Victoria Hislop

THE SUNRISE

Copyright © 2014 Victoria Hislop

All rights reserved

Перевод с английского Ирины Нелюбовой

Серийное оформление и оформление обложки Ильи Кучмы

Карта выполнена Юлией Каташинской

Выражаю глубокую благодарность следующим людям за помощь в проникновении в суть вещей, вдохновение, любовь, дружбу и гостеприимство:

Эвтимии Альфас

Антонису Антониу

Микаэлу Колокассидесу

Теодоросу Франгосу

Алексису Галаносу

Марии Хадживасили

Мэри Хэмсон

Иану Хислопу

Уильяму Хислопу

Костасу Клеантусу

Янгосу Клеопасу

Ставросу Ламбракису

Дэвиду Миллеру

Кристе Нциани

Костасу Пападопулосу

Николасу Папагеоргиу

Александросу Папаламбосу

Флоре Рис

Хусейину Силману

Вассо Сотириу

Томасу Воджацису

Сидждем Вортингтон

До того, как началась эта история…

1878 Британское правительство заключает союз с Турцией, и Кипр переходит под протекторат Великобритании, хотя остров остается частью Оттоманской империи.

1914 Великобритания аннексирует Кипр, когда Оттоманская империя становится на сторону Германии в Первой мировой войне.

1925 Кипр становится британской колонией.

1955 ЭОКА (Национальная организация освобождения Кипра) под руководством Георгиоса Гриваса начинает борьбу против англичан. Ее цель – энозис (объединение с Грецией).

1959 Великобритания, Греция, Турция, а также общины греков-киприотов и турок-киприотов пришли к согласию по урегулированию конфликта на Кипре: подписаны Цюрихско-Лондонские соглашения. Архиепископ Макариос избирается президентом Кипра.

1960 Кипр становится независимой республикой, но Договор о гарантиях дает право Великобритании, Греции и Турции вмешиваться в дела острова. Великобритания сохраняет две военные базы.

1963 Президент Макариос вносит тринадцать поправок к Конституции Кипра, и между общинами греков и турок вспыхивает конфликт. Никосия разделена, граница патрулируется британскими войсками. Турки-киприоты отказываются занимать государственные должности и участвовать в политической и административной жизни острова.

1964 Новые инциденты жестоких столкновений между двумя этническими общинами. ООН посылает миротворческие силы. Турки-киприоты переселяются в анклавы.

1967 Снова столкновения между общинами. В Афинах происходит военный переворот, и конфликт между президентом Макариосом и греческим режимом усиливается.

1971 Георгиос Гривас тайно возвращается из Греции на Кипр и организует ЭОКА-Б, цель которой по-прежнему энозис.

Когда-то Фамагуста была процветающим городом с населением в сорок тысяч человек. В 1974 году, когда Турция вторглась на Кипр, все жители спешно покинули город. Вот уже сорок лет Вароша – так город называется сегодня – остается безлюдной, заброшенной территорией, которую турецкие солдаты обнесли колючей проволокой. Это город-призрак.

Фамагуста отливала золотом. Белоснежные пляжи, ласковое море, беззаботные туристы, довольные жизнью обитатели города – на всем, казалось, лежал драгоценный налет удачи и благополучия.

Мелкий светлый песок и бирюзовая вода создали идеальную бухту в Средиземном море. Сюда устремлялись искатели удовольствий со всего мира, чтобы насладиться теплом и спокойной гладью моря, нежно плескавшегося вокруг. Это было подобием рая.

Старый город-крепость с мощными стенами раскинулся к северу от курорта. Туристы ездили туда на экскурсии, знакомились с его историей, любовались сводчатыми потолками, тонкой резьбой по камню и контрфорсами бывшего собора Святого Николая, превращенного теперь в мечеть. Они разглядывали то, что осталось от города XIV века, и, стоя под палящим полуденным солнцем, слушали повествование гида о Крестовых походах, сокровищах королей династии Лузиньянов и приходе турок-оттоманов. А вернувшись в свои отели, ныряли в бассейн, и прохладная вода уносила прочь воспоминания об этих рассказах вместе с путом и пылью истории.

По-настоящему туристов манил построенный в XX веке курорт, и после краткого экскурса в историю отдыхающие с радостью возвращались в современные комфортабельные отели, где из огромных панорамных окон открывались великолепные виды.

Через узкие щели бойниц в стенах Старого города хорошо было наблюдать за врагом, но они почти не пропускали света. Задачей средневековой крепости было не дать проникнуть внутрь захватчику, новый же город строился так, чтобы привлекать туристов. Он разрастался вширь и ввысь, словно сливаясь с синевой моря и неба. Фамагуста 1970-х была светлой, радушной и созданной для того, чтобы принимать гостей. Противостояние врагам осталось далеко в прошлом.

Это был один из самых шикарных курортов мира, специально созданный, чтобы дарить удовольствие. Здесь все было устроено для максимального комфорта отдыхающих. В высотных зданиях вдоль побережья располагались отели с изысканными кафе и дорогими магазинами на первых этажах. Они могли удовлетворить запросы самой взыскательной публики и ни в чем не уступали отелям Монако и Канн. Здесь все было создано для отдыха и удовольствия, и новая международная элита легко подпала под очарование острова. Днем туристы наслаждались солнцем и морем. А после заката сотни заведений, где можно было поесть, выпить и развлечься, распахивали перед отдыхающими свои двери.

Фамагуста была не только туристическим раем, но и самым глубоководным и важным портом Кипра. В каждом уголке мира можно было отведать выращенных на острове цитрусовых, которые ежегодно отправляли отсюда на судах.

Большинство дней с мая по сентябрь были похожи друг на друга, хотя иногда температура резко повышалась, и тогда солнце палило безжалостно. Небо было всегда безоблачное, дни длинные, воздух сухой, а море прохладное, но ласковое. Бескрайние пляжи с мелким песком были уставлены разноцветными зонтиками, под которыми на лежаках загорелые отдыхающие потягивали прохладительные напитки. Самые активные резвились на мелководье или эффектно рассекали морскую гладь на водных лыжах, закладывая смелые виражи.

Фамагуста процветала. Местные жители, приезжий персонал, туристы – все были довольны жизнью.

Ультрасовременные отели, в основном двенадцатиэтажные и выше, вытянулись вдоль побережья. На южном конце пляжа совсем недавно вырос еще один – пятнадцатиэтажный, вдвое шире остальных, еще даже без вывески.

Его обращенный к пляжу фасад был таким же простым, как и у соседних отелей, охватывающих бухту, словно ожерелье. Однако со стороны дороги здание имело величественный вид благодаря внушительным воротам и высокой ограде.

В тот жаркий летний день отель был полон людей. О том, что это не отдыхающие, свидетельствовали их комбинезоны и спецовки. Рабочие, техники и дизайнеры наносили последние штрихи для завершения тщательно продуманного плана оформления. Несмотря на то что снаружи отель выглядел вполне заурядным, его интерьеры выгодно отличались от убранства конкурентов.

Владельцы стремились поразить роскошью и считали холл одним из самых важных помещений. Гости должны были влюбляться в отель с первого взгляда. Если он не произведет впечатления сразу, игра будет проиграна. Второго шанса не будет.

Прежде всего впечатлять должен был размер. Мужчина, скорее всего, почувствовал бы себя как на футбольном поле. Женщине пришло бы на ум сравнение с красивым озером. И обоих, несомненно, восхитил бы сияющий мраморный пол, создающий впечатление, будто гости скользят по водной глади.

Именно такие чувства испытывал Саввас Папакоста. Ему было тридцать три, хотя выглядел он старше из-за мелькающих в темных волнистых волосах седых прядей. Коренастый, гладко выбритый, сегодня, как обычно, он был в сером костюме (суперсовременная система кондиционирования отеля обеспечивала прохладу) и светлой рубашке.

В холле работали только мужчины. Единственным исключением была жена Папакосты – темноволосая женщина в безукоризненном платье-рубашке кремового цвета. Она следила за тем, как вешают портьеры в холле и бальном зале, но в течение предыдущих нескольких месяцев руководила выбором тканей и мягкой мебели для всех пятисот номеров. Афродити обожала это занятие, и у нее был к тому недюжинный талант. Создание индивидуальной атмосферы каждой комнаты, собственного неповторимого стиля для каждого этажа было для нее сродни выбору одежды и подходящих аксессуаров.

Прекрасный вкус Афродити был гарантией того, что по завершении работ интерьер будет совершенным, однако без нее отель вообще не был бы построен. Деньги на строительство дал ее отец. Трифонас Маркидес был владельцем нескольких многоквартирных домов в Фамагусте, а также крупной судоходной компании, которая занималась экспортом фруктов и прочих товаров.

Он познакомился с Саввасом Папакостой на собрании в местной торгово-промышленной палате. Маркидес угадал в молодом предпринимателе кипучую жажду деятельности. Трифонас и сам был таким на заре своей карьеры. Ему не сразу удалось убедить жену, что владельца небольшого отеля в далеко не самом фешенебельном конце пляжа ждет блестящее будущее.

– Афродити уже двадцать один, – напомнил Маркидес супруге. – Пора подумать о ее замужестве.

Артемис считала, что неотесанный Саввас не пара их красивой и образованной дочери. И дело было даже не в том, что его родители работали на земле, а в том, что этой земли у них было мало. Трифонас же, напротив, смотрел на потенциального зятя как на удачное финансовое вложение. Они много раз обсуждали планы Папакосты построить второй отель.

– Агапи му[2], у Савваса грандиозные планы, – уверял Трифонас жену. – Это самое главное. Поверь мне, он далеко пойдет. У парня огонь в глазах. Я могу говорить с ним о бизнесе как мужчина с мужчиной.

Когда Трифонас Маркидес в первый раз пригласил Савваса Папакосту к ним на обед в Никосию, Афродити знала, на что втайне надеялся ее отец. Coup de foudre[3] не случилась.

У нее не было опыта общения с молодыми людьми, так откуда ей было знать, что именно она должна испытывать? Никто не сказал этого вслух, но если бы Папакоста внимательно посмотрел на фотографию, висевшую на почетном месте на стене, он бы заметил, что похож на сына четы Маркидес, единственного брата Афродити. Саввас был таким же мускулистым, как Димитрис, с волнистыми волосами и большим ртом. Даже возраст был таким же.

Двадцатипятилетний Димитрис Маркидес был убит во время стычки между греками и турками-киприотами в Никосии в начале 1964 года. Это произошло всего в миле от дома, и Артемис верила, что сын просто случайно попал под перекрестный огонь.

«Невиновность» Димитриса делала его смерть еще более трагичной для матери, но отец с дочерью знали, что дело было не в роковом совпадении. Брат с сестрой делились друг с другом всем. Афродити покрывала Димитриса, когда тот тайком уходил из дому, сочиняла разные истории, чтобы выгородить его, а однажды даже спрятала оружие у себя в комнате, зная, что там его не станут искать.

