. Приехали все, что были наскоками в период встречи. Идёт общий, легкий, шутливый разговор, но с примесью горечи: все сделано, встреча в прошедшем, и мы друг другу не нужны. Одни уезжают тут же, другие пойдут на банкет, который мы устраиваем в складчину в «Арбате». Мы завтра не встречаемся, а у медиков и назавтра намечено обсуждение до самого крайнего времени, пока ещё можно успеть на самолёт.

Прощаемся с Эриком Конде. Мне перед ним неловко. Все время отдано «ЭРЕ», а «Амадеус» в роли падчерицы, хотя он – очень красивый и интересный эксперимент. Эрик с трубкой, хотя он и не курит: в апартаментах Главкосмоса запрещается курить. Он повторяет при прощании: «Марс, марс». Я его не понимаю. На помощь приходит проходящая мимо Мари-Жан. Оказывается, Эрик прощается до мартовской встречи, до марта. «До марта нужно ещё дожить», – отвечаю я.

Мари-Жан делает протестующие жесты: ответ ей явно не понравился, хотя, к сожалению, я оказался прав. Руе мы больше не увидели (он умер вскоре после этой встречи), но мы узнаем об этом только в конце проекта на заключительных испытаниях в «Аэроспасиаль».

Большой шумною толпой отправляемся в ресторан «Арбат». В его огромном зале для нас накрыт длинный стол. Ближе к эстраде садится руководство, а мы с противоположной стороны. Начинается русско-украинское варьете. Французы следят за ним внимательно и аплодируют каждому номеру. Затем танцы. На свободном пространстве туристы из ФРГ затеяли групповую пляску. Но у эстрады остался пятачок для пар. И вот с далекого, противоположного конца стола к нам направляется мадам Тулуз, и на глазах у всех к моему удивлению и удовольствию приглашает меня танцевать. Мы пробираемся ближе к эстраде и входим в круг танцующих, и начинается этот современный танец, когда партнеры вроде бы вместе и одновременно сами по себе, выделывают индивидуальные па и даже вращаются вокруг своей оси, каждый раз оглядываясь, чтобы совсем не разлучиться в толпе. Разве это танец? Но я доволен. Работа закончена, и меня пригласила на танец француженка, руководитель проекта и, возможно, очень интересный человек, но в силу полного незнания языка для меня человек-загадка.

Первая неделя марта. По белому скрипящему снегу иду в ЦПК – Центр подготовки космонавтов. Сегодня первая примерка в бассейне гидроневесомости. Припорошенные снегом ели и сосны, и вот в конце расчищенной финишной прямой передо мной цилиндр здания бассейна с полукругом тускло-блестящих запотело-замерзших окон, температура-то минус двадцать пять.

Макет станции на решетчатом полу, который затем погрузится в воды бассейна. Поручни по четвертой плоскости, на которые будет устанавливаться крепежная платформа, в самом верху, а по бокам слепленные на скорую руку временные якоря, на них закрепляются ноги операторов в скафандре. Один якорь на прямолинейных поручнях конуса третьей плоскости.

Поднимаюсь к нему по временной лестнице, становлюсь на площадку якоря, пробую. Получается очень далеко. Нужно переделать площадки, устанавливать их на кольцевых поручнях. А телекамеры лучше устанавливать на рабочем отсеке и смотреть как бы со стороны.

Каждая якорная площадка будет иметь свою самостоятельную задачу: вблизи первой плоскости станет основной опорой при сборке, а расположенная над третьей плоскостью поможет оттолкнуть «Эру» вручную. Такой вариант следует предусмотреть на всякий «пожарный» случай, если автоматика подведёт.

Схема расположения аппаратуры и размещения космонавтов на внешней оболочке станции вычерчена. Мы захватим её с собой, когда в конце марта отправимся во Францию, а пока ведутся реальные проверки и уточнения. Не помешают ли солнечные батареи станции при раскрытии и отстреле французской конструкции и не загородят ли они естественный прожектор – Солнце? На всякий случай предусмотрено два положения штанги крепежной платформы: под 45° и под прямым углом.

Время нашей следующей встречи приближается. Теперь мы зависим от многого. Внимательно следим по газетам за событиями во Франции. «Не сидится на месте» – это о гаитянском диктаторе, сынке «папы Дока» – Ж.-К. Дювалье. С режимом Дювалье, тонтон-макутами я знакомился чисто литературно, по «Комедиантам» Грэма Грина, и вот продолжение из жизни: Ж.-К. Дювалье приютили во Франции. Он в третий раз сменил свое местожительство, покинул средиземноморскую виллу в Грасе, знаменитом своей парфюмерией городке, и перебрался на виллу миллиардера из Саудовской Аравии.

Заметка «Развод по-французски» о противоречиях конституционного «брака» французского правительства – президента-социалиста Ф. Миттерана и премьер-министра Ж. Ширака, лидера правого большинства. Их политическое сосуществование – результат победы правых на выборах в 1986 году. Наблюдается поворот вправо, уступки крупному капиталу. Прибираются к рукам и средствам массовой информации: пятый канал французского телевидения перешел к газетному королю Эрсану, а ТФ-1 заполучил «бетонный король» Бунг. Президент Миттеран заявил, что нарушен баланс между частными и государственными телестанциями, осудил альянс правых с «Национальным фронтом» Ле Пена. Налицо развал политического сосуществования.

Маргарет Тэтчер консультируется перед поездкой в Москву: в замке Бенувиль с Миттераном и в тот же день с федеральным канцлером Колем.

За неделю до нашего отъезда состоялись международные футбольные встречи. Динамовцы Киева на своем поле сыграли с турецким клубом, а московские торпедовцы в Тбилиси с «Бордо». Динамовцы играли плохо, но выиграли и вышли в полуфинал. Торпедовцы, наоборот, играли отлично, но выбыли из соревнований. В подобных случаях я утешаю себя, что «хороший удар не пропадает».

А это уже – ни в какие ворота… Сообщения из Франции: газеты вышли с заголовками «Красные шпионы крадут секреты ракеты „Ариан”», «Французская космическая программа под угрозой». 16 марта французская секретная служба ДСТ арестовала в Руане шесть человек по обвинению в передаче секретной информации «некой иностранной державе» о заводе ракетных двигателей в городе Верноне под Парижем. Там изготавливаются двигатели ракеты «Ариан-5» – носителя челночного корабля «Гермес» (французского варианта космического многоразового корабля), старт которого намечен на 1995 год.

Адрес иностранной державы отсутствует в официальном заявлении, но газеты изощряются: «следы ведут на Восток», «криогенный двигатель может интересовать СССР». Знали бы они об испытаниях нашей «Энергии». Узнают скоро, и тогда от собственных заявлений им станет смешно.

Накануне нашего отъезда во Францию «Московские новости» написали, что Шестой съезда Союза советских журналистов привлек внимание на Западе. Газета «Монд» написала, что обозреватель «Известий» Александр Бовин на съезде «раскритиковал министерства обороны и иностранных дел за то, что те саботируют политику гласности». На это Бовин ответил, что ничего подобного он не говорил, а сказал, что «некоторые ведомства чувствуют, будто бы находятся все еще вне зоны критики». Вот так робки первые проявления гласности.

Мала Европа. Не успели мы пристегнуть полётные ремни и толком поговорить (не столь ведь часто соберешься в этом составе), как загорелись вновь транспаранты: «Не курить. Пристегнуть поясные ремни». Начался спуск. Над облачностью, висевшей почти до земли, мы пересекли границы многих государств и теперь идём на посадку.

Приземлились в аэропорту Шарль де Голль. Рейсовый автобус везёт нас через весь Париж – Елисейские поля, Конкорд, бульвар Распай мимо бельфорского льва в аэропорт Орли.

В зале внутренних линий не видно урн. Наши курильщики беспомощно оглядываются – может, нельзя курить? Нет, курят. Где же урны? Везде только чистый блестящий пол. Следим за здешним курильщиком. Вот он последний раз затянулся, бросил окурок на блестящий пол и даже придавил его ногой. Смотрим и видим на полу множество следовожогов. Но окурок не остался на месте, подошёл уборщик и убрал его урной-совком.

Весна – особое время года. В несколько часов мы совершили прыжок из заснеженной Москвы в Париж. Ещё вчера я шагал по скрипящему снегу, и возле ЦУПа (Центра управления полетами) резали деревья. Париж лежит где-то на широте нашего Днепропетровска. Теперь рывок в Тулузу, на юг, на широту наших Сочи. Это и самый юг Франции.

В Тулузе зелено, хотя сейчас и 3°, и перед этим шел град. Пассажиры разобрали багаж и разом сгинули. Мы прилетели раньше обещанного, и хотя нас встретили Тулуз и переводчица Перре, пришлось подождать автобуса. Нас усадили за столики припортового кафе пить чай, а мне не сиделось.

Я рассматривал киоск-автомат с цветами для встречающих. Стоило опустить в прорезь 20 франков, и прозрачная загородка открывалась, выдавая вам букет роз, за 50 франков можно было получить причудливо-прекрасные орхидеи в растворе, гарантирующем месячную цветочную жизнь.

Было грустно, я рассматривал барельеф Дидье Дора и фотографии арестованных террористов из «аксьон директ», висевшие на стенде, как у нас – «разыскивается преступник». Ж.-М. Руайан и Ж. Сиприани и женщины Натали Менигон и Жоэль Оброн. За группой числится 80 террористических актов, убийство президента компании «Рено», серия взрывов в Париже.

На стене припортового кафе меню воскресного дня (за 100 франков). Через двери и огромные во всю стену окна видны дорожки возле аэропорта и подстриженный бордюр. Небо низкое, не наше, и на душе отчего-то тяжело. За первым столиком встреча по сути неофициально уже началась, и идут организационные разговоры.

Появился Лабарт с неунывающим взглядом и быстрыми движениями спортсмена, теперь казалось, что дела пошли побыстрей, но пока автобуса не было. Нас ожидали следующим рейсом, но Париж всё переменил.

Автобус привез нас опять в гостиницу «Тор». Остаток дня мы гуляли по городу, вглядывались в стекла витрин. Вышли на «красную площадь» Тулузы – Сен-Жорж. Здесь бил веерный фонтан, вода вылетала дисками, и в целом они образовывали водяную полусферу.

Ветер сносил серебро брызг и подветренная сторона была мокрой. Здесь было пусто, светло в косом вечернем свете и отчего-то пронзительно грустно. Вода стекала вдоль пустых ступеней в пустующий подземный торговый центр. Рядом равномерно бил колокол.

Утром я проснулся рано: по-московскому в шесть, по-местному в три часа. Наш автобус нас ждет по утрам в восемь на площади Капитоль, рядом с кафе «Кастела». На ночь столики убираются, и редкие ранние посетители располагаются внутри, где настенные бра создают камерный уют. Солнце уже коснулось красных верхушек зданий. Со стороны гостиницы «Гран балкон» спешит к автобусу Елена – переводчица.

Автобус с площади сворачивает на парадную Эльзас-Лорен. Красивые центральные дома напоминают меньших (в 4–5 этажей) парижских собратьев. Мы быстро движемся мимо огромных стеклянных витрин. С одной стороны кирпичный собор, с другой в витринах оранжевые этикетки распродажи. Затем улицы поуже. На остановках служащие ждут автобус. Чем дальше от центра, тем быстрей: 60 километров в городе, а на магистралях до 130 километров в час.

Ведущая стрелка указывает на Бордо. По сторонам стриженые бордюры кустов, справа Гаронна. Пейзаж в окне напоминает среднерусскую полосу в период половодья. Аквамариново нежная трава, зелень деревьев. К автобусной остановке спешит девушка в белой куртке и красных штанах, негр в желто-коричневом; мужчины в спортивных костюмах бегут вдоль реки.

Мы выезжаем из Тулузы по-разному, иногда по мосту Пон-Неф. И здесь есть свой старый Новый мост, мимо высокой кирпичной стены вдоль Гаронны, по которой, прилипнув, карабкаются «скалолазылюбители», мимо бывшей водонапорной башни, теперь ставшей наиболее посещаемой фотоэкспозицией. Иногда мы выезжаем из города на самом юге, поворачивая у ресторанчика «Маленький каннибал», и выкатываемся на магистральное шоссе. По сторонам невысокие индивидуальные домики со ставнями, черепицей крыш.

Скорость растёт. Слева и справа – высокая бетонная стена. Ныряем под виадук: один, другой, третий, четвертый, пятый… Ещё и ещё, не счесть им числа. Впереди указатель «Каркассон. Барселона». Аккуратная центровая линия спирально закручивается по шоссе. Деревья похожи на пирамидальные тополя, на съезде с шоссе – ряд средиземноморских сосен с плоскими вершинами и вот невысокие здания КНЕС – Центра космических исследований, а рядом аэродром, с которого, стартуя почтовым в Африку, взлетел Экзюпери.

Теперь уже близко. Среди зеленеющих склонов справа на горке многоэтажная пирамида серых слепившихся в улей строений. Мы проезжаем мимо них и поворачиваем почти на сто восемьдесят градусов у рекламных плакатов (сначала были на них розовощекие младенцы; затем их сменили на космонавтов в скафандрах, парящих над зеленым газоном с косилками в руках). И вот мы тормозим у невысокого отеля – «Хижины».

Итак, мы трудимся в «Хижине». У групп свои комнаты. В окно нашей видна цветущая сиреневая слива, стриженная под пинию. Возле дома ярко-голубой бассейн с водой.

По рабочим комнатам расхаживает Жоэль Тулуз. В брюках и полусапожках тонкой фигурой она напоминает подростка, походкой – наездницу, спрыгнувшую перед этим с коня. Незримый хлыст в её руке будет казаться всё реальней, а образ ранимой беременной растворится и пропадет. Но иногда, улыбаясь, она ещё будет выглядеть хрупкой птицей, опустившейся в неотесанный мир, пока облик укротительницы не заслонит всё.

Сначала все собираются в зале. Прибывших и «прежде всего тех, кто здесь впервые», приветствует мсье Шапп. Мадам Тулуз как всегда начинает с погоды: «Сегодня хорошая погода… Надеюсь, что встреча будет проходить в солнечной обстановке… Позвольте представить специалистов…» От нас выступает Богомолов – представитель Главкосмоса. Он возглавляет нашу делегацию. Он говорит «поработали» и тотчас возникает в голове – «мы пахали». Часто даже в несложных случаях он занимает удобную позицию наблюдателя со стороны. Это плохой руководитель. Хороший встает за подчиненных, как бельфорский лев, берет ответственность на себя, так, например, вел себя Сергей Павлович Королев. Но Богомолову до него, как до ближайшей звезды, хотя этот руководитель для нас – далеко не худший вариант.

Расходимся по комнатам. Появляются представители «Аэроспасиаль», распаковываются ящики, и на столах возникают узлы крепежной платформы – того самого основания, которое сцепится с поручнями станции. Они нам не нравятся. Плюсы их – тарированное усилие, предохранительные чеки и прочее, и прочее, но ручек уж слишком много. Оснащённая ими платформа выглядит как Шива восьмирукий. К тому же нужен защитный чехол. Конструкция должна годиться и при разбросе высоты поручней.

Начинается работа, в которой нельзя, невозможно перечёркивать всё сделанное, возможен ведь и свой, французский вариант. Мы ценим труд и изобретательность наших зарубежных коллег. Но как нам быть? У нас просто не хватает времени, и приходится браковать только явно негодное и, в душе поеживаясь (ох, как будут нас позже ругать космонавты и узкие специалисты), идти на компромисс и принимать более или менее годящееся. Не переделать всего, слишком короткий срок, и волей-неволей приходится выбирать между Сциллой желаемого и Харибдой возможного.

Французы активно сопротивляются, но появляется конкретный конструктор Пьер Пикар. Он понимает нас, и как в припеве санкюлотской песенки (Са ira) дело идет на лад: предусматривается и подстройка замков под возможный поворот поручней, и регулировка зазоров с помощью винтов. Словом, идёт конкретная работа с редкими паузами, когда все высыпают в чудесный гостиничный холл. Здесь на решетке гигантского очага лежит двухметровое полено, над которым огромный раструб вытяжки. Тут же столики, и за стойкой подают кофе и сок. А полпервого мимо желтого цветущего кустарника и постриженной стенки в блестящих, жестких, благоухающих листьях мы отправляемся в «конюшню».

Возможно, когда-то это была действительно конюшня, а точнее зал, в котором мы обедаем, сработан под неё. Сначала входишь в большую прихожую с настоящим очагом, с блестящими медными кухонными принадлежностями, развешенными по стенам, с огромным прозрачным аквариумом с настолько чистыми стеклами и водой, что просто не видишь границы воды и воздуха.

В аквариуме по углам, как боксёры на ринге, застыли омары. Их клешни предусмотрительно стянуты чем-то вроде лейкопластыря. И нам, видно, следует стягивать «клешни» взаимных притязаний и помнить, что легче всего критиковать, а без обоюдного согласия у нас просто не выйдет ничего.

Обеденный стол для нас накрыт в зале, где стены расписаны под стойла, развешены сбруя, седла, под потолком люстры – колеса настоящих телег. И там и тут из-за коновязи смотрят на тебя симпатичные лошадиные морды. Обед для французов – священнодействие, а нас тянет продолжить разговор о деле по нашей привычке работать и за едой. Салат, паштет, горячее без первого, по полю стола расставлены бутылки с сухим вином. Мы пытаемся щадить переводчицу. У нас переводчицей Елена (Елена Прекрасная, как мы её зовем про себя). Она действительно хороша, но той опробованной рекламной красотой, что часто смотрит с обложек журналов. Для переводчиков и обед – работа, не прерывается разговор, и часто тарелки их уносят нетронутыми.

Французы искусны не только в еде. Своим поведением они как бы поощряют тебя на разговор, реакцией, отзывчивостью, а человеку свойственно покрасоваться перед окружающими. Ловлю себя на этом: хочется понимать с полуслова, рубить гордиевы узлы, а приходится переспрашивать, уточнять, несколько раз напоминать, придумывать обходной маневр.

Мне нравится строить сценарий делового разговора (сказался, видимо, ВГИК) с вступлением, паузами, оговорками, создающими эмоциональный настрой. Создать атмосферу коллективного творчества – не менее важно, чем отстоять целесообразное техническое решение. И я не люблю, когда со стороны вмешиваются в разговор. Такое случается редко. Начальство, видно, понимало, как можно «убить» разговор. В короткое время встречи нужно обсудить множество вопросов, принять организационное решение, связанное с изготовлением и поставками, в понятном виде записать всё в протокол.

Но назидательно изрекая, порой красуешься, как актёр, зато потом становится стыдно и хочется выглядеть непременно достойным представителем страны. Не мельтешить, а быть уверенным, смелым и веселым. Французы легко понимают шутку, ведут себя непременно с тактом. Со стороны наш деловой разговор из-за обилия специальных терминов, должно быть, напоминает камнепад: Гучи, РК, КП, ШКП.

Вечерами мы бродим по городу. Магазины в семь закрываются, и улицы пусты. Мы одни в недавно шумевших, а теперь словно вымерших руслах города. Оживление на площадях Вильсон и Капитоль, особых участках кольца у кафе да при вокзале.

В конце центральной Эльзас-Лорен, там где она упирается у бульварного кольца в огромный универмаг «Лафайет», размещается садово-огородный магазин с лопатами, косилками, яркими пакетиками на витрине. Если от него пойти по узкой изогнутой улице, то увидишь муниципальную библиотеку и возле неё учащуюся молодежь. И здесь они парами, и в читальный зал идут в обнимку, и учат, наверное, вместе, склонившись друг к другу, tete-a-tete (буквально: голова к голове).

Хорошо посидеть в скверике у фонтана, в который выдвинулся донжон Капитоля с его неповторимой de la Vis – башней, которая стала уже символом начала воздухоплавания. С трех сторон скверика – улицы и на той части его, где Эльзас-Лорен, у памятника Жоресу, у автобусной остановки всё ещё толпится народ. Не велик, но красив этот клочок зелени в городе. Несколько водяных струй бьют среди каплеобразного водоема. Через крохотный, соединяющий водоемы ручеек перекинут идиллический мостик с деревенскими деревянными перилами, но, потрогав их, убеждаешься, что это бетонное литье.

Исторические здания Тулузы построены примерно в одно и то же время. Расцвет города был связан с изготовлением пастельных красок в XVI веке, когда крупнейшие тулузские промышленники и торговцы – отцы города сказочно разбогатели. Они сохранили от разбазаривания свое богатство и передали его следующим поколениям, увековечив себя в зданиях – отелях «Ассеса», «Мансенкаль», «Берню» и других, украшающих сегодня город.

Если пройти по бульварному кольцу мимо кафе «Антрекот» и «Гиппопотам» и выйти к его пересечению с аллеей Жореса, то здесь, на уличном перекрестке, напротив квартиры мсье Мамода, расположены два чудесных кафе. В одном из них множество одинаковых абажуров, а рядом вытянутая, как пенал, сувенирно-журнальная лавка с традиционной кассой у входа и обилием мелочей – зажигалок, ручек, брелков, флаконов с фиолетовой туалетной водой – сувениром Тулузы, а дальше стены из журналов и газет. Автомат перед входом определяет желающим их сексуальные возможности. Нужно бросить в прорезь два франка и сунуть палец в отверстие на табло, и автомат оценит ваши сиюминутные способности и известит вас об этом даже в картинках. Рядом с ним другой автомат, готовый за копеечную плату отпечатать ваш гороскоп. И вообще здесь вход в корпуса астрологии, а внизу, у разнообразных игровых автоматов коротают время подростки.

Гуляя по городу, мы забредали и на вокзал. Перед ним мрачные районы. На одной из маленьких здешних площадей дежурила молодая женщина в супермини-юбке с маленьким пуделем, вопросительно заглядывающая в глаза проходящих: «Да, мсье?» В последнем квартале прямой, ведущей к вокзалу улице Баяр к тебе пристают панки. Совсем опустившиеся, они сидят у стен – то ли выпившие, то ли уколовшиеся, другие воинственно пристают к прохожим; стриженые, бритоголовые, в чернильных пятнах головы, с одинокой челкой или длинным хвостом.

Входим в здание вокзала. И в этих высоких залах тебя охватывает тоска по путешествиям. Здесь молодежь с рюкзаками, и несмотря на вечерний час торгуют лавочки с набором для отъезжающих: дорожным чтивом и всем, что понадобится в пути. Тут же часы, игрушки и бижутерия.

Возвращаемся вдоль канала, где рядами стоят автомашины и у их распахнутых дверц поджидают клиентов чернокожие жрицы любви. Добираешься в гостиницу находившись, как говорится, без задних ног, и еще перед сном смотрим телевизор. Меня хватило всего на четверть часа. Усыпила детективная история. Тянуло спать безудержно, хотя за фильмом обещали вечер из Голливуда с вручением Оскаров, и в том числе фильму «Взвод» Оливера Стоуна. Афиши его развешаны по городу. Он получил четырех Оскаров, хотя создатель его сценарист и режиссер Оливер Стоун пробивал 10 лет дорогу фильму к экрану. Стоун сам воевал, вернулся другим человеком. «Я возненавидел Америку, – писал он. – „Взвод” – это Америка, память о несправедливой войне, „вьетнамский синдром” в крови американского общества».

Телевизоров в номерах нет. Общий в холле у входа в цветовом отношении оставляет желать много лучшего – на экране его преобладает зелёный цвет. Не зная языка, интересней всего смотреть рекламные ролики – динамичные, короткие, стремящиеся расшевелить и развлечь. Из серьезных событий – прибытие премьер-министра Англии госпожи Тэтчер в Москву.

Маргарет Хильда Тэтчер в Кремле, встречается с М.С. Горбачевым, с Н.И. Рыжковым, в пресс-центре МИД СССР с журналистами. «Вряд ли ранее когда-либо, – сказала она, – я вела такие долгие беседы с кем-нибудь из других мировых руководителей. Семь часов официальных бесед вчера и еще два часа в ходе ужина». Обсуждение взаимных позиций, контроль над вооружением, взаимное информирование.

Пресса Франции отражает встречу по-своему. В одном из журналов видим М. Тэтчер и М.С. Горбачева, гуляющих в Нескучном саду. Правда, в тексте дается разъяснение, что сняты подобранные актеры, но кто-то пролистал журнал не читая, да и тем, кто читал, в голову запало, что политически встреча мало что дала, а носила, скорее, интимный уклон.

Ночь. Три часа. Хорошо бы заснуть, но сна ни в одном глазу. Тишина, журчит в трубах вода. На окнах номера ставни. Я закрываю их на ночь. И в комнате и в ванной коричнево-кремовая гамма. Стены коричневые, в крупных цветах, ковровый коричневый пол, на постельной накидке коричневые полосы, коричневый кафель в ванной, коричневый коврик для ног. И настроение коричневое, безрадостное.

То, что мы читали прежде, у себя, в Москве, – были лишь семечки в фонтане информации (утечка секретов фирмы «Сосьете эропеен де пропюльсьон»; арест советской гражданки Варигиной, студентки Ярославского пединститута, – жены французского специалиста Вердье).

Людмила приехала погостить к мужу, в Руан, где пять с половиной веков назад была сожжена её ровесница, ставшая после национальной героиней. Здесь современные черные силы заставляют страдать другую, русскую девушку. 17 марта Людмила арестована и до сих пор находится под стражей.

И началось. Скорая на руку «Фигаро» объявила: «Советы хотят ограбить „Ариан”… Москва опутала шпионской сетью Францию», и результатом обобщение: «русским ни в чем нельзя верить». Словно многосерийный фильм серии «Шпионы Ариан» разворачивался на экране реальной жизни. «Каждый второй советский турист, приезжающий во Францию, – делилась компания ТФ-1, – выполняет разведывательную миссию». «Русская обольстительница заслана советскими мастерами шпионажа, – вторила ей „Либерасьон”, – под предлогом брака с иностранцем… чтобы удовлетворить свой „колоссальный аппетит в технологии”».

Знали бы они, какие вещи у нас на выходе. После взрыва «Чэлленджера» и решения НАСА законсервировать корабли «Шаттл» до 1988 года неожиданную фору в западном мире получили французские носители. «Мы победили Голиафа, – писал в прошлом месяце „Нувель обсерватер”. – На сегодняшний момент мы контролируем рынок… Сам Пентагон, лишившись „Шаттлов”, пришел к нам с протянутой рукой. А ему сказали: в очередь, как и все!»

Взрыв ракеты-носителя «Арианы» в 1986 году уже грозил компании «Арианспейс» потерей клиентов. И теперь запуск «Арианы» откладывался уже девятнадцатый раз. Пугалом советского вмешательства видно решили отвлечь клиентов от собственных забот. Не забыли попутно пнуть и нашу перестройку, которая всколыхнула якобы «агрессивный коммунизм».

Здесь, как в капле воды, отразилось желание покрасоваться, преодолев отставание, оказаться впереди. Только космический марафон требует фундаментальности, и рекламные трюки могут лишь временно заслонить суть. Даже само название ракет – «Ариана» неудачно и сомнительно.

Ариана – от греческого Ариадна, дочери критского царя Миноса, что дала Тезею путеводную нить. Помощь её (вспомним миф) коллаборационистского толка: она помогла выйти чужеземцу из лабиринта, но не заслужила ни уважения его, ни любви и была брошена им на обратном пути в Афины, на одном из пустынных Эгейских островов.

В Париже из первого газетного киоска, дверцы которого распахнуты как створки поставца, с выдвинутого наклонного стенда выглядывала рекламная полоса с огромным, черным по алому: «Красные шпионы крадут секреты „Арианы”».

А не следят ли и за нами агенты ДСТ (французской контрразведки), или мы для них – пренебрежимо малая величина и не стоим фокусировки внимания? Во всяком случае, неприятно чувствовать себя под стеклом предметного стола или на короткой веревочке.

В первый раз было несколько сомнительных моментов, которые сейчас приходят в голову. В воскресенье, в начале дня, оказались мы на улице Сен-Дени у знаменитых ворот. Шли, как обычно глазея по сторонам, но вот нам навстречу попался маленький, бросающийся в глаза человек. Он запомнился, может оттого, что по-особому посмотрел на нас. Через несколько шагов мы повернули обратно и опять увидели запомнившегося человечка. Он, оказывается, шагал следом за нами.

В тот же день, после обеда, мы гуляли рядом с гостиницей по Сен-Доминик, взад-вперед, у окон – витрин цветочного магазина. Только закончился короткий летний дождь, и снова светило солнце, и тротуар блестел, как лакированный, и щемило сердце от окружающей красоты. Вдруг идущий навстречу высокий молодой человек, поскользнувшись, боднул меня в живот. По законам баллистики я должен был как пушечное ядро тотчас же влететь в огромную цветочную витрину. Не знаю, как удалось мне удержаться, а встречный вежливо извинился и удалился.

Разумеется, воображение способно многое дорисовать… Поздно вечером, когда мы с Леней Горшковым, сфотографировав с моста светящуюся Эйфелеву башню, возвращались в гостиницу, заблудились, как говорится, в трех соснах. Знали мы, что где-то рядом есть поворот на нашу тихую Ожеро, но запамятовали где. Чтобы меньше плутать, решили спросить.

Встречные – спортивного вида парни не долго слушали нетвердый английский Горшкова и сходу ответили по-русски, словно знали, о чём мы можем спросить. И ещё история с пропавшим паспортом Горшкова: где и как его у него вытащили?

Больше подобных случаев не было. Селили нас в гостинице обычно рядом или на разных этажах, одного под другим, как мы смеялись – «по стояку», но не знали, была ли в этом случайность, или злой умысел. Известно, у страха глаза велики.

Французы для нас непредсказуемо загадочны. С нами вели они себя корректно, по-деловому, но, оставаясь наедине, резвились, как школьники, и поднимали весёлую возню. Чаще в ходу была звуковая имитация. В лицах изображались «бойцы» медико-биологического эксперимента «Цирцея» – Акатов и Сигрист. «Я ломаю ручку», – говорилось похоже на Сигриста. Следовало движение, словно пишущая ручка ломалась о колено.

Как-то с Обри заговорили мы о террористах: вот покончили, например, с «Аксьон директ». «Да, – сказал Патрик, – но это ничего не значит, и не ясно даже, как он сам поведёт, когда закончится проект».

В каждой шутке присутствует доля истины. Французов тянет на приключения, на риск. Они разные, не только отличаясь друг от друга, но и непохожие каждый божий день. Правда, об Анце я бы этого не сказал. Он представитель «Аэроспасиаль», старше других и по возрасту и по чину. Одежда его продумана: это и модное со стоячим воротником пальто, и перекинутый через плечо шарф. Первого апреля в обеденный перерыв я подарил ему каслинского чёртика, и началась чёртовщина.

После обеда нас повезли на территорию КНЕСа в КИС – контрольно-испытательную станцию, где ожидал нас габаритно-весовой макет «ЭРЫ». Но что это? Вижу, узел стыковки на штанге крепёжной платформы поставлен наоборот. «Нет», – отвечали французы, – всё верно», и наши коллеги – Зиновьев и Успенский – стали убеждать: всё нормально. Принесли чертежи. Так и есть: узел наоборот. Это просто-таки пугало и настораживало. «Очень спешили», – извинялись французы, но ощущение – «как же такое может быть?» – не отпускало.

Узел переделали. Затем последовала приемка макета. И когда за круглым столом писался протокол, я спросил Мари-Жан о статье в газете, где опять фигурировали шпионы и «Ариан». Старшая переводчица, взглянув на меня умудренным взглядом, сказала: «Может, не стоит больше об этом?» А потом со вздохом всё же перевела: в газете упоминался и наш проект с вопросом: стоит ли его продолжать?

Так стоит ли? Переводчицу это возмутило. «Никто этому не верит, – пожал плечами Обри и показал кончик мизинца, – журналисты, имея капельку информации, раздувают из мухи слона». «Видно, в этом и есть их талант», – произнёс я, и мы продолжили технические дела.

На обратном пути в аэробусе, развернув толстую свежую газету, я опять наткнулся на знакомый сюжет: секреты и «Ариан». Спираль шпионского сериала поднялась на следующий виток: 2 апреля французская сторона объявила о решении выслать из страны трех сотрудников посольства СССР за несовместимую с их статусом деятельность.

Но всё это было бездоказательно. Варигину выпустили на следующий день без права выезда из страны. На переходе парижского метро обращал на себя внимание плакат с изображением через все полотно красивых женских ног. Одни только ноги, но и по ним было понятно, что женщина целуется. В плакате присутствовал и красный флаг, и буквы «КГБ», и секреты «Ариан». Надпись его гласила: «Вот до чего доводят семейные штучки». И во всех газетах и журналах, что в эти дни попадали нам в руки, имелись сообщения о «шпионах-дипломатах», «реакции Кремля», тайне «Ариан».

О чем ещё писали газеты? О ремонте Триумфальной арки. Она стала ветшать. Задуманная еще Наполеоном, сооруженная тридцать лет спустя, арка сделалась национальным символом Франции. Теперь её окружили металлической сеткой, чтобы обезопасить проходящих. «Откуда взять средства?» – обсуждали газеты. Американская компания предложила 30 миллионов франков при непременном паблисити: «„Америкэн экспресс” спасает Арку Триумфа». «Ну что же, – вяло возмущались газеты, – заокеанское нашествие? А разве японцы не скупили дома на Елисейских полях? И фильмы идут у нас чаще американские, чем собственные».

В Париже мы снова были проездом. Было облачно, и солнце словно за молочным плафоном ровно освещало всё, не выделяя, а как бы объединяя, сливая дома в единый ансамбль. Сена катила воды – спокойная, умиротворенная. И везде, где бы ты ни находился, стоило выйти на открытое место, возникали привычные ориентиры – резонансный пик Эйфелевой башни и излом осциллограммы крыш монпарнасским параллелепипедом.

Поселили нас в отеле «Аркад». Если в первый приезд над нами господствовала Эйфелева башня, то теперь она уступила первенство Монпарнас Тур. Она поднималась блестящими гранями на двухсотметровую высоту и служила нам измерительным инструментом. По ней мы судили – далеко ли от гостиницы, от площади Камбронн – пятачка с журнальным киоском, овощной и мясной лавками, крохотным ресторанчиком. Над площадью проходила эстакада метро, за ней – памятник Гарибальди, здание ЮНЕСКО и вид на Дом инвалидов.

Возвращаясь, ориентируешься на башню, но вот появились восточные львы, похожие на усевшихся по-собачьи драконов у ресторанчика «Новый Гонг-Конг», и значит – конец твоему пути, твой дом рядом, в двух шагах, на площади Камбронн.

Здесь всё овеяно духом Наполеона: здесь он окончил школу – Эколь Милитер, а прах его тоже тут, у Инвалидов, опять-таки Камбронн.

Живём мы в необычном отеле. Ключом нам служит пластиковая перфокарта, толкаемая в прорез двери, в комнате нет шкафов, одежда висит на плечиках вдоль стен, вода бежит через терморегуляторы. И хотя здание гостиницы в лесах временно – обновляют фасад, можно подумать, что так и положено – здание вывернуто наизнанку и лестничные клетки оказались снаружи.

В Париже чистят, омолаживая, и старинные дома. С моста Конкорд Бурбонский дворец – здание Национального собрания выглядит младенчески розовым. Пескоструйные аппараты сняли налёт со стен, их вековую загадочность, и стены стали по-детски просты, словно их история началась сегодня или вчера. Во время чистки здания, когда половина его была уже осветлена, а половина темна, французы шутили, что здание Бурбонского дворца отражает истинное соотношение парламентских сил.

На площади Конкорд нам встретилась девушка в юбке балерины, а у Луксорского обелиска целовались перед фотографами жених и невеста в воздушно-белом подвенечном платье, а рядом ждали их бутафорно яркие красный и белый роллс-ройсы.

На обратном пути в самолете жадно читаем вчерашние газеты. Людмила Варигина под домашним арестом. Фирма «Сосьете эропеен де пропюльсьон» привлекла к себе внимание, не во всём желаемое. Например, выяснилось, что она поставит в ЮАР станцию космического слежения для приема снимков французского спутника СПОТ, и тогда Претория сможет «заглянуть» в соседние прифронтовые государства.

О «похищенных» секретах «Арианы» смешно читать. Что же там привлекательно для кражи? Ещё на памяти напасти ракеты «Европа» – детища Франции, Великобритании и ФРГ. Тогда пришлось отказаться от выведения телеспутника «Симфония» и обратиться с просьбой выручить к НАСА. Затем была создана ракета «Ариана», и Франция, ведущая в этой программе, вступила в соперничество с НАСА. Но запуск ракеты откладывается 19 раз. Воистину ракеты – дело слишком серьезное, чтобы их использовать в спорах.

А что происходит с «Квантом»? Читаем в тассовском сообщении от 2 апреля: «Завершается восьмая неделя космической вахты Юрия Романенко и Александра Лавейкина… Выполнена очередная серия экспериментов на установке «Пион-М»… запланированы технологические эксперименты с помощью аппаратуры «Корунд»… Продолжается полет астрофизического модуля «Квант»…» Ничего не поймем, почему продолжается? Модуль «Квант» должен был пристыковаться к «Миру».

Снижаемся. Под крылом белоснежные облачные поля. В разрывах местами показывается земля с тёмными перелесками и пятнами пахоты. Мы совершили скачок из поздней южной весны с яркой зеленью, розовой вуалью цветущих садов, удивительными цветами тюльпанного дерева.

Запланированная стыковка «Кванта» со станцией не состоялась, хотя всего 200 метров отделяли модуль от станции. К началу повторного сближения космические объекты разделяли уже 400 километров. 9 апреля были выполнены все канонические операции, кроме одной. Заключительная – стягивание не состоялась, будто что-то, попав в стыковочный узел, мешало этому. Выдвижение штанги стыковочного узла не изменило ситуации, и тогда осталась прямая инспекция – выход в космос Юрия Романенко и Александра Лавейкина.

Ситуацию разрешили «хирургически». В ночь с 11 на 12 апреля, в канун своего профессионального праздника космонавты вышли в открытый космос и, изрезав, удалили из стыковочного узла угодившую в него тряпку. Что за тряпка: оставленный в переходном отсеке мешок, освободившийся при отходе «Прогресса», или мусор, захваченный стыковочным узлом на орбите? Тряпку вынули, и всё пошло, как предписано. 12 апреля, – сообщали газеты, – космонавты встретили под открытым звездным небом.

Злоключения «Кванта» на этом закончились. Астрофизический модуль с аппаратурой «Рентген» производства СССР, Голландии, Англии, ФРГ, Швейцарии вошел в состав космического комплекса. Началась предмайская трудовая вахта. На модуле раскручивали стабилизирующие гироскопы. 23 апреля на станцию прибыл очередной грузовой корабль. Космический поезд «Союз» – «Мир» – «Квант» – «Прогресс» составил теперь 35 метров. Это и нас касается. Объем внутренних герметичных отсеков теперь достиг приблизительно 150 кубометров. Будет где размещать наше громоздкое оборудование.

День 12 апреля выдался погожим, ясным. На постаменте памятника Королёва лежали живые цветы. Какая-то женщина истово крестилась, глядя на памятник, хотя за спиной её виднелись голубые купола Алексеевской церкви. Рядом в «Космосе» шли французские, а не космические фильмы.

Педантичные тассовские сообщения регулярно извещали: отделилась двигательная установка «Кванта», расконсервировали модуль, «по докладам с орбиты работа на борту пилотируемого комплекса „Мир” проходит в соответствии с намеченным графиком полёта». И мы работали в соответствии с графиками: мы здесь, а наши французские коллеги – в Тулузе. Зачастую единственным связующим звеном оставались газеты.

13 апреля, «Известия»: «Несколько часов спустя после того, как Национальное собрание Франции одобрило военную программу, предусматривающую модернизацию ядерных и обычных вооружений, а также начало производства химического оружия, Советский Союз выдвинул новое смелое предложение в области разоружения и заявил, что он не только прекратил производство химического оружия, но и начал строить предприятие по его уничтожению…»

Нигде, как у нас, думаю, так не увлекаются политикой. Газеты доверяют тебе множество проблем, точно тебе их решать. Пусть твоя голова болит, что, например, делать с Дювалье?

«…Судебные органы Гренобля разрешили проживать во Франции пожизненному президенту Гаити Жану-Клоду Дювалье и членам его семьи. Парижский суд снял запрет с французских счетов „бэби-дока” на сумму 11 миллионов долларов».

«Генеральный прокурор города Ренн принял решение конфисковывать автомобили тех, кто управляет ими в нетрезвом состоянии… Ежегодно по их вине на дорогах Франции погибает около четырех тысяч человек…» Это ещё и нам откликнется.

«Правда» 13 апреля написала о Новой Каледонии. Архипелаг рядом с Австралией стал в последнее время еще одной горячей точкой. О существующих порядках в этой заморской территории Франции журнал «Ви увриер» написал: «Это жестокая действительность, которую, наверное, не встретишь более нигде, кроме ЮАР». Удержать в руках этот экзотический и богатый край (в его земле две пятых мировых запасов никеля), иначе настанет очередь Полинезии и Гвианы, где на атолле Муруроа французский ядерный полигон, а в Куру – космодром «Ариан».

14 апреля, «Известия»: «Два катамарана – „Эрикссон” и „Лада Пот” – покинули бухту Нью-Йорка и устремились в путь через Атлантику. Французские яхтсмены братья Пейрон надеются установить рекорд пересечения океана под парусом».

15 апреля, ТАСС: «Уже несколько дней десятки инженеров и техников безуспешно пытаются устранить аварию на французской АЭС в Крейс-Мелвилле»…

Минул год событий в Чернобыле. А в статье «Зеркало Чернобыля» в «Правде» отвечал на вопросы генеральный директор МАГАТЭ X. Бликс: «С одной стороны, причиной аварии были совершенно невероятные, как мы считаем, ошибки, допущенные операторами АЭС. Но с другой стороны, коль скоро такая авария случилась, советские специалисты, которые были заняты работами по ликвидации её последствий, показали исключительные способности и квалификацию. Конечно, прежде всего нужно отметить героические действия пожарных, многие из которых отдали свою жизнь. На следующем этапе сказались преимущества государства с централизованным планированием экономики. То, что вам удалось в такие кратчайшие сроки привлечь все ресурсы, интеллектуальные и материальные, все организации, причастные к этой проблеме, говорит само за себя. Не могу сказать, что я во всех ситуациях являюсь сторонником централизованного планирования, но в данном случае оно показало свои преимущества».

15 апреля в Кремле министры иностранных дел СССР и США подписали соглашение о космическом сотрудничестве. Правда, в новом соглашении только совместные научные исследования, отработки космической техники нет.

4 мая. «В Париже в возрасте 54 лет скончалась популярная французская эстрадная певица Далида…»

6 мая. «Состоялась встреча М.С. Горбачева и Ж. Марше. Значительное место на встрече занял обмен мнениями и информацией о деятельности КПСС и ФКП…»

9 мая. «В Лионе начался процесс над Клаусом Барбье. Именно он в 1942 году возглавил в Лионе – центре французского Сопротивления гестапо. Жертвами палача были не только участники Сопротивления, но также и женщины, дети, старики…»

На аукционе Кристи в Лондоне проданы «Подсолнухи» Ван Гога за баснословную сумму – 36,2 миллиона долларов. За 500 франков рассчитывал продать в свое время «Подсолнухи» сам Винсент Ван Гог. Все чаще к заокеанским магнатам уплывают шедевры живописи, которые покупают полотна, чтобы привлечь к себе внимание или вложить деньги в «несгораемый банк» произведений искусства.