Брат и сестра Маркидес получили элитарное образование в Никосии и проводили идиллические летние каникулы в Фамагусте. У их отца было необыкновенное чутье на инвестиции, и он уже вложил немалые деньги во время бума недвижимости, который разразился на морском курорте.

После смерти Димитриса все переменилось. Жизнь семьи погрузилась во мрак, и, казалось, краскам не суждено вернуться. Артемис не могла и не хотела забыть свое горе. Трифонас ушел с головой в работу. Афродити неделями сидела взаперти в полной тишине в доме, где иногда весь день даже не открывали ставни. Ей хотелось вырваться на свободу, но достичь этого можно было, только выйдя замуж. Познакомившись с Саввасом, девушка поняла: это ее шанс.

И хотя между ними не пробежала искра, Афродити понимала, что жить будет легче, если она выйдет за человека, который нравится отцу. Ее также воодушевила мысль, что для нее найдется место в его планах насчет отеля.

Через восемнадцать месяцев после знакомства Афродити с Саввасом чета Маркидес устроила грандиозную свадьбу, какой не видели на Кипре последние десять лет. Венчал молодых президент страны, его блаженство архиепископ Макариос. На празднестве присутствовало более тысячи гостей, выпивших столько же бутылок французского шампанского. Приданое невесты только в драгоценностях оценивалось в сумму свыше пятнадцати тысяч фунтов. А в день бракосочетания отец подарил Афродити ожерелье из редких голубых бриллиантов.

Через несколько недель Артемис начала поговаривать, что хотела бы переехать в Англию. Бизнес Маркидеса благодаря бурному росту Фамагусты по-прежнему процветал, но жить на Кипре было выше ее сил. После смерти Димитриса прошло пять лет, но воспоминания о том ужасном дне не покидали безутешную мать.

– Давай начнем все заново где-нибудь в другом месте, – не унималась она. – Что бы мы здесь ни делали, где бы ни жили, наша жизнь уже никогда не будет прежней.

Скрепя сердце Трифонас Маркидес сдался. Теперь, когда дочь была выдана замуж, он был спокоен за будущее, зная, что часть его останется на родной земле.

Саввас оправдал ожидания, доказав тестю, что способен превратить голую землю в источник дохода. Он с детства видел, как родители трудятся на земле, едва сводя концы с концами. В четырнадцать Саввас помог отцу сделать пристройку к дому. Ему понравилось само занятие, но, что гораздо важнее, он понял: в землю можно не только сеять семена, а потом снимать урожай. Этот бесконечный цикл он презирал и считал совершенно бессмысленным.

Увидев, как возводится первое высотное здание в Фамагусте, молодой Папакоста моментально прикинул в уме, какую прибыль можно получить с акра земли, если строить ввысь, а не копать вглубь, чтобы посадить семена или деревья, которые требовали неустанной заботы. Воплотить план в жизнь мешало единственное препятствие – отсутствие денег. Саввас трудился на нескольких работах по двадцать четыре часа в сутки, нашел банк, который дал ему ссуду (управляющий проникся верой в его не основанные ни на чем амбиции), и в конце концов наскреб достаточную сумму, чтобы приобрести небольшой незастроенный участок земли и возвести на нем свой первый отель «Парадиз-бич». Но Фамагуста разрасталась, и амбиции молодого Папакосты росли вместе с ней.

Главным инвестором нового отеля Савваса стал Трифонас Маркидес. Они вместе составили бизнес-план. Папакоста намеревался в будущем построить сеть отелей, которая станет международной и столь же известной, как «Хилтон».

И вот первая стадия этого проекта близилась к завершению. Строительство самого большого и роскошного отеля в Фамагусте было завершено. «Восход» готовился распахнуть двери перед гостями.

Ровно в 18:15, не обращая внимания на то, что творится вокруг, Саввас Папакоста автоматически взглянул на часы.

Пора было отправляться в другой его отель. Они с женой устраивали вечеринку с коктейлями и легкими закусками в «Парадиз-бич».

Перед выходом Афродити привела себя в порядок в дамской комнате почти готового к открытию отеля. Оглядев мраморные стены и мыльницы из резного камня, она с гордостью отметила, что полотенца с монограммой уже развешаны. Афродити тронула губы помадой кораллового цвета, гармонирующей с выбранными для сегодняшнего выхода украшениями, и расчесала длинные густые волосы. Она знала, что Саввас ждет ее в машине у входа.

Когда она шла по фойе, некоторые работники поднимали голову и приветственно кивали ей. Афродити улыбалась в ответ. Больше сотни человек будут трудиться до полуночи, чтобы успеть закончить все вовремя.

Отели были расположены у самого пляжа, чтобы гости могли выйти прямо к кромке прибоя. Когда Саввас с Афродити ехали по проспекту Кеннеди, в просвете между зданиями виднелось море.

– Чудесный вечер, – сказала Афродити.

– Просто великолепный, – кивнул Саввас. – А завтрашний будет еще лучше.

– Думаешь, все будет закончено вовремя?

– Не сомневаюсь. Все знают, что необходимо сделать.

– Цветы доставят в восемь.

– Дорогая, ты слишком много работала.

– Немного устала, – призналась Афродити.

– А выглядишь прекрасно. – Он погладил ее по колену, прежде чем переключить скорость. – Это главное.

Они остановились у «Парадиз-бич».

Пятиэтажный отель выглядел скромно по сравнению с их новым заведением и, пожалуй, тоже немного устало. Гости входили в «Парадиз-бич» через парковку по короткой, вымощенной булыжником дорожке. По обе стороны от главного входа стояли пальмы. Внутри тоже были пальмы, но искусственные. Пять лет назад, когда их поставили, это было ново и необычно, но с тех пор мода изменилась.

– Калиспера[5], Джанни, – приветствовал Саввас мужчину за стойкой администратора. – Все идет хорошо?

– Много работы, кириос[6] Папакоста, очень много работы.

Такой ответ пришелся Саввасу по душе. Несмотря на то что Папакоста был поглощен «Восходом», ему хотелось, чтобы «Парадиз-бич» был полон довольных постояльцев. Он давно пришел к заключению, что регулярные вечеринки для гостей отеля способствуют сохранению их верности, но сегодняшнее мероприятие было особенным.

Утром под дверь каждого номера просунули приглашение на тисненой бумаге.

Когда Саввас с Афродити вошли в патио, чтобы поприветствовать гостей, там уже собралось несколько десятков человек. Все смотрели на море. Не поддаться очарованию этого вида было невозможно. В нежном свете раннего вечера небо окрасилось розовым. Солнце еще пригревало, и гибкие тела мальчиков, игравших в волейбол на пляже, приобрели четкие очертания. Не было ничего удивительного, что Афродита, богиня любви, могла родиться именно на этом острове. Здесь влюблялись в саму жизнь.

Будто танцуя, супружеская чета Папакоста перемещалась по патио, интересуясь у гостей, как те провели день. Им рассказывали о замечательном купании, восхитительно прозрачной воде или увлекательной экскурсии в средневековый город. Это все супругам Папакоста говорили уже много раз, но они вежливо ахали в ответ, словно слышали впервые.

В углу зала молодой пианист-француз легко пробегал бледными пальцами по клавишам, плавно переходя от одной популярной джазовой мелодии к другой. Как и в других заведениях, звуки музыки терялись в гуле разговоров и позвякивании льда. Каждый вечер пианист перемещался из одного отеля в другой, задерживаясь в каждом на час. В пять утра он закрывал крышку «Стейнвея» в «Савойе», последнем из баров, где он выступал. Потом отсыпался весь день и в 18:15 вновь появлялся в «Парадиз-бич».

Саввас был ниже ростом и коренастее, чем большинство гостей из Северной Европы, но его костюм был скроен лучше, чем у кого-либо в зале. Наряды его жены тоже всегда были более модными и элегантными, чем у отдыхающих в отеле женщин. Как бы хорошо дамы из Лондона, Парижа или даже США ни были одеты, у них не было ее шика. Хотя Афродити и была на десять лет моложе Джекки О, она была приверженкой ее стиля. Афродити всегда нравилось, как одевалась знаменитая американка, в особенности после того, как та вышла замуж за Аристотеля Онассиса. Журналы пестрели фотографиями Жаклин. В течение нескольких лет Афродити внимательно следила за всем, что касалось ее кумира: с тех дней, как та обновила Белый дом и угощала высокопоставленных иностранцев коктейлями, и до недавнего времени, когда она переехала на острова совсем неподалеку от Кипра. Более всего в стиле Джекки ей импонировал безупречный крой и женственность.

Облик Афродити был безукоризнен, но неотразимой ее делали украшения. Большинство женщин покупали колье или браслет под платье, Афродити же заказывала наряды под украшения. Обычно драгоценности были в традиционном для Кипра стиле, но иногда и более современными. Когда люди встречали Афродити, им сразу приходило на ум сходство с Джеки Онассис, и иногда они задавались вопросом, чьи подарки были лучше: те, что дарил Аристотель своей жене, или те, что Саввас дарил своей.

Несколько официантов обносили гостей коктейлями. За барной стойкой стоял молодой человек в темном костюме – он отвечал за вечер. Маркос Георгиу начинал мойщиком посуды, но вскоре уже обслуживал гостей за столиками, а потом стал смешивать коктейли. Он был обворожителен с клиентами, честолюбив и вовремя угадал, что Саввас ищет человека на роль своей «правой руки». Не прошло и нескольких лет, как Георгиу стал незаменимым, верным помощником хозяина отеля.

Маркос был человеком, с которым одинокие мужчины пили виски по ночам: он запоминал их любимые марки и наливал, не спрашивая. Что еще важнее, он никогда не забывал имен клиенток и какие напитки те предпочитают. Подавая джин с тоником, он в качестве комплимента выжимал сок лимона, вместо того чтобы класть в бокал ломтик.

Белоснежная улыбка Маркоса одинаково покоряла и мужчин, и женщин, а перед обаянием искрящихся зеленых глаз не мог устоять никто.

Маркос всегда внимательно следил за выражением лица босса, и сейчас ему хватило незаметного кивка. Георгиу вышел из-за стойки, пробрался между гостями и шепнул что-то на ухо пианисту.

Молодой музыкант плавно закончил мелодию, палочка для перемешивания коктейлей громко звякнула о стекло, и гул голосов стих.

– Дамы и господа, – начал Саввас, встав на невысокий табурет, чтобы его было видно, – я рад сообщить, что завтра вечером состоится торжественное открытие нашего нового отеля «Восход». Для нас это начало новой эры и воплощение давней мечты – открыть отель в Фамагусте, который будет соперничать с лучшими подобными заведениями в мире.

Маркос вернулся за барную стойку. Он внимательно слушал босса, но не сводил глаз с Афродити, которая восхищенно смотрела на мужа и в нужный момент взяла его за руку. Раздались бурные аплодисменты, потом снова наступила тишина, и Саввас продолжил:

– Месторасположение нашего нового отеля не может сравниться ни с одним другим на этом курорте. Здание обращено строго на восток, и с первыми лучами восходящего солнца гости будут наслаждаться удобствами и развлечениями, не доступными нигде на острове. Немалую роль в новом отеле будет играть наш ночной клуб «Клер де Лун». Мы будем рады видеть вас в это же время завтра в «Восходе». Вы сможете отведать коктейли и осмотреть новый отель. Автобус отбывает отсюда в восемнадцать двадцать и доставит вас обратно в двадцать тридцать, если только вы не захотите совершить десятиминутную прогулку по пляжу. Желаем вам приятного вечера и с нетерпением ждем встречи с вами завтра.

Савваса и Афродити окружили гости, выказывая интерес к новости. Элегантные хозяева, улыбаясь, отвечали на вопросы. Конечно, они рассчитывали, что некоторые из их постоянных гостей переберутся в новый отель. Единственное, о чем они умолчали, – это то, что не все из них смогут себе позволить подобное. Номер в «Восходе» в пик сезона будет доступен только для очень богатых.

Минут через десять Афродити знаком подозвала Маркоса. Жест был повелительный и лишенный женственности, но обижаться не приходилось: она была женой босса.

Георгиу поспешил к хозяйке, и Афродити покинула круг гостей. Они посмотрели друг другу прямо в глаза. Чтобы ее было лучше слышно, Афродити чуть наклонилась к нему. Он почувствовал аромат ее духов, смешанный со сладковатым запахом вермута в ее дыхании. Несмотря на бросающуюся в глаза дороговизну ее наряда, он счел это сочетание чрезмерным.

– Маркос, завтра люди захотят посмотреть ночной клуб, – сказала она. – Проверьте, чтобы все было готово к восемнадцати тридцати.

– Разумеется, кирия Папакоста, но, как вы знаете, клуб начнет работу только через день. – Он постарался, чтобы ответ прозвучал столь же безупречно вежливо.

– Мне это прекрасно известно, Маркос. Но мы должны начать его рекламировать и знакомить с ним людей. Даже если гости останутся в этом отеле, мы надеемся, что они будут приходить в «Восход», чтобы посетить клуб.

Афродити Папакоста повернулась к нему спиной и пошла прочь.

Они всегда держались друг с другом подчеркнуто вежливо и официально, что скрывало глубоко затаенное недоверие. Афродити ощущала угрозу, исходящую от этого человека, который, казалось, был повсюду, но постоянно держался в тени. Она со злорадством отметила мелкие прыщики у него на щеке, портящие его во всем остальном безупречное лицо.

Несмотря на то что Маркос Георгиу строго соблюдал субординацию, Афродити чувствовала, что он оттесняет ее. Они держались друг с другом настороженно, и Афродити постоянно ждала какого-нибудь проявления неуважения, на которое можно было бы пожаловаться Саввасу. У нее не было доказательств, что Маркос подрывает ее авторитет, но она постоянно их искала.

Афродити пришла в ярость, когда Маркос получил карт-бланш на оформление ночного клуба в «Восходе». Даже придумать название! Это была единственная область, где Афродити не имела права голоса, и это терзало ее. Она не понимала, почему муж дал этому человеку такую свободу, хотя лично контролировал в своем бизнесе любую мелочь. В особенности ей не нравилось название «Клер де Лун».

– Какая нелепость! – возмущалась она. – Это единственное место в отеле, откуда вообще не видно лунного света!

– Клуб начинает работать с восходом луны, агапи му. В этом дело.

Аргумент не убедил Афродити, и она решительно искала другой повод для критики.

– Большинство даже не поймут, что означает название. Оно французское. – (Разговор происходил вечером, когда они сидели в таверне на берегу моря.) – Почему не «Панселинос»? – спросила Афродити, подняв глаза к небу.

– Афродити, это значит «полная луна», что вовсе не одно и то же. – Саввас старался сохранять самообладание. – Маркос выбрал «Клер де Лун».

– Ах этот Маркос! – Она не скрывала своего раздражения, когда муж ставил Маркоса выше ее.

Савваса ничуть не волновало название клуба, но постоянная критика Маркоса Георгиу со стороны жены была утомительной. Ему хотелось угодить Афродити, но в то же время не обидеть того, от кого зависела бульшая часть планируемой прибыли отеля.

Помимо названия, супруге решительно не нравился интерьер.

– Он совершенно выбивается из общего стиля, – жаловалась она Саввасу. – Почему ты позволил ему это? Меня тошнит от этого темно-багрового цвета…

– Так было задумано, Афродити. Клуб должен иметь свою атмосферу.

Афродити не хотела мириться с тем, что этот небольшой уголок отеля не похож на наполненный светом и воздухом первый этаж. «Клер де Лун» предназначался для тех, кто предпочитал ночь дню, а виски воде. Это было царство ночных разговоров в сигарном дыму.

Афродити видела ночной клуб только днем. Интерьер и вправду выглядел мрачновато в свете ламп дневного света, но при приглушенном освещении помещение смотрелось намного привлекательнее. Абажуры с золотой бахромой, розовато-лиловый ворсистый ковер, низкие столики из оникса вокруг небольшой сцены. У стены – бар с впечатляющей коллекцией шотландского и ирландского виски. И хотя зал был рассчитан на сто пятьдесят человек, он выглядел уютным.

Афродити, определявшей эстетику всего отеля, не позволили повлиять даже на мельчайшую деталь интерьера ночного клуба. Саввас предоставил Маркосу карт-бланш и запретил жене во что-либо вмешиваться.

Во время суеты перед открытием отеля над входом повесили вывеску. Название появилось даже на стене бара в виде перламутровой инкрустации. Афродити проиграла сражение. Она знала, что бесполезно пытаться изменить то, что было уже fait accompli[7], но тем не менее отнеслась к победе Маркоса с горечью и негодованием.

Через десять минут Георгиу остановился у своего дома на улице Эльпиды. Как и большинство зданий в жилом микрорайоне современной Фамагусты, оно было в несколько этажей с балконами. На каждом этаже жило свое поколение.

Первый этаж занимали родители Маркоса, Василис и Ирини. В пустующую квартиру на втором вскоре собирался въехать младший брат Маркоса, Христос. На третьем этаже жила их сестра Мария с мужем Паникосом. Квартира Маркоса располагалась на последнем этаже. Если свеситься с балкона и посмотреть вправо, можно увидеть полоску моря и иногда почувствовать ветер. Крышей пользовались все. Здесь постоянно сушилось белье. Через час ряды рубашек, простыней и полотенец становились сухими, как бумага. Словно молодые побеги торчали из кровли поржавевшие металлические прутья – на случай, если потребуется пристроить еще один этаж для детей.

В такой час Маркос к родителям не заходил, но по утрам он любил посидеть в их маленьком садике минут десять, прежде чем снова отправиться на работу. К десяти отец обычно уже уезжал на свой небольшой земельный участок. Мать варила сыну сладкий кофе по-гречески, который он так любил, и, сделав передышку в трудах, присаживалась с ним поболтать.

Когда Василис и Ирини Георгиу построили дом в городе, то воспроизвели в нем в миниатюре все, что было им дорого в их сельском быте. Виноград, обвивавший шпалеры, и дававший тень, пять тесно посаженных апельсиновых деревьев и с дюжину садовых горшков, в которых мать выращивала столько помидоров, что им было не съесть. Даже герань выросла из черенков, привезенных из деревни. В кипосе[8] был огороженный сеткой уголок, где ковырялись в земле две курицы.

Но самым главным для Ирини Георгиу в ее саду была клетка, висевшая слева от входа. В ней жила канарейка Мимикос. Ее пение приносило Ирини радость.

В три часа ночи все стихло. Слышны были только цикады.

Маркос нашел ключ, открыл дверь и вошел в холл. Поднявшись на второй этаж, он прислушался: в пустовавшей квартире раздавались голоса. Там была сделана только черновая отделка, и звуки отражались от бетонных стен и пола.

Маркос различил голос Христоса и, приложив ухо к двери, стал слушать. Брат разговаривал на повышенных тонах, что было для него нехарактерно, но голоса других мужчин звучали еще сердитее. Он узнал голос механика из гаража, где работал Христос. Хараламбос Ламбракис оказывал на брата огромное влияние.

Христос и Маркос всегда были близки и любили друг друга. Между ними было десять лет разницы, и они играли вместе с самого рождения Христоса. Едва тот научился ходить, как стал всюду следовать за старшим братом, подражая ему во всем. Маркос был для него кумиром.

К восемнадцати годам взгляды Христоса стали куда более радикальными, чем у Маркоса в его возрасте. Только накануне они жарко спорили по поводу энозиса Кипра и Греции. Юношей Маркос свято верил, что объединение должно состояться. Он был членом ЭОКА и поддерживал ее во время борьбы за освобождение острова от правления Великобритании. Но поскольку с момента обретения независимости уже прошло десять лет, старший из братьев Георгиу давно отказался от радикальных идей.

После военного переворота в Афинах пять лет назад большинство греков-киприотов ценили свою независимость от материковой Греции больше, чем когда-либо, и больше не хотели объединения. Теперь конфликт назревал между такими греками-киприотами, как Христос, которые по-прежнему призывали к энозису, и теми, кто этого не хотел. Противостояние все больше обострялось.

– Отчего ты стал таким трусом? – возмущался Христос.

– Дело не в трусости, – отвечал Маркос, не отрываясь от дела.

Было около десяти утра, и он брился, методично снимая станком густую белую пену со щек и наблюдая, как постепенно появляется его лицо. Полностью сосредоточившись на этом занятии, Маркос смотрел на свое отражение в зеркале, не обращая внимания на стоящего на пороге ванной брата.

Христос пришел, чтобы переубедить его. Он не терял надежды.

– Раньше у тебя были убеждения! Была вера! Что с тобой случилось?

– Да ничего со мной не случилось. – Маркос улыбнулся брату. – Возможно, я просто теперь больше знаю.

– И что это значит? Что ты знаешь? – Спокойствие Маркоса выводило Христоса из себя. – Этот остров греческий, он был таким и будет. Он должен быть частью родины! Ради всего святого, Маркос, ты ведь когда-то верил, что надо бороться за энозис!

– Как наш дядя, – спокойно заметил Маркос. – И наш отец.

– Значит, мы сдались? Потому что умерли такие люди, как дядюшка Кириакос?

Брат их матери был казнен британскими властями во время самой кровавой битвы за независимость. Его имя редко упоминалось в семье, но черно-белая фотография на столике в гостиной их родителей служила каждодневным напоминанием.

В наступившей напряженной тишине Маркос продолжал бриться. Что еще он мог сказать о трагической судьбе их дяди, помимо того, что уже было сказано? Горе, которое обрушилось на их дом, не забудется никогда. Оно оставило рубцы на сердце. Христосу тогда было семь, и он был свидетелем стенаний и нескрываемых страданий их тети и матери.