Пролетел месяц. К станции подошёл и был разгружен двадцать девятый по счету «грузовик». Получен телекс: с макетами аппаратуры в Москву прибывают Лабарт, Пикар, Обри.

Похолодало. В Москве наступили знаменитые «черёмуховы холода», которые связывают с вскрытием льдов на Онежском и Ладожском озерах. Неделя накануне Дня Победы стояла жаркой, и все ожидали её конца для поездок к земле, в леса, к реке. Деревья нежно зазеленели, как месяц назад в Париже. В памяти всплывала зеленоватая Сена у Нового моста, деревья в нежном зеленом пуху на остром носу Ситэ, о котором, рассказывая о парижской рыбалке, писал Хемингуэй.

И вот все переменилось. Ветер несёт снежную крупу. Бог с ней, с погодой. Не похолодало бы в наших отношениях.

Сдавать гидродинамический макет прибыла в Москву «великолепная тройка» – три мушкетёра: Лабарт, Обри, Пикар. Поселились они в гостинице «Россия», в двух шагах от Кремля. В январе в свое первое посещение Патрик Обри был сверх меры занят: обсуждения, передача дел продолжались все дни. Вечерами, добравшись до гостиницы «Космос», он старался пересилить себя и отправлялся, например, на свидание с Красной площадью. По его словам, он был очарован ни с чем не сравнимой красотой Кремля.

Приёмка велась в ИКИ – Институте космических исследований. Я забирал «мушкетеров» поутру у выхода из «России», и мы мчались через всю Москву на юго-запад к старой калужской дороге, по которой когда-то покидал Москву Наполеон. Погода снова переменилась, и было солнечно и очень жарко.

Водитель врубал записи, и под парафраз «поручика Голицына и корнета Оболенского» мы весело катили по блестящим от солнца проспектам города, и я пытался обратить их внимание на всё, что мелькало по сторонам, ведь здесь прошла моя молодость. Но что я мог им поведать, со своим запасом слов, тем более, что больше их волновали собственные вчерашние впечатления.

В большом зале климатических испытаний Института космических исследований едва-едва отыскалось место для сборки конструкции. Ее собирали «три мушкетёра», но с ними незримо присутствовал Анц. Все чаще и чаще упоминали его в разговорах, и когда несколько тяжей конструкции лопнули вдруг с резким звуком, его опять-таки имитировали: «а-а-нц!»

«Мушкетёры» умело работали руками. Со стороны было приятно смотреть на согласованность их движений и метаморфозы собираемой конструкции. Но вот наступал обед. По кухне обеды были ужасны и только отчаянные усилия опекавших нас Анания Николаевича и Таисии Ильиничны, их послеобеденный кофе – спасали положение. За неизменной послеобеденной сигаретой мушкетеры вели неслужебные разговоры.

– Состоите ли вы в политических партиях?

Нет, в партиях мушкетеры не состоят. Лабарт – президент спортивного клуба местечка вблизи Тулузы, где он живёт. Они играют в футбол с другими местными клубами, а потом встречаются ещё за стаканом вина и вновь переживают коллизии игры, и это похоже на местный тараскон.

Макет придется отвезти на доработку. А наши сроки, а договоренности?

– Ну, ничего не поделаешь. С’est la vie, – не понять им, как рушат они нашу стройно спланированную систему. – Да, очень быстро. Но в конце мая во Франции – праздники, да в мае работники авиалиний объявили забастовку.

– И вы бастуете?

– Разумеется, – вопрос воспринимается очень серьезно. – Нет, крупных забастовок с семьдесят шестого года в КНЕСе не было, но всё же бастуют и они, и их взрослые дети. Так сын Лабарта бастовал в университете.

Помню, студенческие волнения в Париже против реформ высшего образования, закона Деваке, роста платы за обучение, элитарных университетов. Студенты замкнули живое кольцо по знакомым нам уже бульварам Сен-Жермен, Сен-Мишель, Монпарнасс, набережной Орсе.

– Забастовка против чего?

– Распределения по интересным направлениям, например. Они настаивали и добились.

На обратном пути в гостиницу не тянет объяснять, и французы настроены на отдых, смеются и поднимают в машине веселую возню, словно группа подростков.

Что их интересует? И что мы знаем о них, кроме привычных штампов и заголовков? Все непривычно нам, начиная от фамилий с непривычным обилием согласных (Шапп, Перре) и кончая образом жизни: например, необычная роль пожарных, вызываемых как медицинская помощь и в случае родов. А в апреле Франс Пресс сообщило о борьбе французских пожарников с многоножками, заполонившими городок Лансон-Прованс на юге Франции. Миллиарды существ, как в фильмах ужасов, наводнили улицы и дома, и борьбу с ними начали пожарники. В газетах снова мелькнуло сообщение о Дювалье и его 700 миллионах долларов, об одобрении правыми силами сената законопроекта о забастовках в государственном секторе. И странное дело: мы, как и правые, заинтересованы теперь в их ограничении. Они ломают и наши планы.

Макет отправляется во Францию, а время не ждёт, и мы надеемся на французских коллег: в конце концов на то они и мушкетёры, чтобы преодолевать препятствия.

Мушкетёры, мушкетёры… Герой романов Александра Дюма-отца д'Артаньян сошел в нашу жизнь со страниц «Трех мушкетёров», романов «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон». Но у него был реальный прототип – Шарль де Кастельмор, по матери д'Артаньян. Его дед был приближенным Генриха IV, а сам он храбрым мушкетёром, в конце концов капитан-лейтенантом королевских мушкетеров, занимал почетные должности начальника королевских собак и птиц, и наконец стал «полевым» маршалом. Его судьба легендарна. Но любопытно, что во время войны с Испанией, кардинал Мазарини для взятия действительно трудного орешка – голландской крепости Дюнкерн, где засел испанский гарнизон, пригласил запорожских казаков. Запорожцы попросили право сражаться самостоятельно, а французы согласились не вмешиваться в их действия. Чубатые воины в широких цветных шароварах взяли крепость. Причем они по-рыцарски относились к побежденным и горожанам павшего Дюнкерна. Французская армия, в которой был и д'Артаньян, была в это время за 70 миль от крепости. То, что не удалось ей – неоднократные штурмы Дюнкерна – получилось у запорожцев. Около двух лет сражались вместе украинские «лыцари» и мушкетёры, пока, наконец, Богдан Хмельницкий не отозвал украинцев из Франции в связи с начавшимся на Украине освободительным движением.

И в этом намёк нам на бережливое отношение к собственной истории «золотых перьев» Франции, и видно без нашей помощи в острых ситуациях не сохранить героический ореол и современным аэрокосмическим мушкетерам Франции.

Монументальный Париж – своего рода пантеон военной славы. Так на одном конце бульвара Сен-Мишель у Сены заносит меч над головой легендарный святой Михаил, позвавший якобы на подвиг Жанну д'Арк, а на другом конце бульвара с занесенной саблей над головой Мишель Ней – маршал французский и принц Московский, казненный в период Ста дней вопреки обещаниям короля.

Возможно, и памятники минувшего внесли свою лепту и в сегодняшнюю воинственность, в упорное совершенствование ядерного оружия, в реалии противостояния. «В настоящее время в Чаде на стороне армии Хабре действуют около трех тысяч французских военнослужащих. Непосредственную поддержку в ходе военных акций Нджамены оказывают боевые самолеты и вертолеты ВВС Франции».

По предложению французских социологов во Франции и в Москве был проведен опрос общественного мнения. Он обнаружил противоположные точки зрения. На вопрос – «угрожает ли советское ядерное оружие Франции?» 72 % опрошенных французов ответили – «да», а 79 % москвичей – «нет». Возрастает ли угроза возникновения войны с прогрессом военной техники? 77 % опрошенных в Москве ответили «да», а во Франции лишь 44 %.

Ждем машину по окончании рабочего дня. От прибывшего, наконец, шофёра узнаем, что вблизи французского посольства всё перекрыто, пришлось объезжать. У гостиницы «Россия» пропускаем вперед машину, в которой очень яркие, в парадной форме французские адмирал и генерал.

Дело в том, что в Москве в эти дни проходит встреча на высшем уровне, в столицу прибыл с визитом Жак Ширак.

Накануне визита премьер-министр Франции принял советских журналистов в Матиньонском дворце. Каков автопортрет, нарисованный самим премьер-министром? Ширак за экономическое сотрудничество. Его «лично и давно интересует наша культура. В молодости он учил русский язык и даже переводил „Евгения Онегина” на французский». Он против милитаризации космоса, но Францию «не устраивают… перспективы ликвидации ядерного оружия в Европе, да и во всем мире… Франция намерена и впредь делать ставку на „ядерное сдерживание”». По словам премьер-министра, антисоветизм во Франции – реакция антикоммунистически настроенных кругов на сильную французскую компартию.

О «деле Ариан» премьер не ответил. Он только заметил, что пресса и судебные органы не подконтрольны правительству. Потом-то задним числом узнали мы из французских газет, что президент предупредил премьера, касаясь его московского визита и усилий секретных служб: подсунут, мол, ещё вам дохлую кошку. И верно – нехитро состряпанное «дело Ариан».

В Кремле плотный график встреч. Недоумение Рыжкова: «почему во Франции, народу которой мы желаем только добра, становятся поветрием проявления недружелюбия в адрес нашей страны, наших представителей?» Все те же ответы Ширака. Упоминание о Декларации прав человека и гражданина 1789 года – важнейшего элемента французского национального наследия. Разговор о строительстве Европы, создании единого рынка к концу 1992 года. И пожелания, обещания, но прежняя позиция в отношении наращивания ядерных арсеналов, их модернизации, оттого что ядерные силы, которые не развиваются, отстают.

В разговорах упоминался и Шарль де Голль. На де Голля теперь ссылаются и левые и правые. Партия, возглавляемая сегодня Ж.

Шираком, провозглашает себя политической наследницей де Голля. Говорилось и об успехах в совместных космических усилиях, но, в отличие от де Голля, Ширак не попал на Байконур.

В эти дни на космодроме был М.С. Горбачев. Он посетил и стартовые площадки, и город Ленинск, видел и некие потёмкинские деревни, потому что в монтажно-испытательных корпусах все работали, а автобус с выделенными для встречи ехал вместе с машиной Генерального секретаря, и в местах её остановки пассажиры автобуса составляли одну и ту же редкую толпу «ученых, специалистов, рабочих, инженерно-технических работников», с которыми там и сям дружески беседовал Генеральный секретарь.

Опять же в эти майские дни 50 лучших фотографов западных стран с 50 нашими фотографами начинают самую крупномасштабную съемку на территории нашей страны: от Львова до Чукотки. На 100 тысячах кадров мая, когда мы подводим итоги встречи и подписываем протокол, будет запечатлен один день нашей страны, а потом выйдет альбом «Один день из жизни СССР». Правда, мы в этот альбом не попадаем. Однако мы фотографируемся на память у входа в ИКИ, и фотографию можно назвать «Советские и французские мушкетёры».

Не знаю, чем это объяснить, но французы ни о чём не расспрашивают нас, ни теперь, ни позже, ни по завершению проекта. Возможно, их предупредили, и это правила игры, ведь составители альбома утверждают, что и советский народ и страна остаются загадкой для Запада… «немало таких, кто считает, будто всё, что у вас есть, это Красная площадь с марширующими по ней солдатами».

15 мая в 86 городах страны была выполнена съёмка, и что она показала? По словам организаторов съёмки, объективы отразили «какую-то удивительную доброту и теплоту советских людей, о которых мы даже и не догадывались… недостаточно отраженная тема – ваши дома изнутри, семьи, их жизнь и быт…»

Интересует ли это французов? Да, итоги первого советско-французского опроса общественного мнения представили цифру: 41 % французов назвал Советский Союз страной, которую они бы хотели посетить в первую очередь. Французы плохо информированы о контактах наших стран. Больше половины не знает, что первый французский космонавт отправился в космос на советском корабле, и лишь половине известно об эскадрильи «Нормандия – Неман».

В чем же дело? По словам члена ЦК ФКП заместителя главного редактора еженедельника «Революсьон» Жерара Стрейфа, «интерес к советской действительности во Франции ещё никогда не был таким большим и таким всеобщим, и в то же время климат нетерпимости в Париже в отношении СССР никогда не был столь безудержным».

«…1917 год был продолжением 1789-го, были выражены с наибольшей силой уважение и поддержка молодой Республике Советов. Но во Франции также распространялось больше всего слухов об ужасах и «зверствах» красных в Москве, и наиболее активно шла подготовка к вооруженной антисоветской интервенции. Невероятная кампания дезинформации бушевала в парижской печати. Распространяемые ею измышления были близки к бреду. В ходе избирательных кампаний во Франции на стенах расклеивались листки, в которых осмеивались кандидаты-прогрессисты. Их изображали неотесанными мужиками с окровавленным ножом в зубах. Вот в каком образе представляется Москва определенной частью Франции. Но болтающие вздор не ограничивались только этим. Они действовали. Париж вооружает и финансирует царскую реакцию, поддерживает Колчака, Юденича, Деникина, Врангеля, участвует в интервенции в Мурманске, Архангельске, Одессе, Омске…»

Париж бойкотировал страну Октября. Затем был вынужден только в 1924 году установить с ней связи… Конечно, существует хорошая традиция сотрудничества – от Эррио до де Голля, от общей борьбы против нацистов до совместного полета в космос. Но этим нельзя заставить забыть долгую антисоветскую обработку, ведущуюся во Франции…

В целом наши руководители заявляют примерно следующее: здесь, у нас, наши результаты не блестящи, но там, у них, в Москве, они ещё хуже. Буржуазная и социал-демократическая пресса страстно соперничают на этом пути: советская политика разоружения? – «Пропаганда», – пишут они. «Внешняя политика Советского Союза?

Она опасна». «Его экономические проекты? Признак «несостоятельности». «Его демократические чаяния? Пыль в глаза». «Его культура? Она почти не заслуживает внимания».

В области создания подобных карикатур Франция – чемпион. Для знакомства, писали газеты, необходимо непосредственное общение. В рамках встречи «Инициатива-87» 360 французов побывали на предприятиях и в магазинах, а в один из вечеров в семьях москвичей. А мы к нашему собственному стыду ни разу коллег к себе домой не пригласили. И причиной не пресловутые запреты, не боязнь последствий, упреков apres – потом, а вполне конкретные причины.

Для меня барьером, например, стал ремонт. И «всего-то делов»: сменить обои, да зачистить паркет в местах потемневших «пешеходных» дорожек, и отлакировать пол. Правда, в кухне прибавил хлопот «потоп» от соседей сверху, а в ванной отваливался кафель, но все это было в пределах собственных сил. Но некогда, некогда, так до того и не дошло, а что касается платных услуг организованного ремонта, то оставался стойким опыт прежних лет и представление титанических усилий.

«Америка глазами французов». Когда-то шел у нас такой фильм. А что они видели у нас? Об этом нам трудно судить. Мы только провожали их до гостиницы, и тут, на стоянке автобуса, окружала их пестрая стая подростков – малолетних прилипал. Иногда на выходе из автобуса они обращались и к нам на плохом английском и предлагали в обмен значки. Но первая фраза по-русски гасила их предпринимательский интерес. Мы видели, как через кордон швейцаров у дверей рвалась в отель юная «жюль филь». Мы вместе с ними ходили по захламленному в перманентном ремонте двору Института космических исследований, среди заделов и остатков строительства, неубранного мусора, а раз пришлось даже отфутболивать с дороги дохлую крысу.

Мы распрощались с мушкетерами. Они успели долететь до Парижа и у кольцевых эластичных конвейеров аэропорта «Шарля де Голль» ожидали багаж, когда в степи Байконура гигантская суперракета «Энергия» начала подрагивать на старте. Под ней был огромный газоотводящий лоток, в котором мог разместиться квартал двенадцатиэтажных зданий. И вот в него понеслись продукты сгорания смеси кислород-водород-керосин. Команды запуска, заметались разбуженные суслики, казалось с детства привыкшие к вспышкам пламени и сотрясению земли. Последнее земное «прости» – отошла обслуживающая дренирующая площадка.

На 140-й секунде полета отработали 800-тонные жидкостные реактивные двигатели четырех боковушек, отделились от носителя, приземлились. Полет продолжается. Работает водородно-кислороднокриогенная ступень. Достигнута расчетная точка, отделился габаритно-весовой макет полезного груза. Закончены первые летноконструкторские испытания двухтысячетонной ракеты, способной доставлять на околоземную орбиту стотонный груз. Испытания вызвали повсеместный резонанс.

«Советский Союз – чемпион мира по космосу», – озаглавила сообщение о старте газета «Матэн». Вот-вот лопнет мыльный пузырь раздутого «дела Ариан». Еженедельник «Канар аншене» написал: «Варигина вышла замуж за Вердье, чтобы передать французам чертежи двигателя „Энергии”. Отныне ракета „Ариан”, запуск которой постоянно откладывался для того, чтобы приспособить советскую технологию, будет поднимать в космос не 4 тонны, как раньше, а все сто».

Но всё ещё ходила отмечаться у следователя по вторникам и пятницам Людмила Варигина. Однако газеты перестали называть ее «красной Мата Хари». Девушка с берегов Волги получила урок на берегах Сены. Начальный двенадцатичасовой допрос («ты здесь одна, защищать тебя некому, твои советские от тебя отказались»), 12 дней городской тюрьмы, подписка о невыезде, надзор с отметкой во дворце правосудия.

«Здесь не так много демократии, – рассуждала молодая женщина. – В тюрьме я почувствовала себя полным ничтожеством, меня унизили до предела. Для меня это был урок, который навсегда развеял иллюзии».

По улочкам этого же города водили на допрос другую невинную девушку, девятнадцатилетнюю орлеанскую деву. Годовщина гибели Жанны д'Арк пришлась на эти самые дни. Ее осудили сначала, затем сожгли, чтобы еще пять столетий спустя канонизировать.

Почти три месяца тянулся судебно-полицейский фарс. Сестра и брат Людмилы в Москве пытались встретиться с Шираком. Сама Людмила добивалась встречи с премьером, когда он в годовщину смерти Орлеанской девы посетил Руан. И вот «нити заговора, – написали газеты, – лопнули».

Руанскому следователю Элизабет Сено, занимавшейся распутыванием шпионской сети, пришлось объявить об необоснованности обвинений… Обвинения?.. Но были и действия. Из страны высланы советские дипломаты.

«Мы стали жертвой чрезвычайно странной истории, – отвечала по телефону корреспонденту „Известий” Людмила Варигина. – Мне пришлось за это время многое пережить… То, что выпало на мою долю, как говорят в таких случаях, и врагу не пожелаешь».

Жизнь постоянно доказывает, что она – самый изощренный выдумщик, самый изобретательный драматург. Франс Пресс в эти дни сообщила о гибели трех самолетов ВВС Франции, совершавших учебный полет. Три самолета столкнулись в воздухе в одной точке. Невероятно, хотя причиною катастрофы объявлен густой туман. Все три пилота погибли. В мае же совершил свой беспрецедентный полет Руст из ФРГ.

Утром 28 мая 19-летний Матиас Руст покинул отель «Хоспитц» в Хельсинки, чтобы вечером на своей спортивной «Сессне» приземлиться в Москве, у самой Красной площади. В разговорном фольклоре её незамедлительно переименовали в «Шереметьево-3». Что же двигало Рустом, – гадали газеты, – геростратовы лавры или задание спецслужб? Всё в истории этой казалось неясным и загадочным, ведь обычно всё выглядит просто в делах чужих. Очень дорогим мог стать этот полёт в условиях балансирования Востока и Запада, и, слава Богу, что ПВО засомневалась, промешкала (ещё свежа была в памяти история с южнокорейским самолетом). На этот раз очень сдержанно повели себя наши газеты. Их не понесло в разнос, и они занялись в основном перепечаткой западных статей.

А дела в эти дни затевались нешуточные. 17 и 21 мая корабль ВМС США «Арканзас» нарушил границу СССР в районе Авачинского залива. Крейсер «Арканзас» оснащен атомным двигателем; он имеет водоизмещение 11 тысяч тонн, длину 178 метров, экипаж 562 человека.

Я не увидел во Франции сериал «Америка», хотя он шёл в дни нашего пребывания по телевидению, не посмотрел и наш документальный телефильм «Вторжение». В нем мифической оккупации США советской армией противопоставлены кадры действительной оккупации нашей страны американцами в 1918 году. Американская морская пехота высадилась тогда в Мурманске: пытки, грабеж, применение химического оружия, исколотые штыками тела. Это документированная история, а «Америка» Эй-би-си просто сконцентрировала страх перед возможной советской угрозой, и голубые экраны Франции тиражировали его.

Но есть и особый французский подход, гасконская воинственность. «Европе угрожает разоружение» – так озаглавлено интервью с министром обороны Франции Андре Жиро на первой полосе «Франссуар». «Угроза у наших дверей», – начинает шеф военного ведомства Франции, говоря о предложениях ликвидации ракет.

По возвращении из Москвы Жак Ширак вновь избран председателем крупнейшей правой партии Франции – Объединение в поддержку республики. Ее съезд призвал к подготовке к предстоящим через год президентским выборам. Судя по публикациям наших газет – в атаке правые. Но по их собственным оценкам, победа на парламентских выборах год назад на сегодняшний день – пиррова победа.

Финансовые итоги – плохи, и рупор правых «Фигаро» предрекает: «президентские выборы 1988 года уже проиграны».

Антивоенная организация «Призыв ста» провела в Париже манифестацию. В полдень тысячи людей, взявшись за руки, образовали живое 25-километровое кольцо от Эйфелевой башни через улицы, бульвары и площади Парижа, демонстрируя антиядерный протест. У здания Военной школы – Эколь Милитер на Марсовом поле, такой знакомой нам и памятной, теперь состоялась закладка камня Школы мира.

К нам собирается на гастроли Мирей Матье. Мы не раз её видели по французскому телевидению, не только поющую и крупным планом, но и в беседе с какими-то улыбчевыми старушками, в воспоминаниях. Она, оказывается, – дочь каменщика. 13 братьев и сестер в их семье, где и начинала Матье, исполняя перед гостями баллады на провансальском языке.

– Сегодня, – делится певица с корреспондентом АПН, – песня существует в среднем два-три месяца. Не больше.

И тут же Мирей рассказывает, что готовит для поездки на русском «Подмосковные вечера», а песне уже тридцать лет, и впечатление от интервью – какая-то нелепица.

Газеты также сообщают о шедеврах Лилля в Эрмитаже: Делакруа, Давид, Ренуар, Эль Греко, рисунки Рафаэля. Но эти сохраненные картины ассоциативно напоминают о наших потерях – распродаже бесценных полотен Эрмитажа в тридцатые годы. Утрата десятков тысяч наших выдающихся картин составила национальную культурную катастрофу, масштабы которой предстоит ещё осознать. О чем ещё пишут? Экстренное сообщение с запозданием в 180 тысяч лет. В феврале этого года в Большом Магеллановом облаке для нас вспыхнула Сверхновая.

Вспышка сверхновой звезды – событие выдающееся. Последний раз подобное явление наблюдалось во времена Ивана Грозного. Процесс непостижимой детонации взрывает вещество звезд. Гигантский плафон слетает с взорвавшегося ядра со скоростью в четыре тысячи километров в секунду. Что там за вспыхнувшей оболочкой, черная дыра? Рентгеновский комплекс модуля «Квант» нацелен как раз на это место и ждет открытия занавески, непроницаемой для рентгеновских лучей.

А на Земле продолжаются рукотворные взрывы. По сообщению Франс Пресс, четвертый раз уже в этом году на атолле Муруроа подземный ядерный взрыв, а через месяц вздрогнула земная кора на Новой Земле и в районе Семипалатинска.

Меня волнует иная «черная дыра». «Штрихи» встреч, как не говори, все-таки – организационная говорильня, а паузы – время активных работ. Но, если пауза затягивается, наступает психологический дискомфорт. Невольно мучаешься в неизвестности, воображаешь закордонные дела и мысленно складываешь тамошние и здешние потуги в вектор направленных сил.

Нет ни ответа, ни привета. Коллеги словно провалились: не отвечают на телексы, а если и приходит весточка, то совсем об ином. Куда пропал Патрик? Не утащил же его разрушительный ураган-смерч, обрушившийся на Атлантическое побережье, где он проводит под парусом уик-энд. Ветер, писали газеты, переворачивал суда, вырывал с корнем деревья и уносил людей.

Нами до сих пор не получены результаты испытаний – не искажается ли информационный сигнал? Мы ведь пошли коллегам навстречу, распараллелив телевизионные каналы, а работоспособность собственной аппаратуры они не удосужились подтвердить. А при одновременных работах приходится гнать, настаивать, готовиться к испытаниям в надежде, что всё «у них» решено, и если это не так, тебя ожидает конфуз. И где уверенность? Где гарантии? Большей частью неприятное состояние виноватого без вины.

Ты словно влюбленный ждешь желанной весточки от предмета своей любви и, утешая себя, её наивно оправдываешь: вот-вот придёт, виновата почта, нерадивая почта виновата во всём.

Возможно, виной забастовки. Газеты писали о беспорядках. Десятки тысяч людей в Париже прошли в знак протеста от Трокадеро до пригорода Булонь-Бийанкур. Мы ждем, но нет, увы, обещанных грузов, и вновь ответ на телекс не пришёл. Вот-вот вернется с салона Ле Бурже посланец Главкосмоса Виктор Николаев и, может, что-нибудь, очень надеюсь, и по делу привезёт.

Салон в Ле Бурже, пожалуй, тоже дань моде, но только аэрокосмической. В предместье Парижа на старом лётном поле раз в два года показывается всё, что летает. Сегодня в салоне 31 страна, демонстрируются 200 самолетов и вертолётов.

Под крышей Советского павильона словно в цирке шапито 35-метровый космический поезд: «Союз ТМ» – станция «Мир» – модуль «Квант» – «Прогресс». Комплекс этот действующий. Он постоянно «в открытом доступе космоса» у мира на виду, а здесь, по мнению обозревателей, он – звезда салона. К нему ведёт лестница, по которой поднялся Франсуа Миттеран, открывший салон.

Модель аппарата будущего – 100-метрового гиперзвукового самолета – знакомит посетителей с нашими авиапланами. Самолет должен будет перевозить 300 пассажиров со скоростью 7000 километров в час. И тут же летающий воздушный гигант, антоновский Ан-124 «Руслан» – самый большой крылатый грузовоз, способный возить из конца в конец планеты крупногабаритный груз до 180 тонн. Недавно он совершил беспосадочный полёт, обогнув половину земного шара.

Неподалеку темно-зелёный фюзеляж с акульим профилем – американский новый бомбардировщик В-2В, прибывший сюда прямо с базы в Калифорнии. Для западных фирм старый Ле Бурже прежде всего ярмарка оружия.

Аэробус А-320 уже летал в Бурже, а перспективный магистральный А-340 только в проекте. Он будет того же класса, что и наш Ил-96, опережающий, по мнению экспертов, европейского собрата. Авторитет объединения западноевропейских самолетостроителей «Эрбюс индастри» настолько высок, что оно продало будущую машину «Люфтганзе», авиакомпании Китая и одной из французских фирм.

Су-26М, самолет для высшего пилотажа, выполняет над головами зрителей каскад фигур. Среди зрителей находился и Жан-Лу Кретьен. Вместе с Мишелем Тонини он прилетел на авиасалон. Жан-Лу попросил разрешения в полете опробовать советский спортивный самолет. Нет, он не потерял навыков, так как постоянно тренируется в самолетовождении. Отзывы после полёта французского космонавта самые лестные: машина послушна и обладает потрясающей летучестью. «Несколько раз я бросал управление, и самолет сам возвращался в горизонтальный полет».

А тем временем в Звездном городке со специалистом по работе в открытом космосе Евгением Лохиным мы пробуем примерить гидродинамический макет крепежной платформы на макете станции. Лезем по шаткой стремянке-лестнице к месту на конусе переходного отсека, где при выходе в открытый космос космонавты установят платформу на поручни.

Ставим, придерживаем; платформа довольно тяжела, не в невесомости и не в бассейне, где вес уравновешивает привязанный пенопласт. 81 килограмм на вытянутых руках. Но что это? Красные контрольные полосы не закрываются поручнями. Замеряем рулеткой и убеждаемся, что расстояние между поручнями с одной стороны точно по чертежу, а с другой… Видно, засверливали по месту. Но это макет, а на летающей там, в космосе, уверяли нас – всё точно. Так ли? Закрадывается сомнение. Через день очередной выход в открытый космос. Основная задача – установка дополнительной солнечной батареи.

Дополнительная солнечная батарея была доставлена в модуле «Квант». По проекту – СБ двухэтажная. 12 июня в первом выходе был построен первый этаж, а 16 июня во втором выходе на пантографе – несущей конструкции навешены все панели, и выполняется их развертывание. Романенко прилаживает своеобразный «ключ».

«Моряками на вантах натягиваем паруса», – комментирует Саша Лавейкин. Он всё время комментирует: «Солнце только зашло и снова восходит», – удивляется он солнечной орбите. Что он раньше не знал? Разумеется, знал, но ведь надо самому такое увидеть.

Каждый выход – ступенька к нашей работе. На этот раз расширен выходной тамбур. В шлюзовое пространство при этом выходе включен и бытовой отсек транспортного корабля. Без него и нам не разместить выносимого оборудования.

«Солнечный парус», «Космические монтажники», – написали газеты. Женя Лохин за голову держится: «Что они написали? Да разве так можно? – он сокрушенно качает головой. – Правдист Андрей Тарасов не ленился, советовался, готовя показывал материал, и вот вылетела птичка – не поймаешь и пошли по миру плоды незрелого представления тиражом в миллионы экземпляров».

Холодным начиналось лето под Москвой. В начале недели, как правило, теплело; среди недели встречались жаркие дни, а вот к субботе обычно холодало. Цветы из французских семян оставались крохотными, недоразвитыми. В газетах сообщали о пылевых бурях, смерчах, землетрясениях. Природа будто бы опровергала самонадеянность людей, рассеянных по земному шару.

Пришел, наконец, долгожданный телекс. Глотаю печатный текст. К гидромакету прибудут недостающие детали. Отлично, прекрасно. И дальше о телекамере. Мы ждём ответ на изначальный вопрос: совместима ли с советскими телевизионными средствами французская телекамера? Увы, пришёл не ответ, а так, некоторые туманные соображения на заданную тему. Почти полгода размышляли во Франции: возможно ли? А теперь предложение – пусть всё это проверят советские специалисты в ближайшую неделю.

Есть и иные безответные вопросы, и это рушит планы. Приходится продолжать, словно все вопросы решены, как было записано некогда в протоколе.

Но когда? Ведь в протоколе было – в кратчайший срок, в возможно короткий срок, не позже такого-то? Проходит это число, идут недели, месяцы, а воз и ныне там. Почему? Как шутят французы, если не хотят отвечать: потому что…

Немало забот с механическими устройствами. Они под контролем Пикара и Обри. А электроника, прохождение электрических сигналов, заботы с телекамерой?

Словно перед нами хорошо сложенный человек с пороком сосудистой системы, невидящий, с крохотным мозгом. Он – инвалид и требует внимания и забот. Наш эксперимент пока напоминает инвалида и вызывает заботу и боль, как о больном родственнике. И дело не в технике, за ней прячется отношение. Создашь прецедент, пропустишь раз, и так пойдёт и пойдёт.

Не знаем мы, может быть, у них объективные препятствия? На встречах мы видим лишь верхушки айсбергов, а что в глубине под ними, в чужой стране?

Однако не безгрешны и мы. Попал к нам, скажем, в команду педантичный человек. Он требует перевыпуска габаритных чертежей. Они для него – дело главное. Попробуй ему возразить, и поднимется крик. А время одно, и силы одни, и важно, на что они тратятся. И вот выпускаются и доводятся габаритные чертежи. Но в деловом перечне они всего одной строкой. И торжествует не смысл, а буква закона, и на защите её демагогия – мол, всё на свете нужно делать хорошо. Да, доводить до сияния можно лишь при бесконечном резерве сил, а если их нет, то нужно делать достаточно хорошо и выделять главное. А что сейчас главное? Не противоборство, а экономия сил. И махнешь на козни рукой, и не замечаешь, как порой к загранице лишние лепятся. Да, что в самом деле главное? Сегодня – гидробассейн.

В бассейн на служебную территорию в Звездном городке мы явились с французским экспериментом впервые 4 марта. Здание бассейна с виду напоминает римский Колизей, только, в отличие от древнего, он не разрушен. В это морозное утро он светился полукругом окон, не то запотевших, не то замерзших.

Гидробассейн любопытен и для непосвященных и входит в обойму узаконенных зрелищ. В бассейне три рабочих этажа. На верхнем готовят к спуску под воду космонавтов и оборудование. Для наблюдений обилие окон-иллюминаторов второго этажа. На первый спускаются, когда нужно подсмотреть что-нибудь снизу.

При самом первом посещении мне бросились в глаза не погруженная в воду гигантская конструкция и не космонавты в скафандрах, а исключительная возможность наблюдать всплывающие воздушные пузыри. Огромные, блестящие, куполами поднимающихся вверх парашютов, оловянными склянками тускло поблескивающих, незастывших грибов, сверкающих, ртутноживых. Пузыри – воздух аквалангистов, болотно-зеленых и чёрных с желтыми баллонами на спинах, что вьются чертиками подле основных громоздких белых фигур, в надутых скафандрах, шлемах с забралом, с ранцами за спиной.

В институте в период специализации меня повлекло к кавитации. Практически странным казалось уравнение Бернулли для струйки воды: при особо быстром её движении оно диктовало вскипание. То же самое получалось при падении тела в воду. За ним вытягивалась кавитационная каверна – паровая полость, пустота, разорванная сплошность воды.

Кавитационная каверна – ученое название. В сценарии своего первого научно-популярного фильма я назвал её шлейфом феи воды. Каверна как бы демонстрация идеального. Возник в лопнувшей воде паровой мешок с поверхностью, идеально совершенной, природным зеркалом, живым, движущимся, переливающимся. Возможно, такое увидишь глазами рыбы из-под воды – волнующуюся водяную поверхность в несолнечный день.

Пузыри же мне напоминали и инженерную молодость, большую солнечную веселую комнату в КБ С.П. Королёва, где мы решали тогда вопросы полёта к Луне и рассчитывали большой тяжелый (по тем временам) пилотируемый корабль к Марсу. И тогда в его баках я теоретически гонял газовый пузырь. Пузыри для меня – приветом из молодости, и сказка, чудо, но об этом особый разговор.

Они всплывали здесь в бассейне за смотровым стеклом, этакие серебристые медузы, совершенные линзы с шевелящимся ободом – необыкновенные, стремительные, колеблющиеся. Но это для тебя. Для остальных они представляли помехи, и аквалангистов просили убрать эти пенистые, поднимающиеся вверх потоки, расходящиеся по внутренней поверхности, как дым из трубы. Позже, вовлекаясь в рабочий процесс, не замечаешь кипения поднимающихся пузырьков на внутренней поверхности воды, следишь за действиями космонавтов, за рассуждениями работающего экипажа, его деловым бормотанием, которое пока что в бассейне слышим только мы. Но потом, там, в космосе, при выходе и в зале управления, и в многочисленных комнатах Центра управления полетом «на виду» окажется каждое сказанное экипажем слово и каждый невольный вздох.

КЭ (командир экипажа): Погоди… (тяжелое дыхание) за крышку не тяни.

БИ (борт-инженер): Нет, я не тяну… Ага… Фал ноль-пять за круговой поручень…

КЭ: Фал ноль-пять, пожалуйста, отсоедини.

БИ: Ставим… Я поставил…

КЭ: Гнезда совпали… Стоит, как положено…

БИ: Я теперь пошёл на ту сторону…

Врач по громкой сообщает свою каббалистику: 96… 27… 37,1 БИ: Я блок взял. Я его не удержу…

КЭ: Этого бычка я не удержу…

БИ: Как учили, пошел…

Слышится тяжёлое дыхание, говорят с перерывами, как при тяжёлой работе. Да, такая она и есть.

КЭ: Давай, Санек… наблюдаю за Саней… Все о'кей…

БИ: Ух и барабан… Хороший барабан… Всё в нём есть… Отбрасываю… и пошла, пошла, милая.

КЭ: Санек, уходи в якорь через мою голову…

Время в бассейне летит, следишь, сопереживаешь, и только иногда бросится в глаза постороннее, скажем, их вид: космонавты в свободном парении с согнутыми коленями и повернутыми к нам ступнями напоминают ангелов с известных картин. И в который раз удивляешься – всё предугадали гении.

Считанные дни до новой встречи, но, кажется, всё окончательно расстроилось. У французов, возможно, пропал интерес или изменились обстоятельства, и общее дело пошло абы как, и от этого руки опускаются. Но может, как говорится, сам виноват, словно, растя ребенка, балуешь его, не наказывая. Позже страдай, удивляйся: как же так? Я ему делал только хорошее. Во всяком случае необходим нелицеприятный разговор с Обри и Тулуз: «В нашем взаимопонимании что-то разладилось…»

А что у них вообще происходит? Ищем ответа в газетах. В Лионе завершился процесс над Клаусом Барбье. В деле не нашлось смягчающих обстоятельств. Палач и убийца приговорен к пожизненному тюремному заключению. Французская пресса сообщила, что через 14 месяцев начнется новый процесс над Барбье. Позволит ли он разгадать «загадку Калюпра»?

День приезда французов – годовщина нападения Германии на Советский Союз. В этот день с тревогой читаешь об укреплении военной оси Париж – Бонн, о предложениях французскими ядерными ракетами заполнить вакуум после вывода американского оружия.

В день приезда газеты сообщили о шквальных ветрах над русским черноземьем, о строительстве туннеля под Ла-Маншем, о спорах: будет ли новый ядерный полигон на острове Кергелен?

И вот мы встретились. Возглавляющий делегацию мсье Шапп говорит дежурные слова: «… всегда получаем большое удовлетворение от пребывания в Москве, особенно, когда хорошая погода. – За окном было хмуро и пасмурно. – Спасибо за испытания в бассейне».

Затем выступает мадам Тулуз: «Здравствуйте всем, – бойко переводит Мари-Жан, – я очень мало хочу добавить к сказанному. Для нас наступает ответственный этап. Мы начинаем квалификационные испытания…»

Из новичков прибыли Ко и Дансэ. Имена их уже встречались в документах. В проекте немало людей, которые, словно сказочные гномы, трудятся невидимо для нас. Не приехал уже знакомый нам Анц, но имя его упоминалось так часто, словно он присутствует.

Спешу к Обри, заставляю себя начать не с упрека. У Обри особая, не принимающая загара кожа, лицо в веснушках, обветренное. Виндсерфинг? Удалось пару раз вырваться, а так недосуг: семья и работа, работа.

– А отчего вы нам не отвечали?

– А разве вы просили ответить? – удивляется Обри. – Мы приняли ваш телекс к сведению и выполняли, но не думали, что нужно вам об этом сообщить.

Идёт разговор, видишь искренность усилий и становится стыдно за упреки, готовые сорваться с языка. Все идет пристойно и скромно. Чуть-чуть вызовом – красный ободок оправы Патрика да железная брошь-коробочка на груди с ароматическими шариками.

– В Тулузе? Дождь, градусов 15–17. В Париже похоже. Где же хваленый юг? Самолеты летают. Только задерживаются. Забастовка авиадиспетчеров продолжается. А у вас – са ва?

– Чуть-чуть са ва.

24 июня. Центр подготовки космонавтов. Бронзовоствольные разлапистые сосны, березы, голубые ели среди свежескошенных газонов, аккуратно подстриженные кусты. Близится дождь, а впрочем, он не обязателен, хотя парит и душно.

В бассейне на верхнем этаже – влажно, рядом ванна с водой. Под водой космический комплекс. Смотровые окна пока темны, чуть голубеют пятна иллюминаторов. Словно покинутая сцена, вот-вот вспыхнут «огни рампы», и всё преобразится, мы станем зрителями, а участники будут тяжело трудиться в скафандрах и ругать про себя и нас, и сверкающую матчасть.

Очень четко работают французские инженеры, собирая гидродинамический макет. Очень мелкие, уверенные движения, инструмент в руках – освоенное средство. Откуда такие навыки? Разочарование сменяется уверенностью, если вместе подналечь, постараться… Заинтересованность не пропала.

Собирая, они смеются над Анцем, потому что он теперь крайний. И дело не в личности, его представляют здесь приборы и оборудование. Очень точные, изящные движения, красивая аппаратура и непреходящее ощущение несоответствия. Слишком тонкие тянущиеся чехлы разорвутся, изящные винтики срежутся, да так, что не вытащишь, заподлицо, слабовата заделка кабелей. И все же приятно смотреть и на саму зарубежную матчасть, и на то, как аккуратно и слаженно готовит французский ансамбль аппаратуру к погружению. Ведь здесь не рабочие, не техники. Откуда такое умение обращаться с инструментом и сумма сборочных навыков? Перед спуском под воду аппаратура собирается, обезвешивается, подвязывается. Но вот начинается работа, подводная сцена ярко освещена, вьются, как живые, кабели.

Ох, как плохо выводится из станции крепежная платформа. Она вся опутана тяжами для пенопласта, кабелями, и всё выступает, задевает. Зацепилась, сработала ручка фиксации. И немудрено: выпадают чеки, да и сама платформа с восьмью ручками – непредсказуема. Якоря мешают движению, и саму раскрывающуюся конструкцию не удаётся состыковать. Она всё перекашивается, и к тому же выясняется, что стыкуют её не той стороной. Место сборки космонавты загораживают, а когда пытаешься взглянуть в иллюминатор с другой стороны, то мешают аквалангисты – чёртики в гладких черных костюмах. По громкой связи просят их не загораживать, и они опускаются на дно.

Ответственный момент – ручное отталкивание, а серебристый поток пузырьков выпускаемого аквалангистами воздуха полностью загораживает ее от нас сверкающей ширмой пузырящегося воздуха. Недостатки конструкции фиксируются. Обидно, что большинство из них были для нас очевидны «ещё до того» и перед погружением. Но тут у нас – неполное взаимопонимание. Объективный обычно в технических вопросах, Патрик теперь сопротивляется очевидному. Переделка конструкции, видимо, вступает в противоречие с финансовыми планами. Как говорится, «наука и жизнь». Наука наукой, а жизнь жизнью.

От бассейна рукой подать до натурного макета станции, двести метров по прямой ведут к зданию, где в зале «нос к носу», друг к другу стыковочными узлами станции «Салют» и «Мир». Спешим туда, начинается дождь, но он не помеха нам поначалу. Идём побыстрее, и он сильней, затем бежим, и дождь барабанит во всю мочь. Приходим в зал в мокрой одежде и с мокрыми волосами. По лестнице поднимаемся по ковровой дорожке, снимаем обувь на пороге станции, как при входе в мечеть, и затем гуськом заходим в станцию. Я веду по очереди в переходный отсек и по очереди показываю и рассказываю.