Маркос ненавидел дядю, и глупо было делать вид, что это не так. Когда он был маленьким и мешкал, волоча тяжелую корзину с собранными фруктами, Кириакос награждал его подзатыльником. А если ловил племянника на том, что тот ел апельсин во время сбора урожая, то заставлял съесть еще четыре, один за другим, прямо с кожурой, чтобы показать, что жадность наказуема. Он был жесток, и не только по отношению к племяннику. Маркос всегда был наблюдательным и подозревал, что дядя бил и свою жену тоже. Когда он впервые случайно увидел, как мама прикладывает холодный компресс к щеке тети Мирто, ему ничего не объяснили. Тогда Маркос спросил, в чем дело, но ему сказали, что он еще маленький, чтобы понять. Но подобные вещи случались так часто, что он увидел в этом закономерность. Маркос задавался вопросом: уж не наказал ли Господь Кириакоса, не дав ему детей? Если это так, то Господь наказал и Мирто тоже.

Видя, как овдовевшая тетушка горюет, причитает и плачет по несколько часов кряду, как ее жалеют и утешают все члены семьи, Маркос гадал, так ли уж она искренна. Как она могла оплакивать мужа, который так с ней обращался! Он смотрел, как мать успокаивала тетю, и вспоминал, сколько раз видел, как ее рука обнимала те же плечи после побоев.

В тот же год, уже после смерти дяди Кириакоса, их отец был тяжело ранен и находился на грани смерти. Даже сейчас Маркос отчетливо помнит заполонивший весь дом запах грязи и крови, когда отца принесли. Василис Георгиу поправился, но грудь и спина были покалечены, а верхнюю часть туловища покрывали шрамы. Больше всего пострадала левая нога, она почти не сгибалась. Даже с тростью он ходил, переваливаясь с боку на бок. С тех пор Василиса постоянно мучили боли, от которых не помогало ни одно лекарство. Только зивания[9] немного притупляла страдание.

– Посмотри на отца, Христос! Он стал инвалидом. Кто от этого выиграл?

Ни один из них понятия не имел, чем именно занимался их отец в пятидесятых годах. Знали лишь, что он был активным членом ЭОКА. Василис Георгиу был награжден генералом Гривасом, лидером восстания против британского господства, до того как тот был отправлен в ссылку. Маркос знал, что год назад Гривас тайно вернулся и из подполья руководил новой кампанией за энозис. Он собрал бойцов нового поколения, таких как Христос, которые с готовностью вступили в его новую организацию ЭOKA-Б.

– Единственное, чего я не понимаю, так это почему ты остановился! Это же миссия, бог мой! Ее не бросают просто так. Ей верны, пока не достигнута победа!

Христос обожал риторику энозиса. Ему нравилось произносить речи, даже если их слушал только его брат.

Маркос вздохнул. В юности он тоже играл в борца за энозис и даже давал клятву: «Я не брошу борьбу, пока наша цель не будет достигнута». Но теперь цели движения не совпадали с его собственными.

– Скажем так, Христос, у меня изменились интересы. И Кипр изменился. Он стал островом возможностей. Что мы выгадаем, если станем частью Греции?

– О чем ты говоришь?! Какой еще остров возможностей?

– Ты не заметил?

– Не заметил чего?

– Как растет этот город?

Христоса раздражал добродушный тон брата.

– Это все из-за денег, что завелись у тебя в кармане? Так, что ли?

– Не только, Христос. Задай себе вопрос: ты хочешь, чтобы твоим драгоценным островом управляла диктатура? Из Афин?

Брат молчал.

– Гамото![10] Черт! – Маркос порезался, из ранки засочилась кровь. – Христос, дай мне носовой платок.

Он прижимал платок к порезу, пока кровотечение не остановилось. Ему было неприятно, что на щеке может остаться след от пореза.

– Посмотри на себя, хнычешь, как ребенок, – насмешливо бросил Христос.

Он не оставлял попыток склонить Маркоса на свою сторону, но чем напористее и патетичнее становился Христос, тем спокойнее был Маркос. Он по-прежнему добродушно посмотрел на младшего брата и лишь покачал головой.

Христос сжимал и разжимал кулаки. Он готов был расплакаться.

– Как получилось, что ты так изменился? – спросил он умоляющим голосом. – Я ничего не понимаю…

Маркосу не казалось, что он изменился. По крайней мере, внутренне. Это мир вокруг изменился. Появившиеся новые возможности требовали, чтобы ими воспользовались.

– Христос… – начал было он, но брат его перебил:

– Ты стал как наши родители…

Маркос был не в силах остановить его тираду.

– …довольствуешься спокойной жизнью!

– Разве это плохо в их возрасте? – попытался он защитить родителей.

– Отец был когда-то борцом!

– Когда-то, Христос. Эти времена прошли. Если собираешься участвовать в борьбе, держи все в тайне. Чтобы никто не знал.

Маркос думал лишь о родителях, которых он хотел оградить от волнений. Полиция постоянно выискивала тех, кого подозревала в членстве в ЭОКА-Б.

Он продолжил подъем по бетонным ступеням, и голоса стихли. Несмотря на открытые окна, политические споры и цикады не помешают Маркосу заснуть. После долгого дня и ночной смены он будет спать крепко, но недолго.

Отель «Восход» наполнился ароматом сотен лилий и духов шикарных женщин. Платья были всех оттенков драгоценных камней, а украшения переливались цветами радуги.

Гостей встречали у входа и направляли по малиновому ковру к фонтану с резвящимися дельфинами. Здесь им подавали ледяное шампанское и предлагали полюбоваться фресками.

Колонны из гипса были увиты цветами. С наступлением темноты их эффектно подсветят.

Дюжина официантов в белых пиджаках разносила закуски. Шеф-повар и двадцать пять поваров и их помощников трудились на кухне с рассвета. Результатом их трудов стала батарея красочных канапе, на которую не пожалели желатина, декоративной отделки и слоеного теста. Кухонные кудесники работали как роботы, механически отрезая и украшая, чтобы каждый кусочек выглядел аппетитно и аккуратно и не напоминал ничего из традиционной кипрской кухни. Там были волованы, маленькие кусочки фуа-гра и креветок, которые следовало брать, накалывая на коктейльную палочку. Шеф-повар был французом и вдохновлялся идеями Эскофье[13]. Он велел, чтобы все закуски были декорированы как десерт. Если нельзя было положить сверху вишенку, в качестве завершающего штриха использовали икринки или крошечные кусочки помидора.

Несколько сотен гостей говорили одновременно, и шум голосов заглушал звуки оркестра. И все же двенадцать музыкантов продолжали играть: они знали, что позже, когда публика начнет расходиться, оставшиеся по достоинству оценят их тщательно подготовленный репертуар. Оркестр прилетел накануне из Парижа – для этого знаменательного события многое было заказано издалека. Саввас Папакоста хотел всячески подчеркнуть международный уровень отеля, и звуки бузуки испортили бы все дело одной нотой. Это был поистине изысканный прием.

Все гости естественным образом оказывались на открытой террасе, в центре которой была подвешена конструкция из белых цветов, представлявшая собой название отеля. Перед ней ждали хозяева, чтобы приветствовать гостей.

Афродити, в длинном платье цвета слоновой кости, вся сверкала. Ее руки обвивали браслеты из белого золота в виде змей. У одной из них глаза были из рубинов, у другой – из сапфиров. Некоторые гости считали, что она похожа на русалку, другие находили сходство с Клеопатрой. Все женщины с завистью рассматривали Афродити, стараясь не упустить ни одной детали: бриллианты в ушах, изысканное струящееся платье, которое переливалось при каждом движении, золотые сандалии, эффектная высокая прическа. Эмин постаралась и уложила волосы идеально. Дамы гадали, сколько шпилек и заколок ушло на этот парикмахерский шедевр. Несмотря на тайное восхищение, они делились с мужьями короткими язвительными замечаниями.

– И что она о себе возомнила? Все слишком утрированно!

Мужчины не вдавались в детали и оценивали общий облик. Они видели безупречную красавицу, но предпочитали не спорить с женами.

Рядом с Афродити стоял Саввас, выжидая удобного момента для речей. Он изучал гостей, пытаясь угадать их реакцию. Больше всего Папакоста хотел, чтобы их впечатлило качество увиденного. Он трудился не покладая рук несколько лет, чтобы создать то, что они могут осмотреть всего за час, и теперь видел, что они поражены. Наконец он немного расслабился.

Когда речи закончились – после Савваса выступили мэр и член парламента, – рекой полились поздравления и шампанское. Когда Папакоста почувствовал, что все насладились общим впечатлением, политиков, местных воротил и потенциальных постояльцев повели на экскурсию. Им показали бальный зал, столовые и, подняв в лифте с зеркалами, пентхаус. Поясняли каждую мелочь: откуда мраморные плитки, даже плотность ткани постельного белья.

Костас Франгос, управляющий отелем, и два его заместителя убедили гостей, что уровень качества всего в «Восходе» относится к совершенно новой для острова категории. Оспаривать это было невозможно. Переполненные фактами и цифрами, гости поспешили обратно, чтобы вновь наполнить бокалы. У них сложилось впечатление, будто Фамагуста стала богаче прямо у них на глазах, и каждый из них видел в этом свою личную выгоду.

Жены владельцев соседних отелей выискивали недостатки. Сперва они критиковали еду:

– Есть очень неудобно! Все такое вычурное! Такое замороченное…

Потом переключились на декор.

– Эти полы! А дельфины… – прошептала одна.

– Думаешь, гостям в самом деле понравится вся эта окантовка… и эти шторы? А зачем они покрыли бассейн такой плиткой? – вполголоса отозвалась другая, но супруги Папакоста все равно услышали.

Мужья были неестественно молчаливы, понимая, что теперь им придется обновлять свои отели. Если по поводу стиля, в котором был оформлен «Восход», еще могли возникать вопросы, то факт, что новый отель превосходил все остальные, был неопровержим. Дело было не в стиле. «Восход» был больше и шикарнее, и, судя по одним только канапе, даже кухня заставит другие отели выглядеть на его фоне жалкими.

Министр тем временем не скупился на похвалу:

– Кириос Папакоста, позвольте поздравить вас с достижением! – Он говорил так, словно выражал не только свое мнение, но и мнение других. – Я полагаю, «Восход» поднимет статус всего острова.

Он пожал Саввасу руку, и вокруг замелькали вспышки фотоаппаратов. Афродити Папакоста, стоящей рядом с мужем, стало жарко от вспышек, и на мгновение яркий свет ее ослепил. Фотографы уже знали, что на первой полосе завтрашней газеты будет ее портрет. Редактор с радостью переместит фотографию тучного политика на вторую или на третью. Заголовок на первой полосе будет гласить: «Солнце восходит над Фамагустой».