А снаружи обходим вокруг «Мира» с пристыкованным астрономическим модулем. Объясняемся на пальцах: у Таисии – переводчицы и пока ещё нашего доброго гения, а позже Иуды Искариота – призывают сына в армию, и она волнуется, бегает куда-то звонить. Обходим станцию.

– Вот люк выхода. Отсюда вверх по кольцевым поручням космонавты поднимутся к вон тем, прямолинейным, на конусе. Здесь и будет установлена крепежная платформа.

– Космонавтам будет нелегко, – говорит Обри, имея в виду, что различные приборы будут помехой на пути к месту установки платформы. Он уже видел, как не просто двигаться в скафандре, когда идёшь по сути дела на руках, а дыхание – как при работе грузчиков.

В вестибюле после осмотра станции ждём машину, а она задерживается. Делать пока нечего. Проходят космонавты Александров и Савиных, спешат на тренировку, им летать ещё до нашей экспедиции. А машины всё нет.

– Как, покончено с террористами «Аксьон директ»?

Коллеги только пожимают плечами.

– С ними, да, но не с терроризмом.

– Вот проведем «ЭРУ», – добавляет Обри, – и неизвестно, чем мы сами займёмся?

Он шутит, не подозревая, как недалёк он в этот момент от истины и что готовит жизнь.

За обедом общий нетехнический разговор, но чуть что и он сворачивает к рабочей теме. В Тулузе жарко: +35°, а в августе возможна температура до 40°. Ещё немного и можно без термокамер, на улице, просто так проводить климатические испытания. Во всяком случае, плюсовая температура близка к пределу, что указан в местах, где космонавт берется за конструкцию перчаткой.

Вечером коллеги запланировали посетить «Арбат», где они уже заказали столики, чтобы показать кордебалет Мишелю Ко и Иву Дансэ. Выясняется, что в Париже в Фоли Бержер они не были.

Мишель Ко непосредствен, любой вопрос ввергает его в сопереживание. Он начинает бурно нам объяснять, забывая, что мы не понимаем его, а иногда задумывается.

– Чем занимается он в свободное время?

– Собирает трактор.

Коллеги посмеиваются, говорят: «Он красит трактор, во всяком случае иногда приходит со следами краски».

– Для чего ему трактор?

– Возить дрова.

У него дом и земля в Пиренеях, немного земли, как у нас бы назвали «садовый участок».

В заключение обеда французы с восторгом отзываются о мороженом с шоколадом. Мсье Шапп не ест, ему нехорошо. Возможно, сказалась влажность бассейна, а может, это расплата организма за январь, когда он ходил в морозы с непокрытой головой. Он ожидает нас на свежем воздухе и только отрицательно кивает: нет, ничего, сейчас пройдёт.

Французские специалисты заходят в местный универмаг. Обри разглядывал меховую шапку из норки, а купил 50-кратный бинокль.

Ведем Шаппа к медикам. Медицинская группа на этой встрече работает отдельно, нам всё кажется, что она избрала нехитрую тактику – поначалу ужасаться, мол, отстали, недостаточно поняли – словом нагнетается обстановка, а потом, как правило, принимается предложение – продлить этап и всегда это касается работ во Франции. Это кажется искусственным (у меня, например, из четырех технических – три эксперимента, а у медиков всего-то четыре, и их работает несколько десятков), мы-то всегда успеваем и не пищим. Ах, эта мудрая Ада Ровгатовна? Может, нам только кажется, что всё хорошо, и нас, увы, ожидает фиаско?

На аллеях Центра пахнет свежескошенной травой, играют девочки в летних платьицах. У кафе, где мы обедали, торгуют квасом. В овощной завезли первую черешню.

Пока мы ждем у медицинского корпуса, проходят французские космонавты. Они спешат на тренажеры и прихватывают с собой Энере. Он из группы будущих французских космонавтов, а потом мы ищем его, потому что мсье Шаппу после укола стало получше и его нужно поскорее доставить отдыхать в гостиницу.

В конце встречи мы пишем список замечаний к гидромакету, но не во всём находим понимание. Мадам Тулуз готовит общий протокол. Может и этому её учили в Политехе?

Руководитель по образованию. Это ново для нас. Пусть его отличают знания. Но где же наши идеальные отличницы, институтские сверстницы, или невозможно сравнивать? Заботы о насущем, о семье, сама жизнь – укатают любую отличницу. Но даже среди мужчин выдвинулись средняки, потому что учёба далеко не всё и нужен характер.

Характер нужен, пожалуй, и Обри, чтобы устранить замечание к конструкции. Наверное, ему трудно настоять на этом у себя. А разве легкое у него увлечение виндсерфингом, когда словно на заре истории, человек в одиночку, на доске меряется силами с морем?

К концу встречи на московских бульварах распускаются липы, но снова похолодало, подул пронизывающий ветер. Не так ли и в нашей работе: то теплота взаимопониманий, то отчуждающий холодок?

Никогда газетные события так непосредственно не задевали меня. Одни будили воспоминания, другие настораживали.

Сообщение «Велорикши в Канне»: «На знаменитой набережной Круазетт в известном приморском курорте Канне появились необычные для Франции средства передвижения…» И так далее, а я вспоминал, что именно там, на Круазетт, корпус баллистики «Аэроспасиаль», и сегодня там для нас ведутся расчёты. А в окна видны коляски велорикш на Круазетт. Августовские газеты сообщили о съёмке французской подводной лодкой «Наутилус» внутренностей затонувшего «Титаника». Телеуправляемый робот «Робен» снимал в отсеках «Титаника» на глубине 3800 метров. Манипуляторы «Наутилуса» собирали предметы внутри «Титаника». А мне эти строки напоминали собственные заботы о съемке в открытом космосе на поверхности станции.

Всего две недели прошло с тех пор, как мы здоровались с Сашей Александровым в вестибюле учебного корпуса Звездного городка, и вот он уже с Мухаммедом Фарисом и Александром Викторенко в космосе. Кроме того, после возвращения Викторенко предстоит возглавить второй советско-французский экипаж и готовиться к нашему старту.

«Тревожное лето» – так писали газеты. От событий на международной арене зависит наша встреча в августе. С тревогой следим за газетными сообщениями:

18 июля. Франция – Иран: «Отношения разорваны».

19 июля. Никосия: «Здание посольства Франции оцеплено силами полиции, которой поручено арестовать „всех шпионов”».

21 июля. «Французская полиция продолжает блокаду иранского посольства в Париже».

По сообщению из Вашингтона, в ближайшие сутки американские военные корабли начнут экскортировать кувейтские танкеры в Персидском заливе.

Триполи: «США и Франция несут ответственность за возобновление боевых действий в Чаде».

28 июля. Линкор «Миссури» с военно-морской эскадрой движется к Персидскому заливу через Тихий океан.

6 августа: «Французские власти требуют, чтобы переводчик иранского посольства предстал перед следователем по поводу террористических актов, что были в Париже год назад».

«Иранские власти требуют, чтобы французский консул предстал перед исламским судом по обвинению в шпионаже».

Все, кажется, идёт по старому сценарию, и дело Варигиной в эти августовские дни кажется невинной репетицией, и, хотя в газетах пишут о мнимом основании «дела «Ариан», Вердье всё ещё в тюрьме, а ряд советских сотрудников высланы из Франции. О чем ещё писали газеты накануне нашего отъезда?

5 августа на 79-м году жизни скончался один из могучей кучки главных конструкторов Михаил Сергеевич Рязанский. Щедрость и мудрость Сергея Павловича Королёва словно звезда будет ещё долго светить. Именно он выделял коллективные усилия, создавая Совет главных конструкторов.

6 августа. В Персидский залив из Средиземного моря направился французский авианосец «Клемансо» с 40 самолетами на борту. В пути к нему присоединятся другие военные корабли.

7 августа. Тысячи иранцев изъявили желание совершить самоубийственные операции против кораблей ВМС США. Их теперь в заливе пятнадцать. На подходе линкор «Миссури» и вертолетоносец «Гуадалканал».

12 августа. «Первый выстрел»: «Американский истребитель „Г-14” открыл ракетный огонь по иранскому самолёту».

И вот накануне отлета. Завтра нам уезжать, а в газетах: Персидский залив… нефть и порох… дипломатия и канонерки… режим X. Хабре подпирают две отнюдь не африканские державы – Франция и США… экспедиционный французский корпус в Чаде…

Ну что ещё можно почерпнуть накануне отъезда с газетных страниц? Ратифицирован франко-английский договор о туннеле под Ла-Маншем… Ещё одно крупногабаритное современное сооружение, но нас не касается. А вот… комары и СПИД… переносят ли они смертельный вирус СПИДа, как переносят малярию и желтую лихорадку? В районе Атланты, кишащем комарами, наблюдался уже всплеск заражения СПИДом… Вирус, оказывается, может находиться в крови комара, но он не попадает в слюну насекомого, которая вызывает болезни. Исследователям не удалось вызвать заражения СПИДом с помощью комаров, клопов и им подобных.

В аэропорту на этот раз нас встретил Лабарт. Быстро получили чемоданы, погрузились в притормозивший под сводами крытой цокольной части рейсовый автобус с полками в салоне для чемоданов и понеслись с севера на юг через весь Париж. Заводскими окраинными районами, парижскими «черемушками» до Дворца конгрессов и тут повернули на авеню Великой Армии, любуемся дневным великолепием Елисейских полей и дальше на юг, мимо бельфорского льва, в Орли.

Места наши в аэробусе А-300 рядом с крылом и моторами (сами так сели), но шума не было слышно. Самолёт взлетел без напряжения, легко набрал высоту. Не раз со стороны мы наблюдали эту картину. Кажется, что он вообще взлетает вертикально. В самолёте Лабарт сказал, что в Тулузе 40° жары. Тулуза встретила нас прохладной пасмурной погодой. Опять отель «Тор», бежевые обои, коричневый пол и кремовая плитка в ванной.

Всю ночь шёл дождь, барабаня по балкону и крыше. Не спалось. В последующие ночи по несколько раз нас будили: не то загулявшие посетители кафе, не то сумасшедшие туристы кричали и пели, затем начинали заводить грохочущие мотоциклы. Они ревели и выли в колодце гостиничного двора, словно двигатели взлетающего самолета, затем наступала короткая предутренняя тишина.

Лежу, включив цилиндрические светильники по бокам широкой кровати, разглядываю рисунок стен – листья, колосья до потолка, приятных переходных цветов между белым, желтым, коричневым. Коричневая ворсистая ткань на полу, белые двери, шкафы, потолок. Стол, стулья, подставка под чемодан. И всё. Окна трехстворчатые, если их закрыть, то станет жарко, а с незакрытыми – шум. Где же спасительный компромисс? Лежишь и мучаешься, пока не раздастся слабый соборный перезвон.

Гостиница наша – в историческом центре Тулузы, на площади Капитоль. Теперь в этом здании – мэрия и театр. Здание из кирпича, хотя в Тулузе он не изготовляется. Его закупают на юге, в Пиренеях. Поселения здесь были еще до новой эры. Само расположение подсказывало построить здесь опорный центр. Путь с юга, из Испании, пролегал через Тулузу. От старого города остались узкие улочки, разбегающиеся словно ручейки от центра – площади Капитоль. Вечерами мы бродили «по средневековью». Торговцы построили в нижних этажах множество магазинчиков, а верхние странные узкооконные – жилые.

Вечерами мы бродим древними улочками с крохотными тротуарами, разглядываем соборы красного кирпича. С неба то каплет, то сыплет кратковременный дождь. Словом, не жарко. Жарко в нашей рабочей комнате, это часть небольшого местного КИСа – контрольноиспытательной станции. У окон на длинных лабораторных столах расставлены приборы, соединенные разноцветьем проводов, но испытания пока не начались, их предваряют обсуждения.

Документация, подготовленная французами, сырая, местами формальная, составленная по общим образцам, не соответствует готовящимся испытаниям. Поджимают сроки, заботы растут, как снежный ком, и начинают появляться зачатки дипломатии: не знаю, не помню, а где это записано?

Мадам Тулуз в эти дни отсутствует. По словам сослуживцев, она покупает собственный дом. Дени Терион участвует в испытаниях «Амадеуса». Но с нами – со мной и Обри теперь активно работают Дансэ и Ко.

Вопросы нешуточные. Один из них: а будет ли работать не искажаясь весь сложный обильный (сорокаканальный) измерительный тракт? Не повлияют ли друг на друга отдельные каналы, и не получится ли в результате информационной мешанины?

У всех у нас есть туристические планы Тулузы, но кое-кому из нас хозяйка гостиницы подарила большую, в чертежный лист, карту Тулузы. До этого мне приходилось лишь слышать о существовании подобных карт, не столько о них, сколько о вложенном в них «египетском» труде. Художник умудрился нарисовать на ней не только улицы Тулузы, но и все дома, подчеркнув рисунками места общего пользования. Видишь знакомое: район колледжей, постройки золотого века (X–XII вв.) возле собора Сен-Сернен, центральная улица Эльзас-Лорен с красивыми зданиями XIX века из камня, стекла, металла, как говорится пониже и пожиже, но все-таки напоминающими Париж. Площадь Капитоль, гостиница «Гран балкон», где собирались знаменитые авиаторы, кафе «Castela», у тротуара, возле которого нас ожидал по утрам наш автобус.

Это место особо нам памятно. Ходим, ждём у книжного магазина, в витринах которого сорящий парашютами одуванчиков Ларус, карманные счетные машинки, красивые ручки «Waterman». А дальше столики «Кастелы» жмутся по-утреннему у стен. На стене у входа ещё не погасли расписные фонарики, а за стеклом кафе, подсвеченном изнутри, за газетой и чашкою кофе первые посетители. Через площадь – туда-сюда – в разных направлениях торопятся служащие, студенты с сумками и книгами. По-утреннему все сосредоточены, нет вчерашней вечерней беззаботности. Все спешат по делам.

Вечерами мы бродим по улицам, рассматривая витрины, любуемся соборами. Их тут множество, и они подсвечены: Сен Этьен, Бернау, Ассеса, монастыри августинцев и якобинцев XIII–XVII века, большинство из красного кирпича, похожие на древние крепости – бастиды. А позже или в дождь, как вчера, прилипаем к телевизору, смотрим старые фильмы, потому что современные идут по специальному каналу с доплатой. В первый же день вечером я смотрел в пустом гостиничном холле «Историю любви», наслаждаясь фильмом и музыкой, досадуя на рекламные вставки. Затем начался дежурный фильм про шпионов, и я отправился спать, а ночью в 2 часа опять проснулся от шума и грохота.

Культурная сторона местной жизни скрыта от нас. Весь день у нас занят перипетиями технической работы, а вечерами мы видим тулузцев (как мы называем их между собой – тулузяков), в основном молодежь за столиками бесчисленных кафе, чаще вдвоём, а иногда вчетвером: они едят, пьют пиво, прохладительные напитки, вино и говорят, говорят, говорят. В чем их проблемы? Не знаем. По сообщению агентства Франс Пресс среди молодежи растет число самоубийств. Как говорил Аркадий Счастливцев в «Лесе»: «все хорошо, и хочется повеситься». Самоубийства во Франции – основная причина смерти молодых. За год зарегистрировано 12 тысяч смертельных случаев и 120 тысяч попыток покончить с собой.

Открылась дверь и в комнату вошла молодая девушка. В коротких брюках по щиколотку, свободной блузе и цветных спортивных туфляхтапочках.

– Извините, – сказала она, – я – начальник…

В просторной комнате кипела работа. Среди расставленной аппаратуры взволнованно метался Мишель Ко, накалялись страсти над документацией, опять чего-то не хватало, и атмосфера, казалось, была наполнена ощущением взрыва. Но вот вошла очень молодая девушка, объявила, что она начальник и добавила:

– Можно я послушаю и посижу?

Сказанное звучало таинственно. Оказалось, Софи подвёл язык. Она хотела сказать – не начальник, а начинающая в части языка. Ей двадцать лет, она из Клермон-Феррана, что в самом центре страны. Она изучает английский и русский языки, и будучи на языковом семинаре, узнала, что русские бывают здесь, и вот она приехала, чтобы послушать и попрактиковаться в языке.

Она сидит в довольно раскованной позе, положив ногу на ногу. Голубые брюки несколько спасают положение, но все же поза – очень смелая, и часто кажется, что так неудобно сидеть, когда лодыжка твоя на колене, а другая нога откинута в сторону и полностью видно носки. Но так сидели и в аэропорту, покуривая, с газетой в руках или листая яркий журнал. И так сидит теперь в КИСе молодая девушка из Клермон-Феррана, симпатичная, похожая на русскую тем, что она не хрупкого птичьего строения, а по-русски широкой кости.

Через несколько дней она отправится на год в Ирландию для совершенствования языка. Там будет тихо, там сельские дороги, немногословные люди – и это привлекает её. Нет, нет, сама она не тихоня. Вокруг Клермон-Феррана потухшие вулканы. Характер Софи им под стать. Преподавательница русского языка нередко упрекала её за поведение на уроке:

– Софи, вы неугомонны, как вулкан.

Она потешно встряхивает головой и повторяет: «Извините», и делает это непосредственно и мило. Приятно взглянуть между делом на красивую молоденькую девушку «славянского склада», чудом занесенную в КИС, в круг озабоченных зрелых людей. О чём с ней можно говорить? Она приехала попрактиковаться и подработать. Её работа сейчас – перевод документов на русский язык. По телевидению и в кинотеатрах редки фильмы на русском языке. Она посмотрела «Москва слезам не верит» и «Родня», которые ей понравились.

Когда ей говорят комплименты, она отвечает:

– Не верю, если много говорят.

– А разве о том, что ты красива, тебе никто не говорил?

– Не говорил? – Она повторяет с потешной интонацией. – Не говорил?

Нет, говорил. Мама говорит.

В субботу мы тоже работали, но кончили раньше. Ещё светило солнце, когда мы попросили нас выпустить не доезжая до гостиницы, в центре города, и разошлись «по интересам». Мы с Владленом, желая пофотографировать, забрели на красную площадь Сен-Жорж. Огромная вывеска «Радио Монте-Карло» над одним из домов толкала на фото-мистификации. И вдруг нас кто-то окликнул. Софи, одетая словно для пляжа, в блузку и шорты, имеет исключительно авантажный вид. Она не одна, а вместе с другой переводчицей.

– Не хотите ли немножко… – начинает она, тогда как мы отвечаем хором: Нет, нет, не хотим.

До сих пор любопытно, что же предлагала она. Нужно как-то объяснить, не скажешь же, что мы абсолютно заинструктированы.

– Нам жаль вашего времени.

– А не хотите?

– Нет, – отвечаем мы. Хотя, конечно, нам очень хотелось побродить по городу с говорящими по-русски французскими девушками. И навсегда останется загадкой, что же предлагали они? Мне стыдно вспомнить теперь, как мы торопливо ушли, и чтобы не встретиться, спустились вниз, в торговые ряды. А позже снова увидели их, и пошли совсем в другую сторону. Не знаю, видели ли они нас, но до сих пор сохраняется ощущение чего-то постыдного.

В воскресенье утром мы появились у собора Сен-Сернен со стороны, изображенной на старинной гравюре. На ее переднем плане был нарисован кусочек рынка, овощи, огромные глиняные кувшины то ли для вина, то ли для масла, и торговцы и покупатели в средневековом платье. И теперь здесь готовились к рынку, скорее к барахолке, и выездной ярмарке. Владельцы уже убрали автомашины с околособорного кольца, а те, что не убрали, поднимались специальными кранами и транспортировались куда-то. Присоборная площадь готовилась: то там, то здесь сооружался сборный крытый лоток, а иногда и открытые, напоминающие свадебный стол, заполняемый товаром. Интересно было ходить среди кричащих или тихих продавцов, а разгорающееся утро расцвечивало собор и толпу, текущую по околособорному кругу. В торговых целях использовалась и решетка собора, на нее вывешивались ковры, одежда, призывы вроде: несите все с чердаков и чуланов, и тут на разложенных ковриках раскладывалась дряхлая старина, а рядом на открытом лотке торговали орденами. Они лежали под стеклом рядами, и этикетки объясняли их принадлежность и достоинство.

Весело и любопытно ходить вместе со всеми по кругу, любоваться покупателями и торгующими, останавливаться у аккуратных книжных лотков или груды книг, из которой за гроши можно выбрать те, что вышли из моды. Тут же соблазнительно торгуют всевозможным съестным, шипящим, кипящим, источающим удивительные запахи. И время течёт здесь по особым законам, но нужно спешить, мы приглашены на далекую экскурсию.

Собираемся под часами Капитоля. В назначенное время мы уже сидим в огромном экскурсионном автобусе, с нами Кристиан Тор – экскурсовод Музея изобразительных искусств. Делаем круг по площади и выезжаем на местные «большие» бульвары. Они охватывают город кольцом, так как здесь был когда-то крепостной вал. Едем вдоль канала. Южный канал строился при Луи XIV и стал путеводной артерией, по которой корабли из Средиземного моря попадали кратчайшей дорогой в Атлантический океан. По плану Поля Рике – инженера и автора проекта 20 тысяч строителей соорудили канал. Он и сейчас действующий, только теперь его называют каналом удовольствия, так как на нём теперь чаще проводят отпуск, отправляясь на лодках от Средиземноморья до Атлантики.

К окраинам город молодеет. Здесь идет современное строительство. В Тулузе сейчас проживает 400 тысяч жителей, и здесь строятся многоэтажные дома. Из города движемся старой римской дорогой. По сторонам платаны, средиземноморские сосны.

«Это самая старая дорога Франции, – объясняет гид, – по ней ездили торговцы, служители церкви и военные. Это знаменитая дорога средневековья».

С IX по XII века Тулуза была независимым городом. Управлял городом граф Тулуз. Он приглашал в город торговцев, деятелей искусств. XVXVI века – золотое время Тулузы, во времена Ренессанса город сделал, как мы бы сказали, «бизнес» на пастельных красках. Мы видели растения, из которых делается пастель, похожие с виду на подсолнухи. После цветения голубоватые листики его обрывали и везли на берега рек, где работали мельницы: их мололи. Размолотые дробили, выдерживали, а затем скатывали в шарики и отправляли в города. Пастелью окрашивали шелка и хлопчатобумажные полотна, в церковных зданиях того времени нередки картины пастельных тонов. «Сикстинская мадонна» Рафаэля написана пастельными красками из Тулузы.

Торговля пастелью обогатила город. Разбогатевшим его отцам хватило ума вложить деньги в соборы и церкви и тем донести их до потомков. С 1544 по 1662 года строился и Новый мост. Будущее Тулузы тоже связывают с достижениями технологии. Пригороды города – место размещения многих современных производств и исследовательских центров в области авиации и космической техники, электроники, автоматики, биологии и медицины.

Итак, мы едем по земле древней Окситании. Неширокое, хорошо спрофилированное шоссе обсажено наклоненными в одну сторону платанами, видно, это итог воздействия постоянно дующих ветров. По сторонам подступают к дороге поля. Они в разной стадии. Местами – дразняще голая рыжеватая земля, то – жесткая топорщащаяся стерня, то удивительно равновысокие кукурузные заросли, огромные поля подсолнухов с блинами отцветших тяжелых голов. Поля на живописных, по-разному освещённых склонах. Появились аккуратные виноградники, поражающие чистотой междурядья. И всё в целом – живописная картина ухоженной земли с сельскими различной архитектуры, но одинаково крытыми черепицей домами – напоминает сказку. На голубых и аквамариново-зелёных дальних холмах возникают силуэты старинных замков сохраненными памятниками старины, вписавшимися в современный ландшафт.

И в Тулузе и здесь, в этих местах, расцвела в XI–XIII веках религия катаров, что сродни славянским богомолам. «На земле много зла, но нужно делать добро, чтобы зло исчезло». Катары вели аскетический образ жизни и призывали к морали, ведущей к победе добра на земле, обличали католическое духовенство. Это и составляло ересь альбигойцев.

После убийства римского папы с Севера пришли войска для уничтожения религии катаров. Пришедшие не только искореняли ересь. Они воздвигали соборы, которые должны были демонстрировать могущество новой власти. Стены собора в Альби необычайно высоки. Смотришь ввысь и поражаешься необозримым возможностям человека, построившего шесть столетий назад подобные сооружения из кирпича. Там в вышине выпячиваются из стен химеры. Они лишены обычного утилитарного назначения, не служат здесь стоками дождевой воды, но они – небесполезны, они украшают стены.

Мы вошли в собор через парадный южный вход. Слева от нас тоже экскурсия. Им, как и нам, только на французском, рассказывают, что изображено на центральной фреске – День страшного суда. С одной стороны те, кому открылась дорога в рай, с другой – толпа, отправляющаяся в ад.

Храм посвящен святой Сессиль. Так зовут и нашу переводчицу. Она сама из Альби и хотела, чтобы мы ещё зашли к её друзьям – художникам. Когда говорят о святой Сессиль, мы ей подмигиваем, и она улыбается: святая Сессиль покровительствует поднявшимся в высоту. У стен фигуры из Ветхого Завета, герои различных притч, правда, наряженные необычно – в костюмы XVIII века. Мы весьма слабо разбираемся в библейских историях, но все же большинством голосов признаем в женщине, наряженной в пурпурное платье, Юдифь, попирающую голову Олоферна. Выше над местами для прихожан и красным креслом епископа удивительное каменное кружево. Обычно, объясняет гид, его вырезают из дерева и красят под камень или металл, но здесь действительно каменное, бесценное.

В монастырских стенах размещается Музей Тулуз-Лотрека. Он как и Лаперуз и Жорес, уроженец Альби. В музее ретроспектива формирования художника. Его первые «лошадиные портреты», затем обитательницы публичных домов, гуляки Мулен Руж, плакаты, посвященные отдельным артистам и разным зрелищам.

Балкон прерывает экспозицию. С него открывается неповторимый вид: течёт среди средневековых домов Тарн, через него красивые красные мосты. Сессиль рассказывает, что после дождей вода поднимается очень высоко и перехлестывает через мосты. Но что тогда с берегами? Они довольно низки. Мы жадно любуемся средневековыми домами, обилием красных крыш. Когда-то именно здесь творился весь кошмар альбигойских войн. Теперь городок с 50 тысячами жителей важен и тих и служит влекущей приманкой туристов, местом музыкальных и кинофестивалей. Сессиль не терпится показать Альби изнутри, но нам некогда, ведь мы ещё, сделав крюк, заезжали в Корд, особенный город – крепость на горе, опоясанный стенами в шесть метров толщиной. Мне он напомнил иллюстрации к «Сказке о царе Салтане». До этой встречи я считал, что подобно громоздящиеся ввысь дома, сжатые кушаком стен, – лишь плод воображения художника.

Так что с Альби мы знакомились только с балкона. С его внутренней стороны нам виден фрагмент соборной стены и живописный цветочный луг с ярким ковром цветов. Здесь, наверное, семь столетий назад было ристалище, с этого балкона давался знак, а победителю бросался платок. Впрочем, чудеса на этом не кончаются. Из Музея Тулуз-Лотрека мы попадаем на выставку Родена. Это передвижная странствующая выставка в основном из миниатюр. Внимание привлекает композиция – ушедшая любовь. Все просто. Фигурки мужчины и женщины. Любовь ушла. Она стремится вперед, а он цепляется, волочится… Масса набросков карандашом, акварелью; модели, задумки – осколки, искры таланта.

Спешим к автобусу. Он ждёт у выхода, освещенный закатным солнцем. Софи спрашивает разрешения сесть рядом. И мы несёмся среди полей, по древней дороге с рядами наклоненных платанов. Говорят, местность похожа на Италию. Проезжаем селение с домами XIII века. Узкой улочкой карабкаемся в гору. Люди сторонятся, прижимаются к стенам. Где-то все-таки не можем разъехаться, автобус застревает, зависаем над витриной, в которой свежий фруктовый торт.

Мы проезжали маленькие городки. На площадях у дорог играли в шары, петанк.

– Играют на деньги? – спрашивал я Софи.

– Нет, не на деньги.

И мы беседуем, перескакивая с темы на тему, с красивой француженкой в красивом современном автобусе на старой римской дороге юга Франции. Удивительно, не правда ли?

Я спрашиваю про девушку, чьи портреты на тумбах в центре Тулузы. Не жертва ли СПИДа она? И в силу нашего знания французского мы считаем, что её на деньги общественности отправляют лечиться в Америку. Тема СПИДа нас немножко попугивает. Ведь в «Труде» накануне отъезда мы прочли, что болезнь передается и с кровью, и с потом.

Нет, Софи подобных плакатов не видела, и такие болезни скрывают, а не афишируют. Собирали деньги на лечение глаз, да и то, она считает, потому что заморские врачи внушают больше доверия, не по делу, а так уж устроен человек: чужому больше доверия.

Отчего только здесь наклонены придорожные деревья? Здесь всё рядом и всё иное, даже ветры свои. Там восточней, в Провансе дует знаменитый мистраль, а здесь свой обратный, южный, жаркий, он способен разом заставить пожухнуть листву.

Мы смеемся:

– Сессиль, мы, должно быть, все время под вашим покровительством.

В эти летние дни в Тулузе стояла щадящая среднерусская погода. До чего же красивы обработанные местные поля. Нам, конечно, известно, что здесь исключительно благодатные для земледелия места. Пока. По свидетельству экологов, химикаты, пожирающие защитный озонный слой, приведут к усилению потока ультрафиолета. А это – не только ожоги кожи и гибель планктона, это и сокращение урожайности полей, а в итоге – таяние полярных шапок, затопление приморья, превращение южных плодородных земель в пустыни, а арктических равнин – в зоны плодородия.

Расстаемся на площади Капитоль, опять-таки под часами. Мы в гостиницу, а остальные в ближайшие улочки, где они в полдень оставили машины.

Последний день в Тулузе был ритуально подобен прочим последним рабочим дням. Божеством, всепоглощающим время, был протокол. А когда всё закончилось, сил не было, сидели опустошенные. За мадам Тулуз в комнату подписания протокола пронесли на подносе шампанское, а специалисты, открыв в предбаннике КИСа шкафчики, налили в стаканчики что-то покрепче. Пришел Амин Мамод и подарил роскошное издание о корриде с знаменитыми торо, но, видимо, мысль об этом фотоальбоме он обсуждал с Обри, потому что месяцем раньше тот подарил мне такой же альбом.

Пришла Софи. Последние дни она, отрабатывая, пропадала в зданиях КНЕСа за переводами, а теперь она тоже уезжала и зашла проститься, чтобы потом за рулем одолеть начало пути, который спустя несколько дней завершится в Ирландии. И хотя всё время она хорошо владела языком, в конце, как и при знакомстве, он опять её подвёл.

– Я хочу крепко выпить с вами, – сказала Софи, – оттого что я за рулём.

Но все её поняли. А потом мы летели на север, и полёт – тоже условность, потому что есть во Франции скоростные поезда, летящие со скоростью 300 километров в час. Нам ещё оставалось заскочить в Париж, переспать в заказанном отеле и утром самостоятельно отправиться восвояси.

На этот раз нас не опекали. Нас почему-то бросили. Дени Терион довел нас только до стоянки такси в Орли и, как говорится, помахал ручкой. Слава Богу, мы не растратили последние франки и, не зная расплатимся ли и сколько будет стоить проезд до аэропорта Шарль де Голль на следующий день, погрузились в такси.

В такси по московской привычке мы постарались бы сесть поплотнее, но ограничивали кургузые багажники для вещей, рассчитанные явно на одного. Доехали, заплатив отчего-то по-разному, но в пределах 100–150 франков, до заказанного отеля «Аркад». С вещами нам повезло. Мы оставляли их, наблюдая в лучшем случае издалека.

Потом-то нам объяснили, что делать этого теперь было никак нельзя.

Франция на особом положении, опасаются террористических актов.

Всюду проверки, полиция смотрит сумки при входе в магазин.

Проверяют документы, особенно в аэропортах. Если оставишь чемодан без присмотра, его не украдут, а взорвут специальным полицейским устройством – вдруг там бомба.

И опять скудная возможность пробежаться по Парижу. Но куда, на что посмотреть на этот раз? Я опять иду взглянуть на памятник Нею, что у «Клозери де Лила». Он, как и прежде, с саблей над головой, хотя кругом иная жизнь. На скамье у памятника целовались туристы, с виду без особого энтузиазма, может, считали, что так они походят на парижан.

Солнце уже садилось и освещало лишь правую сторону Сен-Мишель, когда мы двинулись к Сене. Сначала мы постояли, отдав должное, у фонтана Обсерватории с четырьмя сторонами света, с черепахами, рыбами и позеленевшими конскими фигурами, вырывающимися из воды.

Я думал о памятниках и о скрытой в них символике. Вот памятник Гаронне в Тулузе, где реки в образе женщин, каждая со своим характером. Раздвигающая скалы Гаронна и рядом скромная, уступающая в соперничестве Арьеж с опрокинутым кувшином. И памятник на крохотной Boulbonne опять-таки образец взаимодействия: две женщины, одна обнаженная, другая разряженная и с жезлом. И в жизни так: две женщины – или сотрудничество или соперничество, невольно вспомнилась пара Тулуз – Котовская.

Мы двигались по бульвару к другому Мишелю, святому, что тоже взмахивал над головою мечом, и вспоминали наши памятники. Из них первым вспомнился первопечатнику Ивану Федорову.

Первопечатник стоит, как и положено памятникам, не мешая движению, не посреди пути, а сбоку и выше, как бы всему способствуя и глядя на все со стороны. Тут к месту и сквер, и скамейки для уставших, ждущих или задумавшихся. И памятник Гоголю, но не тому парадному, напыщенному на бульваре, поставленному на народные деньги (судя по надписи) от правительства, а сидящему, согнувшись, на пьедестале в маленьком дворе в начале Суворовского бульвара или общеизвестный памятник Пушкину на Страстном бульваре.

Мы так стояли и спорили в центре Парижа около круглой тумбы, что сохранились у нас лишь в фильмах революционных времен, и вдруг заметили на тумбе афишу фильма Никиты Михалкова «Очи черные» – высокий в белом Марчелло Мастроянни и элегантная дама в белом, а с другой стороны темнела реклама фильма «Под солнцем сатаны».

И тут на площади тоже бил фонтан и был открыт вход в Люксембургский сад, а вдоль его ограды бежали любители вечернего бега – рослые девушки с лентами в волосах, юноши в майках и неспортивного вида люди неопределенного возраста. Поближе к центральным дорожкам, где бил фонтан, стояло множество стульчиков, на которых обособленно и созерцая сидели пожилые люди. Мы тоже взяли стульчики и, повернув их каждый в свою сторону, любовались окружающей нас красотой.

Как только возникла короткая возможность vacance, мы едем в Таллинн. Здесь как бы реализуются желания, накопившиеся на французских улицах: заходить в кафе, покупать сувениры и просто красивые вещи, ходить в кино. Мы так и делаем, бродим по улицам с утра до вечера, примыкаем к экскурсиям. В Таллинне как бы для нас пять процентов «французского»: есть кафе, но часто нужно отстоять в очереди, можно что-то купить, но далеко не всё; что-то поддерживается из старинных домов, а что-то разваливается, в двухкомнатном номере интуристского Таллинна ночью при голубом свете с экрана телевизора обнаруживаются пришельцы – мыши. И хотя мы завтракаем в охотничьем зале, отделанном медвежьими шкурами, ночное впечатление не пропадает, и мы стремимся переселиться в другую гостиницу. В маленьком кинотеатре идет показ фильмов Иоселиани. Один из них «Листопад» мне вдвойне интересен, потому что автор – мой сокурсник по Техническому училищу, а «Фавориты Луны» любопытен тем, что он знакомит нас с «Францией глазами грузина».

Именно такой и предстает Франция нашему читателю газет, и особенно характерны отношения между полами. По этому фильму и виденному по французскому телевидению – отношения чрезвычайно свободны. Героиня идёт в постель с любым, стоит позвать. Она делит постель и с прежним, и новым мужем, заходит её подруга, и тут же раздевается, и без тени стеснения залезает в их общую постель.

Ну, а в жизни? Мы жили, как правило, в одиночных номерах, но обязательной в них была двуспальная постель или, на худой конец, вторая кровать, давался двойной комплект белья, и, хотя было известно, что здесь живет мужчина, в туалетной комнате раскладывались гигиенические средства для женщин.

Женщины на улицах ведут себя чрезвычайно скромно. Они не глядят на мужчин, отводят глаза. Исключение составляет их известная часть. Они открыто смотрят на мужчин и спрашивают: «Уи? – Да?» Каких их здесь только не встречается на определенных улицах и в переулках, отходящих от главной улицы, всех оттенков цветов кожи, старых и молодых. Они дрожат полуобнаженные, выстаивая так в любую погоду, а иногда одетые в шубу, под которой только белье.

По Таллинну можно много бродить, любоваться башнями старого города. Их сохранилось здесь 28 и два километра крепостных стен – хранителей истории. По возрасту Таллинн примерно ровесник Москвы; по происхождению – датский город, потом он был продан Тевтонскому ордену, а Петр Первый взял его штурмом. Если примкнуть к официальной экскурсии, то гид покажет вам Преображенскую церковь, где прадед Пушкина, сын эфиопского князя Абрам Петрович Ганнибал венчался со шведкой – прабабушкой поэта.

Мы погружаемся в эту далекую жизнь, ходим на центральной площади вокруг столба, что служил местом наказаний. Около него наказывали за измену, за сплетни (хорошо бы за это наказывать и теперь), и прохожий и сам мог принять участие в наказании: плюнуть, стукнуть, но не убить.

Со мной происходит как бы отстранение: на работу не звоню, о событиях в остальном мире узнаю из газет. На пресс-конференции, посвященной подготовке к президентским выборам, выступил Жорж Марше. Он отметил снижение уровня заработной платы и пенсий, свертывание социального обеспечения. «Во Франции три миллиона безработных», – отметил главный коммунист Франции.

Французская экспедиция обследовала знаменитый «Титаник», затонувший в 1912 году. Высказывается предположение, что корабль погиб не от встречи с айсбергом, а от пожара, начавшегося после загрузки угля в Бельфасте, и в результате – взрыв.

В Чаде тревожная обстановка. Франция подстрекает к активизации США, к увеличению поставок зенитных ракет «Стингер».

Накаляется атмосфера и в экзотическом месте земного шара – Новой Каледонии. Эта заморская территория к востоку от Австралии составляет примерно три процента площади Франции, а проживает в ней треть Тулузы – 145 тысяч человек. Коренных жителей – канаков здесь меньше, чем выходцев из Франции и рабочих, завербованных в соседних странах. Существует расовая напряженность, национальная нетерпимость, которую ярко выразил в свое время Мериме в новелле «Кармен». Если отбросить экономическую основу отношений, в центре её – любовь к своим и безразличие или ненависть к людям иного племени.

В сентябре 175 лет Бородинскому сражению. Газеты слабо муссировали достоинства и недостатки Наполеона, отказывая в признании его военного гения. В современном понимании Наполеон, мол, не был великим полководцем. Он был героем одного генерального сражения, в затяжных баталиях он был обречён. Он концентрировал усилия и шёл на всё, перешагивая через мораль, потому что окружающие творцы истории оправдывают победителя. Так получилось и с началом Отечественной войны 1812 года. 12 июня на балу у генерала Беннигсена император Александр I узнал, что в этот день «великая армия» Наполеона без объявления войны форсировала Неман в районе Ковно.

Укомплектованная и обученная французская армия – победительница Европы была уверена в себе. Но русским слава её была не указ и, как говорится, нашла коса на камень. В 124 километрах западнее Москвы, у села Бородина, именно 175 лет назад произошло знаменитое сражение. 135-тысячная французская армия и 120 тысяч русских войск вошли в жестокое соприкосновение.

Наполеон перекроил до этого карту Европы. Его победы в Египте подтвердили всемирное могущество, но его смущал гигант на востоке, и ход истории решался теперь на полях России. В Бородинском сражении армия Наполеона потеряла треть, и, хотя двигалась по инерции вперед, судьба ее была предрешена. Из всех проведенных сражений, сказал Наполеон, «в битве под Москвой выказано наиболее доблести и одержан наименьший успех».

Россия не раз защищала Запад от восточных нашествий. Большой кровью тормозились орды Чингисхана, Батыя, Тамерлана. В наши дни в мясорубке второй мировой войны на российских полях были перемолоты отборные фашистские войска.

Русские по природе – миролюбивы. Менее других подготовленные к войне, они гибли больше всех. Западные историки удобно для себя объясняли жертвенность и гибель россиян их фанатизмом, хотя на деле всё обстоит наоборот. Славянские натуры более чувствительны и потому больше любят и ценят жизнь, но жертвуют ею сознательно ради всеобщего спасения.

В целом огромная нация, как добрый великан, миролюбива и добра. Не склонная к саморекламе, она добродушно взирает на то, как рисуется её портрет и многое пишется фактам вопреки. Русские – удивительно миролюбивы, трудолюбивы и талантливы; чтобы вывести их из терпения, нужно много сил, но породившие ответную реакцию часто пеняли на себя: русский не мелочно расчётлив и в гневе неукротим.

Чтобы убавить патетический тон, отметим спортивную ничью, отмеченную газетами в эти дни. В Лужниках в отборочном матче чемпионата Европы сборные СССР и Франции сыграли 1:1. Звезды прославленной сборной: Платини, Тигана, Жирес, Босси – уже не играют в футбол, без них национальная команда Франции не попала в финал.

Закончился суд над Матиасом Рустом. На юридическом языке летчиклюбитель из ФРГ обвинялся в незаконном въезде в СССР, в нарушении правил полетов и злостном хулиганстве. Снова обсуждался майский полет, в котором Руст «ради шутки» на легкомоторном спортивном самолете «Сессна-172П» пересёк границу в районе Кохтла-Ярве, дрожал, встретившись с советским перехватчиком. В памяти ещё была история с южнокорейским самолетом, и наши летчики не решились сбить нарушителя.

Самолёт Руста пересек несколько «воздушных коридоров» и около семи часов, облетев Кремль, сел на Москворецком мосту. Руст виновным себя признал, но отрицал хулиганское поведение над Красной площадью, и был приговорен судом к четырем годам лишения свободы.

Газеты также сообщали о раскрутке гироскопов-гиродинов модуля «Квант», об удачном запуске французской ракеты «Ариан». Этот запуск, 19-й по счёту, был выполнен после годового перерыва после срыва запуска ракеты-носителя из-за неполадок в двигателях третьей ступени. В США утверждено финансирование программы «звездных войн». Последней каплей в сенате явился голос вице-президента Буша. Голоса сенаторов разделились, пятьдесят на пятьдесят, и Буш склонил чашу выравнявшихся весов в сторону милитаризации космоса.

Мы бродим по таллиннским улочкам и площадям, и как-то раз на площади Победы зашли на выставку в зал Союза художников. Рядом, перед входом в него, на углу гужевались доморощенные панки, а тут за стеной было строго и тихо, и ходила спокойная публика, зорко вглядываясь в огромные полотна.

Петер Нагель из Кёльна в отличие от своего знаменитого тёзки, который действовал не мудрствуя лукаво и больше изображал, заставляя задуматься. Смотреть его выдуманные и нарисованные картины было интересно. «Дискотека Нью-Йорка», «Трюк II» и «Трюк IV» с перекладиной, мужчина с воздушным змеем – всё это было не просто изображением, а философией, совмещением изображения и мысли, заставлявшим задуматься. Так, говорят, умел и Марк Шагал, чья выставка открылась в музее Пушкина в эти дни. До поры до времени я не видел его картин, за исключением нескольких репродукций, и долго считал его экспортером отечественного искусства, сохранившим по словам Д.С. Лихачева самобытные черты «народной еврейской культуры, народной белорусской культуры и русского лубка». Однако, побывав и в его музее в Ницце, я не увидел его. Вернее, он не произвел впечатления на меня, а картины Нагеля заставляли задуматься, связывали сиюминутность – клоунаду каждого дня с общечеловеческими проблемами, точно как газетные снимки фотоспутника напоминали о «домокловом мече» – озоновой дыре над Антарктидой.

Мы спешим, как говорится, в ногу с временем. Вчера, накануне отлета, перевели часы назад в связи с отменой летнего времени, сегодня в аэропорту Парижа ещё назад – по-парижски.

В Тулузу мы прибыли к концу дня. Уже в коридоре, только что покинув самолёт, мы видели, как на лётное поле садились диковинные самолеты – мы прилетели в разгар авиационного праздника.

Автобус выруливал среди сонма припаркованных машин, а мы всё видели, как садились самолеты, как из чрева пролетающих машин высыпались фигурки и небо аэродрома расцвечивалось пятнами нарядных лепестков. Далеко не все парашюты выглядели зонтиками, одни походили на змеев, на многоэтажные этажерки или не походили ни на что. На зданиях, окружавших аэродром, стояли люди, кричали, махали, а мы ехали, постепенно набирая скорость, и, наконец, приехали в гостиницу у вокзала – «Новый Орлеан».

Пока мы разбирали ключи с огромными блюдцами – брелками, на нас со стены строго смотрела Орлеанская дева. Мы поднимались на второй этаж по винтовой лестнице, где стоял настоящий тяжелый якорь, о который можно было расшибиться в темноте.

Гостиница изнутри напоминала старинный заросший пароход, вывернутый наизнанку, отчего мостики многоэтажных палуб оказались внутри, окружая патио второго этажа. С этажей свисали гирляндами растения, и, казалось, пароход, брошенный в джунглях, уже красиво зарос, как бывает в кино. Пассажиры верхних этажей видели обитателей нижних палуб, и это делало гостиницу похожей на галереи итальянцев или грузинский двор. Было слышно и видно и можно было переброситься словом и посмотреть, сидит ли кто-нибудь внизу за столом. Знакомились с комнатами, из которых некоторые оказались в запущенном состоянии; в гостинице шел ремонт. И эти «предремонтные» комнаты были обставлены древней мебелью, трогать которую было опасно. Были здесь и глухие номера с окном, выходящим лишь на внутреннюю палубу, и это так не вязалось с обычным французским комфортом. Постепенно всё утряслось.

Мне досталась уютная маленькая угловая. От неё перед этим отказалась руководитель нашей делегации медпатронесса Ада Ровгатовна. Её, по-видимому, не устроил уютный закуток, так как там вряд ли можно было бы собрать совещание. А мне моя комнатка нравилась. Окно выводило на разновысокие крыши гостиничного двора, не того ремонтного, куда сваливался строительный мусор, а другого, чистого, и ступеньки разновысоких крыш украшали вид из окна. На окошке, как водится, были жалюзи. Основную площадь комнаты по-прежнему занимала широкая кровать, а ванная была розовой, с огромным зеркалом.

В эти дни в Тулузе заканчивался какой-то форум социалистической партии, и внизу, около портье, рядом с доской с ключами, где стоял непонятно как втиснувшийся стол с креслами по бокам, пожилые женщины – партийные функционерки – постоянно оживленно разговаривали и доброжелательно улыбались, при нашем появлении прерывая разговор.

Мы работали на этот раз в здании КНЕСа, в помещении его КИСа, в его «предбаннике», в двух больших продуваемых комнатах, разгороженных временными перегородками. Первой прямо у окна располагалась аппаратура «ЭРА». Как и всё во Франции, её конструкция казалась нам избыточной. Мы пытались улучшить эту «суетливую» конструкцию, в которой много, нам казалось, от путешествующей дамы, когда она из дорожной сумки достает кошелек, из кошелька ключ и отпирает чемодан. Нам к тому же стало казаться, что для французов это не дело, а какая-то деловая игра.

– Для чего, – спрашивал я, – будут использованы эти достижения? Ведь усилия при осуществлении проекта – велики и хотелось иметь реальный полезный выход: например, работающую антенну.

Но на эти вопросы я получал уклончивые ответы. Впрочем, спрашивать было некогда. Была работа и работа. И к тому же, пожалуй, был очередной деловой пик. Это было заметно и по косвенным признакам. Никогда вместе с нами не работало так много переводчиков. Среди них и технически подкованный и доброжелательный Мишель Шереметьев, и красивая большеротая Элен, тоже русская по происхождению, но с фамилией Рунге. Она точно сошла к нам на встречу с рекламного плаката. И грузноватая Варвара, имевшая корни в России, иногда она отличалась тяжелым недобрым взглядом, но к нам она относилась на редкость хорошо. Конечно, нехорошо так говорить о женщине, но здесь ведь говорится об объективном впечатлении. Варвара порой мне напоминала хищника, который смотрит незаинтересованно, но горе тому, кто поверив, зазевается. Хотя по делу совсем наоборот, она старалась всем помочь, подсказать и делала это бескорыстно и ненавязчиво. Невысокая, подвижная Мари-Жан, гибкая, как обезьянка, была генералом для переводчиков; задумчиво-сдержанная Шанталь; Сессиль с вечными приключениями: то ей мешает прибыть забастовка, то она в гипсе со сломанной ногой. Паскаль – француженка с гуманитарным уклоном. Вообще, если их разделить, как в спорте, по весовым категориям, то переводчицы-француженки составляли бы легкий и наилегчайший вес, а переводчицы из эмигранток – средний и тяжёлый. Они переводили нам на все лады, из всех углов нашей рабочей комнаты (словно чириканье в лесу) непрерывно слышалась попеременная русско-французская речь.

Работа была напряженной и отнимала силы и нервы, и все же, когда мы возвращались домой, нас тянуло на дежурный маршрут. Нередко мы покидали автобус по дороге и выходили на шумную в эти недолгие часы Эльзас-Лорен. Затем несколько часов спустя, когда закроются магазины, улица сделается абсолютно безлюдной, и только группки вызывающего вида подростков будут шататься по безлюдным тротуарам, а приличная публика будет на бульварах и площадях, у столиков кафе, в сквериках, на людных перекрестках.

Постепенно смещаемся к истоку Эльзас-Лорен. Наибольшее скопление народа у автобусной остановки, у скверика с донжоном Капитоля. Здесь – табло электронной информации, здесь памятник Жоресу – выходцу из этих мест. В небольшом скверике бьют фонтаны, и вода течет речушкой через сквер, деревенский мостик с вечными деревянными бревнышками и слегами, вылитыми из бетона с сучками и корой. Газоны изогнуты, и на них среди зеленой травы различные цветовые пятна. Здесь приятно присесть, задуматься, отдохнуть.

Там, где центральная Эльзас-Лорен упиралась в многоэтажный универмаг «Лафайет», а по левую руку находится влекущий меня огородно-садово-цветочный магазин, небольшим поворотом наш путь выходил на Страсбургский бульвар. От него начиналась улица Баяр. Она шла к вокзалу и вечно была оживлена. По утрам с вокзала спешили к центру города студенты и служащие, к концу дня по ней совершался обратный ток. И на ней в последнем ее звене, где к ней примыкали зловещие полупустые кварталы с развлекательными заведениями, голыми кафе, где дежурили женщины легкого поведения, и одна – постоянная, в юбке минимальной длины, – всегда стояла с красивым маленьким пудельком. В этой части Баяр активно попрошайничали панки. Молодые, нелепо подстриженные парни подпирали спинами железную плоскость – жалюзи какого-то склада, рядом с ними литровые бутылки вина. По тротуару текли вино и моча, и кто-то из них прилипчато приставал к прохожим и попрошайничал, и редко они не околачивались здесь. Парни просили настойчиво, но отличались от бритоголовых, что встречались в центре или на узких улочках старой части города, у этих не было колец с шипами и вызывающей татуировки. Бритоголовые называли себя «санитарами города» и боролись, по их словам, и с торговцами наркотиков, с панками, красными евреями, арабами, неграми. Иногда по стране прокатывались волны насилия и их, как правило, невозможно было предвидеть и предсказать.

Рано утром мы покидали гостиницу и совершали утренний круг по улицам города. А когда просыпали или в непогоду, то, проснувшись, включали телевизор. Даже ночью его экран не пустовал, и по дежурному каналу повторялись новости.

Семь утра. По второму каналу смотрю последние известия. Диктор телевидения по-приятельски, но не фамильярно, здоровается с телезрителями, и идут видеосюжеты. Первым в выпуске в Кремле М.С. Горбачев; авианосцы в Персидском заливе, авиационная катастрофа, партизаны идут с оружием. Странно смотреть как бы всё наоборот: представители по-нашему миролюбивых сил с оружием и показывают убитых ими мирных людей. Как и фильмы, где русский разведчик безжалостен и жесток, и это в конце концов ведёт к взгляду «Ох уже эти русские», с которым и нам пришлось сталкиваться. Но об этом позже, а теперь, как всегда в конце последних известий, сообщение о погоде. Утренние новости вообще сообщаются непринужденно, но особенно – сообщения о погоде. У карты Франции красивая молодая женщина. На карте видно, где черные тучи и дождь, сверкают молнии или оранжевое, в форме ромашки, солнце. Женщина предрекает погоду, словно делать ей это очень весело, и ведущий подыгрывает ей. В Париже дождь, а рядом с Тулузой на карте солнце, и температура + 20°, и женщина смеется то ли над погодой, то ли над прогнозом, и ведет себя так славно, что, если даже и ошибётся, мы простим её. Погода будет сообщаться и в 7.30 и в 8.00, а теперь в 7.10 – гимнастика.

Красивая Ж. Мозон в спортивной блузе и джинсах поет и делает «спортивные движения», а в основном принимает разнообразные позы на фоне чудесной природы. Она похожа на молодую Далиду, красиво движется, и легкий ветерок треплет ей волосы.

Пора завтракать. С «корабельного мостика» бросаешь взгляд на накрытый на втором этаже стол, спускаешься, и вежливая горничная приносит или кофе нуар (я поначалу, оговорившись, попросил вместо нуар суар, вместо черного вечерний кофе, чем озадачил немало горничную), или чай в кружечке с крышкой, апельсиновый сок, а также джемы, масло, неизменную булочку круассан и румяные куски батона – словом, обычный набор.

Тут же, на столике, запечатанные утренние газеты, и специалистымедики, из тех, что побойчей, разрывают их изящные обертки и листают многостраничные газеты за кофе. Я же не решился ни разу: уж больно красиво они запечатаны, да и что поймёшь с нашим знанием языка. Всё то, что сумеешь вычитать, известно из телевидения: 1 октября по всей Франции забастовки в защиту занятости; в парижском пригороде Булонь-Бийанкур на заводе «Рено» увольняют коммунистов и активистов ВКТ. В знак протеста по большим бульварам от площади Данвер-Рошеро до Восточного вокзала десятки тысяч протестантов вновь образовали живое кольцо. Правительство поощряет режим Претории. В Париже министр иностранных дел ЮАР Р. Бота встретился с Ж. Шираком.

В пятницу в автобусе переводчица Елена сказала, что тулузское радио известило слушателей о предстоящем посещении выставки СИТЕФ советской делегацией. Делегация это – мы. Работа не прерывается.

Перед обедом мы в узком составе отправляемся на выставку. Символом её выбрано волевое целеустремленное женское лицо, а его продолжением светящиеся контуры, схемы, провода – совмещение таинственного и электронно-воплощенного.

Машины, флаги. Нас проводят через служебный вход. Заместитель директора выставки мсье Иванофф объясняет, как расположена экспозиция в огромных растянувшихся и соединенных друг с другом зданиях. Он говорит: «Если потеряетесь, то путеводной нитью будет для вас красная ковровая дорожка. Найдите ее».

Вчера к тридцатилетию первого спутника французское телевидение показало вехи развития советской космонавтики. Теперь мы знакомимся с западной технологией. На стендах «Аэроспасиаль» макеты самолетов и раскаленный при спуске в атмосфере «Гермес», ракеты, ракеты, а вот и сам «Гермес». По лестнице в кабину поднимаются посетители. Сначала идут по расписанию только делегации, и мы недолго ждем. Затем французское телевидение просит представителя Главкосмоса Богомолова продемонстрировать осмотр «Гермеса» для телевидения, вместе с ним телевидение интересуется Адой Ровгатовной и космонавтом Олегом Атьковым.

Вечером мы все идем на приём в мэрию. Пересекаем площадь Капитоля. Входим в центральный вход, где во внутреннем дворе Генриха IV плита с золотыми буквами извещает, что здесь в 1632 году казнен герцог Монморанси.

Поднимаемся в длинный зал, украшенный картинами. Здесь собирается публика. Наконец, нас впускают в красивый зал великих людей, где на стенах скульптуры выдающихся деятелей Франции, рядом с ними обнаженные женские фигуры, которые выражают восхищение и ласкают их, расписные стены и потолки. В центре зала мэр города Тулузы и президент региона Южных Пиренеев Доминик Боди говорит слова приветствия представителям советской космонавтики, представители общественности – организаторы и участники выставки СИТЕФ аплодируют его словам.

– Среди нас присутствуют выдающиеся представители советской космонавтики, – говорит Боди. – Мы награждаем их памятными медалями.

Кто же это? Оказывается, всё те же – Богомолов, Котовская и Олег Атьков. Не забыто и то, что до тех пор самая длительная космическая экспедиция трех землян Кизима, Соловьева и Атькова, состоявшаяся три года назад, теперь превышена.

Очень приятно курят фимиам французы. И, послушав их, хочется поверить, что именно эти «три богатыря – создали, внесли и развили»: бывший министерский работник, начальник отдела Главкосмоса, а теперь глава нашей делегации Евгений Богомолов, врач-космонавт Олег Атьков и руководитель медгруппы Ада Котовская.

Буферный Главкосмос, пожалуй, можно сравнить с чистеньким заводоуправлением, недавно воздвигнутым над рудником космического труда. Там в глубине – подземка, а над ней в чистом и светлом здании подсчитывается выручка. Если в начале проекта Главкосмосом ещё изображалась какая-то деятельность, то в конце, перевалив работу на нас, его чиновники превратились в кенгуру, совершавшие прыжки за границу и обратно.

У меня нет предубеждения к врачам. (Русские и французские врачи всегда были примером смелости и самопожертвования.) К тому же врач-космонавт – носитель особых свойств. Что же касается Атькова: все знали, что он протеже Чазова – главы тогдашнего придворного 4-го управления Минздрава. В полете днём он, как правило, спал. Ночами, должно быть, не спалось, а днём отсыпался, но экипаж заботливо его опекал. Третьей «выдающейся» была Ада Ровгатовна.

– Не назовите ее Адой Рогатовной, – предупреждали новичков.

Ада для нас – персонаж юмористический. В её биографии обязательно присутствует исторический элемент о том, как молодая в те времена Адочка вместе с Главным конструктором С.П. Королёвым (можно и просто СП) отправляла в космос первых собачек. Теперь она уважаемая медпатронесса, «крёстная мать» зарубежных медикобиологических проблем. Чаще мы видим её в единоборстве с французской стороной за каждый день зарубежного присутствия с её основополагающими экспериментами вроде взятия мочи. Можно полюбоваться со стороны, как она бьет крыльями и заслоняет собой коллектив. Рядом в творческом порыве её сотрудники. Чуть запахло измерением и подключается специализированный институт, и новые доктора наук вступают в борьбу за зарубежное присутствие.

В поездках Ада Ровгатовна (точно в пьесах А.Н. Островского) окружена застарелыми девушками-приживалками. Отбросим уничтожающие её оценки из конкурирующих женских уст, как крайние, доверим суждение о компетентности её квалификационным комиссиям. Ведь главная польза её и образ выявляются не в том, а когда она с шаблоном ноги и листочком с размерами домашних в руках обходит супермаркет «Корфюр»: подходит, отходит, снимает и надевает очки, в этом она вся – заботливая бабушка.

Ну, ладно, вручили медали, выступили в ответ, и все подходят к столам и пьют шампанское.

После этого нас везут очень далеко. На берег красивого озера. Считалось, что прием в мэрии закончится раньше и мы полюбуемся видом озера, но теперь темно, и приходится верить на слово. Мы проходим в старинный дом, где все настоящее от старины. Здесь лежат пожелтевшие журналы, стоит деревянная прялка. Все шкафы и комоды – старинные, и кажется, что откроешь дверцу, и она отвалится. Перед ужином предлагается сухое вино со смородиной, аперитив под названием «Кир», а когда мы возвращаемся, то удивляем французов тем, что во втором часу ночи в автобусе продолжаем говорить о работе.

4 октября – день особенный. Во-первых, тридцать лет космонавтике, к тому же воскресенье, и я решаю целиком посвятить его знакомству с французским телевидением.

Я из поколения, вступившего в сознательную жизнь в начале практической космонавтики. Мы учились в школе и в институтах, когда ракетная техника совершала первые шаги, и только от наших начальников – основателей отечественного ракетостроения – мы изредка, по торжественным случаям, слышали скупые рассказы о исходных делах, приведших затем к космонавтике.

Первые месяцы мира. С подземного завода в Тюрингии отправляются в Соединенные Штаты узлы и детали Фау-2, переселяется в США и их разработчик Вернер фон Браун, возглавивший затем американский космический проект «Авангард». Мы редко слушаем теперь тех, сохранившихся в рядах создателей космической техники настоящих друзей – соратников С.П. Королева – о тех далеких временах становления, о днях и ночах Капустина Яра. И первое слово об этом Б.Е. Чертоку. «Все было, казалось, нам тогда по плечу. Мы только что разгромили фашизм, мы доказали, что можем создавать технику лучше передовых капиталистических стран и приступили тогда к созданию отечественного ракетостроения. Мы шли тогда на ускоренные летные испытания».

В проекте «Авангард» из 11 пусков ракет только три оказались успешными. У нас же из первых семи запусков только три были неудачными. И вот 21 августа 1957-го межконтинентальная ракета Р-7 («Семёрка») достигла района Камчатки, и осенью того же года, именно 4 октября первый ИСЗ начал витки вокруг Земли.

«Давайте откажемся от привычных традиций», – говорил С.П. Королев, и проектанты, конструкторы, технологи отправлялись в цеха, где по эскизам изготовлялись конструкции. Сроки создания II и III советских ИСЗ были кратчайшими, интервалы – месяц. Первый американский искусственный спутник Земли «Эксплорер-1» вышел на орбиту через четыре месяца после нашего спутника, его масса была на порядок меньше нашего первенца.

Королев стал основателем новой отрасли техники. Он неизменно отстаивал свою позицию, не боясь гнева верхов, хотя годы лагерной жизни могли научить его бояться. Он был щедр и раздавал разработки КБ другим организациям, оставив себе лишь пилотируемые полеты.

По чудесному японскому телевизору в номере я увидел массу интересных вещей. На помост, воздвигнутый над фонтанами Трокадеро, взошли участницы Второго международного фестиваля мод – манекенщицы, парижское небо расцвело фейерверками, рисовавшими модели «от кутюр», вспыхнули струи фонтанов. Стройные фигуры в черном и кошачьих масках демонстрировали выдающиеся драгоценности.

И, видя это, я думал, что и мы в технике «от кутюр» и идём впереди, а общество отстает и ругает нас. Но нам нельзя опускать руки, это всё равно, что в свое время игнорировать пар, электричество, магнетизм. Мы просто на острие эпохи, или, как сказал в свое время мой прежний шеф – академик Б.В. Раушенбах: «такова наша собачья доля».

Телевизор в номере дает вам новое качество. Ты ведешь как бы активный поиск, переключая программы, но ничего не смотришь до конца. В этот раз я просмотрел до конца только «Корпорацию моих врагов» с Бельмондо, который, выйдя из тюрьмы, наводит всюду порядок. Я посмотрел кусочками и о Мирей Матье, и о Брижит Бардо с сонмом опекаемых ею животных, не увидел, правда, сериала «Америка», который тоже шёл в эти дни.

Впрочем, то, чего я не увидел, а мог бы, можно долго перечислять. Из увиденного запомнились вечера – встречи на Елисейских полях, которые вел удачливый импрессарио наших дней – Мишель Дрюкер. Представляя гостей, он делает это умело. Он был прежде футбольным комментатором, и в этом мире искусства он – словно рыба в воде, и приглашает нас с собой в эту музыкальную среду. И вот мы все вместе плаваем, наслаждаемся или удивляемся, или возмущаемся в душе, потому что у Дрюкера не только показ и представление, но и желание расшевелить, обнажить скрытые пласты, суть интервьюируемого человека.

Итак, 4 октября. Первый выпуск новостей по первому каналу. Фоторобот рисует портрет преступника – этакого очкарика с винтовкой в руках. Полицейские разгоняют студенческую демонстрацию. Шармонгольфьер готовят к запуску. Поросенок сосет корову на лугу. И вот, наконец, родное и главное – зал нашего Центра управления полётом. Космонавты Юрий Романенко и Саша Александров в станции: говорят, машут, и это здорово.

Целый день щелкаю ручками. Это фигурально; ручки нет и в помине, а только обозначения на пластине, и твои прикосновения меняют и сочность красок, и звук, и яркость, и, наконец, программы.

Что запомнилось? Групповой пилотаж в небе над Мон-сен-Мишель.

Самолеты летали строем и под конец пустили розовые и голубые дымы – шлейф и росчерк полёта. И чудо-Сен-Мишель, «словно выпрыгнувший из моря, дрожащий в солнечных лучах и призрачный, словно мираж». Устремленные вверх гранитные склоны, старинные стены аббатства и башня со шпилем. Как писал Мопассан, уроженец этих мест: «В небе высился причудливый хаос стрел, гранитных цветков, арок, перекинутых с башни на башню – неправдоподобное, огромное и легкое архитектурное кружево, как бы вышитое по лазури, из которой выступала, вырывалась, словно для взлета, сказочная и жуткая свора водосточных желобов со звериными мордами…» Это сказано точно, мне тоже смотрится Мон-Сен-Мишель выныривающим из марева моря со сверканием бликов «дорожки к счастью», сказкой на русский манер о царе Салтане и прообразом ракеты, устремлением вверх.

Наезд камеры. Зрители на стенах. Их множество. Вертолет несёт фигуру святого, золотую, сверкающую на солнце, он в шлеме и латах и взмахивает мечом. За спиной его крылья, но он не летает, а у ног его извивается дракон. Вертолет поднимает святого на гору Святого Михаила. Почему? На этой неделе церковь отмечает его день. Телевидение показывает по очереди летящий вертолет и смельчака, карабкающегося вверх по отвесным стенам. Все выше, выше, и вот апофеоз: святой доставлен на вертолете, а этот смельчак забрался туда безо всякой техники.

Переключаюсь. По другой программе симфонический оркестр играет под крылом «Гермеса». Корабль ещё не создан, это его макет, но мы его видим на открытках, в журналах, началась повсеместная реклама: нужно приучить и убедить всех, что «Гермес» – будущее.

А по первой программе чудесно поют и танцуют дети и зрители – дети.

А в заключение раздают призы. Один малыш выбирает магнитофон «Шарп», другой – телевизор, девочка получает путевку на Канары. И вот финал – выступавшие и зрители перебрасываются большими желтыми и голубыми воздушными шарами.

Потом начались скачки девушек-жокеев, а потом чуть попозже в передаче «А la Folia…» – «страстно» разыгрывались престижные призы. На трибуне и президент Миттеран. Лошадей заводят в стартовые кабинки, а потом открываются створки, и начинается заезд. Скачут кучно. Комментатор захлебывается, кричит. Впереди рыжий конь, хвост его пламенеет на ветру, мелькают белые чулки. Наездник в полосатой майке желто-черный, как пчела. Его догоняет другой, в красном жилете с белой звездой на спине. Кони стелются по земле и скачут, скачут. А в начале заезда фавориты держались где-то позади.

Потом ведущий берет интервью. На одном наезднике под кожаной курткой красная майка, а на ней серп и молот, звездочка и надпись «СССР», такие мы видели в здешнем магазине, и идет разговор и мелькают слова «Советский Союз» и «политик». Вдалеке играют Марсельезу, и, когда отвечает второй жокей, в глаза бросается кольцо в его ухе.

Выходит рок-группа. Перед выходом её интервьюируют, и здесь же стоят поклонники, ожидая автографы, а у одного из певцов в ухе два кольца.

Переключаю канал. Там тоже музыкальная передача. Оркестранты в белых брюках и вечерних туалетах. Играют танго, да и сама передача называется «Танго». Публика, встав из-за столиков, танцует. Саксофоны, трубы, скрипачи в красных рубашках с воланами на рукавах. Сцена задекорирована под корабль, и танцуют на палубе корабля. Фоном рубка белого корабля, по окнам бегут огоньки. «Пароход белый, беленький, черный дым над трубой, мы по палубе бегали, целовались с тобой…» Играют аккордеоны. Ведущий Жак Мартен в костюме капитана, он душевно поёт, и все танцуют танго. Женщины в бальных платьях, с оголенной спиной, сверкают драгоценности.

А потом – пианист за белым роялем и соло саксофона. Играет бородач. Мелодия в стиле буги-вуги. Кавалеры вертят дам. Молодые люди в белых фраках и бабочках, часть из них в форме офицеров флота. А оркестр опять уже в белых брюках и черных пиджаках. Пары вертят друг друга, а музыканты по очереди солируют. Музыка кончилась, все аплодируют, оркестр встает. Кланяется руководитель в красном пиджаке.

Поёт певица в черном с блестками платье до земли, с голыми плечами, в перчатках. Она молода, красива стандартной, без изюминки, красотой.

И снова «Адью мучачо». Певец в жилете, расшитой рубашке, оркестр в красном. Скрипки, маленькие гармошки, в высоких бокалах между столов разносят зеленоватый напиток. И достоверность настоящей палубы; белые поручни и капитаном Жак Мартен.

В 18.30 по шестому каналу прямая передача из Брюсселя. Волейбол: СССР – Франция. Идет четвертая партия, наши в красном, показ и сверху и сбоку. Бьет номер одиннадцатый СССР – прекрасно, и крики «советик, советик». С попеременным успехом, две партии выиграли, одну проиграли и эту пока проигрывают. И дальше – спортивная передача обо всем: футболе, теннисе, боксе, регби, хоккее и время от времени прямое включение – волейбол.

Позже начинаются фильмы: полицейская серия, чувствительные американские, чаще старые, новые идут по особому платному каналу «плюс», как и остальные завлекательные передачи, спортивные прямые включения, но это особый платный канал, и в гостинице его не смотрят.

Трудно, конечно, нам объективно судить о фильмах, не зная языка, хотя видеоряд и есть основной язык фильмов, но лучше смотрятся фильмы с закрученным сюжетом, авантюрные, приключенческие, детективы. Вот начинается фильм с Жераром Депардье, который здесь играет всех и вся. А фильм действительно увлекает, но в этот момент Ада Ровгатовна – на этот раз наш руководитель делегации – объявляет общий сбор. Она вообще любительница собираться, и, хотя, наверняка, будет всего лишь банальное объявление, приходится выключить телевизор и отправиться в её огромную комнату. Собираются все, с шутками рассаживаемся, ждем, оказывается, все смотрели фильм с Депардье, и тут он, в номере, на экране, но он «коллективно» не смотрится. «Тем более, – объявляет Олег Атьков, – у нас чёрный день. Сегодня Юрий Романенко разменял 237 суток и превзошел наш рекорд». И мы, конечно, чуть-чуть поговорили на эту тему. Ада Ровгатовна действительно объявила что-то, и мы разбежались по номерам.

В последний день нашего пребывания во Франции в английском городе Брайтоне открылся конгресс МАФ – Международной астронавтической федерации. Его лозунгом стала тема «30 лет прогресса в космосе». Казалось, участниками его овладела гигантомания. Обсуждалось создание мощных орбитальных комплексов и базы на Луне и пилотируемый полет к Марсу с высадкой на его поверхность.

Гигантские бублики – города О'Нейла с их миллионным населением – дополнялись проектами индустриальных пригородов Земли, а о создании транспортных средств – космических самолетов говорилось как о само собой разумеющемся. Специалисты работали в 69 секциях, но общий энтузиазм подогревала и присутствовавшая здесь околонаучная публика, которой немало и при литературе и при кинематографе и у которой ни капли ответственности, но огромный размах.

Все, что мы видели на стендах СИТЕФ, получало здесь подтверждение и развитие. Французы рекламировали свой «Гермес», в ответ англичане предлагали конкурирующий проект «Хотол» – космический самолет с горизонтальным взлетом с аэродромов и посадкой на аэродромы, с полезной нагрузкой восемь тонн.

Японцы заявили о своем многоразовом космическом корабле, который взлетит в конце нынешнего тысячелетия. Его водородный двигатель при атмосферном полёте будет использовать окислителем атмосферный кислород. Он станет не только космическим кораблем, но и сверхзвуковым самолетом, для старта его будет использоваться обычная взлётная полоса. Давались расчеты, сообщалась длина – 77 метров, при массе в 350 тонн.

При этих заявках ещё не рожденный «Гермес» в какой-то мере выглядел устаревшим кораблем, он просто выглядел вариантом техники сегодняшнего дня. Ведь он стартовал на спине ракеты вертикального взлета «Ариан-5». Руководитель проекта А. де Леффи, представляя корабль, сообщал данные первенца: длина 15,5 метров, при лётной массе на орбите в 21 тонну, три тонны полезного груза и экипаж из трёх человек.

Франция и здесь была верна традиционному подходу. Пусть нас опередили, но мы создали экономичный носитель – ракету «Ариан», и эта экономичность поможет нам привлечь различных пользователей и оправдать затраты. Но впереди должна шествовать реклама. Шумиха с якобы украденными секретами «Ариан» – один из видов рекламы: «смотрите, наша ракета настолько совершенна, что даже русские охотятся за её „изюминками”».

Теперь выдуманное ДСТ «дело о ракете „Ариан” можно отнести к серии шпионских романов. Полгода назад оно развернулось на страницах газетных изданий с шумом и треском. «Арестовано 6 человек… Охота за двигателем НМ-60 ракеты “Ариан”»…

Нет средства более эффективного подтвердить выдумку, чем придать ей некоторую достоверность. По старому выверенному рецепту «Шерше ля фам» нетрудно было обнаружить наивную интригу – попытку Антуанетты Манолы – бывшей подруги инженера Пьера Вердье перекроить его судьбу или хотя бы насолить ему, недавно женившемуся на русской. Это абсурдное исходное обвинение подхватывается, ему придается развитие и размах, но, как веревочке ни виться, приходит конец и этому делу. В октябре из руанской тюрьмы «Бонн-Нувель» («Хорошая новость») выпускают, наконец, Вердье. Семь месяцев понадобилось, чтобы признать липовым досье о «руанской шпионской сети».

А жизнь идёт свои чередом. Газеты сообщали, что астрономы Тулузской обсерватории подтвердили существование «линз Вселенной» – предсказанное Эйнштейном отклонение лучей «гравитационными линзами» – сгустками материи. Эти сгустки – скопление галактик – наводили на философский лад: мы исследуем конституцию необозримых пространств, между тем как в повседневной жизни повязаны мелкими интригами, обостряющими взаимоотношения между нашими странами.

Впрочем, наряду с разрушающим официозом не прекращалось и диффузионное взаимопроникновение сближающих начал. Поздно вечером 16 октября состоялся телемост советских и французских ученых с экипажем орбитальной станции «Мир». Под Парижем участники встречи ученых были связаны телемостом с «Таймырами» – Романенко и Александровым. Космонавты показывали станцию, рассказали о текущей работе, ответили на вопросы.

В Москве, на борту теплохода «Александр Блок», пришвартованного к Краснопресненской набережной, начал работать французский ресторан «Ривьера». Самолётом, как в прежние, дореволюционные времена, рыба и устрицы доставляются из Франции на берега Москвыреки.

Во Франции завершилась Неделя советской книги. Она прошла в Париже, Тулузе, Ницце, Гренобле, Бордо. А в столичном магазине «Глоб» состоялось представление книги Марины Влади – «Владимир, или Прерванный полет».

В кинотеатре «Триумф» на Елисейских полях началась неделя советских фильмов. После каннского фестиваля, где «Покаяние» получило Большой специальный приз, интерес к советскому кино возрос, но во Франции кинотеатр для большинства – не место, где консультируются о жизни, а пункт развлечения, и серьезные, трудные фильмы не в чести.

В середине декабря в московском кинотеатре «Мир» на Цветном бульваре началась неделя французского кино. Девяносто лет прошло с тех пор, как в «Гран кафе» на бульваре Капуцинок показал свою первую кинопрограмму Луи Люмьер. Много воды утекло с тех пор и в Сене и в Москве-реке. Если верить статистике, ежегодно во Франции снимается более ста фильмов, но половина французов вообще не ходят в кино. Американские фильмы чаще смотрятся, чем французские. Катрин Денёв согласно последнему опросу – самая популярная актриса Франции.

Советские фильмы – редчайшие гости экрана Франции. Мариэтта Шагинян, бывшая во Франции двадцать лет назад, стала свидетельницей потрясающего успеха советского фильма «Огненные кони» (так называли во Франции «Тени забытых предков»). Три звезды и большое А, а также очереди в кассу давали высшую оценку фильму. Но такие оценки – редкость. Лариса Шапитько незадолго до катастрофы, оборвавшей её талантливую жизнь (по сути дела фильм «Прощание» был прощанием с Ларисой), писала «девяносто процентов нашего кино – дамское рукоделие, им прекрасно занимаются и мужчины».

По аналогии с кино вручают «Оскаров» и за изобретения. «Оскар-87» получил С. Федоров за достижения в области микрохирургии глаза. Он занесён во Всемирную книгу изобретений – альманах, издающийся во Франции. Работу в этой области возглавляет Валери-Анн Жискар д'Эстэн, супруга бывшего президента. Она настоящий президент ассоциации, выполняющей это благородное дело.

Газетные события стали для нас привычной средой, составляли фон. В Париже открылся международный симпозиум по СПИДу, представлено 115 стран… 80 кораблей в водах Персидского залива. ВМС США для поиска подводных мин использует обученных дельфинов… Биржевой кризис 19 октября, «черный понедельник» многих бирж мира…

Мы привыкли уже к «кризисам» и забастовкам в сообщениях о чужом мире, на нашей памяти всегда было так. Однако на этот раз произошло, видимо, что-то исключительное. В сообщениях из Франции замелькали «соглашения Плазы» и «Луврские соглашения» и всё, что связано с политикой жесткой экономии, увольнениями и ростом цен. «Не надо паники!» – повторял в эти дни Ширак, но дело было настолько серьезным, что бывший премьер-министр П. Моруа потребовал смены правительства.

Только время, фильтруя минувшее, выстраивает логику событий.

Сиюминутное, эмоциональное мешает этому. Начиная словами мадам Тулуз: «пошёл маленький Пьер», можно продолжить: но споткнулся проект. Он часто спотыкался, ибо идущему не избежать проблем.

Заканчивается 1987 год. Что год грядущий нам готовит? Судьба проекта – в какой-то мере и наша судьба, нас и наших коллег. Мир изменялся, и мы ощущали это, словно обладали чувствительной кожей земноводных. В декабре в Вашингтоне был подписан Договор о ликвидации советских и американских ракет средней и меньшей дальности. Газеты назвали его первым шагом к безъядерному миру.

Япония в этом году по объему валового продукта на душу населения опередила США. Прилавки французских магазинов заполонила японская бытовая электроника: портативные видеопроигрыватели для автомобилей, лазерные дисковые магнитофоны, печки-автоматы. А ведь Японии в своё время пришлось спешно перестраиваться.

У каждого народа есть свой период исторического взлета. Страна восходящего солнца теперь удивляет современников, а начиналось всё довольно-таки печальным образом. В 1853 году в Японский залив Курихама вошли четыре американских военных корабля. Что представляла тогда собой Япония? Изоляция страны от внешнего мира, семь веков военного правления держали её на уровне бедной феодальной сельскохозяйственной страны.

Появление железных кораблей, приводимых в движение паром, способных пересечь океан, имевших мощные пушки, казалось явлением другой эпохи. Последующий век стал для Японии временем преобразования изолированного феодального государства в крупнейшую капиталистическую державу. Эпоха Мейзи – просвещенного правления (так называлась в Японии перестройка) потребовала всеобщего напряжения сил. Десятки приглашенных иностранных специалистов получали жалование более высокое, чем собственные министры. Студенты отправлялись за знаниями за рубеж. Если до этого запрещался въезд иностранцев в страну, то теперь двери в Японии были распахнуты знаниям, новым технологиям, иностранным инвестициям. Япония совершила исторический скачок из самых отсталых в самые ведущие.

И теперь множество тому свидетельств. В предновогодние дни, например, во французском городке Мюр-де-Солонь состоялась телераспродажа, транслировавшаяся тут же на Японию. Телекамеры во Франции показывали предметы торга, а японские покупатели по телефону предлагали свою цену. Продавалось разное: так за 10 миллионов франков был продан замок Фонжуан.

Французское правое правительство способствовало частным распродажам. В конце уходящего года в Национальном собрании обострилась борьба за изменение статуса объединения «Рено».

«Рено» на берегах Сены не только марка автомобиля, это и символ страны. «„Рено” – это Франция», – объявляли газеты. Декрет о национализации «Рено» был подписан де Голлем сразу после войны. С приходом правого правительства начались массовые увольнения, общество подводили к необходимости перевода экономического статуса объединения на акционерные паи, от чего один шаг до проникновения частного капитала.

Видно, крен вправо серьезно пугает французов. Группа писателей, певцов и спортсменов Франции обратилась в эти дни к Миттерану с просьбой выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах. Миттеран пока не сказал ни да, ни нет. В своем выступлении он высказался против утверждений об упадке страны. В интервью советскому журналисту он сказал: «Франция – третья держава мира. В промышленном и экономическом – четвертая или пятая, в зависимости от того, о чем идет речь. «Эврика», «Ариан», «Аэробус» – это французские инициативы. Мы играем, в частности, активную роль в освоении космоса, авиастроении, телекоммуникациях, энергетике, информатике, в развитии наземного транспорта, в медицинских исследованиях. В плане культуры общепризнанным является вклад Франции во всемирное интеллектуальное и художественное наследие и в творческий процесс».

В заключение на вопросы о досуге он сказал: «В течение дня я выделяю час времени для прогулки по улицам и паркам Парижа – для меня это самодисциплина в физическом и умственном отношениях. Люблю видеть оживлённые улицы, прохожих, витрины магазинов, рынки».

Слова эти будят наши воспоминания. Представляю, что делается на улицах Парижа в предновогодние дни, если и в обычные Париж – «праздник, который всегда с тобой».

На станцию «Мир» отправились космонавты. Титов, Манаров, Левченко. Титову долго не везло, и злые языки даже сложили поговорку: «Не нужно нам вторых Гагариных и Титовых», но вот он в станции «Мир», а через несколько дней провожает на Землю Романенко, Александрова и Левченко. 29 декабря корабль «Союз ТМ-3» доставляет их на Землю. В «Московских новостях» размышляет о судьбе земной энергетики академик Легасов. Свою судьбу он уже решил, вскоре он оборвёт свою жизнь. Никто не мог предположить, что Александру Левченко жить остается только семь месяцев. Что бы там ни говорили медики, как бы ни хвалились знаниями, смерть только что многократно проверявшегося космонавта перечеркивает их оптимизм. И вовсе не восьмисуточный полёт повлиял на него. Почти год (326 суток) провел в космосе вернувшийся с ним Юрий Романенко. К таким полётам медики подходили издалека. На мухах, рыбах проверяли невесомость и не находили аномалий. Людские длительные «полёты» проводили сначала на Земле, в условиях малой подвижности, в постелях. Однако способность к орбитальному долгожительству – скорее проблема психологическая, чем физиологическая. Пока вся космическая медицина стремится сохранить в человеке землянина, не дать ему оторваться от Земли, стать небожителем. Для этого педали велоэргометра, бегущая дорожка – непрекращающиеся бортовые тренировки.

Как всегда, в конце года подводятся итоги, и президент Академии наук СССР Г. Марчук среди отечественных достижений на первое место поставил достижения медицины – распознание модификаций вируса в диагностике СПИДа, затем полученное независимо в США, Японии и СССР подтверждение высокотемпературной сверхпроводимости, затем использование твердотельных лазеров и, наконец, шаги к термоядерному «огню».

В числе общефранцузского ритуала – новогодние поздравительные открытки. Одна на визитке Лабарта с его поздравлениями, другая многокрасочная на шести языках с Гермесом, летящим над дымчатым горизонтом Земли, от Териона.

Экологические идеи проникли и в нас. Когда-то непременным аксессуаром Нового года была живая ёлка, теперь же маленькие пластмассовые заменили её. И я, украшая крохотную искусственную на столе, вспоминаю маленькие бонсай в витрине рядом с гостиницей в Тулузе. Ах, какие чудесные маленькие деревья продавались здесь. И это ещё одно решение новогодней экологической проблемы: наряжай живые крохотные деревья, причём выбирай на свой вкус – серебристые, сибирские ели, туи, сосенки в полметра высотой.

Январская встреча проходила в ЦУПе. В Москве трещали двадцатипятиградусные морозы, а радио Франции сообщало о небывалых наводнениях. Затоплены многочисленные низины долины Луары, в Париже вода поднялась до предельных отметок, проезд по набережным воспрещён.

На этот раз мы выступаем в ослабленном составе. Володя Зиновьев и Владлен Вишнеков на космодроме, участвуют в подготовке «Бурана» к полёту. Всё дело в том, что опекаемая ими французская аппаратура не прошла прошлых испытаний. Аппаратура – квинтэссенция мысли, итог труда. В ней много тонкостей и своих особенностей, присутствующих до поры до времени в головах. Конечно, нормальная, подготовленная документация обязана все отразить. Но часто работают по предварительной документации и в условиях острого дефицита времени. Ты словно движешься не по эстакаде, а по канату.

Встречаем у входа Патрика Обри в знакомой белоснежной куртке, из кармана ее торчит «лыжная» шапочка, и Жэфа Звиллинга с неизменной трубкой и непокрытой головой. На наши вопросы: «Са ва? Нон проблем?» Патрик Обри ответил «чуть-чуть» и, вздохнув, добавил: «чуть-чуть проблем».