Как и остальные в комнате, Маркос тоже смотрел на Афродити. Его раздражало, что она была в центре внимания, хотя хозяином, человеком, который построил этот отель, был Саввас Папакоста. Георгиу видел, что его босс терялся рядом с женой.

Во время приема Маркос постоянно двигался, стараясь держаться подальше от четы Папакоста. Единственное задание, которое он получил от Савваса на этот вечер, было рекламировать ночной клуб.

Годы, проведенные за стойкой бара, позволяли ему определить будущих клиентов его заведения. Это были те, кто не уходил раньше всех, много курил, отставлял бокал с шампанским и просил чего-нибудь покрепче, с трудом поддерживал разговор и осматривался вокруг, скучая или выражая беспокойство. Это не был безошибочный тест, но с этого можно было начать. Маркос подходил к таким людям, представлялся и по их реакции моментально определял, ошибся он или нет. Некоторые сразу возвращались к жизни, их лица оживлялись. Более того, они охотно принимали приглашение осмотреть клуб.

Он уводил потенциальных клиентов из зала, они спускались по внутренней лестнице и оказывались у неприметной запертой двери. Маркос с победным видом открывал дверь, и они попадали в его царство.

Совершая путешествие в подземный ночной мир, люди чувствовали себя избранными, попавшими в недоступное другим место. Если бы он повел их через главный вход, такого ощущения не возникло бы. Маркос делал все, чтобы у каждого из этих людей осталось впечатление, будто он был единственным, удостоившимся подобной экскурсии.

Через несколько минут после его рассказа об артистах кабаре, с которыми подписан контракт, и упоминания некоторых винтажных марок виски гости принимали предложение о бесплатном членстве в клубе. Маркос был не вполне уверен, что они придут на открытие.

Он приводил гостей назад, где прием был в разгаре. Иногда мужчины возвращались к своим женам, и те были рады, что мужья выглядели довольными. Маркосу казалось, что женщинам легко угодить.

Вернувшись с очередной экскурсии, Маркос взглянул на террасу. Уже стемнело, и небо было усыпано звездами, которые казались еще ярче, поскольку луна не светила. Он вышел на террасу и осмотрелся. Гости начали расходиться.

Маркос заметил, что Афродити покинула свой пост под вывеской из цветов и теперь сидела за столиком с пожилой парой. Обернувшись, она взглянула на него, потом вернулась к разговору с седовласой женщиной. Маркос удалился в помещение, где работал кондиционер. Ему отчего-то стало обидно, что он не удостоился ни улыбки, ни приветственного взмаха руки. Несмотря на вечернюю прохладу, его бросило в жар.

Афродити беседовала с родителями. Мать была в черном. После того как убили ее единственного сына, Артемис не носила одежду другого цвета. В этот торжественный летний вечер ее траурный наряд выглядел особенно тяжелым и мрачным, отчего она казалась старше своих лет. Отец Афродити был в темно-сером костюме и голубой рубашке. Трифонас был красивым мужчиной, тоже седым, как и жена, но полным сил. Он радовался возвращению на родину и тому, что грандиозный проект наконец воплотился в жизнь. «Восход» был первой инвестицией «Маркидес холдинг» в отельный бизнес, и Трифонас уже понимал, что это было самым разумным из всех его решений.

Маркидес управлял строительным бизнесом дистанционно. У него была компания в Никосии, которая занималась повседневными делами, связанными с каждой из инвестиций. Каждый день он проводил по полчаса на телефоне, сидя в своем кабинете в доме в Саутгейте. Деньги позволили Маркидесам устроиться более чем комфортно. Живя на холодном юге Англии, они почти круглый год включали центральное отопление, создавая внутри дома кипрский климат. У них был «ягуар», ворсистые ковры и, как Артемис ее называла, помощница по дому. Трифонас играл в гольф почти каждый день, а по воскресеньям они ездили в греческую православную церковь. Супруги делали взносы в фонд поддержки греков-киприотов, которые перебрались в Англию и нуждались в материальной помощи. Время от времени Маркидесы посещали один из больших киприотских ресторанов в округе, чтобы отметить свадьбу детей кого-нибудь из друзей по церкви. У Трифонаса были приятели в гольф-клубе, но Артемис по большей части держалась особняком. Жизнь для нее остановилась в 1964 году, и состояние душевного паралича стало для нее нормой. Никакие деньги ни на Кипре, ни в Англии не могли вернуть Димитриса Маркидеса.

Последние гости разошлись в полночь. До прибытия первых постояльцев с чемоданами оставалось менее двенадцати часов.

Когда Саввас приехал в «Восход» на следующее утро, десятки людей уже убирали мусор, подметали полы, вытирали пыль, чтобы все выглядело так же безупречно, как раньше. Мебель нужно было расставить по местам, с мраморного пола удалить следы от пролитого вина. По количеству мусора можно было судить об успехе приема.

– Доброе утро, кириос Папакоста.

– Доброе утро, кириос Папакоста…

Пока Саввас шел от парковки до стойки администратора, он слышал эти слова не меньше десяти раз.

Работники отлично понимали, какого уровня исполнения обязанностей от них ожидали в новом отеле. Если поверхность была блестящей, она должна быть отполирована так, чтобы в нее можно было смотреться как в зеркало. Салфетки должны быть белоснежными, а окна такими чистыми, чтобы не было видно стекол. Начальник хозяйственной службы был беспощаден: горничным сообщили, что, если постели не будут заправлены как следует, их уволят.

– Кто наши первые гости, Костас? – спросил Саввас управляющего отелем.

– Две пары из Женевы, кириос Папакоста. Они приезжают вместе. Двадцать шесть американцев. Группа из Германии. Тридцать человек из Швеции. Шесть пар из Англии. Несколько французов и итальянцев, остальные, насколько знаю, из Афин.

– Хорошее начало. И по количеству как раз то, что надо в данный момент.

– Да, и фрау Брухмайер, конечно, – добавил Костас Франгос. – Мы пошлем за ней машину в «Парадиз-бич» чуть позже.

Фрау Брухмайер приехала на Кипр на каникулы в прошлом году и уже больше не уезжала. В ноябре ее навестила племянница из Берлина, которая привезла теплые вещи (пару кашемировых кардиганов, брюки и шерстяной жакет), драгоценности (кое-что было на ней прошлым вечером) и книги. Остальное – мебель, семейные портреты, меха – осталось в Берлине.

– Мне они не нужны, – сообщила ей тетка. – Здесь мне нужно всего ничего – немного карманных денег и только.

На повседневные расходы ей почти не требовались наличные деньги – разве что на чаевые, которыми она постоянно и щедро одаривала прислугу. Ежемесячные расходы оплачивались через банк.

Каждое утро фрау Брухмайер отправлялась к морю по золотому песку под окнами своего номера. Ранние пташки, в основном работники других отелей, видели, как она делала зарядку и совершенствовала свое и без того гибкое тело. Затем она делала сорокапятиминутный заплыв. Ее белая резиновая шапочка несколько раз двигалась в сторону горизонта и обратно к берегу. Накупавшись, фрау Брухмайер сидела на песке и смотрела на море.

– Я плавала во всех морях на земле, но красивее этого не видела, – говорила она. – Где еще мне хотелось бы провести остаток дней?

Ее жизнь здесь по сравнению с Германией была идеальной. Не надо было стирать белье, комнату содержали в идеальной чистоте. Не надо было ходить в магазин и готовить – в отеле кормили по-королевски. В собеседниках не было недостатка, и они постоянно менялись, поэтому не надоедали, и она оставалась одна, только если сама этого хотела.

С балкона своего номера фрау Брухмайер наблюдала за строительством «Восхода» по другую сторону бухты и решила поселиться в пентхаусе. До сих пор «Парадиз-бич» ее полностью устраивал – она занимала там лучший номер, – но фрау Брухмайер понимала, что новый отель относился к совсем другой категории. Она прикинула, что, если продать пару колец с бриллиантами, денег в банке хватит еще на пятнадцать лет безоблачной жизни. И решила, что этого более чем достаточно, хотя ее силам и энергии мог бы позавидовать человек вдвое моложе.

Через несколько часов фрау Брухмайер прибыла в свой новый дом. Работникам «Парадиз-бич» было жаль с ней расставаться – она была их счастливым талисманом. Несколько служащих перенесли ее багаж в ожидающее такси. В машину погрузили четыре дорогих чемодана – два в багажник, два на переднее сиденье. Такой же по цвету и фактуре несессер она несла сама. Пообещав, что непременно заглянет их всех навестить, фрау Брухмайер незаметно сунула в руку каждому, кто вышел ее проводить, «маленький сувенир на память».

К обеду она устроилась в новом роскошном гнездышке, состоящем из гостиной, спальни и смежной с ней ванной. В ее глазах это был шикарный дворец с огромными зеркалами на стенах, большим французским пейзажем, написанным маслом, и двумя хрустальными люстрами. Мягкая мебель украшена кантом и бахромой, комод с зеркалом и широченная кровать. Все вещи прекрасно разместились в просторном двустворчатом платяном шкафу.

Распаковав вещи, фрау Брухмайер заказала легкий обед в номер и пару часов отдыхала в шезлонге, потом приняла душ и начала не спеша готовиться к вечеру. Сегодня в первый раз откроет двери ночной клуб, но до этого ее пригласили на ужин с хозяевами отеля.

Она застегнула браслет с брелоками – последний подарок мужа – и спустилась на лифте в холл.

Хусейн Ёзкан начинал работу в шесть утра, когда солнце стояло еще низко, но уже пригревало. Чтобы расставлять и складывать лежаки, много ума не требовалось, но парень был рад, что зарабатывает сам, а иногда ему доставались даже чересчур щедрые чаевые. Похоже, многие туристы плохо представляли, сколько стоит кипрский фунт, и Хусейн не собирался их просвещать.

В середине дня был перерыв, и Ёзкан мог с час поиграть в водное поло, а вечером в волейбол. Закончив работу, этот восемнадцатилетний спортсмен, набирающий все лучшую и лучшую форму, покупал себе охлажденного пива «Кео». На закате он сидел на пляже с приятелями и потягивал пиво. Лучшей жизни Хусейн Ёзкан не представлял.

Команды в основном состояли из греков-киприотов, но самыми сильными игроками были турки-киприоты. Он не раз уговаривал младшего брата прийти на пляж и сыграть, но тот не решался. Пятнадцатилетний Али превосходил Хусейна ростом, но был щуплый. Однако настоящая причина заключалась в том, что парень просто не хотел играть в смешанной команде.

– Я им не доверяю, – говорил он. – Они нарушают правила.

Младший брат проводил дома больше времени, чем Хусейн, и в большей степени зависел от мнения отца. Али знал, что Халит Ёзкан не раз жалел, что они переехали в район, где кругом жили греки-киприоты. Ему было бы комфортнее жить в Старом городе, где они не составляли бы меньшинство. Али также знал, что отец боялся. Когда они прочитали в «Халкин сеси» о том, что ЭOKA-Б возобновила свою деятельность, Халит перестал сомневаться в том, что кровопролитие коснется и их.