Сначала экскурсия. Гости увидели с балкона главный зал Центра управления полетом. Станция «Мир» пролетала в это время над стоящим в Атлантике кораблём. Связь шла через него, спутник «Молнию», в динамиках ЦУПа звучали бодрые голоса Манарова и Титова. Однако нам прохлаждаться некогда, уединяемся в выделенной нам комнате за полированным столом, на который мысленно вываливаем грудой проблемы.

Ещё не закончились квалификационные испытания, и есть опасения, что стержни раскрывающейся конструкции не выдержат перегрузок при ударах на выведении и на орбиту будет доставлен углепластиковый лом.

Другой удар придётся по поручням при раскрытии «ЭРЫ». Когда конструкция раскроется, реактивная сила прижмет поручни станции, а затем последует рывок, и с полутонным усилием конструкция дёрнет поручни, для этого не предназначенные.

Станция «Мир» уже летала, когда был задуман этот эксперимент. И отыскивая для конструкции «ЭРА» место на её внешней оболочке, остановились на поручнях между рабочим и переходным отсеком, обычных поручнях, по которым, хватаясь за них руками, по сути дела «на руках», ходят снаружи космонавты.

Когда нагрузки приближаются к предельным, последствия непрогнозируемы. Такого рывка, мы честно говоря, от французской конструкции не ожидали. Мы были приучены, что даже обычные двери во Франции не хлопают, а снабжены специальными пружинами, исключающими удар. «Не хлопайте дверью» – правило, справедливое и для станции, и в этом мы не пойдем на уступки, хотя понимаем и французских коллег – конструкция «ЭРА» уже на выходе, завершаются квалификационные испытания, любая пустячная переделка – проблема. А как быть?

Мы предлагаем уменьшить удар, растянув время воздействия, ввести амортизаторы, вспоминаем вагонные буферы, смягчающие удар. Нам отвечают: да, разумеется… да, конечно… По технике, как говорится, всё понятно, но как уложиться в оставшийся срок?

Мы говорим, обсуждаем, а всё внутри тебя подрагивает от заданного ритма: успеть, успеть. Встречи теперь проходят в помещении КИСа – контрольно-испытательной станции Института космических исследований. Идет приёмка аппаратуры. Время от времени звонит телефон, говорят специалисты из Франции с прибывшими к нам коллегами. А нам некогда: распаковывается аппаратура, собираются электрические схемы, на столах расставляются испытуемые блоки и контрольные приборы. Начинается приёмка, она идет по инструкции, но неизбежен разговор:

– … А почему это включение не записано?… Вы держите его в голове? Очень хорошо… Нет, пока не запишем, дальше не пойдем… и результат здесь не тот… Вас поняли, но так дальше не пойдет… Нет, всё должно быть однозначно записано. Мы можем не принимать… Ну, ладно, запишем и действие и результат… мы понимаем, что вам всё понятно, но нужно четко записать.

Мешает и то, что нет Зиновьева, и дополнительным кроссвордом всё, что у них со Звиллингом в головах. Не хватает переводчиков, но главное – не хватает времени. За круглым столом идет обсуждение «ЭРЫ», торопимся, ведь главный специалист по «ЭРЕ» с французской стороны уезжает завтра, и мы должны не только всё взаимно понять и согласовать, но и обязательно занести в протокол. Нам так мешает теперь установленный порядок. Обед: мы готовы к нему, но ждём непременного сопровождающего, в столовую мы обязаны ходить именно с ним. Конец рабочего дня определяется прибытием автобуса, который доставляет французов в отель.

Звонит нам Вячеслав Волобуй, из тех, что рядом и сверху, и в стороне, человек-вол. Я все-таки – книжный человек и часто оглядываюсь на литературу. У Хемингуэя, помните: у волов «покойная жизнь. Они всегда молчат и трутся возле быков».

В каждом деле – свои волы. У нас есть тоже свои. В силу разных обстоятельств они или отошли от проекта, или не подошли к нему. Но они рядом, и всё зависит от их культуры – одни стали сторонними наблюдателями, другие превратились в активных критиков, полагая, что недостатки проекта подчеркнут их собственную необходимость.

Вячеслав напоминает мне следователя сталинских времен, любыми средствами добивающегося «момента истины». Времена переменились, но это не смущало его, и он смотрел, как прокурор, у которого до знакомства с делом заготовлен обвинительный приговор.

Итак, наш человек-вол звонит и требует, чтобы мы всё бросили и ехали тотчас в Институт медико-биологических проблем обсуждать общие вопросы. Не понять этому чиновнику, находящемуся, как правило, вблизи начальства и вдалеке от дел, что самое главное здесь, при аппаратуре; и если с ней не успеем, то все самые общие и высокие обсуждения будут ни к чему. И нет с человеком-волом у нас общего языка. Ему важней указания свыше, а нам, как говорится, семь бед – один ответ. Вот тут сегодня наш редут, но жаль, искренне жаль, что мы не находим общего языка.

Уехал Обри, остался Терион. На лабораторных столах эпицентр встречи – испытания управляющего блока «Серком» с аппаратурой «Эркос», «Церце», «Образцы». К сожалению, первый блин комом: электрическая заглушка, имитирующая выносной блок «Образцов», не работает. Специалисты из Франции берутся за её восстановление. Ах, сколько приборов сгорает при испытаниях впопыхах от этих экстренных действий.

Академик Сергей Павлович Королёв, в минуты ответственных испытаний, как правило, оказывавшийся в цехе, всегда требовал написать программу действий хотя бы на одном листке (ведь пишут – думают), а то опережающие голову руки нередко доводили до беды. Такие случаи бывали, но присутствующий Королёв готов и покарать и защитить. А здесь мы сами по себе, и вся ответственность на нас, и обстановка помех: скверно, когда тебе грозят.

Атланты двадцатого века – бюрократы по призванию. Талантами их создается нетленный образ, что на плечи их взвален груз деловой ответственности и безопасности страны. Они обычно отыскивают узкое место и начинают его пережимать. И всё, нет сил дышать; страдают, как правило, самые беззащитные – работники, руки которых заняты, и не отмахнуться, не отогнать.

Бюрократы в хорошем смысле очень нужны, но до тех пор, пока они заинтересованы не бороться, а помогать, и когда они не вверху, а внизу. Так велико ещё вязкое сопротивление среды.

Чем удивительны классики. Всё они предвидели. Все описали век назад. Вспомните Салтыкова-Щедрина. «…В это время около нас остановилось ещё два собеседника. По внешнему виду это были два канцелярских политика, но не из высших, а так, второго сорта.

– Ну-с, как-то вы с новым начальством служить будете? – спросил один.

– А что?

– Как „что”! да ведь, чай, новые порядки, новые взгляды… всё новое!

– А мне что за дело?

– Как же не дело! велит писать так, а не иначе… небось, не напишете?

– Напишу.

– Чай, тоже неприятно!

– Ничего тут неприятного нет, потому что совсем не в том дело.

– Да в чём же?

– А в том, во-первых, что я могу написать разно; могу написать убедительно и могу написать неубедительно… Во-вторых, неужто вы так наивны, что думаете, что эти дела обделываются между начальством? Нет, эти дела обделываем мы!

– Как так?

– Очень просто. Я напишу проект точь-в-точь такой, как приказывает начальство; от нас он идёт на заключение к г. X. Я тотчас еду к Семёну Иванычу, который к своему г. X. находится точь-в-точь в таких же отношениях, как я к своему, и говорю: „Семен Иваныч! к вам поступает наш проект, так уж, пожалуйста, вы его разберите!” – „Хорошо”, – отвечает мне Семён Иваныч, и действительно, через месяц проект возвращается к нам, разбитый в пух на всех пунктах».

И у нас так. Можно всё дело вдруг затормозить невинными распоряжениями. Можно потребовать вроде и нужное, но не в такт. Слава Богу, в ракетно-космической области работают больше умные люди, и скоро всё устанавливается на свои места. Но все-таки есть мешающее. Оно и в стоящих рядом, смотрящих со стороны. Они готовы советами, окриками, торможением попавших на их столы документов – пустить дела на новые круги.

Но есть у нас собственная палочка-выручалочка, Антивий. К нему не часто обращаешься, а только, если нет уже сил бороться и лезет нечисть из углов. Зову Антивия. Приходит он (или, как у Гоголя, приводят его. «Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли»). Поднимите мне веки, и нечисть врассыпную.

Похоже и у нас. Негативное накопилось. Нас вызывают на ковёр. Нет сил бороться. Потерян иммунитет. Иду к своему повседневному начальству: так, мол, и так…

– Когда совещание?

– Поутру. Завтра. В девять.

Тут же мой шеф (назовём его Антивием) звонит Триеру.

– Не могу ли сейчас к тебе зайти? Да, по поводу «ЭРЫ». Завтра не знаю. Могу сейчас. Хорошо.

В кабинете Триера – он и главный проектант по станции. Кто-то из них гонит на нас теперь девятый вал. Всё теперь и выплёскивается, и становится ясно, что просто гонят волну с пеною сверху. Дружно склонились друг к другу четыре головы. Легко разобраться в узком кругу. И вот давление спало. Воздух выпущен, и на утро ожидавшие цирка были разочарованы.

Под конец встречи французов «завёл» человек-вол. Он проявил удивительные способности вступать в противотык, чем и довел французов до белого каления. Уцепившись за маленький пунктик, сутью своей не безобидный, что решать нужно было бы с подходом и не спеша, он решил силовым приемом поставить точки над «i». Подключая к дебатам начальство, заручившись его телефонной поддержкой, он начал решительный штурм.

Французы сначала лишь улыбались, пожимали плечами, затем начали консультироваться рангом выше, подключили мадам Тулуз. Она, вся ещё находясь в кругу решаемых дел, сначала пыталась отмахнуться формально: «Мол, поезд уже ушел, подписан общий протокол…» Но не тут-то было. Человек-вол тут же устроил показательный телефонный разговор.

Он позвонил в ИКИ, где паковались ящики с французской аппаратурой, и, подключив к разговору специалиста по «Образцам», начал громко транслировать обсуждаемый вопрос. В разговоре мелькало «наверное, правильнее будет сказать» и «не так ли я понял», но цепь флажков все туже смыкалась. Переводчица бойко переводила, что «этот пункт был условием эксперимента», и, хотя времени не хватало, все оставили иные свои дела. Постепенно возникла обстановка полного недоверия и противоборства, когда на воображаемую пощечину следовало ожидать ответный удар и когда силы не складывались, а компенсировали друг друга. Осиротевшая техника – конструкции, аппаратура – теперь оказалась в стороне, а ведь по ней оставалось так много нерешённых вопросов. И я в новом качестве – одного из руководителей технических экспериментов – не знал, как и поступить? Этика групповых отношений требовала поддержать коллегу, более того, если бы я этого не сделал, последовал бы перечень упреков: «Ему, мол, не дороги интересы советской стороны. Он готов на любые уступки…» и прочий набор стандартной чепухи, которым принято было шельмовать в печальной памяти годы. Оставалось наблюдать за этой корридой со стороны, делая вид, что ничего особенного не происходит.

Нам, тащившим воз проекта в одной упряжке, не позволительна роскошь посредственных отношений. Тогда, выясняя отношения, мы забросили бы технику. Такая возможность появлялась у людей, вертевшихся на обочине проекта. Ах, сколько их рядом, мелких жучков, изъязвляющих дерево проекта, но человек-вол, увы, не мелок, и, отстраненный от зарубежных поездок, он выступал, по его словам, как «общественный контролер», очень мешая делу.

Он выступал, как обиженный и не болеющий сутью дела. В голосе его преобладал предостерегающий, обвинительный тон. Стоило поругать кого-то, и человек-вол говорил о нездоровой атмосфере в технической группе, употребляя странные выражения: «опять ты пылишь на других», «пора отключать от работы над проектом», заявлял «об обстановке недоверия», и исчезали требовательность и простота, возникала тревожная атмосфера. Сказалось и то, что человек-вол был и партийным руководителем с самыми плохими задатками в этой роли. Он всех учил, одергивал и предупреждал, и был из негодных по сути руководителей, которых породил культ. Слава Богу, что подключался он к нам довольно-таки редко. Во Франции не присутствовал на встречах, в Москве появлялся на встречах в последний день, чтобы отпечатать и подписать протокол. Ну, а в родной среде мы уже умели с ним бороться. Правда, бороться было некогда.

В нашу работу вошел (как вскоре модно заговорили) бригадный подряд. Мы пробовали распределять поручения на бригаду. Только одни подолгу отсутствовали, проводя испытания на космодроме, и приходилось их выручать. Но случались и казусы.

В период тяжелых испытаний французской аппаратуры на аналоге станции основная нагрузка ложилась на плечи нашего испытателя Леонида Селиванова. Он всё успевал, крутясь за десятерых, и параллельно вел и другие работы. У проектантов позиция была проще: они участвовали. При испытаниях они появлялись в последний момент, присутствуя, помогая в деталях, но все же оказываясь как бы за защитным стеклом руководящей кабины.

Они мешали на последнем этапе, заставляя французов перевыпускать габаритно-установочные чертежи и занимая их другими выдуманными делами, только чтобы оправдать свои поездки и свое присутствие. И их «усилиями» каждый французский документ теперь наполовину состоял из пустых таблиц для заполнения размеров.

Жизнь убеждала, что незадействованный и незанятый человек, подключаясь к проекту, начинал плодить бумаги и углублять до бесконечности каждый мелкий вопрос, отвлекая немало сил, которых и так не хватало.

И вот тогда был предложен как бы бригадный подряд. Собрали вместе бригаду, распределили поровну обязанности на ближайшие дни. Хотя, какое там поровну? Из уважения к проектантам и страха вызвать лавину их сопротивления (они привыкли приказывать и повелевать) им поручили один-единственный важный вопрос. И вот теперь, когда остальные крутились и вертелись, последовал их ответ. Леонид Горшков отошел от личного участия в проекте, но он был руководителем проектантов, да и вообще весьма уважаемым человеком.

И вот в самую трудную минуту в ходе испытаний, когда сроки отправки аппаратуры во Францию были уже на носу, он позвонил и спросил:

– Это ты подготовил нам поручение? Я так и знал. Мы разрываем с вами отношения.

Такого мне не приходилось слышать за всю свою трудовую жизнь: «мы разрываем с вами отношения». И всё потому, что им поручили маленький конкретный этап. Они привыкли получать поручения только от высших инстанций, а не стоящих с нами рядом на иерархической лестнице, в пыли и прахе конкретных решаемых дел.

Проектанты вообще немало изменились со времен Королёва. Тогда они были инициаторами начинаний. И оставались по праву ведущими на всех этапах работ. Но время шло, и все менялось вокруг, и проектанты сами изменились. Когда готовился, например, эксперимент «Маяк», они запланировали несколько месяцев на свой проектный этап. Они собирались выпустить проектные материалы в июне и выпустили, когда уже вышли рабочие чертежи, и по ним изготовили конструкцию, и она в доставляемом оборудовании грузовых кораблей ушла в полёт, и только тогда вышла проектная документация. И когда в космосе выполнялся эксперимент, Леня Горшков, спускаясь с верхнего этажа Центра управления полётом, спрашивал: «В чем же состоит эксперимент, в каком он состоянии на настоящий момент?» И потом уверенно изрекал об эксперименте «Маяк» по телевидению. А исполнителям было не до телевидения, они проводили эксперимент. Впрочем, возможно распределение обязанностей, но уважения к проектантам, былого, прежнего, делового, не было. «Мы разрываем отношения». Казалось, ладно, только не мешайте теперь. Но мы-то знали, сколько можно хлебнуть горя позже с проектантами, разорвавшими отношения”. Наверное, мы поступаем опрометчиво, игнорируя их слова. А впрочем, время покажет. Сегодня радостный день – с космодрома приехал Володя Зиновьев, пожалуй, дело бойче пойдет!

Погода, как женщина, переменчива. Неделю чавкало, кисло на переходах, у тротуаров наметало снег, превращавшийся тут же в рыжее месиво, и все ходили продрогшие, с мокрыми ногами. Затем внезапно похолодало, и ночью выпал снег белый, чистый. Земля под белоснежным праздничным покрывалом: деревья сказочные, каждая веточка – сахарная. А мы улетаем на запад и юг, летим в чужую для нас весну, и снова не ясно: опять ли для нас это продлённая весна или, наоборот, весна утраченная?

Вопросы разрастаются комом. Звонил Обри, во Франции провели испытания «ЭРЫ», но не в полной мере. Упругость поручней, с которых «стартует» раскрывающаяся конструкция, может компенсировать толчок. Они прогнутся, и конструкция отделится с малой скоростью, а значит, возможно, будет болтаться рядом со станцией и мешать. Нужно изменить испытания, приблизить их к практике, ввести упругие поручни. Но как отнесутся к запоздалым переделкам французы? Не скажется ли теперь на нас дефект отношений, «эффект человека-вола»? Да, и другие нагрузки на поручни пока велики. И хотя мы едем пока принимать иные конструкции, от этих проблем не уйти.

Вечером, накануне отлёта, позвонил Николаеву, опекавшему нас от Главкосмоса. Он спросил: «Чем вы не угодили Триеру?» Триер теперь заместитель Главного конструктора и наше общее начальство, но самый тесный контакт у него с проектантами, он их ближайший шеф. Выясняется, что во главе группы поставлен не я, как нужно по делу, а Володя Зиновьев, мою фамилию замазали. Значит, ему опять-таки что-то доложили не так. Оказать недоверие – тоже приём, особенно действенный, когда приходится быстро решать. Триер высказался и о поручнях: «Может, нужно отменять эксперимент? Не вывернет ли поручни?»

Кто ему неправильно доложил: проектанты или человек-вол? Вероятно, и те, и те. Ох, как много у нас участвующих и не решающих ничего, способных остановить и затормозить, но не помочь.

Да и чем помочь? Проектанты вечно ошибаются. Сначала Леня Горшков в Париже с видом мудрого говорящего сверчка рисовал французам поручни, расположенные по радиусам. И поэтому первые чертежи крепежной платформы поступили к нам как бы с подогнутыми лапами. Затем для крепления «Амадеуса» на рабочем столе были выданы совсем иные пазы. И нам приходится об этом молчать и только всё изменить. Заяви мы об этом вслух, и начнется ужасный крик в защиту мундира. Это их дело – выбрать поручни так, чтобы они выдерживали импульс раскрытия. И импульс ведь невелик, всего полтора килограмма на секунду.

Итак, летим в преждевременную весну. Сначала из заснеженной Москвы мы очутились в вымытом дождями Париже, и после этого часовой полёт на юг Франции в зелёную Тулузу.

Ряд тонконогих деревьев на территории КНЕСа вдоль последней прямой к зданию КИСа был покрыт нежной фиолетовой фатой цветения. По дороге к КНЕСу мы любовались пышными белыми облачками цветущих вишен, а порой дивились огромным лиловым бутонам тюльпановых цветов на голых ветках деревьев.

Работа шла в трех уже нам знакомых помещениях КНЕСа. «Амадеус» делит одно из них с экспериментом «Физали». Командовал «Физали» (Медузой) говоривший на странно звучащем, но понятном французам языке инженер из ИМБП В. Кажаринов. Остальные по его режиссерской указке составляли серию мезансцен. Среди них сновал неугомонный Симон и красивая Катерина, не похожая на обычных француженок ни волнующей фигурой, ни красивым и скромным лицом. Здесь была еще одна французская девушка – техник, коренастенькая, улыбчатая, колдовавшая с мониторами, и у ног её вечно стояла бутылка с минеральной водой из Эвиана.

Катерина упорно работала. Временами её подзывали к телефону, и по лицу её можно было догадаться, что это не по работе и не служебные разговоры, а кто-то, звоня, отвлекает и развлекает её. И она чуточку смущается, хотя подобный разговор обычен для красивой женщины, живущей в атмосфере внимания.

В обед мы дружно шагали в столовую КНЕСа. Иногда попадали в безлюдье, а чаще выстаиваем в очереди, поднимающейся по лестнице с первого этажа с кафетерием на второй.

Уставив поднос едой, полив еду острым соусом, рассаживались за длинными столами, а переводчик Мишель Шереметьев покупал неизменную бутылку вина. В столовой КНЕСа вино продавалось свободно, несколько сортов. Оно стояло на отдельном прилавке, рядом с острым соусом и неострым кетчупом, и никого при нём не было. Просто рядом с бутылками стояли этикетки с ценами, и получалось винное самообслуживание. Тут же на огромном блюде лежали маринованные овощи: огурчики, цветная капуста, морковь. Их приходилось прихватывать деревянными щипцами и добавлять по желанию к блюдам, и желание остренького возрастало по мере нашего пребывания здесь.

Окончив обед, собирались внизу и пили кофе. Прямо при сходе с лестницы висела огромная доска объявлений с множеством влекущих плакатов. Начинались каникулы – «ваканс», которые принято проводить с детьми, ездить в горы кататься на лыжах, которые здесь, слава Богу, недалеко, или к морю, которое тоже в нескольких часах езды, или ещё Бог знает куда, но об этом знали влекущие объявления. Многим, впрочем, на этот раз каникулы и не светили, хотя другие умудрялись успевать и в том, и в сём – поучаствовать в сдаче аппаратуры, а затем укатить, оставив её.

«ЭРА» в программу этого посещения не входила, хотя в первый же день и Обри, и Ко появились в комнате КИСа, потом исчезли, чтобы объявиться в последний день с результатами выполненного эксперимента. В просторном салоне самолета-лаборатории проводилось раскрытие конструкции «ЭРА». Самолёт в это время выполнял горку, наступала полуминутная «невесомость», и проходило раскрытие. Конструкция заученно раскрывалась, но возникающий вес опасно раскачивал её. Приборы тщательно фиксировали эволюции «ЭРЫ», и мы внимательно рассматривали её «кардиограмму».

Каждое утро мы окунались в очарование ранней весны, любовались тонкими, вытянувшимися вдоль дороги в КИС деревцами в фиолетоворозовом пуху раннего цветения и зелёной, не знающей укусов стужи, травой газонов. Два флага встречали нас на повороте центральной аллеи. А затем КИС с его всесезонной обстановкой и возвращение в город на знакомую, сияющую витринами Эльзас-Лорен, с толчеей в послерабочие часы у автобусной остановки, возле скверика с информационным табло и памятником Жоресу.

И опять в воскресенье шумела базарная толпа вокруг древнего Сен-Сернена. Вариантом Блошиного рынка (игрушки, обувь и старые краны) и всего, что скопилось в чуланах – вороха одежды, книги на выбор за 5 франков и опять одежда, миновавшая каскады снижения цены, где-то вылежавшаяся, и новые выставленные, развешанные, разложенные на продажу вещи, очень разные, на всякий вкус, находящиеся в изобилии. А рядом манили поджаренные сосиски в булочках и вкусно пахло. Чуть дальше, на бульварах, развертывалась улично-магазинная торговля, и одежда была развешана и разложена на лотках. На другой стороне завлекал овощной рынок. В то время как в крытом городском рынке обнаружилось множество точек, торгующих разливным вином, и по углам гужевалась публика, стоял шум, как в наших бывших пристанционных «шалманах» и «шарабанчиках». А хозяйка поднимала руки кверху, где были закреплены перевернутые бутылки с вином. Под потолком находились и особые краны пива, и, бочковое, охлажденное, оно наполняло бокалы здешних любителей неиссякающей струей.

На обратном пути в Париже мы жили сутки в гостинице «Терминус Нор» (конечная северная остановка). Прибыв, бросили в гостиницу вещи и отправились на свидание с Парижем. Рядом на углу находилось хорошее кафе с дарами моря. Сесть за столик нам не позволили наши скудные средства, но был, оказывается, и более дешевый путь, и мы им воспользовались. Там, где готовили морские блюда у витрины кафе с дарами моря, мы попросили открыть нам устрицы и уложить в колотый лед. Это было дешевле, и так со льдом и устрицами мы поднялись к себе в номер и устроили дегустацию. Мушкетер из нашей делегации – Валентин Попов, попробовав первую, от второй отказался, оставляя её в мою пользу. Вероятно, отказ его был не столько несогласием с французской кухней, а просто он видел мой неуёмный интерес. Мы быстро съели эту нежную, выращенную в глубинах моря сырую массу, и запили её сухим французским вином, и, посчитав себя вступившими в настоящую французскую жизнь, отправились по особенному маршруту, который должен был кратчайшим путем открыть глазам новичка – Валентина Попова – столицу Франции.

Сначала мы, сев на метро, очутились в подземном ярусе «царства троглодитов», потом поднялись на поверхность и отправились в Нотр-Дам. День клонился к концу. Был сырой, тусклый, весенний день, и колеса стенных витражей голубели в соборном полумраке зала. Месса только что кончилась, и служки за деревянными дверцами снимали церковные одежды. Выходя, мы снова прошли мимо жаркого пламени теснящихся свечей, а выйдя, свернули направо на набережную Турнель, и, спустившись к реке, посмотрели на собор с тыла. А дальше всё по Турнель к истоку улицы кардинала Лемуана, а может, и к её устью, где эта улица выбегает к мосту на остров Сен-Луи с его белым каменным обелиском.

Мы шли по набережной, останавливались, спрашивали и получали удовольствие, справляясь о пути только у красивых француженок, а они нам ласково и вежливо объясняли, и хотя в объяснениях нами улавливалась только малая часть, сам процесс доставлял куда больше удовольствия, чем полученные сведения.

А потом мы шли по улице кардинала Лемуана, по её ординарной части, отличавшейся разве что тем, что приходилось карабкаться на холм, и по ней мы добрались до площади Контрэскарп, где начиналась торговая улица Муфтар, «чудесная улица Муфтар». Стесненная выставленными наружу прилавками, витринами магазинчиков и кафе, она, изгибаясь, неуклонно стремилась вниз к бульвару Port-Royal, змеясь, как речка или как след горнолыжника, и по узости своей не допуская машин, и мы шагали по ней крупным шагом и жадно смотрели по сторонам, впитывая необычность её и красоту. Какой-то мальчишка-араб, свойски нам подмигнув, продал нам бананы с лотка.

Затем мы путались в сети переулков в районе улиц Гей-Люссака и Клода Бернара, консультировались с целой стаей подростков, которые много шумели, смеялись и перемигивались, а в результате не могли ничего объяснить и посоветовали спросить в магазине.

Мы вышли на площадь Дени в конце Сен-Мишель и, постояв минутку у Нея, вошли в кафе «Клозери-де-Лила», знакомого и по «Празднику, который всегда с тобой», и по «Фиесте». Кафе было полным, занятые столики у стен; парочки щебетали, склонившись друг к другу и утоляя жажду вином, пивом, соком. У стойки всё было занято, спиною к нам стоял мужчина в черном и беседовал со старой дамой. Обернувшись, он оказался метрдотелем с ярким красным цветком в петлице.

– Здесь были разные известные люди, – сказал он нам, – и космонавт Филипенко (наверно, Филипченко было трудным для французского языка), а за вот этим столиком или вот здесь у стойки сидел Хемингуэй.

И мы на том самом месте выпили по бокалу холодного пива, и, выйдя на вечерний Монпарнас, постояли ещё у памятника Нею, как некогда стоял здесь Хемингуэй. По-прежнему у поворота на улицу Нотр-Дамде-Шан зеленели конские каштаны и взмахивал саблей Ней. И, торопясь дальше, мы снова спустились в метро и покатили на правый берег Сены в район Пасси к «Радио Франции» и к отелю Нико. И там, побродив порядком по уличным развязкам, мы очутились, наконец, на мосту Гренель, и рядом с ним стояла, отвернувшись от нас, французская статуя Свободы. По-настоящему разглядеть ее можно разве что только с реки. С моста же видна чуть ссутулившаяся спина, и она выглядит старомодно в ниспадающей одежде и кажется брошенной в этом пустынном месте Парижа, на клочке земли среди реки.

Мы взглянули с моста на левый берег, где поднимались небоскрёбы. Они светились разноцветьем окон и были особенно красивы в эти вечерние часы. Через подъездные пути, по эстакадам и акведукам мы выбирались на светящийся силуэт Эйфелевой башни, пока не очутились под ней, у её опор-ног, олицетворявших силу и мощь.

Рано утром перед отлетом отправляюсь в конец улицы Лафайет на свидание с площадью Сталинград. Согласитесь, жить рядом и не побывать в этом месте – просто немыслимо. Очень рано.

Предрассветные улицы пусты и сумрачны, и редкий прохожий спешит по ним в этот час.

Перехожу через странный могучий мост над подъездными путями Восточного вокзала. Вперед, вперед, где в конце длинной Лафайет крохотная площадь Сталинград. Она на перекрестье улиц, канала и бульвара с дешевыми магазинами и секс-лавками, ведущего к площади Пигаль. Метро здесь выходит из земли, и поезда стучат над головой. Во всяком случае это парижская окраина, рядом городок занимательной науки, еще восточней парк имени Сталинграда, но мне уже не добраться до него.

В самолете на обратном пути мы жадно знакомимся с сообщениями газет. Не только наши события, но и зарубежные новости волнуют нас самым непосредственным образом. Во Франции мы много видим, но толкуем по-своему, а тут, наконец, разбираемся, что же всё-таки произошло?

Читаем про первое испытание системы СОИ – датчики «Дельты», как и 250 наземных радаров, станут следить за «противником», чтобы его уничтожить. А необъявленный противник – мы, и «Дельта» направлена на нас. Про первое учение морской пехоты США на французской территории. Маневры под Лиможем по сути дела «тихое возвращение» Франции в НАТО, после того как двадцать лет назад её вывел из НАТО де Голль. И в этом итоги правых. На носу выборы. Ширак открыл предвыборную кампанию митингом в Версале. В тот же день Миттеран выступил на острове Реюньон. В этом «заморском департаменте» президент выступил в родном городе Барра, бывшего премьерминистра, который тоже вступил в борьбу за пост президента, а Миттеран пока об отношении к выборам не объявил. Всё ещё впереди. И у нас важное впереди. Мы провели уже испытания летных образцов аппаратуры «Серкома», «Амадеуса», «Эркоса», а «ЭРА» вся ещё впереди.

И снова все переменилось, поменялось местами. В Москве полным ходом идут приемосдаточные испытания прибывшей аппаратуры. Работа наша проходит в КИСе ИКИ Академии наук СССР. Нас опекают здесь милейшие Таисия Ильинична и Ананий Иванович. Всё очень похоже на Тулузу: помещение, та же аппаратура, та чуть подправленная документация. Только погода иная. Циклон из Турции принес на юг небывалые ветры и снегопады. В Крыму ветер сорвал со столбов провода, сугробы на трассе Ялта – Симферополь достигли двухметровой высоты.

14 марта и в Москве мела метель, и мы боялись, что утром будет нелётная погода. Но утро выдалось ясным, хотя по прогнозам метель все-таки ожидалась во второй половине дня.

Летели мы вместе с нашими мастерами пинг-понга. Невысокие милые девушки, хорошо сложенные, стройные ребята, такими мы были сами тридцать лет назад. Снижаясь над Парижем, пробивали пелену облачности. Нас встретили похудевшие Лабарт и Обри, одетые необычно: Лабарт в новом костюме вместо обычной кофточки, но на рубашке присутствовал обязательный крокодил. Обри в пестром легком пиджаке с плечами «буф» – он вообще склонен одеваться театрально. Такое впечатление, что он ещё не исчерпал желания щегольнуть и такая возможность пока ещё нова для него.

Выезжая, долго крутили по спирали стоянки автомобилей аэропорта. Нас привезли в знакомый отель «Аркад», а вечером Лабарт и Обри пригласили нас на аперитив.

Кафе «Небо Парижа» на 56-ом этаже Монпарнасской башни. Стемнело, из окна с высоты видна светящаяся Эйфелева башня и золотящиеся огнями авеню. Взгляд с высоты пробуждает в душе атавистическое; может это – воспоминание об отгорающих ритуальных кострах. Я помню огни Тбилиси, Софии из окон суперотеля «Родина» и из своего московского окна, ведь я живу на 19-ом этаже.

Мне принесли «Планте» – смесь бакарди и соков в красивом высоком бокале. Было уютно в полумраке маленького зала кафе: свечи в толстых настольных стаканах бросали неверный свет, цветы, тапёр за роялем, негромко импровизирующий. Рядом и выше за стеклом, в соседнем зале черные головы вездесущих детей Страны восходящего солнца. Они здесь повсюду: на улицах, в музеях, транспорте.

Патрик пошёл, пошептался, и вот мы уже тремя этажами выше на плоской крыше Монпарнасской башни. Со всех сторон открывается панорама Парижа. Он с этой высоты – светящимся горизонтом, а ближе геометрией улиц, световым росчерком проспектов и площадей. Золотистые огненные потоки от Марсового поля. Не всё разбираешь с высоты, несомненны – площадь Отеля Инвалидов и ярким пятном Конкорд.

В молодости Эрик Гаушус – яркий представитель молодой научной поросли, занимавшейся управлением первых кораблей и межпланетных станций, а точнее – талантливо занимавшийся всем, за что ни брался, сделал снимок из окна собственной квартиры – «графика зимы»: на белоснежном фоне дворика черные линии невысокой ограды сквера, дорожки, кусты, деревья. А вот теперь перед нами огненная графика ночного Парижа. Картина была столь прекрасна, что мы, не выдержав, закричали разом: «Ур-р-ра», чем испугали сопровождавшегося нас служителя.

О Париже я читал немало, но лучше всего, на мой взгляд, написал Виктор Некрасов в журнале «Новый мир». Он для меня был всегда настоящим литератором, и после его отъезда я старался следить за его эмигрантской судьбой. И теперь, когда Некрасов мертв и похоронен под Парижем на русском кладбище, я узнал, что именно год назад, в январе 1987-го, Виктор Конецкий встречался с ним рядом, в кафе, на бульваре Монпарнас.

Интересно взглянуть на то же чужими глазами. С наблюдательностью маститого литератора Конецкий писал о гостинице: «три толстенных телефонных молитвенника на тумбочке у изголовья…»; но потом, с известной долей развязности, назвав улицу «Вожирард», он рассказывал о встрече с Некрасовым, о знакомых местах и среди них о Монпарнасской башне.

Из окна кафе «через площадь был виден огромный небоскрёб, вполне нелепый – Монпарнасская башня, на пятьдесят втором этаже которой прошлым вечером французская полиция провела эффектную операцию по борьбе с террористической экстремистской группировкой „Аксьон директ”. У террористов нашли одиннадцать килограммов взрывчатки – вполне достаточно, чтобы крыша этого нелепого (..?) небоскреба взлетела намного выше Эйфелевой башни…»

Почему «нелепого», объяснений не было дано и осталось на совести литератора. И вообще создавалось впечатление, что изложение Конецкого – пивной трёп, в котором изредка сверкают искры истины и таланта.

Чем делился Некрасов?

«…Французы оказались куда замкнутее…». А чего им, собственно, распахиваться перед рефлексирующим эмигрантом?

«…прижимистее, чем он ожидал. И бесцеремоннее в то же время. Долго не мог привыкнуть к поцелуям на каждом шагу…»

Прижимистые? Ну, не знаю, наоборот казалось, что французы очень щедры. Может, на фоне нашего – закружиться, загуляться – всё может выглядеть не таким широким. Или прижимистость в их экономном и мудром использовании людей и средств, и оттого их очевидные достижения. Причем не только в духах и моде, и в создании совершенных самолётов и прочей техники, где им в затылок выстраивается весь мир. Видно, Некрасову были контрастны радушные встречи, когда принимали его как известного литератора, представителя огромной страны, с блеклым фоном эмигрантских будней. Впрочем иного нет, и последние некрасовские слова приходится воспринимать в изложении Виктора Конецкого.

«…Я и полюбил этот глупый Париж. Терпеть не могу шираков, ле пенов с его фашистскими миллионами, забастовщиков и вот всех этих, – он круговым макаром мотнул головой… – но Париж я люблю».

На флагштоках при въезде на фирму «Аэроспасиаль» нас встречают три флага: французский, советский и специальный белый с голубыми буквами – АЭРОСПАСИАЛЬ. Мы в особой авиаракетной республике. Охранники в странной форме суетятся вокруг нашей въехавшей машины, нам выдают особые пропуска. Направо специальное здание, где идут заключительные комплексные испытания, но сначала в конференц-зал. Нас встречает директор Энтаблисамана мсье Каляк. Оказалось, что начальник отдела Руе умер и теперь его возглавляет Мартен. Из любезности нам разъясняют структуру «Аэроспасиаль», показывают исторические здания и цеха сборки «Ариан», а вечером фирма приглашает нас в «Лидо» – знаменитое кабаре на Елисейских полях.

Собрались у входа в кабаре. Французские коллеги с жёнами. Выясняется, что многие из них в «Лидо» первый раз. Рядом небольшая очередь у входа в кинотеатр. Вошли, огромный удобный зал, уступами к сцене. Перед самым представлением столики у сцены опустились, освобождая обзор. Но до того Владлен Вишнеков лихо отплясал на сцене с мадам Тулуз. Сидели по четыре человека. За нашим столиком напротив меня переводчица Элен и Анц, рядом Обри.

Началось представление. Красивый и быстрый кордебалет. Но отчего-то ко всему привыкаешь, и неприкрытые груди обнаженных до пояса танцовщиц почему-то воспринимаются в порядке вещей.

Смена красок, костюмов, освещения. Поражает выдумка и техническое совершенство сценических эффектов: водопад, извергающийся вулкан. Куда мы только не попадали за эти полтора часа: в Египет, на Таити и даже на морское дно.

Наконец, всё окончено. Выпиты две бутылки шампанского, пустые переворачивают, оставляя в ведерке на столе, третья остается неперевернутой, и мы отправляемся к выходу.

Жены Анца и Мартена, к моему удивлению, сидели за другими столиками. Так принято и, наверное, это хорошо. Лабарт повез нас показать Дефанс. Гигантские небоскребы темнели исполинскими животными, затем нас прокатили по опушке Булонского леса – «для экзотики». Развлекая нас, он обратился к дежурившей на панели проститутке:

– Мадам, не скинете ли на групповичок?

На что она с достоинством ответила, посылая его, как говорится, вдоль забора: – Мсье, порт Майо там.

С утра подводили итоги испытаний. Пьер Пикар подробнейше перечислял виды квалификационных испытаний. Объём был велик, а времени было в обрез, и приходилось поторапливаться. Но мы мысленно рядом. Нас влечет к себе небольшой, но высокий испытательный зал, где готовятся две конструкции. Резервная установлена на полу, на ней будут проверяться раскрытие и отстрел. А основная, подвешенная, распростертая в воздухе, продемонстрирует режимы вибрации.

Невесомость и для той и для другой имитируется по-своему. Резервная конструкция оперта на ножки с подшипниками и будет раскатываться на полу, а вот основная летная конструкция, развернутая словно паутина или решетчатый ковёр-самолёт, подвешена на упругих нитях к потолку, и вес с неё снят не упором, а подвесом. На столах расставлена управляющая и измерительная аппаратура, и торжественно строгий Мишель Ко ведет через микрофон отсчёт «двадцать, девятнадцать, восемнадцать…» и так, дойдя до нуля, он почему-то снова начинает счёт: «один, два…»

Но вот конструкция раскрывается. Она раскатывается и, дергаясь, замирает. И тотчас вспыхивают обсуждения, вопросы: «почему два стержня не зафиксировались?» Фотографы всё фотографируют, телевизионщики ходят со своей камерой, стоит шум. Так всегда бывает, когда в публике много непосвященных. Именно им интересно многое, что так ясно остальным.

Каркасон сначала существовал для нас в справочниках и путеводителях, в альбомах «Красоты мира», которыми мы успели обрасти, в журналах, в том числе и в выпускаемом компанией внутренних авиалиний, по-моему не очень читаемому, разложенному в изобилии в самолетах и залах ожидания в аэропорту. Подъезжая к месту работы, мы каждый день видели стрелку «Каркасон», и вот теперь со скоростью сто километров в час мчимся в этот чудо-город из снов, как утверждает путеводитель.

Вчера шёл дождь, сегодня солнечно, но по горизонту легкие облака. Метеосводки обещали на юге сносную погоду. По сторонам высокие посевы, местность холмистая, в неё встроены дома с черепичными крышами, а иногда и замки – шато. Дорога не утомляет, любуешься зелеными и вспаханными полями, на одном изумрудные растения серебрятся на ветру. Встречаются редкие кусты или деревья, рядом с ними, как правило, дома со сказочными черепичными крышами.

В Каркасоне мы бродим между двойными, сохранившимися стенами, смотрим вниз на городок, примостившийся рядом. Ветер сильный, он дует, как в аэродинамической трубе, срывает и долго несёт мой берет. Заходим в храм, где закончилась свадебная церемония, а затем обедаем в ресторанчике, где мы одни за вытянутым во всю залу столом. Мы поражаем красивую, на испанский манер, хозяйку, и она быстро меняет опустевшие блюда для хлеба и бутылки вина.

И снова город солнца и камня. Мы видим сверху и ложный вход, у которого в былые времена, как правило, располагались лагерем враги. Холодный ветер пронизывает насквозь, и тут возникает решение: не возвращаясь, поехать дальше на юг по старой римской дороге к Средиземному морю.

Мы добирались до моря не как в Крыму, где подымаешься на высокие горы, через перевал, а прорезающими горы долинами. Дорога вильнула вправо, влево и оказалось – ворота на той же высоте, а мы как бы минуем попеременно чуть приоткрытые створки ворот. И вот перед нами Средиземное море. Автобус тормозит примерно в полутора сотнях метров от воды. Выскакиваем и бежим к морю. Пляж пуст. Иначе на пляже курортного городка Нарбонн подумали бы – прибыли сумасшедшие. Ветер поднимает песок, но мы дружно раздеваемся. Оставшиеся на берегу держат одежду в руках или прижимают к песку ногой, иначе унесёт.

Вода в море – градусов 10, и, как в Прибалтике, нужно ещё добраться до глубины, а ветер срывает пенистые гребешки, и ты, не погрузившись в воду, уже мокр. Но что с того, что холодно, а на губах непривычно соленая вода. Мы в Средиземном море! Плыть в сторону моря легче, ветер попутный, а вот обратно – вода попадает и в нос и в рот – чихаешь, плюёшься, хлебаешь солёную влагу. И все-таки здорово, только замерзшие товарищи на берегу напоминают, что нужно вылезать.

Одни купались, другие сидели на берегу за столиками под пальмами с бокалом лимонада, а кто-то отыскивал декоративные изогнутые сучья, вынесенные морем. А рядом с пляжем громоздились особые рыжие домики Нарбонна. Они лепились друг к другу, словно их подстраивали – тесно, рядом, стенка к стенке. Они выглядывали друг из-за друга, и создавалось сходство с опенками на пне. Но, если приглядеться, то видишь – у каждого изолированная терраса, и вид на море, и близость к пляжу, словом, сумма удобств. А вида хватало и так: пляж, море, шеренги пальм над столиками прибрежных кафе. Оранжевый улей, кто тебя выдумал?

А нам пора, в автобус и обратно. Конечно, тянет дальше вдоль моря к востоку, на Монпелье и Ним, где родился Доде и в гербе, как и на рубашках Лабарта, красуется крокодил. Но почему крокодил? Эти пресмыкающиеся не водятся во Франции; разве что на ферме города Боллен (мелькнуло такое в газетах).