Хусейн заметил, что чем бы ни занимались отдыхающие – грелись на солнышке, потягивая коктейли, плавали или были поглощены модным триллером, – они всегда поворачивались лицом к солнцу. Лежаки должны располагаться рядами и быть повернуты на восток. Эти иностранцы не желали смотреть в другую сторону. Даже фрау Брухмайер, которая теперь жила на острове, считала, что его красота и очарование – в сочетании синего неба и синего моря.

Им случалось обмениваться несколькими фразами, и пожилая немка всегда справлялась о матери Хусейна. Но и она понятия не имела, что киприоты ходят по лезвию ножа.

В октябре народу на пляже поубавилось, но Хусейн продолжал работать. Его попросили починить сломанные лежаки и зонтики, а потом он помогал ремонтировать лодку отеля. За этим последовали еще кое-какие работы на пляже. Посетителей в салоне тоже стало меньше, и Эмин иногда отпрашивалась, чтобы обслужить пожилых клиенток, которые предпочитали делать стрижку и завивку на дому.

Одной из них была жившая на той же улице Ирини Георгиу. Эмин не видела ее несколько месяцев и, направляясь к ней, захватила шампунь и бигуди. Пока накрученные волосы Ирини сохли, у женщин было время посплетничать и обменяться новостями.

– У Маркоса дела обстоят отлично, – похвасталась Ирини.

– Да, ночной клуб пользуется большим успехом, – подтвердила Эмин. – Все только о нем и говорят! Наша постоянная клиентка, семидесятилетняя немка, проводит там все вечера!

– Маркос рассказывал о ней, – кивнула Ирини. – А как твой Хусейн?

– Подзаработал немного. Не знаю, как долго он захочет работать на пляже, но, по крайней мере, так у него есть время для спорта…

Политику женщины не затрагивали. Ситуация в стране все лето была нестабильной, и обе знали об этом. В начале года возникла опасность военного переворота, целью которого было свержение Макариоса, и Турция привела войска в боевую готовность. Туркам-киприотам даже посоветовали запастись продуктами, и Эмин забила до отказа кладовую. Переворот предотвратили, но Макариос по-прежнему сталкивался с противостоянием оппозиции в лице своих епископов и греческой хунты. Страх из-за постоянной угрозы кровопролития лишал женщин сна и покоя. Однако, как ни странно, туризм это мало затрагивало.

Саввас прогнозировал резкое снижение заполняемости отеля с наступлением осени. Несмотря на это, Папакоста собирался получить солидную прибыль. Однако он никак не ожидал, что люди, посетившие отель в июле, захотят в него вернуться в ноябре. Это означало, что «Восход» был по-прежнему наполовину заполнен. Погода была приятная, солнышко теплое и ласковое, море еще не остыло. Шикарные магазины и кафе в городе продолжали работать, а в «Клер де Лун» каждый вечер не было свободных мест.

Раз в неделю Афродити звонила родителям. Трифонас живо интересовался всем происходящим в отеле, и почти все время разговора уходило на то, чтобы ответить на его нескончаемые вопросы. Афродити очень удивилась, когда однажды в ноябре вместо отца к телефону подошла мать. Дочь услышала, как Трифонас Маркидес кашляет, и поняла, что отцу нездоровится до такой степени, что он не поехал играть в гольф.

Афродити подумывала, не навестить ли родителей.

– Я бы хотел, чтобы ты повременила, – сказал ей Саввас. – Гостям приятно нас видеть. По крайней мере, тебя точно…

Это был не просто комплимент. Присутствие Афродити вызывало у дам такое же возбуждение, как у их мужей выступление артистки в ночном клубе. Что жена владельца отеля наденет сегодня? Какие драгоценности на ней будут? Такие вопросы не давали им покоя.

– Я беспокоюсь за…

– Останься до января. После Рождества будет спад, тогда и съездишь.

Она не сразу ответила.

– Но…

– Сейчас ты не поедешь.

– Послушай, Саввас! Мне кажется, отец…

– Я все сказал! – Он стукнул кулаком по столу. – Афродити, мы должны думать только о деле.

Впервые она поняла, что работа для Савваса важнее всего остального. И впервые муж повысил на нее голос.

Афродити ушла потрясенная, дрожа от гнева. Несколько дней появлялась в отеле, чтобы исполнять обязанности жены босса, но с мужем не разговаривала.

После смерти тестя Саввас решил, что если уж они не могут построить новый отель, то должны обновить старый. Папакоста встретился со своим архитектором, чтобы выяснить, можно ли поменять внешний вид «Парадиз-бич», придав ему более современный вид. Особых иллюзий Саввас не питал, но затеянное, помимо всего прочего, могло бы отвлечь его скорбящую жену.

Афродити окунулась в работу над интерьерами и была рада, что ей есть чем себя занять.

Однажды в пятницу в конце марта она поехала на встречу с оптовым продавцом тканей, чей офис находился в центре Фамагусты.

Было прекрасное безоблачное утро, и в кафе на главной площади люди пили кофе и грелись на солнышке. Апельсиновые деревья на соседних улицах были усеяны пышным белым цветом, и воздух наполнился сладким ароматом. Вскоре в Фамагусте пройдет главное культурное событие – апельсиновый фестиваль, и горожане уже готовились к нему. Группа энтузиастов сооружала огромный корабль из апельсинов, который пронесут по улицам в знак уважения к фрукту, подарившему городу процветание и хорошее здоровье.

По дороге Афродити заглядывалась на витрины магазинов. У нее были свои любимые, но постоянно открывались новые, и она не отказывала себе в удовольствии заглянуть в них. Мода, казалось, менялась каждый день. Пожалуй, следующей зимой она начнет носить расклешенные брюки, возможно, даже комбинезоны, в которые были наряжены многие манекены, но пока останется верна платьям. Их было множество – разных по фасону и расцветке. Похоже, в моду входили цветочные мотивы.

Выходя из магазина, Афродити заметила знакомое лицо. Маркос Георгиу сидел за столиком кафе с молодой женщиной. Они оживленно о чем-то разговаривали. Афродити ни разу не встречалась с управляющим мужа вне отеля, и ей в голову не приходило, что у него есть личная жизнь. Прежде всего она обратила внимание, что на Маркосе нет пиджака. Афродити не видела его в рубашке, поскольку для персонала отеля существовали строгие правила относительно внешнего вида. Маркос слегка откинулся на спинку стула, и вид у него был непринужденный. Его собеседница светилась счастьем. Ее длинные темные волосы струились по плечам. Она широко улыбалась, показывая идеально белые, как и у Маркоса, зубы. Афродити подумала о муже, чьи зубы слегка портили желтые пятна от табака.

Маркос со спутницей заметно отличались от других пар за соседними столиками, которые вели себя не столь раскрепощенно и задушевно. Они подходили друг другу, и это бросалось в глаза. Афродити овладело острое чувство зависти при виде такого взаимопонимания.

Увидев жену босса, Маркос встал. Он тоже осознал, что они никогда не встречались вне стен отеля. Странно, после стольких лет… Он был, как всегда, безукоризненно вежлив и обратился к ней, как обычно, официально.

– Доброе утро, кирия Папакоста, – сказал он. – Позвольте вам представить…

Афродити протянула руку и тут только заметила, что женщина с трудом пытается приподняться из-за стола.

– О, прошу вас, не вставайте. Я не заметила!

Молодая женщина была беременна, и большой живот мешал ей встать. Она снова села.

– Сколько уже?..

– Почти восемь, – ответила женщина, расцветая прямо на глазах.

– Как волнительно! – сказала Афродити. – Всего месяц остался! Что ж, удачи вам. Маркос будет держать нас в курсе. Правда, Маркос?

Она повернулась к помощнику мужа, и тот кивнул. Как странно! Возможно, из-за того, что он флиртовал с представительницами слабого пола в отеле, она считала, что он холост.

Афродити пошла дальше. Ей совсем не хотелось продолжать разговор с Маркосом. Они и раньше мало общались, и теперь ей было трудно изображать радость, которой она не испытывала.

Через несколько минут после ее ухода к паре присоединился еще один мужчина.

Наступил разгар сезона, и в «Восходе» не было отбоя от постояльцев. За отелем быстро закрепилась репутация лучшего на Кипре, и руководству приходилось отказывать потенциальным клиентам – попросту не хватало номеров.

Глядя на прибывающих туристов, Хусейн удивлялся: неужели им невдомек, что на острове назревает конфликт? В отпуске надо отдыхать и расслабляться. Бизнесмены стремились побыть с женами и детьми в месте, где их не потревожат из офиса. Некоторые читали заголовки иностранных газет, выставленных в витрине книжного магазина отеля, но мало кто их покупал. Кипрские газеты в отеле не продавались. По соседству с модными журналами и книжками в мягких переплетах стояли только «Интернэшнл геральд трибьюн», «Таймс», «Фигаро» и «Цайт».

Хусейн понимал: передовицы местных газет обеспокоили бы отдыхающих. За красивыми картинками фешенебельных морских курортов назревала гражданская война, но туристы об этом даже не догадывались. Атмосфера неопределенности тревожила каждого киприота, независимо от того, грозила ему опасность или нет.

В доме Ёзканов всегда были газеты. Обычно свежую прессу покупал отец или Али, и обсуждения и споры были неизбежны. За последние несколько месяцев произошло несколько десятков взрывов и нападений, в основном на полицейские участки, с захватом значительного количества оружия и боеприпасов. В апреле только за один день в Пафосе, Лимасоле и Ларнаке случилось более тридцати взрывов.

– Не стоит так волноваться. – Эмин постаралась успокоить сына, видя, как Хусейн хмурится, читая заголовки. – В этот раз мы вне опасности.

– Мать права, – подтвердил отец. – Они не нас пытаются терроризировать. К тому же, похоже, Макариос поступает верно.

Для борьбы с ЭОКА-Б президент создал новое дополнительное подразделение – Тактический полицейский резерв. Оно должно было производить обыски, и только за месяц сорок последователей Гриваса были арестованы.

– В шестидесятые было куда страшнее, – успокаивал детей Халит Ёзкан. – Мы тогда на улицу нос боялись высунуть.

Хусейну не надо было напоминать. Он был тогда мальчишкой, но помнил то время хорошо, в особенности лето шестьдесят четвертого, когда остров стоял на пороге войны. Греки напали на турецкую деревню Коккина на севере, думая, что там приземлятся войска из Турции. Турки ответили напалмом и ракетами. Войны удалось избежать, но район был окружен экономической блокадой, а все жители, включая его семью, терпели тяжелейшие лишения.

Именно тогда Халит Ёзкан перевез семью в анклав. Вскоре к ним присоединилась его вдовствующая сестра с сыном Мехметом. Там было безопаснее, но у всех было ощущение, будто они живут в заточении. Лучше всего Хусейн запомнил постоянное чувство голода. Они делили поровну все, что у них было, но продуктов не хватало. Продовольствие в деревню не поступало, и они питались тем, что отцу и двоюродному брату удавалось достать, когда они с риском для жизни выбирались из деревни.

Хусейн помнил, как мать сходила с ума, если они не возвращались засветло. Эмин часами, так ему казалось, стояла на пороге и смотрела на улицу, а когда мужчины наконец приходили, она бросалась на шею отцу, будто он пропадал несколько недель.

Однажды отец вернулся один. Соседи выбежали на улицу и окружили его. Звучали возбужденные голоса, все говорили одновременно. Хусейна оставили одного. Он растерянно озирался в толпе, вставая на цыпочки и выглядывая родителей.

Хусейн был слишком мал, чтобы ему объяснили, что происходит, но он услышал, как заплакали женщины, а мужчины замолчали. И он с ужасом ждал: что-то плохое непременно должно случиться.

Вскоре после этого его отца увезли. Дело было в июле, и автомобиль скрылся из глаз в клубах пыли.

Никто не велел Хусейну ложиться спать в тот вечер, и впервые ему разрешили поиграть в мяч на улице с большими мальчиками, предупредив, чтобы он не подходил близко к колючей проволоке, отгораживавшей улицу от остального мира.

Еще до рассвета грузовичок вернулся. В нем было тело его двоюродного брата. Хусейн впервые видел покойника. Только что Мехмет играл с Хусейном во дворе, улыбался, щекотал и кружил его, изображал вратаря, когда младший братишка пытался забить гол. И вот он неподвижен и бледен. Когда люди окружили покойника, Хусейн забрался на стул, чтобы лучше видеть. Ему было страшно, но он не отводил взгляда.

Двоюродный брат был на пятнадцать лет старше Хусейна. Он учился на юриста, и мальчик его боготворил.

Мехмет гордился своей опрятностью. «Запомни, мужчина всегда должен ходить на работу в чистой рубашке», – говорил он Хусейну. Мальчик заметил, что в тот день он был одет иначе. На нем была грязная рубашка, алая, как турецкий флаг.

Взрослые, как могли, старались оградить детей, но правду было не скрыть. Кто-то забил его двоюродного брата до смерти. Об этом не говорили, но память о Мехмете была жива, и когда через несколько лет у Ёзканов неожиданно родился мальчик, ему дали это имя.

– Его будто послали заменить двоюродного брата, – сказала Эмин.

Матери исполнился сорок один год, и она думала, что больше детей у нее не будет.

Хусейн помнил, что после убийства Мехмета с едой стало еще хуже. Никто из членов семьи не решался рисковать и покидать деревню, чтобы купить продукты. Много месяцев они жили на одних бобах. Хусейн тогда сильно исхудал. С тех пор он так и остался худощавым, хотя нарастил мышцы.

Жизнь улучшилась, когда семья переехала в город. Они почувствовали себя в большей безопасности, и родители снова начали улыбаться. Похоже, каждая семья пережила трагедию – и греческая, и турецкая.

– Это то, что нас всех объединяет, – призналась мать. – Когда умирает тот, кого мы любим, не важно, кто мы. Мы чувствуем одинаковую страшную боль.

Хусейн заметил, что отец молчит, когда мать высказывает подобные взгляды. Он не возражал в открытую, но, как правило, находил себе какое-нибудь дело, например брался что-то чинить, утыкался в газету со вчерашними новостями или выходил покурить. Так он молчаливо выражал протест.

Али тоже был несогласен с матерью, и их споры иногда становились жаркими.

В салоне Эмин часами беседовала с Савиной. Она полюбила молодую женщину, как сестру. Они обсуждали все: прошлое, клиентов, завивки. В результате у нее сложилось убеждение, что все акты насилия совершенно бесплодны. Они поведали друг другу печальные истории своих семей и страданий, поэтому Эмин не выносила, когда сын заводил речь о борьбе.

Супруги Ёзкан знали: из двух старших сыновей Али больше интересовался политикой. Но о том, что он вступил в ряды Турецкой организации сопротивления – ТМТ, – они не догадывались. ТМТ была создана в конце пятидесятых годов в противовес ЭOKA и в ответ на угрозу их общине. Ее члены выступали за таксим – отделение острова. Али был уверен, что отец гордился бы им, узнай он, что сын стал членом организации, но не мог сказать ему, чтобы об этом не узнала мать.

Старший из сыновей семьи Ёзкан не верил, что турки-киприоты находятся в безопасности. Турецкое правительство было готово вмешаться, когда в прошлом общине грозила опасность, но где гарантии того, что оно снова пойдет на это в случае необходимости? Али был готов сражаться под символом ТМТ – серым волком.

– Мы должны себя защитить, – внушал он брату, пытаясь убедить его вступить в организацию. – Родители обманывают себя, думая, что они в безопасности. Нет оснований верить, что события шестидесятых не повторятся.

Хусейн сражаться не хотел – это было не в его характере. Когда в семье начинались споры, он выходил из дома и снова шел на берег моря, хоть и провел там весь день.

Окунался, чтобы остудиться, а потом присоединялся к любой команде, где не хватало игрока. Много раз он играл в одной команде с Христосом Георгиу, а иногда они даже вместе возвращались домой.

Лето подходило к концу, и Хусейн обратил внимание, что Христоса почти не видно.

Пока молодой Ёзкан складывал шезлонги и мечтал о спортивных победах, тот нашел новое занятие, сильно отличающееся от увлечений его партнера по команде. Христос учился изготавливать бомбы в домашних условиях и постигал стратегию внезапного нападения.

Заговоры врагов Макариоса продолжались. Полицейский участок в Лимасоле был взорван, похитили министра юстиции. Гривас и его ЭОКА-Б набирали силу. Усилиями Христоса и его соратников взрывы все чаще сотрясали остров, но жизнь на курорте текла своим чередом.

Афродити приехала в парикмахерский салон «Восхода» раньше обычного. С головы клиентки только что сняли бигуди, и Савина колдовала над ее волосами, собираясь делать модный начес.

– Кирия Папакоста, как вы сегодня? – спросила она, не отрываясь от работы.

– Откровенно говоря, устала немного, Савина. Плохо спала.

– Жарко было очень, да?

– Я тоже глаз не сомкнула. А сегодня будет еще жарче, – подхватила Эмин.

Афродити через силу улыбнулась. Откуда им знать, что у нее дома постоянно включен кондиционер? Вовсе не знойная погода лишила ее сна.

– Как вы хотите уложить волосы? – поинтересовалась Эмин.

Афродити тряхнула головой, густые пряди рассыпались по плечам и хлынули ниже талии, словно волна горячего шоколада. Она встретилась с Эмин взглядом в зеркале.

– Я хочу подстричься.

– Как обычно?

Много лет каждые шесть недель Эмин подстригала волосы Афродити на полдюйма.

– Нет. Я хочу остричь волосы.

Парикмахерша отпрянула. Афродити увидела в зеркале ее изумленное лицо. Все эти годы она сохраняла одну и ту же длину волос, позволяющую делать из них узел, заплетать в косы или укладывать в другую традиционную прическу, которую носили все девушки на Кипре.

– Остричь?!

Когда посетительница расплатилась и ушла, подошла Савина и встала позади.

– Зачем? Почему? – Она тоже была поражена.

Афродити достала из сумочки-клатча вырезку из журнала и протянула им. Это была фотография американской актрисы. Ее волосы доходили ей до плеч.

Обе парикмахерши стали изучать картинку. Эмин взяла длинную прядь волос Афродити и выпустила ее.

– Подстричь-то можно… – протянула она. – Но вы и правда этого хотите?

– Вы будете выглядеть иначе!

– Что скажет Саввас?

Они всегда задавали такие вопросы всем женщинам, которые желали кардинально изменить свою внешность. Парикмахерши по опыту знали, что мужья редко оставались довольны.

– Я так хочу. – Афродити пропустила вопросы мимо ушей. – К тому же волосы растут.

Потрясенные парикмахерши молча переглянулись. Они не могли поверить, что после стольких лет Афродити решится на такую кардинальную перемену, ни с кем не посоветовавшись. Но было видно, что она настроена решительно.

Эмин накинула поверх белого платья Афродити темный пеньюар и в последний раз вымыла длинные темные волосы. Потом с большой неохотой взяла в руки ножницы. На пол упали густые мокрые пряди восемнадцати дюймов длиной. Эмин подстригала волосы с профессиональной точностью, сверяясь с фотографией, которая лежала у Афродити на коленях. Когда все было закончено, она накрутила волосы на бигуди и усадила клиентку под сушильный колпак.

Афродити смотрела, как Савина сметает ее темные волосы в кучу. Будто последнее свидетельство ее детства уходило в небытие.

Через сорок пять минут просигналил таймер. Эмин ловко расправила локоны, и волосы приняли форму, о которой просила Афродити, зачесала волосы назад на макушке, сбрызнула лаком, и прическа приняла вид точно такой, как на картинке.

Афродити улыбнулась, глядя на свое отражение в зеркале.

– Позвольте, я покажу вам, что получилось сзади.

Савина встала позади нее с маленьким зеркалом. Волосы касались мочек ушей и чуть загибались вверх на концах. Когда Афродити сняла пеньюар, новая прическа предстала во всей красе. Глаза казались еще больше, а шея длиннее. Украшения на шее и в ушах станут еще заметнее. Она достала из сумочки короткое золотое ожерелье с сапфиром. В сочетании с глубоким овальным вырезом белого платья оно смотрелось потрясающе.

Парикмахерши отошли назад и смотрели на нее с нескрываемым восхищением.

– Бог мой, какая вы красавица! – В словах Эмин звучал неподдельный восторг.

– Именно то, что я хотела. – Афродити улыбнулась в первый раз с того момента, как пришла в салон. – Спасибо вам большое.

Она покружилась перед ними, подкрасила губы, обняла обеих и ушла. Давно они не видели ее такой счастливой.

На новую прическу ушло времени больше обычного, и, когда Афродити появилась в холле, несколько человек уже собрались на террасе у бара. Она прибавила шагу.

Вдыхая строительную пыль по четырнадцать часов в сутки и просиживая за бумагами еще несколько, Саввас Папакоста считал, что трудится больше всех на Кипре.

Человек, который был его правой рукой, работал почти столько же. В последние месяцы, учитывая управление «Клер де Лун» и все другие обязанности в отеле, Маркос проводил в «Восходе» не меньше шестнадцати часов. К счастью, ему требовалось всего несколько часов на сон, и он не жаловался.

Когда Маркос возвращался домой рано утром, его брат тоже не спал. Христос въехал в свою квартиру и редко бывал один. Он встречался там с товарищами, и их ячейка проявляла все бульшую активность. В ноябре события в Афинах, в пятистах милях от них, подстегнули их.