Катим назад по маслянисто поблескивающему шоссе, под южным солнцем, среди начинающегося лета, зелени, и лишь в сознании заснеженные просторы родины.

В Тулузе завершается переход от весны к лету. В круглом скверике на площади Вильсон тюльпанное дерево не успело отцвести, только цветы его выцвели, побелели. А вот у КИСа – «остатки роскоши» – крохотные островки цветения, но сами деревья, тонкие пучки их веток покрылись крохотной красноватой листвой. И это тоже красиво.

В Париже, где мы как обычно мимоходом, проездом, олицетворением весны два пушистых зеленых дерева на остром носу скверика Вер-Галан. Хемингуэй так красочно описал рыбалку в этом месте, что хотелось спуститься с моста у Генриха IV, постоять на описанном месте, но не выходит, весенняя вода затопила нижние ступеньки лестницы.

Как всегда, бывая мимоходом в Париже, я спешу в Латинский квартал на улицу Муфтар. От набережной по крутому холму я опять поднялся до площади Контрэскарп. Но постоять там не удалось. Какой-то панк с выбритой головой с огромным и злобным псом о чем-то спорил с пожилым греком, приставал к прохожим.

Опять мы жили в гостинице «Терминус Нор», напротив Северного вокзала. Возвращаясь к себе, я видел огромную, запрудившую перекресток толпу. Со всех сторон спешили негры и арабы. У Больших бульваров я снова увидел толпу, услышал крики через микрофон. Что это? Оказалось, просто шла распродажа. Весь шум и гам создавал уличный торговец через микрофон. Он составлял за одну и ту же цену привлекающий набор, входя в раж и импровизируя, но толпа безучастно наблюдала его шаманство.

На улице Петит-Экюри вблизи вокзала опять-таки было многолюдно: толпились вооруженные полицейские, другие выглядывали из стоящих вдоль тротуара машин. Их было много, они занимали весь тротуар, сжимая боевое оружие, и мы с опаской обходили их.

В газетах и выпусках телевидения давался ответ на эти вопросы: представитель Африканского национального конгресса Дульчи Септембер была убита на этой улице агентами южноафриканских секретных служб. Хотя удалось опознать личность одного из них, преступников вряд ли когда-нибудь найдут, заявила газета «Монд». Париж, мол, не хочет обострять отношения с Преторией.

Предвыборная борьба вышла на финишную прямую. По телевидению в интервью телепрограммы «Антенн-2» Франсуа Миттеран объявил, наконец, что будет бороться за пост президента. До первого тура президентских выборов остается месяц. С плакатов смотрит пока премьер-министр и мэр Парижа. На лбу последнего напечатано «Воля», а ниже «Да, это – Ширак!» С других расплывшееся лицо бывшего премьер-министра с надписью «Барр – это доверие». Ширак опубликовал программу по рассасыванию пробок на парижских улицах: это и сооружение платных подземных дорог, увеличение парка такси, управление ритмом светофоров с помощью вычислительных машин. Отчего-то часто с экрана телевидения смотрит Лe Пен: ясная улыбка, пшеничного цвета волосы, в руках нередко розы удивительной красоты. Его основной лозунг «Францию – французам». Этот лозунг близок многим французам, боящимся, как пишет журнал «Фигаро-магазин», что Франция сделается скоро «Северной Аравией». «Три миллиона безработных равняются трем миллионам «лишних» иммигрантов», – заявляет Ле Пен. Большинство французов считают, что во Франции слишком много иммигрантов. За последние семь лет 104 человека поплатились жизнью за свое нефранцузское происхождение; погибшие – алжирцы, марокканцы, тунисцы. Словоохотливость Ле Пена подводит его. Так, выступая, он договорился до «незначительной детали минувшей истории – газовых камерах», а агрессивность «бритоголовых» подтверждает теории «ультра».

На бульваре около нашего посольства нечто вроде табора, палаточный городок со щитами-призывами поддержать выступление в Армении. Мелькают слова: Нагорный Карабах, Азербайджан, Армения. События в азербайджанском Сумгаите с национальными погромами заставляют задуматься: куда делась наша традиционная дружба народов? По крайней мере, республиками не должны руководить извне. Не должен быть и таким широким приток специалистов, разбавляющих национальный состав. А те, кто в ней проживает и работает, обязаны изучить национальный язык. Перевод делопроизводства на русский язык облегчают инфраструктуру государства, но умерщвляет национальный язык. Он беднеет и чахнет. Тяжелым наследием далась нам сталинская национальная политика со ссылкой целых народов, с командами из Центра. Национальные чувства, прежде подавляемые, проявляются нередко очень активно, и нужно с огромным тактом и терпением распутывать узелки национальных конфликтов, с вниманием и уважением к национальным традициям, истории и быту народов.

Переводчица Сессиль жила и стажировалась в Армении, но она как раз и не обладает терпимостью: армяне ей явно не нравятся. Так что налицо ещё пример явного расхождения теории и практики.

Теперь мы почти не расстаемся. В апрельскую встречу в Москве то светило солнце, то шёл снег, и обстановка была тревожная, меняющаяся. Французы ждали ответа на свой радикальный вопрос: возможна ли отсрочка поставки аппаратуры «ЭРА». Уже то, что в Москве находился директор тулузского отделения КНЕСа Суссель, говорило само за себя. Решение о сроках и допустимости работ без запаса времени должно было созреть в верхах, и потому в технической группе на вопросы «когда?» и «как?» приходилось отвечать по считалке: «да и нет не говорите, не смеяться, не улыбаться, губы бантиком держать».

Технически мы были готовы к выполнению срочных работ, однако именно такая готовность и порождала бесхозяйственность. Повреждение несущего элемента конструкции «ЭРА», выявившееся при последних испытаниях во Франции, потребовало доработки. Сроки неумолимо сдвигались. В этот раз пребывание французских специалистов и руководителей в Москве было предельно коротким: во вторник начало, а в пятницу совместная работа заканчивалась. После обеда отправлялись на аэродром Ле Станг и Мерсье. Остальные убывали на следующий день.

Ночью, накануне решающего разговора, шёл снег, и утром было белым-бело, но тут же снег начал таять и к полудню он сохранился только в тени. В ИКИ работали с аппаратурой, но эпицентр событий переместился в апартаменты «Главкосмоса».

Разговор проходил как бы в два раунда. И хотя с французской стороны участвовали одни и те же: Суссель, заместитель его Ле Станг, Тулуз и переводчицей Елена Бурлакова, с нашей стороны только во втором раунде подключались основные силы.

Если обнажить суть проблем, французы просили отсрочку на месяц, хотя всем было ясно, что месяц может расползтись. Тем более Суссель сказал: можно ли нам дать эту отсрочку и ещё запас, как можно длиннее, зная, что чем больше время, тем спокойней и лучше работа.

– Май – месяц дырявый и у нас и у вас, – сказал Суссель, – но мы можем работать и в праздники. Заводы не будут работать в праздники, но можно решать и эту проблему.

От нас самым старшим в первом раунде оказался Триер.

Ах как он нас жучил до этого, обзывал, затыкал рот, оскорблял, и получалось по-нему, что мы должны быть, как голодные собаки с французской стороной, непременно рвать и кусать. Но вот мы услышали, как он говорит напрямую: он поступал совсем наоборот, и получалось – все остервенели, «яко псы», и не способны ничего решать, и появляется Триер «весь в белом».

– Кто у вас главный в проекте? – допытывался Суссель. Триер долго объяснял, и выходило, что самый главный – именно он. И дальше слушали его. Были проблемы.

– Вам известно, – говорил мягко и печально Триер, и все, замирая, слушали, куда же он приведёт, – что груз на станцию мы доставляем в двух грузовых кораблях. Перенос срока – перенос на второй корабль. Грузовой корабль имеет рамы для крупных грузов. «ЭРА» – самый крупный груз. Он требует внимания. Он у нас, как английская королева. На втором корабле мы везем медицинские приборы и предметы жизнеобеспечения. На станции будет шесть человек. Медики выходят в лидеры и диктуют свои условия. Вообще изменения и перекомпоновка грузов требует дополнительных усилий.

– Но «ЭРА», – королева, – успела вставить мадам Тулуз.

– Нам интересно друг друга слушать, – ответил Триер, – но от этого не легче. Полёт сдвинуться не может, его подпирает время посадки. Оно – по условиям баллистики и не имеет запаса. А в промежутке ещё две международные экспедиции: болгарская и афганская.

Такова была информация к размышлению.

Во втором раунде в кабинете руководителя Главкосмоса А.И. Дунаева ставились точки над i, разговор пошел о новых формах сотрудничества.

– Нам до этого вольготно жилось, – объявил Дунаев, – а теперь мы переходим на договорные методы работы. Академия наук будет заказывать, и придется отчитываться за затраты фундаментальными или прикладными результатами.

Суссель: В международных программах присутствовал и политический интерес.

Дунаев: Мы вынуждены компенсировать затраты. Вопрос лишь о степени влияния политики.

Суссель: Это может изменить сотрудничество. Двадцать лет назад началось наше сотрудничество, мы были единственной западной страной, которая начала с вами сотрудничать в этой области. Когда мы вернёмся во Францию и скажем: наше сотрудничество требует компенсации, в правительстве ответят: покажите, что выгодней работать не с НАСА и не использовать «Ариан-5».

Я приехал сюда из-за двух обстоятельств: проект «Арагац» идёт к концу, но второе менее приятное – мы в затруднительном положении по эксперименту «ЭРА». Он стоил нам дорого, гораздо больше, чем мы планировали. Он уже известен во Франции и имеет большое значение для информации общественности. Он даст рекламу КНЕСу и Главкосмосу. 50 миллионов французов будут наблюдать полёт.

Мы много работали, но произошла маленькая авария – одна деталь сломалась. Это не особенно важно, её сразу переменили, но изменение этой детали увеличило жесткость и усилия на поручни. Словом, требуются дополнительные испытания.

Дунаев: При поставках до начала мая у нас нет проблем. Но в противном случае следует перекомпоновать грузовики. (У меня нет лишнего грузовика.) И это требует компенсации, например поставки нам вычислительных машин.

Суссель: Мне трудно наказать промышленность. Если сроки «политические», не хватает времени на разработку качественной документации, и когда что-то случается, ссылаются на качество документации.

Дунаев: Сроки были – два года, достаточные.

Словом, дальше вопросы сводились к проблемам: успеть бы и компенсации. Но решение «вверху» отзывалось и на нашем нижнем, рабочем этаже. От переводчиц просочились сведения о карах.

Призрак безработицы присутствовал в разговорах с французами всегда: и в словах бесшабашного по-русски Шереметьева, в сообщениях прессы и нищих в метро, но теперь мы как бы вплотную коснулись этого и стали его предтечей.

Пошутил Лабарт, что, видно, сад теперь придется превращать в огород, чтобы с него кормиться. По витавшим в нашей среде слухам, беда непосредственно коснулась крылом и Обри. По сути дела, задели самых работоспособных и активных, и это было и несправедливо, и обидно.

Всё, мы вошли в заключительную фазу, и оглянуться некогда. Мы постоянно «присутствуем» в кнесовском КИСе, да и в собственном дел у нас хватает, а когда поздно уходишь, из угла зала смотрит на тебя исподлобья новорожденный, лобастый «Буран».

Но всё равно, то вспомнится пирамида Пэя, с которой сняли строительные леса, и как мы смотрели на неё через решетку из внутреннего двора, то мелькнет в памяти Версаль вереницей лишенных мебели комнат. Картины, бюсты, часто цветного камня, знаменитый вытянутый «зал стекла». Экскурсии двигались настолько плотно, что группы «сзади» и «спереди» перепутались. И впереди и за нами туристы из Японии. Французский гид, собирая их вокруг себя, поднимает над головой сложенный зонтик.

Говорят, японские фирмы, поощряя работников, посылают их в Европу за собственный счёт. Несомненно, экскурсии – развлечение, но в них присутствует и познавательный, деловой аспект. И куда не глянешь – чёрные головы. Французская пресса говорит о современном японском нашествии.

Знаменитый отель «Карлтон» на каннской набережной Круазетт за 800 миллионов франков продан концерну «Сэйбу». Японский концерн уже скупил множество гостиниц, среди которых знаменитые парижские «Гранд-отель» и «Интерконтиненталь».

Японская электронная и радиоаппаратура давно вытеснила с прилавков французскую, всё больше на парижких улицах «тойот» и «хонд», идет разноплановое проникновение во французскую жизнь. Часты, тут и там, японские ресторанчики с японками – девушками в кимоно, со скромно потупленными взорами, разносящими посетителям горячую водку сакэ. Посетителей здесь рассаживают у блестящих металлом столов, хотя, как потом оказывается, это совсем не столы, точнее не только столы. По периферии, где сидят посетители, это точно столы, а блестящий центр уже плита, на которой на ваших глазах готовится ужин. Полуповар-полужонглёр в белой куртке и в колпаке готовит и мечет к вам точно рассчитанным движением экзотическое блюдо.

Японцы встречаются во всех туристических точках. В Лидо мы смотрели на сцену через море чёрных голов. Проспекты и фотографии подтверждают, что это не случайно. На всех включенных в рекламу фото со всех окружающих сцену мест видны черные головы и смотрят любознательные японские глаза.

Только ли любознательные? Новое слово в технике, как правило, произносится теперь на Японских островах. В сообщениях о создании компьютеров пятого поколения говорится об обработке информации подобно нашему человеческому мозгу и в сотни раз быстрее нынешних машин. Компьютер будет думать и разговаривать, работая «параллельно и перекрестно» с данными, а не последовательно, как принято в современных ЭВМ. До миллиарда операций в секунду. Это близко к возможностям человеческого мозга. Такие работы ведутся не только в Японии, однако в Стране восходящего солнца уверены, что сумеют обогнать всех.

Прекрасно уезжать из дома не безликим способом – с помощью вызванного и заранее заказанного такси, а, например, ранним московским утром первым поездом метро, с его диковинными и не всегда понятными пассажирами.

2 мая еду в шесть утра на метро. Вчера мы шли в первомайской колонне в своём космическом подмосковном городке. С трибуны нам кричали приветствия, в ответ мы пытались ответить громкоголосым «Ура». И вот сегодня от дома начался мой маршрут, а во второй половине его можно будет сравнить с поездкой на парижском метро.

Сегодня в нашем утреннем метро не пусто, как в обычные дни: едут на природу, за город. А вот редкая птица – молодая женщина в черном, модном жакете, черная с красным юбка, черные чулки. Лицо чуть уставшее, но не тривиальное. Отнюдь. Куда её влечёт? Должно быть, её захватил в свою орбиту международный аэропорт. Увы, я не пророк. Незнакомка сошла задолго до конечной остановки.

Эта встреча напомнила одну из парижских, с итальянками, в гостинице. Мы возвращались через Париж из Тулузы, и на ночь нас поселили в «Терминус Нор», чтобы затем поутру доставить в аэропорт. Нас было много из-за обычной медико-биологической толпы, горы чемоданов в вестибюле гостиницы, где на стене были странные композиции из ключей.

Администрация трудилась без спешки, но оперативно, и вскоре вестибюль был пуст, но когда мы спустились вниз без вещей, произошла смена декораций. Стояли одинаковые чемоданы, и там и сям в креслах, положив ногу на ногу, сидели одинаковые молодые особы, поразительно одинаковые, целиком в черном, сами черные, с красными, перекинутыми через плечо шарфами. Точно перелетная птичья стая опустилась разом в фойе гостиницы. Они были подобно похожие из-за одежды и косметики. Кто они, эти итальянки, молодые женщины в черных широкополых шляпах, участницы слёта манекенщиц? А на этажах вертелись любопытные толстенькие итальянские девчушки, сероглазые, смешливые мики-маусы, не похожие на старших сестер. Стоило мне, разыскивая номер, оставить чемодан, как они, наткнувшись на него, перевернули и прочли на нём бирку, хихикнули и при моем появлении разбежались.

И вот теперь в московском утреннем пустынном метро ни дать ни взять – итальянка; попала в наше метро, спутав место и время и пробудив мои воспоминания.

Работа теперь идёт очень напряженно. Сначала в Париже мы вновь участвуем в заключительных комплексных испытаниях в «Аэроспасиаль». Конструкция переделана по замечаниям предыдущих испытаний: введен амортизатор удара, уменьшена масса дисбаланса, заменены пружины отталкивания. И в целом воздействие на станцию в заданных рамках: по 50 кг при раскрытии на один поручень, а при вибрациях по 10 кг. Переделанная конструкция испытывалась в многочисленных квалификационных испытаниях, а теперь в присутствии нас идут комплексные, заключительные.

Обедали мы опять в директорской столовой, где сервировка и украшение цветами стола были удивительно красивы. На стенах в этом обеденном зале вместо нейтральных лошадей видна ведомственная принадлежность в виде фото многочисленных ракет, стартующих и с земли и из под воды. После кофе мы вышли во двор. Неподалеку стоял на вечном приколе тяжелый не помню чем знаменитый пузатый винтовой самолет. И рядом испытательный цех.

Испытания шли на курьерских. Нужно было успеть в Тулузу, где пойдёт досконально-дотошная приёмка летной и резервной модели, параллельно с правкой все-таки сырых документов и будет сначала нащупываться каждый пункт смелей и смелей, пока не получится достоверная оценка. Времени совсем в обрез. Вся система финансирования, когда платят за работу здесь французы, направлена – уложиться в кратчайшее время. С одной стороны, это хорошо, оттягивать некуда, впереди, до отправки приборов на грузовом корабле – масса работ. Однако с другой, нужна детальная проверка, по-житейски говоря, не отходя от кассы, потому что переделывать будет некогда и дефекты уйдут в полёт.

В этом смысле не нравится мне теперь мадам Тулуз. Видимо, она ожесточилась в бескровных, но изнурительных сражениях с руководством медицинской могучей группы и исходит из принципа – всех зажать, а необходимость и отчаяние в преддверии завершающих работ заставляют её отстаивать действительно необходимое и важное. Правда, медики и тут обставили нас, они везут аппаратуру на осеннем грузовике, а мы на ближайшем, и у нас на все про всё не более полутора месяцев.

Да, мадам Тулуз не нравится нам в эти весенние, созданные для любви дни. И дело не в личных симпатиях, стиль её не нравится. Капризный бы – пусть, на то она и женщина. Нет, не капризный, авантюристичный что ли в основе своей. Когда ты вроде и навстречу идёшь, понимая общие трудности, как партнёр, а тебя пробуют прижать, и если ты уступаешь из вежливости, то эта вежливость расценивается как слабость и тебя вновь прижимают «к канатам ринга». Объяснения незамысловато-наивные: «Я этого не подпишу» или «Я обращусь к вашему вышестоящему начальству», и это выглядит смешно, потому что решать здесь по ходу разрешается нам, на другие варианты просто нет времени. Словом, время диктует нам быстрый, компромиссный стиль. И это все понимают, как говорится, «вся рота шагает в ногу», а вот она – руководитель нарушает стиль, и это не красит и её, и перекрашивает всю картину приёмки в совершенно иной колер.

Если стать на подобную позицию, то можно сразу прервать испытания. Всё равно их документация предельно сыра и даже часто только лишь на французском языке, и не годятся их заявления: «Нам не нужна документация, мы и без неё аппаратуру знаем…» и вариации на подобную тему, и попытки пожать плечами, как будто ты – дуболом, формалист и требуешь не по смыслу, а ради буквы закона. И у нас дилеммы на каждом шагу. Не принять – пойдет вся работа насмарку, а принять так, без уверенности, на шармачка, а потом получить отказ на борту – слишком дорогое удовольствие.

В воскресенье были выборы. Этот день, 8 мая – ещё и День Победы над фашизмом и день памяти Жанны д'Арк. В нашей тихой гостинице «Альберт I» предельно тихо. Ребята уехали в маленький городок под Тулузой, где живёт Лабарт. Он обещал им показать, как проходят выборы, а затем дальше на юг, в Каркасон и потом к Средиземному морю. Я же должен дописать документы, и пишу, оторвался только, чтобы по-диковинному поесть в этот день. Сходил на близлежащий рынок, купил устриц разных сортов, лимон и, пользуясь специальным ножом, открывал их долго и безуспешно, замучался. Эти раковины крепкие (тотчас тупят нож) и острые, так что, не имея опыта, вмиг порежешься. Когда я открыл часть из них, то был уже не рад затратам усилий и времени.

На минутку выскочил и к месту голосования, к ратуше. По сторонам у тротуара стояли машины с какими-то людьми, видно сторонниками тех или иных партий, а у входа было пусто и лишь изредка проходили по одному редкие избиратели.

По итогам первого тура на финишную прямую вышли двое – Миттеран и Ширак. Ещё было сенсацией, что Ле Пен получил в первом туре 14 процентов голосов. И теперь, во втором туре, всё зависело от того, сумеет ли Ширак объединить все правые силы?

Миттеран тактически правильно, писали газеты, построил свою кампанию. Затянув выдвижение кандидатуры, он поставил Ширака и Бара в позу противников, взаимно ослабляющих друг друга. Газета «Монд» опубликовала серию статей о сомнительных связях министра юстиции в правительстве Ширака с обанкротившейся ювелирной фирмой «Шомэ».

Ещё скандал – злоупотребление положением и торговля влиянием в правительственной «комиссии по гражданским свободам». На бирже упали акции денационализированных предприятий. Распродажа в частные руки 65 государственных предприятий – «приватизация» – не принесла успеха, в стране три миллиона безработных. На совести правых обострение ситуации в заморской территории Франции – Новой Каледонии, где существуют реервации и куда, на бросовые земли, сгоняются коренные жители – канаки.

Миттеран построил предвыборную кампанию на объединении Франции – «Франция едина», на объединении страны и Европы. Коммунисты присоединили к социалистам свои голоса во втором туре, хотя у них с социалистами – сложные отношения. Руководители социалистической партии не во многом отличаются от правых в поддержке политики «жесткой экономии», развития вооружений. Все партии, кроме коммунистов, проголосовали за пятилетнюю программу роста вооружений. Единственно в чем полярно отличаются их позиции – в политике денационализации государственных предприятий. Их усилиями не прошел в парламенте страны законопроект о денационализации объединения «Рено», и если они придут к власти, то обещают вновь национализировать распроданные государственные предприятия.

Вечером на площади Капитоль царила праздничная вакханалия: толпы людей запрудили площадь, стало известно, что президентом выбран Миттеран. Он стал первым президентом в истории пятой республики, переизбранным на второй срок. 54 процента голосовавших предпочли его.

Тысячи людей улыбались друг другу и показывали два расходящихся пальца – Victoria. Толпа сняла национальные флаги Франции со здания Капитоля, и там, и сям происходили импровизированные манифестации. Сторонники различных объединений и партий отмечали победу.

Нам очень трудно разобраться в пестрой мозаике толпы. Молодые люди в центре площади говорили: «Мы – коммунисты», и мы видели в них знакомое. «Мы – троцкисты», – добавляли они, и мы не понимали их. Наоборот, узнав, что мы – русские, многие вежливо улыбались, но тут же тактично и незаметно старались от нас уйти. Наверное, думали: «Вот и сюда проникли эти русские. Как, по какому поводу? Возможно, эти агенты огромной и „агрессивной” страны повлияли на выборы».

Звучали песни и музыка. По сторонам площади толпа останавливала и качала проезжающие машины вместе с их владельцами, и только одну машину не стали качать, в ней зоркий глаз рассмотрел беременную женщину. До поздней ночи продолжалось выражение национальных чувств. Напротив, назавтра, 9 мая, в наш День Победы было тихо. Площадь Капитоль была пуста, оживлены лишь столики на тротуаре, окаймляющем её. Мы пришли на эту тихую и пустынную площадь и в центре её спели вполголоса «День Победы» Тухманова в честь нашей победы, которая стала предтечей и этого поражения правых.

Развитие событий мы позже наблюдали по телевизору. 10 мая Ширак подал прошение об отставке. Уже через три часа было объявлено, что новым премьер-министром назначен Мишель Рокар – социалист. Камеры долго показывали лицо Ширака, когда он покидал Матионский дворец. И правду сказать, даже в своем поражении бывший премьер смотрелся очень достойно.

Что добавить о майском (середины мая) Париже, который мы мимоходом увидели на обратном пути. Плотно-зеленые деревья на остром мысу Ситэ Вер-Галан, по-прежнему чудесная улица Муфтар, кафе, о котором писал Хемингуэй, на площади Контрэскарп, где (о чудо совпадения!) мы встретили человека с белой бородой, похожего на Хемингуэя как две капли воды, бывшего моряка, водившего конвои, охраняющие грузы для нашей воюющей страны. Мы пили с ним пиво там же, где более полувека назад пил его Хемингуэй, стояли у дома, где он жил, на углу площади. Внизу на корточках, на ступеньках вдоль стены, сидели школьницы, приехавшие на каникулы в Париж, напротив, за столиками, у входа кафе молодые люди, и никто из них не знал, что здесь жил Хемингуэй, а может быть, им было всё равно, и только нас удивляло и казалось несбыточным, что мы оказались в центре запомнившихся книжных событий.

Мы жили в Дефансе, парижском Манхэттене, который начинался за Сеной, в конце авеню Шарля де Голля. Станция метро выходила на авеню среди ещё обычных парижских домов, а дальше мы шли по мосту, и за ним оказывались среди разновысоких вертикальных параллелепипедов, сверкающих по утрам и днём, а ночью, громадные, молчаливые, в основном темные, они вырисовывались на фоне чёрного неба. А все мосты, эстакады, переходы, лифты, развязки на разновысоких этажах напоминали фантастические фильмы, где человек терялся в функциональных особенностях окружающих сооружений и пространств, желая понять свое место и назначение.

У каждого – свой перечень достопримечательностей. Мне очень хотелось увидеть Отель де Виль, Гревскую площадь, где в былые времена на высоком помосте размещали станок гильотины. Но всё время маршруты наши оказывались рядом и в стороне, и поэтому я решил отправиться на свидание с мэрией города.

Воскресное утро. У старинных фонарей позировали школьники, приехавшие из других городов в Париж. Полицейские в синих фуражках прогуливались по периметру площади. По краям её, с торцов били фонтаны. Ничего не напоминало о мрачной славе этого места, где прежде рубили головы. Мужчина в трусах трусил через площадь.

Само здание мэрии выглядело необыкновенно. На верху его стояло множество фигур. Темные рыцари поднимали пики на фоне светящегося неба; били старинные часы, и хотелось стоять и смотреть на удивительное здание, а отведя в сторону взгляд, видеть выглядывающий между домами окаймленный синими и зелеными трубами центр Помпиду.

Рядом Аркольский мост. Через него идём к Нотр-Дам, где на этот раз было людно и весело: школьники говорили на разных языках, сплошным косяком валили немецкие туристы из расставленных на ближайших улицах автобусов. И полицейские в пилотках и темных очках, держа в руках рации, регулировали движение с пистолетами, устрашающе выглядывающими черными рукоятками из белых кобур.

Мы подходим к статуе Charlemagne et ses Levdes. Она в патине, справа от входа в Нотр-Дам, затем идем к Сен-Мишель вдоль набережной, баулы букинистов заперты. Мы прощаемся с Парижем. Возможно, это наша последняя встреча с ним. Центр совместных событий перемещается в нашу страну. Прощай, Париж, прощай, Франция!

Теперь всё на нас. В оставшиеся дни мы обязаны провести все необходимые проверки, изготовить все кабели, замкнуть многочисленные приборы в электрическую цепь, проверив всё так, как будет в полёте, на станции.

Почитаемы верующими свои храмы. Для нас, инженеров, работавших в области ракетно-космической техники, во все времена храмом считался КИС.

КИС – контрольно-испытательная станция, где в огромных пролётах расставлены готовящиеся изделия, другими словами, испытуемые космические корабли и станции, поражает сложностью, технической красотой, чистотой, аккуратностью: здесь люди в белых халатах, способен внушить веру в будущее. Мы работаем в самом чреве станции – в рабочих отсеках «Мира», где всё, как на орбите, кроме невесомости, и снизу с пола ведет в салон крутая лестница.

Эти дни испытаний полны напряжения, драматических ситуаций и горя. Мы катастрофически не успеваем; сначала нас задерживает цех, затем выявленные огрехи, которые необходимо исправлять, переделывать и перепроверять всё. И в самые трудные моменты, когда мы глубокой ночью уходим из тихого с пригашенными огнями зала КИСа, из угла, дружески набычившись, поглядывает на нас новорожденный «Буран», что стоит бычком в стороне, чуть сгорбившись, и порой в кабине его горит вспомогательный свет.

Горе тем, кто надеется на последние дни, и тем, кто работает без запаса времени. На этот раз никакого запаса не было, и день растягивался, вынужден был растянуться, чтобы успеть и в середине июня повезти аппаратуру на космодром для отправки на очередном грузовом корабле на станцию.

Работа в космосе выполняется у всего мира на виду. Дефектов её не скроешь, они отовсюду видны, в ней нет незначительных мелочей. Случись что-нибудь, и все великое обилие документации будет существовать как бы само по себе, а всеобщее внимание обратится на этот пункт. Словно он один, и ты занимался только им, и заранее известно, что этот пункт был самым тонким и узким местом, хотя в действительности он был одним из обычных шагов, из сотен тысяч шагов на этом пути. И потому всё нужно сделать без сучка и задоринки, и оттого постоянно думаешь об этом и часто без аппетита ешь и плохо спишь.

А в это время рядом, часто искусственно, раздувается какой-то момент, и ты должен отчитываться, оправдываться, тратить на него время, хотя это обычный этап, и отрывать время от других. А если это к тому же связано с переговорами сторон, с перевозками аппаратуры из страны в страну, то такое вмешательство подобно стихийному бедствию: все останавливается, появляется масса забот и тратится время, а его-то совсем и нет у тебя.

Космодром нас встретил щадящей погодой, а не обычной для этого времени жарой. В последние полчаса полёта мы пролетели Аральское море. Когда-то в семидесятых годах на подлете к космодрому ты пролетал над яркой синью пустынного моря. Теперь под нами больше песчаная поверхность с необъяснимыми следами, словно ползла огромная гусеница, старицы. Море, ушедшее от берегов, сократившее площадь зеркала, но все-таки синее, как в сказке: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря…» В допетровские времена Арал действительно называли Синем морем, было такое море наряду с Белым и Черным. И вот теперь оно на грани исчезновения, и это дело наших рук. Погоня за ежеминутным, пренебрежение мудрой осторожностью, пренебрежение правилами – брать не всё, а оставляя многое про запас, – и психология временщиков довели даже море до ручки. И эти «лунные ландшафты» на месте прежней воды и повсеместные свалки, горы перерытой и брошенной земли – тоже визитная карточка нашего времени.

Жоэль Тулуз в промежутке последней встречи, в воскресенье, съездила в Ленинград, и потом говорила, что не нашла там ничего достойного внимания. Я давно не был в Ленинграде. Помню, как в первый приезд (это было лет тридцать тому назад), я попал в него ранним утром и прямо с вокзала и, не в силах остановиться, пытался его обежать, смотрел, наполняя душу восторгом, и не мог насмотреться.

Затем белые ночи, когда воедино слились вода и воздух и всё заполнил тревожный жемчужно-ровный свет… Я давно не был в Ленинграде. Говорят, город разрушается, представляю запущенность исторических зданий, но не верю, что смотреть нечего в нашей Северной Пальмире. А может, на её впечатления наложились неустройство и неналаженность жизни туриста в России.

В номерах Интуриста, за которые берут с иностранца столь немало в сутки, тараканы, неустройство и неувязки способны окрасить туристскую поездку в мрачные тона. Представления о нас на Западе, как о дьяволе, представляющём всем явную угрозу. Контакты туристов способны развеять этот взгляд, и еще к тому же известно, что это самый выгодный экспорт, когда люди за впечатлениями приезжают к вам в страну. Надо сказать, что Главкосмос ничего не делал, чтобы организовать французам досуг: ни поездок, ни развлечений по воскресениям. Мы пытались кормить их скидываясь, но только что это была за кухня. Ой, как стыдно за наши обеды в Институте космических исследований, за вечно неубранный двор, с постоянной стройкой и мусором. А ведь не только туристам, но и специалистам было бы неплохо показать наши привычки, традиции, особенности, словом, наш образ жизни.

Мы прилетели на космодром, когда жара временно спала и были места в гостиницах, и нам удалось устроиться в гостинице для руководства. Она пустовала, и скучающая в холле дежурная обсуждала с нами телевизионные передачи – результаты первого московского конкурса красоты.

– Ну какая это красота? – удивленно спрашивала дежурная. – У неё же, у этой красотки, и женского ничего нет, ровным счётом ничего. Разве это женщина? Подросток, и только.

В плавательном бассейне, куда собиралась публика к концу дня – купаться и загорать в косых, но жарких лучах заходящего солнца – обсуждалось все: и подготовка транспортного и грузового кораблей, и футбол, и политика, и даже шаги нового правительства во Франции. Здесь мы считали себя знатоками и рассуждали о равновесии местных сил, о поражении правых в Марселе, где прогнозировалась их победа, об эйфории центрального правительства после майской победы, о примирительной поездке Рокара в Новую Каледонию, о всем, о многом, однако мысленно постоянно (и когда мы гуляли по степи, безжизненной, в чахлой траве, замусоренной, где даль перечеркивалась вертикалями стартовых площадок) мы находились в здании МИКа, тихом и сумрачном, с его бесконечными коридорами и залом, в котором красиво подсвеченные испытывались и готовились к старту космические корабли.

Особых хлопот, впрочем, не было. Мы провели проверку аппаратуры, привлекая всех красивым видом эмблем предстоящего полета. И с небольшими проблемами загрузили её в корабль. Сама раскрывающаяся конструкция была самым крупным грузом, и её грузили на «дно» вертикально стоящего корабля, а потом шла остальная загрузка. Но вот вечером (загрузка шла круглосуточно) оказалось, что наша конструкция качается. Закрепленная множеством винтов, она качается на опорной раме, и, если так ее отправить в полет, она сорвется и будет крушить окружающие её прочие грузы. На первый взгляд этого не может быть. Крепление прошло испытание во Франции во всем диапазоне нагрузок. Однако здравый смысл вносит коррекцию. По нашим понятиям, французская конструкция слишком хрупка и деликатна. Она рассчитана на особое обращение – белые перчатки входят в комплект. Мы переносим её бережно на руках. В ней около сотни килограммов, но она требует изящных движений и манер. Все время думаешь, как не задеть, не зацепить, не нажать. Мы переносим её по длинным коридорам, возносим на третий этаж монтажных лесов. Но это мы, а неуклюжие космонавты в надутых скафандрах сумеют ли обеспечить необходимый сервис, ведь тонкость обращения потребует от них особых усилий и забот.

Итак, конструкция качается, а виноваты в том тонкие, прямо-таки птичьи, лапки транспортировочной плиты – цена французского изящества. В полёте на участке виброперегрузок, по мнению специалистов, они сломаются. А потому «шум и крик» – мы держим всех. И хотя есть оправдание, что испытания проведены, спокойствия и житейской уверенности нет. Причём при формальном подходе нас просто снимут с грузовика, а дальше – исключительно «наши проблемы». Все счастье в том, что люди здесь умные и не формалисты, а выход – сделать растяжки, подручными средствами растянуть и закрепить их.

Мы успели в Москву на встречу с французской делегацией накануне её отъезда. Мы успели с ними поговорить и рассказать, что первая ласточка – первый грузовой корабль к станции – загружен французским оборудованием и готовится к старту. Основная тяжесть теперь ложилась на подготовку документации, продолжались тренировки космонавтов в бассейне Звездного городка: они всё выходили и выходили в «открытый космос» бассейна. Предстояло подготовить и отработать большое число нештатных ситуаций, то есть крупных и маленьких отклонений, из которых нужно выйти «сухим» и выполнить эксперимент.

Летом уйти в отпуска не удалось, как не пришлось в них пойти и в предыдущие годы. В августе готовился к старту второй грузовой корабль. Теперь, когда аппаратура была принята и проверена, казалось, можно было вздохнуть посвободней. Однако не все вспомогательные детали были готовы, задерживалось изготовление якорей, в которых фиксируется в открытом космосе космонавт, кронштейны нашего производства для установки французской телекамеры. Ещё мешали всяческие контролеры, специалисты в области различных бумаг, виртуозы бумаготворчества.

Один из них, упомянутый человек-вол («человек-дятел» по Катаеву) не расставался с идефикс – доказать собственную необходимость проекту. При встречах он долго и строго смотрит тебе в глаза, выспрашивает методично и цепко. При занятости не хватает времени на политес, из-за вошедшей в кровь манеры рассказываешь все по делу «как есть», и только позже понимаешь, как оборачивается это против тебя.

«Мне кажется, что вам понравилось бы быть волом… У них очень покойная жизнь. Они всегда молчат, трутся возле быков…» Если бы так. Они сначала трутся возле тебя, а получив информацию, со всех ног бегут и тотчас пускают её в ход. Докладывают, жалуются, сигнализируют, раздувают что-то, превращая твою жизнь в кошмар, когда работа вдруг уходит на второй план, а впереди ты – «несчастный, запутавшийся», нежданно-негаданно угодивший под ассенизационный фонтан. Уже в конце разговора в голосе человекадятла-вола слышится металл, и прокурорским тоном он спрашивает: «А вы докладывали об этом руководству?» (Имеется в виду Триер.) И любая техническая мелочь, угодив на предметный столик, выглядит слоном и требует времени и внимания.

Деятельность человека-дятла-вола похожа на обвал: начинается камешком, а разрастаясь и обрушиваясь, погребает под собой всё. Но когда всё, вопреки помехам, сделано, человек-вол заявляет громко «мы пахали», и начальство точно вспоминает, что он был при том, гдето рядом со вспаханной целиной, и вследствие этого несомненно, конечно, принимал участие, и кому ещё пахать, простите, если не волам. Три человека из армии рядом стоящих тормозили воз проекта, подобно лебедю, раку и щуке, замедляя его ход. Один – в эшелоне власти, другой мешал работе на выходе, третий вертелся рядом и всё примечал. Когда они порой забывали о нас, становилось легко дышать, жить и работать.

Однако ничто не проходит даром. Преодоление внутренних барьеров требовало многих сил, и организм среагировал: у меня появились тромбы, из тела выперли, словно светлые проволоки, сосуды, которые казались белыми из-за того, что на входе в них закупорилась кровь. К врачам пойти я не мог, меня бы тотчас уложили, и это в финальный момент. Старался поднимать меньше тяжести, но в наших условиях это не очень получалось, когда единственная двигательная сила – руки и ноги.

Внутренние трудности были основными. Правда, и внешние тоже были. Партнеры словно провалились. Испытания рождали вопросы, а ответы не приходили. Тренировки космонавтов в скафандрах с реальной аппаратурой требовали устранения дефектов, а ответы на телексы не приходили. В конце июля у нас был длинный телефонный разговор. Получился он не очень продуктивным. Я тогда с педантичностью автомата излагал во всех тонкостях очередной технический вопрос, а в ответ слышал повторы и обиды. Впрочем, встав на место наших партнеров, их тогдашние обиды можно было понять. Трудились, трудились, подстегивая себя, и вот «поезд аппаратуры от них ушёл», а они ещё на вокзале: готовят документацию, разбирают отказы, а поезд гремит уже где-то далеко на окрестных мостах. И именно «в поезде» возникают реальные проблемы и ощущается причастность к движению. И хочется быть хотя бы работником штаба, куда приходит отчёт о действиях на передовой.

– Вы нас не известили о запуске грузового корабля, и мы узнали о старте «Прогресса» из газет.

– Мы тоже так.

– Но наши газеты разное пишут.

Да, видимо, не всегда хватает ума. «На всякого мудреца довольно простоты», а, может, и культуры, времени, чтобы всё отследить и чего-нибудь не забыть впопыхах. Коллеги правы, но у нас только главное в голове: испытать, доработать, успеть.

Нам понятно и их желание участвовать в заключительных испытаниях аппаратуры. К сожалению, у нас просто нет времени, загрузка последнего грузового корабля на носу. А до этого необходимо убедиться, что всё идёт, переделывать уже будет некогда. На наши телефонные упреки коллеги обиженно отвечали:

– Отказы? К сожалению мы не присутствовали на ваших испытаниях и не можем судить, что явилось причиной их.

Хорошо, сами обойдёмся и всё решим. Но вот что настораживает:

– Мы об этих отказах знали.

Ну, а это уже ни в какие ворота. Они знали об отказе аппаратуры и не сообщили нам. Словом, плохо, когда диалог разлаживается и всему придаются не соответствующие акценты. Об одной мелкой доработке флажка предварительной фиксации на поручнях, доработке, что от силы займёт полчаса, говорится в телексе как о фундаментальной проблеме, а то, что замки фиксации не всегда открывались в ходе испытаний, игнорируется.

«Фундаментальной» – звучит смешно. Мы понимаем желание коллег присутствовать, но нам некогда, а при теперешней организации само по себе их присутствие отнимет массу времени, и будем не только работать, а слушать и тормозящую критику со стороны.

– … Ну, нет, не дадим добро на эти операции, и если так, то лучше совсем их не проводить при вашем обезвешивании…

А нам некогда, и мы последним рывком выходим вперёд, выбирая наименьшие из возможных бед, напрягая силы, беря ответственность на себя, лишь бы уложиться в сроки. И даже спорить некогда, и тратить несколько часов на обед, как это с присутствием французских специалистов. Мы зачастую вообще не обедаем, а, выходя вечером, с удивлением оглядываемся, что день прошёл, а для нас прошло ещё одно, завершающее испытание.

Понять французов можно. Они неуютно чувствуют себя на периферии событий, к тому же опыт работ в скафандре в открытом космическом пространстве – бесценный опыт, поистине золотые самородки, за него заплачено временем, трудом, деньгами. Это так дорого, если просить американцев, а вот с русскими, кажется, легче: стоит нажать чутьчуть, и копилка раскроется.

Мадам Тулуз давно использует метод «нажать». В последних встречах она прибегала к нему многократно: «… Ну, нет… в таком варианте я протокол не подпишу…» – и это тогда, когда каждая сторона вправе записать свое мнение, просьбу, оценку. И нашу уступчивость (ну, хорошо, мы здесь изменим и здесь подправим), проявляемую и из вежливости, и чтобы «поезд шел», она понимала неправильно. Бог с ней, время докажет, кто был прав, но, видимо, она считала, что если на русских надавить… только, где эти скрытые пружины?

Такой подход пока ещё сохраняется. Приходит телекс, вопросы в капризном тоне и утверждения: мы считаем, что это приведёт к необходимости второго выхода… учитывая сложность ситуации… решить (опять-таки!?) фундаментальные вопросы…

Что за фундаментальность? И все-таки с французами неплохо работать, они – хорошие партнеры, хотя и любят иногда покапризничать. Пожалуй, все из-за того, что во главе проекта женщина. Но мы их прощаем и в большинстве случаев берем ситуацию на себя. А наивное мнение мадам Тулуз о цепи своих мелких побед, о нашей уступчивости пусть остается проявлением сложного женского характера.

Да, и нам ли судить её? Может, у неё в крови потребность создавать (и в отношениях) непонятные гигантские сооружения, как и у её предков, усеявших менгирами и кромлехами землю Бретани.

Жан Элизе Реклю истолковывал характер французов, выходцев из разных мест, по их малой родине. Да, и что это такое – малая родина? Неповторимый уголок, где состоялось токодвижение твоей души, открылся родник – необходимое начало, что питает и движет тебя.

Географическая Франция объединила в себе разное: открытое океаническое побережье и берег внутреннего моря, равнины и долины рек, горы и плоскогорья с кратерами потухших вулканов. Расположена она на сравнительно невеликом пространстве Земли, но особенно удивителен её самый западный полуостров.

«Природа Бретани, – писали в энциклопедии Брокгауз и Ефрон, – мрачна и дика, туманы и сильные ветры – обыкновенные явления; на громадном пространстве тянутся большие степи и невозделанные земли, поросшие только степными травами…»

И хотя сто лет приведенным описаниям, не многое изменилось здесь с тех пор, и уроженцев этих мест по-прежнему тянет сюда.

У каждой нации есть гордый маленький народ. Тулуз – бретонка и этим многое сказано. И в ходе проекта она отправлялась сюда, на свою родину – самую западную оконечность Европы – мыс Ра.

«…В древности Бретань была населена чисто кельтическими племенами, – добавляет энциклопедический словарь Гранат. – Суровая природа страны, бурное море наложили отпечаток на характер её обитателей. Бретонцы меланхоличны, замкнуты, но нередко скрывают живую, поэтическую фантазию и страстность натуры под внешней грубостью и бесчувственностью. Они превосходные моряки, отличаются большим гостеприимством, но в то же время упрямы и скупы…»

Больше всего мы работали вместе с Обри. Только потом я узнал, что он выходец из малоимущей семьи и сделал себя сам. Это – открытие для меня. В Тулузе на многих углах реклама семейства Обри: на парикмахерских, кафе, магазинах. Но богач – однофамилец, а наш сначала своими руками зарабатывал себе на хлеб, и эти навыки у него остались, а потом по ступенькам образования он поднялся на верх избранной специальности. Достаток тоже пришёл не сразу. Патрик им, видимо, дорожит и даже подчеркивает его несколько кричащей одеждой, его отдых – виндсерфинг – тоже свидетельство достатка. С ним хорошо работать. Он корректен, работоспособен, глубоко вникает в вопрос, и если бы мы встречались почаще… Но время не терпит. Дебаты на расстоянии напоминают сказку про белого бычка, и получается как бы связь с запаздыванием. К чему это приводит в управлении, известно, и поневоле приходится решать и только потом извещать, обсуждать.

И все-таки молодцы Лабарт и Обри, хотя порой и с недоумением глядят: зачем дорабатывать? Но таковы теперь условия игры, и возникающие доработки приходится брать на себя.

Не очень правильно мыслилась компенсация. Французы старались многому научиться у нас. Мы щедро делились с ними опытом. За это нужно нашу страну поблагодарить. Ведь очень дорого дается в космонавтике этот опыт. А если требуются к тому же дополнительные сведения, то извольте платить. И обижаться здесь нечего, хотя мы сами пока – плохие коммерсанты и часто требуем не за то, что заслуживает внимания.

При всех недомолвках у нас не возникало буквального «зуб за зуб». За время проекта масса и размеры французских приборов неизменно росли. На первых порах мы только лишь пожимали плечами, а сами мучительно думали: уложимся ли? Мы брали эти проблемы на себя. У французов было немало забот с аппаратурой, а мы пытались решить задачи доставки её и размещения. Но аппетит, увы, приходит во время еды. Если в исходном первом совместном документе за номером ООО масса отдельных блоков «ЭРЫ», выносимых в открытый космос, составляла: самой раскрывающейся конструкции 45 килограммов, а её основы с начинкой из электроники – 10, то к концу проекта она для конструкции выросла вдвое, а для платформы – в десять раз, несоизмеримо возросло и усилие на поручни, появилось много вспомогательных операций, требующих бортового времени. Это были свои проблемы, которые следовало решать. Не всё разом, а поочередно, как воевал Наполеон в итальянской войне. На каждом этапе был свой укреплённый пункт, на котором следовало сосредоточить огонь. Но вот наступило время, когда ничего нельзя уже откладывать на потом.

Это время оказалось не худшим для проекта. Но тот неприятный телефонный разговор, с непониманием: «Да, мы хотим участвовать в последних испытаниях, но вы решите сами, нужны мы или не нужны вам, хотя мы считаем…», – и опять всё сначала. «Да, мы встречались с подобным несрабатыванием ручек крепежной платформы, когда при их повороте она не расфиксировалась с поручней. Из этого простой выход, но мы должны присутствовать и сами посмотреть». Нет, в любом случае не годится, зная о скрытых дефектах, отказах в испытаниях, не сообщить об этом нам. Такое не годится никак, но теперь некогда, и всю дальнейшую доработку мы берём на себя.

Во второй наш приезд на космодром к загрузке второго «грузовика» опять-таки не было изнуряющей жары. В воскресение, купив в Ленинске на рынке дыни и арбуз, мы отправились на местный пляж к Сырдарье. Крутые глинистые берега были усеяны народом. У берега в микроводоворотах крутилась пена то ли моющих средств, то ли химии полей. А дальше, чуть отступив от берега, неслась коричневая вода. Купание заключалось в том, что нужно долго идти по берегу, заходя вверх, а затем «сплавляться» по реке в бурном потоке, несущем тебя до пологих берегов.

Мы провели у воды весь день, беседуя о делах и о трагедии у станции Бологое. И в заключение дня, пройдя через парк, в зале дома культуры смотрели французский фильм с Пьером Ришаром. Домой добирались сложно: несколько часов дежурили у выезда из города. И вот мы в гостинице, здесь тихо, солидно, спокойно.

На этот раз нас поселили в другой гостинице, где жили большинство специалистов, вблизи испытательных залов «Бурана». Незабываемы жаркие вечера, когда в свете окон гостиницы звучала гитара виртуоза-любителя, а в ней тоска по оставленному дому и родным, по привычным северным местам. А утром, когда ещё длинные, но жаркие лучи вытягивались между домов, начинался поток красивых и удивительно подтянутых людей к своему рабочему месту, готовящемуся в полёт «Бурану». Автобус привозил нас на нашу площадку. Затем по короткому, ослепительно освещенному шоссе мы отправлялись в МИК.

За проходной, у фонтана, стояли скамейки у маленького зеленого оазиса – круглой цветочной клумбы, и наблюдательный Лёша увидел «местных колибри». Действительно, странное дело – над клумбой летали, трепеща крыльями, крохотные существа, вытягивали клювхоботок, погружая его в нектарные недра. Это были не птички, а крупные насекомые, так похожие на знаменитых пернатых тропических лесов.

Весь день в сумрачных комнатах МИКа мы занимались испытаниями, вечером на кафельном бортике бетонированной чаши бассейна обсуждался ход подготовки изделий. В просторном зале МИКа рядом стояли готовящиеся грузовой «Прогресс» и транспортный «Союз», который через пару недель повезет на орбиту советско-афганский экипаж. Лёша здесь был на месте. Мы вместе с ним выполняли функции такелажников, поднимали блоки аппаратуры по сотне с лишним килограммов, вели предстартовый осмотр и испытания. Про тромбы пришлось забыть, хотя в глубине души я понимал, что любой подъём мог оказаться для меня последним. Ребята по возможности опекали меня. И вот испытания закончились. Огромный кран, подхватив крепежную платформу за ручки, вознес её на верхнюю площадку загружаемого «Прогресса». А мы вертелись и старались, чтобы не стукнуть и не задеть деликатную французскую конструкцию и не перечеркнуть всё в последний момент.

Вот она наверху, и её снимает телевидение, вот уже опускается в люк грузового корабля, и мы руками ограждаем её от соприкосновения с другими грузами. А рядом лежат на площадке только что доставленные якоря, из-за которых мы так волновались и которые так запаздывали. Корабль был уже полностью загружен, как говорится, «под завязку», и чтобы якоря всё-таки вместить, их пришлось разобрать.

А кончив загрузку, мы долго гуляли по степи. Под ногами была серебристая, словно лунная, пыль, и небо хмурилось, и даже случилось для этих мест необычное – с неба закапало чуть. Мы шли по степи, взглядывая на торчащие вышки стартов, и вспоминали последний год и предыдущий, и тех, кто нам так сильно мешал: один изощренный ум выдумывал каверзы. То будем работать, не фиксируясь, без якорей, то в космос выйдет не тот, кто готовится, а из летающего уже экипажа, то… Впрочем, к чему перечислять. И всё было с обоснованием и подписями, с логикой, и много усилий требовалось, чтобы восстановить нормальный ход.

Теперь мы радовались, что большой этап позади, и хотелось говорить только приятное, а не ругать, и мы хвалили Лёшу за то, что приехал сюда, на Байконур, а не только во Францию, где был и не очень нужен, а здесь необходим и как рабочая сила и потому что знал ровесников-проектантов по кораблю, а это облегчало работу.

Он был проектантом по станции. Ах, проектанты, проектанты… При Королёве они были инициирующей силой, а теперь зачастую превратились в придворных, утверждающих собственную необходимость справками для руководства.

В заграничных поездках публика особая. В них собирается зачастую квинт-эссенция пройдох и блатников. Одни доказали свою необходимость и изворотливость, но не по делу. Другим и доказывать не нужно, они и так «на коне», плесенью на любой среде (так и не став пенициллином). А объяснения просты (как говорил составлявший списки отъезжающих человек-вол) – включены по личному указанию Триера.

Нет, не любитель я полоскать грязное белье. Но в этих крохах есть вирус эпидемии, что поразила затем у нас всё. «Дал – взял» – слишком куцая политика; многие оставили дела и передавливанием горловины процесса добивались своего. Тихий рэкет, почище разбойничьего.

Я не имею ничего против Лёши, лично против него. Мне самому он доставил массу удовольствия – самостоятельным взглядом, знанием английского, и всё же нёс он в себе страшное разрушение, как СПИД, что сопутствует прекрасному.

Лёша – Маленький принц по нашим понятиям, его современный вариант. Жизнь ежедневно воспитывала его, отправляя в житейский колледж. Он сдержан, ладит с начальством, в партии, и отнюдь не рядовым, а оттого в курсе событий, владелец автомобиля… и хотя он в укусах судьбы, но это и даёт ему право кусать других. Главное, он – молод, по-своему обаятелен, в жизни закаленный сукин сын и патологически жаден. Не скуп и прижимист, а жаден, как кощей.

По воле случая (потерял документы Горшков; потеря шефа оказалась для Лёши находкой) он обнаружил пруд, где водятся золотые караси, попал во Францию и был потрясен: любой красивый пакет, пустая пластмассовая бутылка приводили его в восторг. И птичка увязла. Теперь он готов был на всё, за всё цепляться, но угодить в отъезжающий состав, вся его деловая изобретательность и изворотливость сводились к тому, чтобы доказать свою насущную необходимость. И снова ходить супермаркетами и лавочками, разжимая потный кулак, и зоркость его пригодилась. Он видел явное и скрытое, и интуитивно постигал суть, находил ножи, например, с небывалой заточкой, на тридцать лет, которой ему бы хватило до пенсии. Не всякий способен так самозабвенно отстаивать личный интерес, бесстыже пялить глаза, взывать «я нужен, нужен» с делом и без дела.

Но хватит о принцах. Есть ещё люди, на которых держится мир. Самое время сказать спасибо и Жене Лохину, и Паше Мазурову, и Саше Гусаченко, и многим другим, заложившим основание дела, на котором всё стоит. Им, не всегда счастливым, но всегда надежным, скромным – мои и общие симпатии. Все они по сути своей – работники как и Володя Осипов, и Толя Пациора, и Олег Бабков; славные, работящие люди, работники. Их бы я вывозил для показа, для демонстрации образа жизни, именно они для меня – «праздник, который всегда со мной».

Вернувшись в гостиницу, мы накинулись на газеты и продолжали читать в самолёте, стараясь переварить массу сведений и событий, в которых отразилось изменение мира за время нашей предстартовой подготовки, оторванности от всего.

По-прежнему нестабильно положение в Степанокерте, сессия депутатов Областного Совета постановила выйти из состава Азербайджана, а Президиум Верховного Совета Азербайджанской ССР посчитал решение незаконным и не утвердил.

Умер летчик-испытатель и космонавт Анатолий Левченко. Всего восемь месяцев прошло с тех пор, как, по свидетельству врачей, он был абсолютно здоровым человеком, взлетел в космос на корабле «Союз ТМ-4». Он летал на 80 типах самолетов. С 1981 года, продолжая испытывать самолеты, был включён в отряд космонавтов-испытателей. Все они готовились укрощать создаваемый «Буран».

Пять месяцев длилось следствие по делу семьи террористов Овечкиных. К своему последнему выступлению музыканты Овечкины готовились полгода, генеральной репетицией для них был полет в Ленинград; обрезы, взрывное устройство были спрятаны в футляр контрабаса. Беспечность контролеров аэропортов и дали «добро» их семейной акции. Перед судом предстанут оставшиеся в живых Ольга и Игорь Овечкины.

Да, свято место пусто не бывает. Главкосмос требует солидной компенсации, а «добрый дядя» – Академия наук – успешно заполнил брешь в контактах с Францией. В июле состоялась поездка туда президента Академии наук СССР Г.И. Марчука. И он и другие, сопровождающие его ученые, не нашли в области космических исследований ничего более насущного, как участие стран в подготовке пилотируемой экспедиции на Марс.

В Париже обнаружили нефть. Прогноз глубины залегания нефти около двух тысяч метров.

В Москве, в Историческом Проезде, у Красной площади, во время строительных и земляных работ открылся фундамент ворот Китайгорода, основания бревенчатых изб Московского посада времен Дмитрия Донского и найдена первая в Москве берестяная грамота.

Исторический Проезд – один из рукавов, по которым на Красную площадь выходят колонны демонстрантов. Предлагают к ноябрьским праздникам восстановить брусчатку, а раскопки засыпать песком и накрыть плитами до лучших времён.

В параде в честь национального праздника Франции участвовал новый французский бомбардировщик «ядерного проникновения „Мираж-2000”». Несомая этим носителем ядерная боеголовка в 15 раз мощнее атомного заряда, разрушившего Хиросиму.

И все-таки Франция вооружается. Президент Миттеран, приветствуя сокращение обычного вооружения в Европе, осуществляет наращивание ядерных сил. Правительство социалистов унаследовало ядерное совершенствование от правительства Ширака.

Служебный наш самолет ещё стоял на жаркой и сухой земле аэродрома, когда в него, полный усталых, измученных людей, впавших во всеобщий сон ещё до взлёта, провели двух молодых женщин (жен ракетчиков) с детьми. Они летели, вроде бы, отдыхать на юг, на море, но, как у нас часто бывает, должны были прежде достичь Москвы, чтобы снова двинуться на юг. Не знаю, то ли космодромная оторванность тому виной, то ли действительно так, но мне они показались самыми красивыми женщинами, встреченными за годы проекта.

Прекрасно одетые: одна в белом, другая в желтом, с ангелоподобными маленькими детьми – они выглядели сошедшими в жизнь мадоннами. Конечно, можно представить, сколько усилий отнимает у наших женщин поддержание достойного внешнего вида. Жоэль Тулуз прибывала в Москву всегда с элементами шарма, но стоило ей задержаться у нас, и он неумолимо убывал обратно пропорционально сроку пребывания. Да, не способствует поддержанию красоты наша жизнь. Прилетел в Москву самолет, шел дождь, встречающего нас автобуса не было. «Мадонны» под самолётным крылом надевали на «ангелочков» плащи, и наша обыденная житейская неустроенность стирала с их крылышек яркую пыльцу.

Из всех французских памятников первым по праву нужно назвать Париж.

Знаменитая КГК – Эйфелева башня видна с разных точек Парижа. Вид с площади Согласия.

Другая известная КГК – Нотр-Дам де Пари.

Гигантскими кристаллами выплывали из-под парижских мостов речные КГК.

Бывший путь через скромную рощу – Елисейские поля стал центральным проспектом города.

На блошином рынке.

Одно из тысяч кафе Парижа: все вместе и каждый по себе.

Тулуза – славный исторический город, центр французской космонавтики.

Красная площадь Тулузы

Французский космический корабль «Гермес» так и не полетел в космос.

Неугомонный А. Лабарт – заместитель директора проекта с французской стороны.

Институт космических исследований (ИКИ) служил нам временным прибежищем. На ступеньках ИКИ слева направо: Т. Табакова, П. Пикар, А. Лабарт, Вс Иванов, А. Успенский, П. Обри.

В ИКИ поступала французская аппаратура. Блоки «Эры» были рекордными по массе и габаритам.

Изящная конструкция «Амадеус» разворачивалась в станции.

В эксперименте «Образцы» изучалось воздействие на материалы внешней космической среды.

Главной интригой проекта стала конструкция «Эры», распахивающаяся в открытом космосе. На Земле «Эра» раскрывалась без проблем.

В бассейне гидроневесомости отрабатывались действия на внешней оболочке станции.

Самые веские доказательства в «деле Ариан»: «Буран» и ракета-носитель «Энергия».

В КИСе Научно-производственного объединения «Энергия»

У Франции – своя космическая история.

Временная невесомость. Раскрытие «Эры» в аэробусе «А-300».

Триумфальная арка – символ военных успехов Франции.

Станция метро «Сталинград».

Замок Консьержери.

Крепёжная платформа была опорой раскрывающейся конструкции в открытом космосе.

На морских испытаниях отрабатывалась посадка на воду.

«Дедушка» Кретьен. Командир сказал: «Когда полетит французский космонавт, ты будешь дедушкой». Первый космонавт Франции Жан-Лу Кретьен с Генеральным директором КНЕС Жан-Мари Лютоном.

Идут завершающие испытания. Сегодня тренируется второй экипаж: Тонини и Серебров в воде «выходят в открытый космос», а Викторенко сидит за стеклом бассейна – «внутри станции». Операции на выходе состоят из цепочки отдельных работ, и все сложны, на каждом этапе собственные трудности. Мишель не смог зафиксироваться в якоре, наведение телекамеры на конструкцию требует много времени. При разборе тренировки Саша Серебров подтвердил наше прежнее требование, которое игнорировали французы, – замену ручек на корпусе раскрывающейся конструкции. «Это все равно, – сказал он, – как наливать воду из кувшина, держась за две ручки сразу». Этим самым он пролил нам бальзам на душу: мы правы. Впрочем, от этого не легче.

Приезжают коллеги. Иду на встречу с тяжёлым чувством: какая-то мера доверия утеряна, и дебаты вокруг несущественного действуют удручающе, хотя в действительности, учит жизнь, пустяков нет. Все дело во времени и степени информации.

Сегодня французские специалисты приезжают в бассейн и будут участвовать в испытаниях.

В Сеуле в эти дни начались олимпийские игры. Мы видели по телевизору: в параде наций участвовало 160 стран. Мифологическое дерево на стадионе символизировало небо и землю, а позже оказалось местом, где был зажжен олимпийский огонь, привезенный сюда из Греции. У нас – своё мифологическое дерево, которое распустится в космосе.

И вот сама встреча. Расползаются дымом недоумение и противоречия. Но сведения не очень приятные. Решением директората закончив эксперимент, французы не будут обрабатывать его результаты. Пропали модели, подходы и расчеты Мерсье. Пока не ясно, чем станет заниматься Пьер Пикар? Обри – руководитель эксперимента с французской стороны, он как бы продюсер, и это его заботит. Мы словно грубой ногой динозавра ступили в налаженный кнессовский муравейник и мимоходом развалили его.

А жизнь катилась по своим дорожкам. Шапп, руководивший внешними проектами, вместе с семьей уехал в США. Наверное, будет присутствовать на первом после почти трехлетнего перерыва старте многоразового корабля «Дискавери», что заканчивает предстартовую подготовку к полёту.

Идут обычные испытания в бассейне. Работы время от времени прерываются, чтобы французские кинематографисты и телевизионщики могли отснять подводную тренировку.

Тонини за обедом с восторгом рассказывал о новом модуле, который дополнит станцию «Мир». Прогнозы специалистов несколько пессимистичны: Главкосмос, по словам французов, позволит дальше работы только на коммерческой основе, а в КНЕСе мало денег отпускается на финансирование исследовательских программ. И за столом начался спор: что важней? Эффект технический или политический резонанс совместных работ?

Не технические эксперименты стали, по словам французов, основными. Медицинские эксперименты поставлены во главу угла. В угоду им при неудаче выхода в открытый космос отменяется повторный выход, сокращено почти вдвое время, отведенное на эксперимент «Амадеус». Идёт детальное обсуждение программы полета. Дело осложняется и тем, что при полете француза произойдёт смена вахты в космосе, и нужно время, чтобы передать дела. К тому же продолжительность полёта сократилась, и не по нашей вине. Интересы высшей политики, приуроченные встречи глав государств диктуют нам время старта, а финиш – посадка, увы, неизбежна в намеченные дни. Неумолимые требования баллистики диктуют нам окна спуска.

Кретьен и Тонини – первые ласточки пилотируемой программы Франции. Понятно, что полёты «Гермеса» потребуют создания национальной космической медицины. И если бы только французам разрешить, они бы непременно отправили в космос и своего врача, коллегу летающего ныне Валерия Полякова. Французские врачи всегда славились дерзостью исследователей, вспомним А. Бомбарда, оказавшегося с океаном один на один по своей воле. Как раз в эти дни газеты печатали планы другого Жана-Луи. Французский врач Жан-Луи Этьен в 1986 году первым в истории совершил одиночный переход от канадских берегов к Северному полюсу. В следующем году он в компании русского, американца, англичанина, китайца и японца собирается пройти от Западной Антарктики до Южного полюса. Переход в период сильных ветров, морозов, до минус шестидесяти, должен занять семь месяцев.

И не только врачам – французам вообще присуще дерзновенные поступки, удивляющие мир. Три месяца под землей находится француженка, спелеолог Вероника Ле Ген. В гроте вблизи города Мийо она решила пробыть сто дней, изучая биоритмы и сон человека в несвойственных человеку условиях.

Мы теперь обсуждаем программу, готовим полёт, не считая, что в какой-то мере на своем уровне способствуем дипломатам. Но это так. А в это время идёт работа по взаимному урегулированию на высшем уровне. Эдуард Шеварднадзе с министром иностранных дел Франции Роланом Дюма ведут разговор о вооружении, о будущем Европы, об «охлаждении» горячих точек планеты.

Газеты сообщают, что закрывается студия «Элстри» под Лондоном, где были съемки бутафорных «Звездных войн» Лукаса. Это символично, хотя сама по себе студия технически прекрасно оснащена, да и в какой-то мере стала уже исторической достопримечательностью. В тридцатые годы в её павильонах снимал свои первые фильмы ужасов Альфред Хичкок, а 39 лет назад в картине «Нетерпеливое сердце» снимался и нынешний президент США.

Из всех новостей нас больше всего касаются сообщения со станции «Мир». Полет на борту комплекса «Мир» продолжается. Прошла советско-афганская экспедиция. Её экипаж приземлился с третьей попытки, заставив всех порядком поволноваться.

20 октября космонавты Владимир Титов и Муса Манаров вышли в открытый космос и провели ремонт рентгеновского телескопа модуля «Квант». В числе работ, выполненных ими за 250 минут в открытом космосе, была и наша – установка якоря фиксации космонавта, отправленного на последнем «Прогрессе». До этого космонавты выполнили его ремонт особым инструментом. Это их вклад в советскофранцузскую программу, потому что именно в этом якоре будет фиксироваться, выполняя работу на выходе, французский космонавт.

3 октября на калифорнийской базе Эдварде, завершив четырехсуточный полет, приземлился космический корабль «Дискавери» с пятью астронавтами. В ходе его выведен на орбиту ретрансляционный спутник для связи «шаттлов» со станциями слежения, но прежде всего восстановлена репутация американского многоразового корабля.

15 ноября в 6 часов по московскому времени на спине ракеты «Энергия» отправилась в космос «птичка» – многоразовый советский космический корабль «Буран».

«Что такое – буран?» – спрашивали нас французские специалисты и, получая ответ, недоуменно пожимали плечами. Буран – круговерть, метель, месиво снега и ветра, одним словом – хаос, а в то же время наш «Буран» – образец компьютерного управления, строгого взаимодействия систем.

«Буран» – прежде всего средство возвращения крупногабаритных орбитальных грузов на Землю. По виду это большехвостый самолет, хотя в авиационных терминах называется «бесхвосткой с треугольным крылом». Размах крыла 24 метра, его стартовая масса до 105 тонн, из них около девяти тонн занимает его чешуйчатая теплозащита. В его грузовом отсеке размещаются грузы до 30 тонн. У него аэродинамические органы управления: руль, элевоны. Посадка идет без двигателя, как у планера, от чистого баллистического падения его спасает треугольное крыло двойной стреловидности. Посадка его на пятикилометровую (шириною с футбольное поле) полосу возможна в любую погоду. Радиотехнические средства выводят «Буран» на расчетную траекторию посадки – глиссаду и обеспечивают приземление вплоть до конца пробега по взлётной полосе.

29 октября за 51 секунду до старта пуск ракеты «Энергия» с «Бураном» был автоматически прекращен. Было зарегистрировано опоздание отхода блока приборов системы азимутальной ориентации. После отбоя пришлось сливать криогенное топливо «Энергии» – жидкие кислород и водород.

Итак, 15 ноября в 6 часов утра по московскому времени стартовала «Энергия» с «Бураном». Отработали и отделились блоки первой ступени. Работа второй водородно-кислородной ступени закончилась на высоте 150 километров. Затем последний скачок на высоту 260 километров и добавочным импульсом до орбиты круговой.

Совершив короткий двухвитковый испытательный полёт, «Буран» демонстрирует премьеру мировой космонавтики – автоматическую посадку. Торможение, выпуск шасси и вот касание байконурской земли, надувшиеся купола тормозных парашютов, и 100-тонный корабль замирает на взлётной полосе. Сопровождающий МИГ сделал круг над космическим самолётом. Посадка шла при ураганном ветре, но ни одного сбоя в полёте. Создатели космоплана, следившие за этапами его полета в подмосковном Центре управления полетами, встретили завершение испытаний бурей аплодисментов, а у космодромной группы, вынесшей всю тяжесть испытаний и предстартовой подготовки, слезы на глазах.

Детальный осмотр затем около 40 тысяч плиток теплозащитного покрытия показал их хорошее состояние; заменить придётся всего несколько плиток. Пройдя все температурные барьеры и сбросив скорость с почти 29 тысяч до 340 километров в час, корабль оправдал все расчеты и надежды. Из 140 основных проанализированных нештатных ситуаций в полете не возникло ни одной.

Полёт системы «Энергия» – «Буран» ответил на многие вопросы. Нужно ли нам выкрадывать секреты криогенных ракетных двигателей, как утверждает убогая фантазия творцов истории «О секретах Ариан»? Это и ответ о нашем месте в мировой космонавтике, и на то, что можем мы при нормальной организации дел?

Для многих западных стран мы пока ещё – Тмутаракань – сказочно небывалое, глухое и гиблое место. Тмутаракань – не просто пугающее звукосочетание, она существует и по сей день. Тысячу лет назад, – писалось в летописи, – посадил князь Владимир одного из двенадцати сыновей Мстислава в Тмутаракани. Здесь на месте сказочной Гермонассы, хазарской таматархи остались станица и городишко Тамань, удостоившийся внимания Михаила Юрьевича Лермонтова. Место как место, между Черным и Азовским морями, а дурная слава бежит о нём из глубины веков. Вот как важно заботиться о добром слове и славе.

Языковеды подсчитали, что ребёнок употребляет три с половиной тысячи слов, взрослый – около десяти тысяч. В произведениях Пушкина двадцать одна тысяча слов. Я же успешно обхожусь десятью французскими словами. Мы обсуждаем теперь нештатные ситуации – что нужно сделать, если что-то сработает не так. Мы хорошо уже знаем друг друга и понимаем многое с полуслова, даже без слов, впрочем, термины нам известны. Но одно дело понимание, другое – подготовка чёткого, недвусмысленного документа с действиями при любых отказах. Правда, опыт подсказывает: подготовь ты хоть сто выходов из отказов, обязательно встретится ситуация сто первая, какую не рассматривали. Так получилось и на этот раз.

В преддверии предстоящих работ, перед приездом Миттерана газеты полны сообщений из Франции. Они разные. «В среду 30 ноября 400 автофур с солдатскими скамейками вышли к линиям экспресс-поездов, пересекающих Париж». Забастовка парижского метро нарушила маршруты миллионов человек, прибывающих в столицу из пригородов.

Удивляя оперативностью, вышла книга «Секретные службы» Гинеля и Виоле, открывающаяся делом об «Ариан». Операция, пишут газеты, была затеяна спецслужбами для давления на правительство Ширака.

На аукционе Кристи продана незавершенная работа П. Пикассо «Арлекины» за 20 миллионов 900 тысяч фунтов стерлингов. Сумма рекордная для аукционов. Картина отправилась в Страну восходящего солнца.

В «Известиях» беседа с президентом КНЕСа Жан-Луи Лионсом. «Советско-французское сотрудничество, – сказал президент, – успешно продолжается уже 22 года… На мой взгляд, XX век породил два самых выдающихся научно-технических достижения – электронновычислительные машины и ракетно-космическую технику… Лишь органическое слияние двух величайших инструментов познания обеспечит прогресс исследований… Все наши планы построены на том, что космос останется мирным, и мы будем осваивать его вместе в интересах всего человечества».

25 ноября в Москву прилетел Миттеран. Визит был кратковременным. Газеты печатали общие позиции: Франция против официального участия в военном космосе. Обсуждалась и наша инициатива – идея Общеевропейского дома, которую изложил в своей первой зарубежной поездке в западные страны в качестве главы государства М.С. Горбачев. В предвыборной платформе французского президента была и такая фраза: «Франция – наша родина, Европа – наше будущее». С 31 декабря 1992 года снимаются барьеры между дюжиной стран европейского сообщества на пути товаров, услуг, капиталов. Президент Франции отбыл в Байконур.

26 ноября в 18 часов 50 минут московского времени стартовал корабль «Союз ТМ-7» с советско-французским экипажем на борту. Их позывной – «Донбассы» – видимо потому, что Волков – командир экипажа родился в Горловке Донецкой области. Космонавты – представители разных поколений. Жан Лу Кретьен на десять лет старше командира, а бортинженер Сергей Крикалев на 10 лет моложе.

28 ноября «Союз» состыковался с орбитальным комплексом «Мир», началась совместная работа. Кретьен легче, чем в первый раз, переступил порог невесомости. Для организма это было не знакомство, а скорее воспоминание: адаптация заняла не сутки, а считанные витки, удалось отделаться легкой головной болью. Удивление Жан-Лу вызывали «Океаны» – основной экипаж станции. Он сказал о них на бортовой пресс-конференции: «Они крепкие люди! Я даже удивился, как можно за такое время сохранить такое отличное настроение, физическое и психологическое состояние. Ребята активно работают, много шутят, улыбаются, о возвращении совсем не говорят. Мне кажется, они готовы летать ещё год, если разрешат… В какой-то степени завидую им, ведь они совершили замечательный подвиг, побили рекорд пребывания в космосе… И живут как на своей даче: спокойно, уверенно, непринужденно работая…»

Рабочий день для нас начинался накануне вечером, а в половине одиннадцатого космонавты получали программу работ на завтра. Они готовили аппаратуру, всё для завтрака, чтобы проснуться, умыться, разогреть еду – и вперед.

В комнате на втором этаже, с пультом, как и в зале управления, весь полет работали французские специалисты. Они тщательно фиксировали все переговоры, тут же транслируя на Францию их перевод.

Внешний мир в эти дни как бы отодвинулся, проникая к нам только экстраординарными событиями. 1 декабря вооруженные преступники в городе Орджоникидзе захватили автобус с 30 школьниками и потребовали, чтобы их доставили в Израиль. ИЛ-76 совершил посадку в аэропорту Тель-Авива, где они были разоружены, арестованы и отправлены в нашу страну. Бандиты совершили, что называется, «круг почёта», и это был уже наш доморощенный терроризм.

Когда космонавты работали в космосе, руководитель нашего государства выступал с трибуны ООН. 7 декабря в Нью-Йорке на маленьком острове Говернорс-Айленд встретились Горбачев, Рейган и Буш. Идея преемственности витала в воздухе переговоров.

7 декабря на Кавказе произошло землетрясение. Его очаг оказался сравнительно неглубоко – на глубине 10–15 километров, но движение земной коры захватило густонаселенные районы, принеся множество жертв. Землетрясение – ударно-колебательное воздействие на наземные конструкции: дома, башни, мосты. В районе бедствия они оказались не на должном уровне и опрокидывались подобно карточным домикам. М.С. Горбачев прервал свой визит в Америку и вернулся на родину. Руководители КНЕСа прислали в Центр управления полётом свои соболезнования.

Идёт активная подготовка к выходу: готовятся аппаратура, скафандры. Журналисты, выпытывая накануне всё у специалистов, готовят заранее свои «непосредственные» репортажи с места событий. В небольшой комнате прессы в Центре управления полетом многолюдно. Мы рассказываем группе советских журналистов, что такое «ЭРА». Мы – это я, Обри, Ко и Анц из «Аэроспасиаль». Я сам из этого неуемного журналистского племени, и начинал в «Комсомолке», опекаемый Ярославом Головановым и Михаилом Хвастуновым – «Михвасом», и мне, разумеется, хочется помочь собратьям, подкинуть им образы. Конечно, я знаю, что потом они будут поданы самым кошмарным образом, и приписаны кому угодно и как угодно. Все так и произошло.

Хотя конструкция «ЭРА» на орбите не собирается, а только транспортируется, но каждый пишет согласно своим представлениям. А. Покровский из «Правды» уверенно объявит, что космонавты из «вязанки» углепластиковых трубок собирают конструкцию, которая в будущем может служить платформой для различных систем или крупногабаритного сооружения». Подсказанная мной «вязанка хвороста» пошла гулять в разных вариантах по страницам газет. В. Губарев опять-таки напишет в «Правде» о «вязанке хвороста» с добавлением: «так её называют космонавты». Б. Коновалов из «Известий», несмотря на то, что я тщательно растолковывал слово «ЭРА» – элемент раскрывающейся антенны, – написал, что это первые буквы французского названия.

Откуда-то узнав о брифинге, появляется мадам Тулуз. Верно говорили о ней французские специалисты, что она, даже не присутствуя, знает, о чём говорят. На память приходят друиды и всё таинственное, связанное с язычеством. Возможно, это необыкновенное природное свойство, повсеместно утраченное в наш суетливый век, существует ещё у малых народностей.

Тулуз не чужда саморекламы. Именно с её слов газетчики вылепят миф о том, что проект выполнен всего тремя: ею и её ближайшими помощниками. Фирма-разработчик вообще не произносится, и нам неудобно перед Анцем.

Это нравится журналистам, особенно Коновалову, он напишет о «четкой, деловой выпускнице самой престижной во Франции Политехнической школы, двух инженерах и секретаре-машинистке», что координировали проект. Он напишет, что хорошо бы нам поучиться ведению дела, хотя от нас было людей ничуть не больше, и, наоборот, французской стороне следовало бы поучиться у нас, что впрочем они и делали. «И та же чёткая, энергичная мадам Тулуз возглавляет повседневную работу всех французских специалистов в Центре управления полетом», – продолжал Коновалов, эксплуатируя образ хрупкой деловой женщины, взявшей на себя бремя ведения проекта.

Реклама – двигатель не только торговли. Ещё не создан французский многоразовый корабль «Гермес», но уже готовится общественное мнение. Куда не глянешь, в газетах, журналах, на поздравительных открытках – «Гермес», «Гермес», «Гермес», и даже собранна из металлического хлама модерновая конструкция, называющаяся «Гермесом». Об «ЭРЕ» тоже начали писать и рисовать её ажурную конструкцию, хотя испытать её и этим утвердить ещё предстоит.

И вот, наконец, наступил тот особенный день, когда всё, что касалось и было предтечей, оказалось позади: согласования позади, и испытания позади, и выпуск массы нужных бумаг – документов и чертежей, чей вес куда больше веса собственно конструкции, а впереди всего лишь несколько часов от открытия люка до его закрытия, весь тот недолгий промежуток в несколько витков, которые проведут космонавты в открытом космосе.

К этому дню стали готовиться, и не только в полёте. Кретьен стал космонавтом, уже дважды летавшим на советской космической технике. Нужно обладать особым предвидением, чтобы, игнорируя здравый смысл, уверенно ступить на теряющуюся в сотне жизненных дорог тропу космонавтики.

«Я встретил сообщение о старте Гагарина в нашей авиационной школе в Авиньоне, – рассказывал Кретьен. – Когда я услышал о полёте, то, конечно, сразу подумал, что хорошо бы и мне слетать в космос. Пошел к командиру: как вы думаете, смогу ли я стать космонавтом? Тот рассмеялся: к тому времени, когда соберётся в полет французский космонавт, ты станешь дедушкой!»

И вот, вопреки прогнозам, жизненный путь привел бывшего курсанта авиационной школы от самодельных ракет, которые он мастерил из велосипедных насосов, к космическому кораблю, а теперь и к люку, ведущему в открытый космос.

Мы сидим теперь в зале управления полётами. Я слева от сменного руководителя, Женя Лохин справа от него. За нашими спинами пульт руководства полетом: за ним Рюмин, Благов, Соловьев. Здесь связь и возможность вмешаться, и всё под рукой, и нет желания выйти в обычный мир, что вне этого зала.

Жан-Лy и Саша Волков надели скафандры и разгерметизировали переходной отсек станции и бытовой отсек корабля. На случай срочного спуска Муса Манаров находился в спускаемом аппарате корабля и был теперь отрезан от остальных вакуумированными отсеками. Он был безмолвен в своём одиночестве, понимая, что центр событий теперь не в «Союзе» и не в «Мире», а на внешней оболочке станции. Но и он, и все остальные жили в это время одним – выходом.

– Отгородился там от мира, – хотела быть со всеми в контакте «Заря».

– От «Мира» и от «Кванта», – отшутился Муса, и снова замолк, не отвлекая на себя внимание.

– Тембр голосов подызменился, – поддерживал непременную голосовую связь с выходящими оператор «Зари».

– Похорошел? – спросил его Волков.

– Побархател, – ответила «Заря».

Итак поначалу всё было, как положено. Космонавты открыли люк ещё в тени Земли. Солнце Жан-Лу встретил уже на срезе люка. Оно было ярким, словно прожектор. Всё было не так, как в станции, и совсем не таким, как в Звёздном при подготовке. Если взглянуть на Землю, то одновременно видно всю Европу: Францию, ФРГ, Италию и часть Африки, но некогда смотреть, очень много работы и нет помощников, которые плавая вокруг, как в бассейне, готовы показать, подсказать, помочь. Нет, здесь всё нужно делать самому. А если вдруг чувствуешь, что кто-то держит тебя, это зацепился фал, и нужно тратить время, его распутывая. И так трудно, даже невозможно самому встать в фиксирующую якорную площадку, что приходится звать на помощь командира, а это – время и графиком не предусмотрено. Всё таило сюрпризы, требовало внимания, что Кретьен даже растерялся. Казалось, он даже разучился понимать русский язык.

А что было бы, если бы, как предлагали недоброжелатели, ему бы пришлось выходить не со своим командиром, которого он понимает и без слов. Теперь Кретьен осознал, какую «медвежью услугу» представляла помощь в бассейне легких водолазов, которые постоянно следили за ним и помогали. Вся эта свита «чёртиков», вьющихся вокруг тебя в бассейне, облегчают подводную жизнь, и насколько труднее приходится без них лицом к лицу с открытым космосом.

Медленно, очень медленно идут первые операции: выведение аппаратуры, проходы с нею к местам её будущей установки, где она пока подвешивается на фалах и будет ждать своего тщательного крепления, наведения, подготовки к работе.

Через десять минут после начала работы ориентация разваливается, велики воздействия на станцию от перемещений космонавтов. В то же время включать парирующие двигатели нельзя, и станция «сваливается» в индикаторный режим. Теперь освещение – положение «лампочки Солнца» для работ, подпитка солнечных батарей зависит от случайного положения станции. К слову сказать, потом из телевизионных записей стало видно, что получившаяся световая обстановка оказалась неплохой.

Мы сидим в зале и сопереживаем операции выхода, видим явное отставание, но не торопим, потому что такое бывало и в бассейне: медленные подготовительные операции, а затем темп всё быстрей и быстрей.

Очень мало слов говорится сейчас космонавтам, не хотелось их отвлекать, а когда кончается зона связи, не хочется выходить из зала управления. Здесь своя деловая жизнь, здесь все перевязаны и соединены единой связью и целью полёта.

Над нами зрительский балкон. Балкон не только этажом выше. Он и верх в управленческой иерархии. На нём присутствует и начальство местное, и самое верховное, генералитет, космонавты, журналисты, телевидение. В конце балкона, у стенки, поставлена раскрытая конструкция «ЭРА», а вокруг околополётная «фиеста»: гости, посол Франции в СССР И. Паньез, персонал, различные службы Центра. У каждого – свои радости.

Вот понесли с балкона рекламные мешки, с удовольствием, радостными восклицаниями, словно это цель полета. Это тот же проклятый мелкий вещизм, который искоренялся в ЦУПе и который все-таки остался, как тень снятого прежнего директора.

От великого до смешного – один шаг. Ещё с утра всё настраивало на заключительный, торжественный акт в нашем советско-французском техническом марафоне. На экране перед началом выхода демонстрировался фильм о раскрытии конструкций, и моя фамилия в нём присутствовала, как консультанта, хотя древняя рабочая практика гласит – не выпячивайся, и во всём, как и в любом огромном деле, есть множество не только доброжелателей, но и врагов, и они при виде фамилии разом подняли плоские головы и немигающе смотрят на тебя.

В раздевалке перед началом работы ко мне подошел Петр Колодин. Долгие годы он был на связи с космонавтами оператором «Зари», сам состоял когда-то в отряде космонавтов, и в эту звездную его пору мы вместе плавали в Атлантике на корабле сопровождения «Юрий Гагарин».

– Я поздравляю тебя, – сказал мне он, – с твоим звёздным часом.

– Побойся Бога, – шарахнулся я, – ты обязательно сглазишь.

– И все равно, – неумолимо и торжественно произнёс Колодин, – сегодня твой звёздный час.

Да, очень медленно подвигается дело в космосе. Возникли трудности в предварительном креплении на поручнях крепежной платформы, и командиру вопреки разработанной циклограмме пришлось помочь Жан-Лy. Бежит время. К концу первой световой зоны, когда комплекс ныряет в густую земную тень, отставание от намеченного графика составило 36 минут.

Только выйдя из тени, космонавты начинают расставлять и наводить телевизионные камеры. Они на специальных кронштейнах, которые позволяют увидеть – зарегистрировать процесс раскрытия конструкции. Но все эти опоздания не вызывают опасения, мы только следим за действиями космонавтов, изредка напоминая и подсказывая.

– Жан-Лy несколько спутников запустил.

Эти слова Волкова означают, что Кретьен снял чехол и отбросил, и теперь крепёжная платформа без защитного «кожуха», в «зное и стуже» открытого космоса.

Большая часть второй световой зоны проходит вне видимости телевидения и связи с Землей.

– Вы всё подготовьте и выполните, – рекомендует руководитель полета, – а вот отделение проведете в зоне связи, у вас ещё будет немного света. Так что готовьтесь и ждите зоны. Проводить отделение будем при взаимном контроле.

Это означает, что космонавты раскроют конструкцию самостоятельно, и протрясут её с помощью специального возбуждающего двигателя в заданных диапазонах, а затем, закончив работу, немножечко подождут, чтобы потом на глазах у всех «отстрелить» большую раскрытую конструкцию.

Ладно, ладно. Все ждут. И вот комплекс в зоне связи с ЦУПом.

– Конструкция не раскрылась, – сообщили космонавты.

Была подана команда, расчековался сдерживающий бандаж, но вся углепластиковая «вязанка» так и осталась вязанкой, не пожелав распахнуться, вопреки всем наземным испытаниям.

Теперь все отступились, всё отлетело далеко, далеко, и я даю космонавтам рекомендации:

– Потрясти нераскрытую конструкцию с помощью возбуждающего двигателя.

Её трясут. Трясут во всех диапазонах, пуская двигатель и в ту и в другую сторону, но бестолку.

– Подденьте звенья конструкции отверткой со стороны переходного отсека. При этом не попадите в зону раскрытия конструкции.

Руководитель полёта дает советы постучать по штанге молотком, и комплекс уходит из зоны связи. Балкон кипит, все столпились у раскрытой конструкции, французские специалисты дают пояснения всем окружающим и руководству, а мы спешим не туда, а в противоположную сторону – взглянуть на телеметрию, на плёнки записи, где специальным «птичьим» языком зарегистрированы поданные электрические команды.

На лентах все правильно, команды прошли, поданы вовремя. Но отчего конструкция не раскрылась? Спешим на балкон. Там густая толпа окружает конструкцию «ЭРЫ». Бесцеремонно раздвигаю интересующихся и попадаю в эпицентр, где Патрик Обри дает пояснения нашему Главному конструктору. Что составляет многие фразы Патрика, укладывается в несколько слов. Понятно, что должны сделать космонавты для отделения и безопасности, чтобы уже нерасчетное раскрытие не наделало бед.

Всё же хорошо продумана конструкция, наши труды так реализовали её, что во всех случаях жизни, при любой ситуации, из неё есть выход без риска для космонавтов.

Спускаемся вниз, в зал управления. На связь с космонавтами садится Главный конструктор, рекомендации продуманы.

– Я думаю, – говорит Благов, – сейчас они войдут в зону и доложат, что всё хорошо.

И вот первые слова космонавтов:

– Открылась. Программу выполнили полностью. Во всех диапазонах протрясли и отстрелили конструкцию. Поставили и раскрыли «Образцы».

Выходит, вся программа выполнена. Идут последние заключительные операции в открытом космосе. Но космонавты устали, ведь вместо трёх запланированных витков они работали четыре. Ресурс скафандра на пределе.

Томительно тянутся последние минуты. Не закрывается люк, куда втолкнули лианы кабелей телекамер. Но вот всё позади.

На следующем витке телевидение показывает бортовые записи. Отлично работает камера, хотя Солнце и смотрит прямо в нее, но это создает особый контровой эффект. Фигурка в скафандре (отчаянный и изобретательный командир), взявшись руками за поручни, стучит по краю сложенной «вязанки» ногой. Не раз и не два. Так что можно было отчаяться, но вот конструкция раскрывается с грохотом. Откуда звук? Просто мы использовали звуковой телевизионный канал для записи показаний одного сейсмодатчика, и получился потрясающий эффект. Конструкция раскрывается. Она очень красива. Владимир Титов внутренней камерой через иллюминатор «отснял» её отстрел. Висит в космосе удаляющийся шестигранник – самостоятельная, автономная конструкция. Отлетев, она повернулась к нам самым лучшим образом, прощаясь и удаляясь в глубины космоса. Теперь она – новый спутник, до тех пор, пока не сгорит, войдя в верхние слои атмосферы, и это случится с ней ещё до конца этого года.

День был тревожным и не принёс удовлетворения. Снова на экранах дисплея возникала телевизионная картинка с борта станции: светлая, неуклюжая фигура в скафандре возле расчехленной нераскрывающейся конструкции. Удары и сообщение с борта, что узлы ячеек чуть разошлись. Удары ещё и ещё, и вот конструкция распахивается. В контровом свете она легкая, невесомая, прозрачная, и остаётся понимание, что именно человек, космонавт заставил её распуститься экзотическим цветком.

Вечером, в 22 часа, состоялся разбор ситуации. Французские специалисты обескуражены. Об этом говорил Суссель: мы благодарны находчивости и инициативе космонавта-командира, позволившим выполнить эксперимент. В сеансах связи мы выпытывали у космонавтов нюансы выхода. Собственно Жан-Лу был в момент открытия конструкции за панелью солнечных батарей, как ему и предписывалось, а вот Саша Волков действовал на свой страх и риск. Пара трубок конструкции от ударов ногой, обутой в тяжелый выходной башмак, была чуть-чуть повреждена, на них появилось несколько отверстий, но всё это было мелочью. Полёт продолжался по программе.

Да, дальше всё было по программе, но всё же не так, как намечалось. Камеры эксперимента «Амадеус» невозможно было поставить на намеченные бортовые кронштейны вблизи потолка. Сам потолок отсека большого диаметра был целиком забит аппаратурой, которую подвозили и подвозили грузовые корабли, и каждый ответственный за эксперимент просил не выбрасывать его приборы. Станция была перегружена и забита, ухищрениями экипажа удавалось многое сохранить, но каждая ниша, любая свободная поверхность были забиты. Стол, на котором должен был крепиться «Амадеус», тоже отсутствовал, он был разобран, и, когда его разыскали и установили, пришлось придумывать, как его закрепить, чтобы он не шатался, а служил надежной опорой.

Космонавты работали на орбите, а в это время советский руководитель выступал в ООН. Он сказал, что сотрудничество развивается успешно и может получить дальнейшее развитие в создании международной космической лаборатории.

Время от времени космонавты включали телекамеру и вели бортовые телерепортажи «на публику». Прошла и бортовая пресс-конференция, когда собравшиеся в ЦУПе журналисты спрашивали, а космонавты отвечали с орбиты о работе, о видах из иллюминатора, о том, что Кретьен перед стартом знакомился с «Бураном» и теперь, находясь на станции «Мир», сказал, что хотел бы и на «Буране» слетать.

Всё это проходило где-то рядом с нами. Мы участвовали в подготовке и проведении следующих экспериментов, в сеансах связи, и после их, в рабочих комнатах обсуждали детали «выхода» и, мучаясь, думали, почему не раскрылась антенна?

Раскрытая резервная конструкция некоторое время всё ещё стояла на балконе. И я стремился на свидание с нею, чтобы проверить иногда пришедшую в голову ночью очередную объясняющую гипотезу. Так и в тот день я стремительно появился на балконе и замер в недоумении. Здесь, на балконе, и экранах главного зала шло очередное шоу. На местах, где во времена застоя, поблескивая звездами, во время стартов, стыковок, посадок важно рассаживались космонавты, сидели школьники. В центре этого международного утренника был Саша Серебров, а перед рядами ходил французский ведущий в варенке, с волосами, местами вытравленными перекисью, с микрофоном в руках, он дирижировал передачей. На экране были видны французские школьники, собравшиеся в парижском зале Лa Вилет. Шёл прямой разговор Париж – Москва – борт станции «Мир». Как хорошо, что и у нас стали привлекаться школьники. Вот при КНЕСе уже двадцать лет существует организация «Юность», но куда лучше было бы, если бы школьники занимались сегодня не болтовней, а их острые умы участвовали в решении насущных задач, например в поиске причины нераскрытия конструкции «ЭРЫ». Ничего, что они бы, может, не раскрыли её секрет, приобщение к огромной области человеческой деятельности не должно быть легкомысленным пустословием; разговоры, пресс-конференции должны лишь завершать сделанное.

Продолжалась работа и в ЦУПе, и на борту. Сообщения – «Вести с орбиты» – в тридцать строк пытались уложить выполняемую гигантскую работу. Космонавты готовились к спуску, укладывая результаты исследований и проверяя системы корабля. На борту проходила смена экипажа, потому что с Кретьеном возвратятся Титов и Манаров, а прилетевшие с ним Волков и Крикалев вместе с врачом Поляковым останутся на станции. Проводились съёмки отдельных районов территории Армении, пострадавших от землетрясения. Через несколько дней съёмки будут доставлены на Землю в спускаемом аппарате.

Эти дни мы жили полётом, время от времени обнаруживая в газетах, что у мира свои заботы и увлечения. В эти дни, сообщали газеты, со всей Европы в Суоми съехались «лосятники», среди них Жискар д'Эстен. «Приступил к исполнению служебных обязанностей» первый трансатлантический кабель из стекловолокна. Соединив Европу и Америку стекло-волоконной связью, длиною в семь тысяч километров, он может соперничать только со спутником связи, далеко обставив своего предшественника – кабель из медной проволоки. Кулибин из Братска С. Коломиец, имея четыре класса образования, превзошел достижения всей нашей автомобильной отрасли. Он создал большегрузный тягач-лесовоз, превосходящий зарубежные образцы. Но его разработки, увы, не нашли широкого применения.

Александр Иванович Дунаев – глава Главкосмоса – поделился в газете планами, которые были также далеки от жизни, как и планета Марс: пилотируемый полёт к Марсу может быть осуществлен в 2015–2017 годах. По оценке американских специалистов, создание межпланетного корабля обойдется в 50 миллиардов долларов, мы же считаем, заявил Александр Иванович, что на это потребуется 25–30 миллиардов рублей.

Всё имеет конец. Подошел к завершающей стадии и советскофранцузский полет. Невезучий Титов и здесь, казалось, «повлиял» – была перенесена на виток посадка. Наконец, спускаемый аппарат на Земле. Только теперь можно облегченно вздохнуть: всё позади. Впрочем, невезения Титова имеют фундаментальный характер. В апреле 1983 года «Союз Т-8» с Титовым, Стрекаловым и Серебровым не состыковался с «Салютом-7»; в октябре того же года, когда Титов и Стрекалов ожидали старта, возник пожар, и система аварийного спасения до начала полета катапультировала космонавтов.

С места посадки самолёты обычно везли космонавтов на Байконур, где они восстанавливали здоровье и писали послеполётный отчет. На этот раз было сделано иначе, и через несколько дней я уже пожимал руку Манарову в Звездном городке.

К полету готовы. Слева направо: Ж.-Л. Кретьен, А. Волков, С. Крикалев.

К стартовому столу.

Старт.

На «Союзе» к станции «Мир».

Пришло время увидеть Землю со стороны.

В зале управления полётом.

Глазами художника.

Работа в открытом космосе стала главным этапом этого проекта.

Лицом к лицу с космосом на внешней оболочке станции.

Полёт завершен. Сработали двигатели мягкой посадки.

На память о полёте.

– Так нам разрешили идти в посольство?

– Да, это взял на себя Главкосмос, и Благов согласовывал список.

– Так можно?

– Можно, можно.

– Нет, я ещё все-таки спрошу.

В день посадки каждый из нас получил в конверте красивую картонку, на которой было написано, что посол Франции и его жена приглашают именно тебя в посольство сегодняшним вечером.

В посольстве было очень много народа, и работавшая по проекту «Арагац» группа потерялась среди прочих гостей из Академии наук и бог их знает откуда. В центре зала стояло несколько особенных столов, за которыми сидели гости по списку, в числе их оказался из нас только Благов, как известный из телевидения и газет заместитель руководителя полёта.

Мы сидели порознь: ребята за отдельным столом у ёлки, в углу зала, а я в центре с французами и без переводчика. По краям зала вытягивались столы, на которых были расставлены блюда, и каждый с тарелкой подходил и накладывал всё, что ему заблагорассудится.

Тулуз смеялась и чуточку шалила, словно школьница-отличница, у которой только что закончился трудный учебный год. По левую руку от меня стоял нетронутым прибор Лабарта, а сам он ещё добирался с места посадки. Он все-таки успел и рассказал, что провёл последние сутки на космодроме. Он видел, – да, это невероятно – целых четыре «Бурана».

Подошел и французский врач, вернувшийся с места посадки: «Титов и Манаров чувствуют себя лучше Кретьена, хотя Кретьен тоже хорошо. Они, целый год прожившие в невесомости. Удивительно».

На столе стояли две бутылки белого сухого «шабли» и бутылка красного вина. Нас было за столом девять человек, и еще подходил Симон из-за соседнего стола. У него там не хватило вина, и он взял бутылку отсюда. Спустя время все сняли пиджаки, и я, посидев еще некоторое время, тоже снял. Потом Тулуз написала четким каллиграфическим почерком на память мне несколько фраз. За столом у нас переводчика не было. И мы отправились за соседний стол, где переводчица нам перевела: «Пусть такие шедевры, как «ЭРА», найдут свой дальнейший путь в советско-французском космосе. Жоэль Тулуз». Это было в какой-то мере итогом работы и взаимоотношений, и она шутливо подставила щеку, а я коснулся её губами.

Нас, оказывается, разглядывали. На следующее утро всё комментировалось так, словно не было двух с половиною лет совместных усилий, сложных отношений, конца работы. Словом, как в песне, которую пели в студенческие годы: «А на утро вызвал меня спецотдел: почему, товарищ, вместе с танком не сгорел? А я им обещаю, а я им говорю: в следующей атаке обязательно сгорю…»

И вот всё минуло, заслонилось, ушло в зыбучий песок, но мы по привычке выделяли еще в газетах французские новости.

Разъяснялся статус ордена Почётного Легиона в связи с награждением космонавтов. Сообщалось о русском кладбище в Сен-Женевьев-дю-Буа. Там захоронены теперь и Андрей Тарковский, и Виктор Некрасов, жившие ещё в начале проекта, а теперь лежавшие в чужих могилах во французской земле – кладбище переполнено. В начале века здесь оказалось много русских. Через Париж прошло 140 тысяч русских эмигрантов, и все они считались врагами нашей страны. Но бывшие белогвардейцы отказывались служить в гитлеровской армии, и даже Деникин не стал создавать новую добровольческую.

Смена правительства не принесла изменений во взгляде на вооружение. Военный министр Ж.-П. Шевенман высказался за рациональную оборону. Даже если задержатся строительство ядерного авианосца «Шарль де Голль» и производство новых танков «Леклерк», судьбы ракеты «Гадес», доставляющей ядерные заряды, и атомной подлодки «Триумфан» – не претерпят изменений.

«Маша в Париже» – под таким заголовком газеты опубликовали сообщение об участии московской красавицы – Маши Калининой – в конкурсе «Мисс Франция». В предновогоднем опросе французов телекомпанией ТФ-1 наиболее популярным человеком года был назван М.С. Горбачёв.

И был особенный, ясный, морозный и бестолковый день. Сначала я попал в парадный подъезд профилактория, и подозрительный врач долго меня расспрашивал, пока другой – вежливый и доброжелательный – куда-то звонил, выяснял и попросил немножечко подождать. Затем в вестибюле появился Саша Серебров и спросил: «Не вспоминал ли я его при выходе?» Потом пришел Саша Иванченков с подарком, прошёл Роберт Дьяконов, сказал, что надо подождать, а врач-француз, опекавший экипаж, пробовал разговаривать со мной по-английски. В вестибюль вошли космонавты, и Муса Манаров, весь в синем и голубом, заметил меня, подошел, поздоровался. Тут были Титов и Кретьен. Они шли на тренировку, хотя всего лишь несколько дней назад вернулись из космоса.

Расписание менялось, и только в половине четвертого я очутился перед огромным цельным стеклом, разделявшим комнаты. Передо мной за маленьким столиком с микрофонами сидел спортивный, подтянутый Жан-Лу. Прежде всего он пожаловался, что в эти послеполетные дни его режим даже тяжелее, чем в предстартовые: до поздней ночи его расспрашивают. А что касается экспериментов, хорошо бы говорить вместе с французскими специалистами. Им ведь придется снова рассказывать. Когда они будут здесь? Не раньше 15 января, в новом году. А к этому времени можно многое и подзабыть… И начался долгий рассказ о выходе.

Что удивило в рассказе Кретьена? Всё было иначе, и прав был Саша Серебров, когда говорил, что в невесомости при выходе всё пойдет не так, как заранее мыслится, и придется перестраиваться, и на всё потребуется дополнительное время. Что там «ЭРА», необычным оказалось даже поведение «Образцов». Там кнопка всего, и та не желала расстёгиваться.

Разговор был нужным, другого не было – Кретьен улетел в Париж. Мы ещё и ещё прокручивали видеозаписи – бортовое немое кино, дорисованное воображением. Как всё пробовали, и не получалось, и Кретьен сказал, что нужно, необходимо раскрыть, и тогда Саша Волков пошёл ва-банк и стал пинать непослушную «вязанку» конструкцию.

Направление ударов оказалось не лучшим для раскрытия. Попрежнему свой совет я считаю лучшим из всех. Но Саша попробовал свой путь. Он был опасен возможностью разгерметизации, но на первый взгляд казался эффективным. И вот, наконец, конструкция распустилась. Дальше всё пошло, как положено, с небольшими отклонениями. И зонтик конструкции, улетая, позировал, повернувшись наблюдаемой большей плоскостью, освещенной прожектором Солнца.

Улетела и затерялась в космосе наша «ЭРА», а точнее не затерялась, потому что за ней теперь будут тщательно следить, как и за всем, что остается в космосе, пока она не угодит в плотные слои и не разложится в естественной атмосферной печи на молекулы.

Что оставалось пожелать? Необходимо больше доверия. Нам предложили испытать новую конструкцию, однако для нас оставалась она вещью в себе. Мы как бы брались установить «черный ящик» в открытом космосе и после этого выяснить: как он себя поведёт? Знай мы заранее её особенности, предложили бы эффективней при подготовке испытать её. Правда, на последних этапах наземных работ при временном дефиците мы получали обычно на всё отрицательный ответ.

Мы говорили: сделайте то-то и то-то, а нам в ответ: мы исчерпали свой ресурс; словно им было всё равно. Закончен положенный этап, а дальше хоть трава не расти. Правда, в отчёте потом мы прочитали, что состоялись какие-то испытания, не сообщенные нам, на аэростате например. Но почему и на аэростате? В этом – что-то жюльверновское.

Французские космонавты не прерывали испытательных полётов.

Земля достраивала комплекс «Мир». Испытываются очередные модули.

Париж прекрасен и ночью.

Мы в Дефансе – районе высотных парижских зданий.

Программа послеполётного симпозиума.

Итоги полёта подводили в курортном средиземноморском городке Вильфранш-сюр-Мер.

В старинной русской крепости.

Доклады симпозиума.

На пленарном заседании.

Итоги подведены, проект завершён. Слева направо: Д. Терион, А. Волков, Вс. Иванов, А. Лабарт.

Медик Клоди Деэ была участницей нашего проекта и стала первой космонавткой Франции.

Российские и французские участники проекта. В центре Жоэль Тулуз.

«С высоты птичьего полета» звучит несколько самонадеянно. Разглядеть с высоты детали способна особо зоркая птица. Мы – не птицы, и что-то увидели не так, многое и не смогли увидеть, но все же разрознённые детали, как говорят машиностроители, дополнят «общий вид».

Кое-что я не сумел уточнить, потому что встретилось противоречивое. Так в переписке итальянского поэта XVII века Джамбатисты Марино я нашел, например, другое толкование происхождения названия «Samaritaine»: «Перед самым Новым Мостом, где находятся часы, отзванивающие время с музыкальным аккомпанементом, поставили статую Самаритянки, может быть для того (как говорят некоторые), чтобы этим явственным примером внушить женщинам, что не следует иметь каждой по пяти мужей».

В этом именно месте, кстати сказать, теперь мы увидели плакат с обнаженной красавицей, призывающий по сути к обратному, но через взгляды мужчин.

Кое-что сказано сгоряча, под настроение. Это коснулось и славной мифической девушки, и мадам Тулуз. Ведь Ариадна, оставленная на Наксосе, была не просто брошена, а предначертанием судьбы ей было предназначено стать супругой бога Диониса и приобщиться к лику богов.

И в отношении директора проекта мадам Тулуз. При подведении итогов мы снова встретились с ней – отважной французской женщиной, востроглазой и худенькой, быстрой на ногу, в модном просторном пиджаке, скрывающем хрупкие плечи, на которые было взвалено бремя международного проекта.

Она работает в «Алкатель» директором проекта; у неё маленький Пьер и ещё маленький Дени; у неё все хорошо.

Я не стал ничего менять в написанном: что было, то было. Было да прошло, и «с высоты птичьего полета» следует отдать должное этой смелой женщине.

За время проекта (прошло всего-то два с половиной года) в стране свершилась масса перемен. Мы пережили антиалкогольную кампанию, когда банкеты у нас (глазами французов) были верхом нелепицы: с обилием и разнообразием закусок и минеральной водой. В начале проекта мы с удивлением взирали на зарубежный терроризм, панков, рокеров. В конце проекта мы все это в избытке имели у себя. Мы быстро двигались по неблаговидному пути, росли преступления – грабежи, вымогательства.

Казалось, время проекта – всего лишь эксперимент, а мы – белые крысы, участвующие в опыте. С арены ушел «Интеркосмос», на месте его утвердился «Главкосмос», а с окончанием нашего проекта всё стало на свои места – получила права гражданства и наша организация.

Мы и сами претерпевали метаморфозу. Дала всходы посеянная гласность. Если в начале, по соображениям какого-то государственного порядка, мы называли себя сотрудниками Института космических исследований, а затем экспертами Главкосмоса, то, наконец, по-настоящему, работниками Научно-производственного объединения «Энергия» – славного королёвского КБ.

В начале проекта мы с удивлением заглядывали за решетку во Двор Наполеона. Там сквозь строительные леса вырастал из земли кристалл Пэя-полукитайца, полуамериканца, талантливого архитектора.

Наконец, мы увидели кристалл – КГК – обнаженным, в потоках света. Это был теперь новый вход в Лувр. Стекло его делалось постаринному, в печах, затем его полировали, что придало ему необыкновенную прозрачность. Пирамиду Пэй разместил в центре тяжести Лувра. Под землей в разные стороны расходились его экспозиции, а само его здание сохранилось в неприкосновенности. И это характерно для Франции – сохранение былого, целесообразного, пустив через него новые ростки.

Через полгода – столетие Эйфелевой башни. 325 миллионов франков отпущено на подготовку 200-летнего юбилея французской революции. Ряд французских историков назвали ее «колыбелью тоталитарных режимов», по американской версии она – следствие американской войны за независимость.

Всё это будет в грядущем «году змеи», а пока завершается этот год. Для меня он – круглая дата, тридцать лет в ракетно-космической технике.

Тридцать лет минуло с того далекого солнечного дня, когда я сидел, размышляя над механизмом бомбового замка, в одной из комнат недавно созданной проблемной лаборатории, когда в дверь комнаты просунул голову мой однокашник по институту Аркадий Звонков.

Лишь год минул со старта первого спутника, и всё, связанное с космосом, притягивало и интриговало. Затем была встреча с молодым коллективом и нос к носу с Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, а через год полёт станции «Е-2», сфотографировавшей обратную сторону Луны, затем переход в КБ к Сергею Павловичу Королеву, где и прошла моя производственная жизнь.

Минуло время, и новый поезд стучал по рельсам международного сотрудничества. В нём были новые люди – свои машинисты, пассажиры, кондукторы, а из прежнего состава – директором проекта Лабарт. Мы иногда встречаемся, улыбаясь улыбкой Моны Лизы, уголками губ, из вежливости. И от старых времён осталось разве что воспоминание, как улыбка чеширского кота.

«Все прошло, как с белых яблонь дым». Связи нестойкие распались. Сгинула с моего делового горизонта «выдающаяся представительница советской космонавтики» А. Котовская. Канул с Главкосмосом другой «выдающийся представитель» – Е. Богомолов, вышел в послы Великого Герцогства Люксембург Чингиз Айтматов (думаю, зарождение этого сюжетного поворота мы встретили в парижской посольской лавке).

Всё, что висело в «первом акте» пресловутым ружьем, получило продолжение. Завязались в тесный узел: «Арагац», Армения, Эстония. Все «ружья» выстрелили (даже в мелочах). Думал ли я, глядя на торжествующих парижских гаврошей или избирателей в день выборов на площади Капитоль, что через несколько лет в августе 1991 сам подниму перед российским «белым домом» разведенные пальцы – победа.

Мы проходили азы международного сотрудничества, когда всё было так неорганизованно. Многое приходилось готовить в одиночку – создавать каждый документ и писать протокол, грузы встречать и принимать прибывающих коллег, кормить их за свой счёт, а иногда даже приглашать их в ресторан. Нет, у нас не было тогда парка машин, а помещения для встреч использовались случайные. И слава нам – мы сумели всё это перенести и считаем себя мини-атлантами. И теперь, когда при нас жалуются (как тяжело в следующем международном проекте), мы молчим, усмехаемся (всего-то включить в станции несколько приборов – «утюгов»), пожимаем плечами – мы всё это по первопутку прошли.

Увы, наивно считать себя в наши дни первооткрывателем. Жизнь неизбежно щелкнет тебя по носу и в малом, и в большом. Я, например, считал себя изобретателем «вязанки хвороста» до тех пор, пока не попали мне на глаза вырезки из французских статей. В них и встретилось странное слово «fagot». И это, оказывается, был совсем не музыкальный инструмент и не Фагот свиты Воланда, а в переводе с французского – «вязанка хвороста» (описание конструкции «Аэроспасиаль»).

Мы, конечно, в глазах коллег выглядели обществом парадоксов. При пустых магазинах – одеты и накормлены, при проблеме жилья – у многих по паре квартир (городская и загородная). Мы бедны, но возим бесплатно богатых в космос.

Наступил Новый, 1989 год. В 98 главных городах департаментов Франции взвились ввысь воздушные шары, а мы разбирались в итогах полёта. Вечно так: приходит пора радоваться и подводить итог, а для нас начинается детальный разбор. Но мы-то ещё – верхушка айсберга, мы на виду, а сколько работников за пультами, кульманами, в технологических бюро, у станков и испытательных стендов. Их трудом куются успехи на многих поприщах, да и сами они – залог успеха. Трудолюбивые, скромные, талантливые – настоящая гордость нации. Хотя скажи им об этом, они только взглянут на тебя и отвернутся – займутся работой. Они – работники, им некогда!

В КИСе «Энергии» готовились все полётные изделия.

Станция «Мир» стала домом и лабораторией и последующим французским космонавтам.

Низкий поклон труженикам армии, готовившим в полёт космические ракеты.

На балконе ЦУПа. Автор книги с легендарным замом С.П. Королёва Борисом Чертоком.

Космос – дорога без конца.

Есть звёзды и на небосводе общества. Из исторически удаленной точки, из темноты средневековья тянутся к нам искрящиеся яркие лучи солернской Школы здоровья. И мы из нашего времени, пожалуй, будем смотреться яркой звездой, а потому пара глав о нашей ракетной альма-матер.

«Who is who?» – НПО в ракетной табели о рангах? По сути дела – всё. О прежних его заслугах напоминают четыре высших ордена и еще один, рангом пониже. Сначала Особое конструкторское бюро – ОКБ-1, затем Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения, а позже и до этого времени – НПО.

С рождения организации её возглавил С.П. Королев и до самой его смерти она оставалась его детищем, а он – Главным её конструктором. Из этого семечка выросла отечественная космонавтика. Сначала ракеты. Весь опыт немецкой «Фау-2» вобрала наша «Р-1». Другие отечественные баллистические и геофизические ракеты и, наконец, межконтинентальная, ставшая носителем первого искусственного спутника Земли.

Центральная организующая роль в становлении ракетно-космической отрасли досталась новоявленному предприятию. Его продукцией стали и первые ИСЗ, и межпланетные станции, и корабли с человеком на борту. Модификации кораблей, и орбитальные станции, и многоемногое из того, о чем в истории космонавтики будет написано: «впервые».

С.П. Королев погиб на операционном столе из-за неоперативности кремлевских медиков. После его смерти организацию возглавил первый его зам – В.П. Мишин, а после истории с потерей орбитальной станции утвердили академика В.П. Глушко; со смертью его – Ю.П. Семенов. «При Королёве у нас было – королевство, – шутили в КБ, – при Мишине – мешанина, а при Глушко – глухомань». Но шутки шутками, а генеалогическое дерево советской ракетно-космической техники посажено и выросло у нас, в НПО. Потом отделялись черенками его многие ветви (ракеты, спутники связи, межпланетные станции и т. д.); все для того, чтобы оставить в НПО «альфу и омегу» пилотируемой космонавтики.

Хотелось ввести читателя в НПО. Всегда, даже когда это было практически невозможно, тянуло устроить как бы «день открытых дверей закрытого КБ». Такое уже было в один из дней после возвращения Гагарина. Ворота первой и второй территории тогда распахнули настежь. У проходной была воздвигнута импровизированная трибуна, а на «галёрке» – в ветвях окружающих деревьев – повисли гроздьями местные любознательные мальчишки. В центре кумачовой трибуны – Гагарин и Королёв. Гагарин выглядел скромно. Позже он сделался суперзвездой, как Христос, вернувшийся из иного мира.

Знакомство с КБ я бы начал с раннего утра, когда ещё все покрыто туманом. Чуть где-то теплится дежурный огонек, проступают светлыми пятнами работающие цеха. Сквозь расползающуюся зыбкую пелену проглядывают странные контуры. Местами туман, точно обтаявшие льдинки, пропускает геометрию таинственной страны: разновысокие корпуса, высокий горбатый мост, вытянутые цеха.

А сам «город в городе» – пуст. Безлюдны пути, и лишь с вертолета охватишь его магистральную пустоту. Но вот, словно дождинки на стекле, появились первые капельки. Ещё и ещё, и потоком хлынуло – идёт завод. Пауза. Чуть пережало. И снова хлынуло – двинулось КБ. Словно течение реки, все в одну сторону. Река за плотиной – проходной разбивается на массу ручейков, и каждый к себе, к своему зданию, стенду, цеху.

Вот опустело. Начинается рабочий день. Теперь потоки по зданиям, по этажам – понесли чертежи, бумаги, отчёты. Включили компьютеры, встали к чертежной доске.

По территории движется странный состав: вагоны-остовы. Им предстоит ещё обрести внешний вид, наполниться. В привычном обличии они двинутся по стране, всё дальше на юг, к космодрому.

Эти огромные ворота в контрольно-испытательную станцию. КИС – сокращено. Раздвинулись ворота, открыв самое-самое: собранные корабли космические, аналоги станции. Здесь основное – испытания. Перед тем, как подняться на станцию, надень матерчатые сапоги и вверх по лесенке в её чрево – в точную копию «Мира», что сейчас на орбите летит с космонавтами. Это собственно станция, так называемый базовый блок. Рядом модули, вытянулись к стыковочным узлам… В центре макет ракеты «Энергия», а в глубине зала – космический самолет «Буран».

Долог путь сюда этой техники. От идей в эскизах проектантов, конструкторских чертежей, изготовленных деталей, многочисленных испытаний, когда испытываются всё и вся. И вот с севера и юга в поездах, самолетах, машинах, карах двинулись «комплектующие» в вот этот сборочный цех и уже покинут его собранным изделием.

И ещё река бумажная – поток документации, задающей и регламентирующей прохождение техники и подготовку экипажей, предписания всем участникам и полётный детальный план.

Наступает день старта. В ожидании расчёты космических частей на пунктах слежения, встали в заданные «точки» следящие вспомогательные суда в океанской акватории, готовы поисковики. За пультами двух залов занимает места Главная оперативная группа управления НПО «Энергия». Байконур теперь в фокусе внимания. Ракета с кораблем (как здесь говорят, «изделие») испытаны и собраны, по короткому отрезку пути доставлены к месту старта. Идут предстартовые проверки.

И старт. На балконе Главного зала управления представители участвовавших коллективов. НПО «Энергия» как сердце, как мозг в организме всей пилотируемой космонавтики. Оно всё начинает, дает импульс всему – контролирует, испытывает, объединяет. По его заданию идут работы и в жаркой пустыне Казахстана, и на Камчатке, и под Уссурийском, и в заснеженных степях, и в океане, и в открытом космосе.

Всё отсюда, и всё здесь начинается, и поздно ночью не гаснут огни работающего НПО.

«Каждому свое», – учили древние. Начальник отдела ЦУПа озабоченно нам говорил: «Посмотрели мы их ящики (порядок у нас такой, мало ли что они навезут), а в них, представляете, подарочные часы». И, удивляясь нашему равнодушию, повторял: «Хотим предложить французам обмен: часы на медали ЦУПа».

В этом была иная, идущая рядом жизнь. После старта мы выпили шампанского. (Французы захватили его с собой.) Пили тайком, в нашей рабочей комнате из пластмассовых стаканчиков. А на утро по этому поводу поднялся великий шум. Кончилось тем, что мы зареклись повторить подобное и после стыковки разбежались сразу по домам. Французы поудивлялись, что рядом с ними в этот торжественный момент не оказалось рабочих коллег, но повод – стыковка и переход французского космонавта в станцию – в их понимании требовал внимания. И тут, к удивлению, именно те (представители ЦУПа), кто с утра выговаривал и запрещал, закричали вдруг, что их не поняли и что они даже откроют шампанское и составят компанию. «Пусть шампанское хлещет рекой!»

ЦУПовский балкон – явление неповторимое. По своему назначению он – и директорская и правительственная ложа. В страдные дни на нём собирается разнокалиберное начальство: от местного до самого высокого. Рядом с прессой и подзабытые герои космоса: ведь очередной полет – повод вспомнить былое и напомнить о себе.

Сам полёт – звездный пик для обслуживающего персонала Центра. Раздаются местные сувениры – карманные справочники со сведениями о полёте. В парадных помещениях ЦУПа для многочисленных делегаций звучит парафраз на тему «мы пахали». Выпущены плакаты и проспекты «Что есть ЦУП», в которых стыдливо опускается, что ЦУП всего-навсего – лишь специализированный видеозал, соединенный связью со станцией и пунктами слежения. И там, на пунктах, множество «людей без имени» и в залах Центра – парадных и скромных, вспомогательных, – работают не безликие цуповцы, а специалисты НПО «Энергия» и привлеченных им организаций, и сам полёт – эксплуатация созданной НПО техники, документации НПО, разработанных в НПО программ. Но всё это просто опускается и говорится о ЦУПе вообще, и получается, что всё это создал ЦУП, организовал и объединил. Ну что же, не только в космической области, но и в стране – немало людей, готовых, когда всё сделано, встать рядом и объявить: «Это мы пахали».

Что же делает НПО «Энергия» в пилотируемой космонавтике? Всё. Как большая река, несёт оно на себе бремя больших и малых забот. Здесь начинается проектирование и пишется технический проект, давая импульс конструкторским разработкам. Космические корабли, грузовые и пилотируемые, изготавливаются самим НПО, а станции и модули в КБ «Салют» и на заводе имени Хруничева. Широкая кооперация более ста предприятий завязана в создании бортовых систем, но начинается всё в НПО.

Большинство «космических полётов» совершается в преддверии реального, на Земле. НПО определяет нужные испытания, разрабатывает задания на стенды, модели, тренажеры. В большом, похожем на сборочный цех помещении контрольно-испытательной станции идут комплексные испытания. Гигантские стенды повторяют особенности станций и кораблей. На них отрабатываются бортовые системы, тренируются космонавты, анализируются полётные ситуации. Здесь проверяются во всех режимах корабли и станции перед отправкой на космодром.

Подготавливается не только техника. Параллельно готовятся и космонавты. Для них в НПО «Энергия» разрабатывается исходная документация. Бортинженеры отбираются из сотрудников НПО, как и большинство космонавтов-исследователей. Предполётная подготовка ведётся в Звездном городке.

Перед полетом космическая техника испытывается на космодроме. Специалисты НПО готовят испытательную документацию и вместе с работниками космодрома ведут заключительные проверки.

В залах Центра управления полетом располагаются опять-таки сотрудники НПО. Они составляя Главную оперативную группу управления, и управляют полётом. Специалисты Центра управления полётом отвечают за используемую в ЦУПе технику: внутреннюю связь, средства обработки и отображения информации.

Наземные пункты слежения, через которые ведется контроль и управление полетом, охватывают всю страну. Они расположены вблизи Евпатории, Джусалы, Уссурийска, Улан-Удэ, Колпашева, Петропавловска-Камчатского и на судах Академии Наук, выходящих в намеченные точки Мирового океана. Работа на пунктах – «епархия» космических частей Министерства обороны.

Отдадим должное армии. Она как великий немой взваливала на свои плечи многотрудные заботы становления ракетной техники и космонавтики.

Многочисленные пункты слежения разбросаны по стране, космодром, поисковые подразделения. Но эти скромные армейские труженики не имеют ничего общего с опереточными генералами в огромных фуражках, напоминающих кепки-аэродромы, привыкших позировать, выступать перед пионерами, играть роль свадебных генералов, изрекать от имени космонавтики: «Мы задумали, мы спроектировали, мы запустили…»

Завершает полет, ставит на нем как бы символическую точку поисково-спасательный комплекс, в который входят авиационные подразделения, пункты управления и связи, наземные транспортные средства. Комплексный десант из врачей, парашютистов, аквалангистов, пилотов, водителей осуществляют поиск и доставку космонавтов.

Подготовка людей и техники, сам полёт требуют гигантской организационной работы, напряжения многих служб и тысяч людей. В большинстве своём это – скромные работники, «трудяги». Опыт их оплодотворяет работу различных отраслей, а сами они заслуживают доброго слова и уважения. Но перекос, связанный с секретностью, приводил к умалчиванию одних и возвеличению других. И среди прочих примазавшихся подвизался и обслуживающий персонал ЦУПа.

Ах, как здесь все перепутано из-за былой секретности. Ну, что, казалось, проще? Существует масса кинотеатров, но их директора не претендуют на лавры режиссеров, а их киномеханики на славу кинозвезд. Или, к примеру, дирекция стадиона не излагает по телевидению стратегию футбольных атак. В ЦУПе это правило нарушено. Владельцы ЦУПовского видеозала вначале робко, а затем все уверенней заявляли во всеуслышание: «Мы пахали». Газеты, радио, телевидение уже создали образ – на огромном красочном панно намалеваны героические фигуры. Оставалось лишь сунуть головы в оставленные дыры и запечатлеть себя в роли создателей чудотехники.

Давайте для аналогии представим себе концерт в зале консерватории.

Назовем его для сходства с ЦУПовским главным залом консерватории (сокращенно ГЗК). На сцене – музыканты, в партере – зрители, на балконе пресса и приглашенные. Представитель дирекции консерватории ведёт репортаж:

– Мы ведём прямую трансляцию на всю страну из Главного зала консерватории. Мощные передатчики и ретрансляторы включены по указанию консерватории, а ещё тысячи приемников в домах, в поездах, на судах и в самолетах – принимают нашу передачу.

Исполняется концерт для двух скрипок с оркестром, заказанный консерваторией. Почему для двух? Скрипки задублированы. В партере нами собраны руководители, крестьяне, рабочие. Не будет лишним заметить, что сейчас из этого зала идет непосредственное воздействие на культурную жизнь страны и жизнь за рубежом.

Сам зал – ГЗК, спроектированный по особым законам акустики, представляет собой обыкновенное техническое чудо. Но не это – главное. Главное – люди. В партере нами собраны (не побоюсь повторить это) лучшие специалисты страны.

Прислушайтесь к звукам гениальной музыки. Она специально создана для исполнения в ГЗК. Вглядитесь в разложенную перед музыкантами документацию. В ней, в нотных знаках закодировано более полумиллиарда бит информации, и все это нужно суметь прочесть в темпе концерта, понять, перевести с языка нотных знаков, другими словами, расшифровать текст и исполнить его. Поэтому не погрешу против истины заметив, что здесь нами собраны лучшие специалисты по скорочтению нотных знаков.

Пресса строчит в блокноты, работают телекамеры, аккредитованные иностранные журналисты ведут прямые репортажи, каждый на свою страну. Руководители, министерские работники, секретари творческих союзов время от времени удаляются в особую совещательную комнату. Лауреаты международных исполнительских конкурсов делятся с журналистами тем, что они сами ощущали в данном месте концерта. В ложу руководства понесли на утверждение проект сообщения ТАСС: «Сегодня в Советском Союзе исполнен концерт для двух скрипок с оркестром…»

Работники ГЗК встретили и повели на почетное переднее место бывшего премьера страны. Рядом послы великих держав. Ведется прямая связь с музыкантами-исполнителями:

– «Орган», «Орган», – вызывают позывной первого скрипача, – как меня слышите?

– Я – «Орган-1», слышу вас хорошо.

– Комментируйте, ведите репортаж. Что вы сейчас делаете? Приём.

– У меня сейчас бемоль…

– Мы понимаем, как вам бесконечно трудно. Мы сочувствуем вам. Мы с вами. Приём.

Администрация набила руку на концертах и далее уверенно ведет репортаж: на 1064 секунде концерта запланировано…

А между тем начинается приятная суета ниже этажом. Все почётные гости после концерта приглашаются в особый Голубой зал консерватории на дружеский банкет. Большая честь быть приглашённым в банкетный зал.

– «Орган», «Орган», на балконе интересуются эффектом этого концерта для народного хозяйства страны?

– Конечно, позже можно будет детально всё подсчитать, но и сейчас очевидно, если помножить процент воздействия на процент присутствия… Но, извините, у нас предусмотрен сейчас контрапункт…

– Не будем мешать. Здесь, в Голубом зале мы непременно продолжим об этом разговор».

Позже в Голубом зале зазвучат нескончаемые тосты за советскую музыку, за ГЗК, за музыкальную культуру страны. Не удивляйтесь, но в ЦУПе происходит нечто похожее. Как здесь не вспомнить слова Козьмы Пруткова: «Если тебя спросят, что важнее, Луна или Солнце?

Ответствуй: Луна. Ибо Солнце светит днем, когда и без того светло, а Луна ночью». Итак, по Пруткову: Да здравствует ЦУПовская обслуживающая администрация!

Так или примерно так было четверть века назад в наше время, а теперь космонавтика стала обыденной.

Конечно, и четверть века назад у нас был свой положительный опыт раскрытия крупных трансформируемых конструкций в открытом космосе, и при желании мы могли этим опытом поделиться, однако французы поступилили самонадеянно, они задумали испытать собственную конструкцию. И книга эта – история о том, как первый француз отправился на край света с французским КГК, по сути дела со своим техническим «самоваром». К тому же это были первые шаги русско-французского космического сотрудничества и по иронии судьбы последние советского-французского.

В издании использованы фото КНЕСа, ИТАР-ТАСС и И. Фирсова.

ЦУП – Центр управления полетом.

ВГИК – Всесоюзный государственный институт кинематографии.

КИС – контрольно-испытательная станция, цех испытаний космических станций и кораблей.