После переворота 1967 года шесть лет Грецией управлял военный диктатор Георгиос Пападопулос. Теперь Димитриос Иоаннидис, печально прославившийся пытками политических диссидентов, сместил Пападопулоса, занял место лидера и еще крепче стал закручивать гайки.

Присоединение Кипра к Греции всегда было целью «черных полковников», но теперь новый диктатор открыто призвал к этому. Иоаннидис постепенно заменил умеренных греческих офицеров Национальной гвардии Кипра радикальным, выступающим против Макариоса контингентом и стал использовать их в качестве инструмента достижения своих целей. Члены ЭОКА-Б знали, что грядут большие перемены. Организация, созданная когда-то Макариосом, теперь ополчилась против него.

На повседневную жизнь простых граждан Кипра подковерная возня политиков и военных оказывала мало влияния. Люди продолжали жить как раньше: они чувствовали подводные течения, но занимались семейными делами. Ирини Георгиу нянчила первого внука, ухаживала за растениями в маленьком кипосе, готовила больше, чем могла съесть ее семья, и болтала с канарейкой. Василис каждый день проверял, как спеют его апельсины, собирал оливки и сажал очередную порцию картофеля в темную плодородную землю. У него едва хватало сил на эту тяжелую работу, но когда он держал на ладони спелый апельсин с шершавой кожицей, поднимал груженную оливками сетку или видел, как из земли пробиваются ростки, то забывал об усталости. Такие радости превозмогали все остальное и успокаивали боль.

Для Христоса события в далеких Афинах означали, что ЭОКА-Б пришла пора действовать. Новое руководство занимало в отношении Макариоса нетерпимую и непримиримую позицию. В прошлом году отряд Христоса принимал участие в нападениях на полицейские участки и захватил оружие и боеприпасы, необходимые для их движения.

Маркос не сомневался в причастности брата к борьбе, но участвовать в движении с самого начала наотрез отказался. Он считал Христоса идеалистом, наивным ребенком, который пытался достичь недостижимой цели.

– Христос, сколько раз тебе напоминать, через что прошли люди в пятидесятые?

Когда Маркос был подростком, он вступил было в ЭOKA. Первым заданием его было нарисовать граффити. В те времена, чтобы написать «Лучше час свободы, чем сорок лет рабства и тюрьмы» на стене полицейского участка, требовалось мужество, но на этом юный Георгиу и остановился.

И хоть многие его друзья пошли гораздо дальше, сам Маркос всегда находился под подозрением, и однажды в семнадцать лет во время обыска почувствовал, как ему в затылок уткнулся ствол английского пистолета. Это было самое страшное, что ему довелось испытать.

Многие его одноклассники верили, что объединение Кипра с Грецией было Божественным промыслом, и по одной этой причине Господь будет хранить каждого, кто сражается за правое дело. Так они понимали учение президента Макариоса.

Еще задолго до того, как один из его школьных товарищей погиб от английской пули, а другой был повешен в 1959 году, Маркос понял, что в жертвенности нет ничего хорошего. Стоило увидеть смерть в упор, как становилось понятно, как она уродлива и какой едкий, кислый запах у крови. Это зловоние не имело ничего общего со сладостным ароматом невинности, присущим их религии, пусть даже архиепископ Макариос и попустительствовал насилию.

К тому времени, когда была провозглашена Республика Кипр, остатки его веры в учение Церкви улетучились, что Маркос утаивал от матери. Его вера в то, что энозис был святым делом, испарилась.

– Дело в том, Маркос, что вы все смирились. Бросили дело на полпути, – упрекал его брат.

– Без нас, Христос, Кипр был бы под британским владычеством, – ответил он тихо. Маркос отдавал себе отчет, что мама в квартире внизу и что ее расстраивает, когда люди говорят на повышенных тонах. – Без нас не было бы независимости!

– Я не это имел в виду! И тебе это прекрасно известно!

Христос был слишком молод, чтобы знать, как все изменилось с тех пор, и упрямо отказывался понимать, почему Маркос хотел использовать новые возможности, которые перед ним открывались. Рост туризма и развитие торговли в Фамагусте были частью большого экономического чуда. Старший брат хорошо помнил голодные годы, и ему была по душе теперешняя жизнь.

Он видел, что Христос захвачен идеей объединения. Лично для него энозис потерял смысл, но по мере того, как росли беспорядки в стране, он понимал, какой опасности подвергается брат.

Маркосу нравилось препираться с Христосом, частенько он сам провоцировал такие споры, но он не мог не сочувствовать ему хотя бы только потому, что был его братом. О его участии в движении не могло быть и речи, но Маркос считал, что сможет уберечь брата от опасности и отвести беду от дома и семьи. О том, чтобы изготавливать бомбы и мины-ловушки или тайно встречаться по ночам, чтобы планировать саботаж, не может быть и речи, но должен же быть другой способ помочь Христосу, не подвергая себя опасности!

– Сражаться за Гриваса я не собираюсь, – заявил он Христосу. – Но подумаю, что еще можно сделать.

Его план был связан с давно зревшей у него идеей.

Много лет Маркос делал все, чтобы стать незаменимым для Савваса Папакосты, и теперь настало время пожинать плоды статуса его правой руки. Но, представляя еженедельные отчеты, где все подсчеты были сделаны со скрупулезной точностью, он редко слышал слова благодарности от шефа. Успех «Клер де Лун» воспринимался как само собой разумеющееся, так же как огромная выручка, которую приносил клуб и которая тотчас направлялась на новое строительство.

О выплате премии или даже повышении заработной платы за все сверхурочные и старания, которые приложил Георгиу, речь не заходила, и в нем поселилась обида. У Маркоса было чувство, что ему должны. Что ж, если Саввас не собирается оценить его усилия по достоинству, он сделает это сам.

У Маркоса созрел план. С началом строительства интерес Савваса к «Восходу» совершенно пропал. Он забросил все, что когда-то было для него важно, и больше не вникал в детали ведения бизнеса. Это развязывало Маркосу руки.

Большинство клиентов «Восхода» расплачивались наличными – долларами, фунтами или немецкими марками, – и прежде чем деньги отправляли в банк, мог пройти день, а то и два. Для этой цели в отеле были предусмотрены несколько сейфов в хранилище по соседству с ночным клубом. В них держали не только дневную выручку отеля, но и важные документы и контракты.

Хранилище было оборудовано двумя стальными дверями с тройными замками. Помимо ночного клуба, в цокольном этаже было много других помещений. Это была невидимая часть отеля, где пряталось все, что не радовало глаз, включая прачечные и бойлерные.

Выручка «Клер де Лун» составляла бульшую часть общих поступлений. Маркос, естественно, стал хранителем ключей, и в его повседневные обязанности входило проверять, чтобы наличность отвозилась в банк или в офис Савваса в отеле в день выдачи зарплаты. Имея полный контроль над хранилищем, Георгиу наслаждался властью.

– Если хочешь сохранить что-то в безопасности, только скажи, – предложил он Христосу. – У меня есть укромное место.

– Спасибо, Маркос, мне это пригодится, – поблагодарил тот.

Вскоре после этого разговора Христос воспользовался предложением.

Маркос пил утренний кофе в саду у матери. Несмотря на позднюю осень, солнце достаточно пригревало, чтобы сидеть на улице. Был ясный теплый день, и Василис Георгиу отправился в своем грузовичке на поле сажать морковь.

Маркос любовался геранями, которые мать попросила его переставить на солнышко.

– Левенти му, им там гораздо лучше. Спасибо!

Ирини, в шали и шерстяной юбке, присела отдохнуть. В воротах показался младший сын.

– Христос, какой сюрприз! Забыла уже, когда мы виделись в последний раз!

Маркос глянул на брата, гадая, как тот выкрутится.

– Прости, мама. Было много работы в гараже… Сделаешь мне кофе?

– Конечно, йиоки му[19].

Она радостно захлопотала.

– Маркос, нужна твоя помощь… – начал Христос, как только мать скрылась в доме.

Через пару минут вернулась Ирини с тарелкой курабиедес[20]. Печенье было прямо из печки, щедро посыпанное сахарной пудрой.

Разговор прервался, но братья успели обменяться нужной информацией.

– А почему ты не на работе? – поинтересовалась Ирини.

– Взял отгул, – быстро ответил Христос. Он надкусил печенье и собрался уходить.

– А как же кофе?

– Прости, мама, я спешу. Надо кое-что сделать.

– Ох… – Она была явно разочарована. – Ну что ж…

Ирини прошла на кухню, чтобы выключить плиту. Кофе как раз закипал.

Вернувшись, она застала за столом одного Маркоса.

– Быстро он ушел, – заметила мать. – У Христоса все в порядке? Что-то слишком шумно в последнее время у него по ночам.

Маркос промолчал. Последние несколько недель он возвращался домой в четыре или пять утра. К этому времени товарищи Христоса уже расходились.

– Он что… участвует?

– О чем ты, мама?

– Ты знаешь, о чем я, Маркос! Может, твой отец и глухой, а я нет. Я не слышу, о чем они там говорят, но уж точно не в карты играют!

Маркос затянулся сигаретой. Он пытался выиграть время, чтобы придумать ответ.

– Сам знаешь, я почти не выхожу из дому, но слухи до меня доходят, – не унималась мать. Она смахнула крошки от печенья в ладонь и рассеянно высыпала их в карман фартука. – Знаю, за всем стоит Гривас, и я не хочу, чтобы вы оба имели с ним дело. Маркос, это ужасный человек!

– Мама!

– Я не шучу, милый. Он убивает и греков, и турок! Для него нет ничего святого.

В глазах Ирини стояли слезы. Еще недавно спокойная, она чуть не ломала руки в отчаянии. Она не прочла ни одной книги, но с легкостью читала помыслы своих сыновей и чувствовала, что скрытность и нелюдимость Христоса были неслучайными. Несмотря на секретность, все знали об ЭОКА-Б, и ее деятельность касалась всех, не важно, были люди специально выбраны в качестве мишеней или их просто запугивали, вымогая помощь. Чтобы противостоять давлению организации, требовалось мужество.

Внутренний голос говорил Ирини, что сына втянули. Как Христос ни скрытничал, она знала, что он часто не выходит на работу и пропадает невесть где. Сын работал механиком в гараже в конце улицы, на которой они жили, и Ирини часто проходила мимо, делая вид, что идет в магазин. Если не было видно его темной макушки, это значило, его нет на работе.

Христоса выдавало и то, что он возвращался в неурочное время. Раньше он всегда заглядывал к ней, когда возвращался из гаража, и у него были грязные руки. Теперь он делал это редко, приходил гораздо позже, и руки у него были чистые.

– Мама, прекрати переживать. Христос уже большой мальчик.

– Я не только за него беспокоюсь, Маркос, я о нас всех думаю. Не хочу снова пережить те ужасные дни, когда мы все жили в страхе. Тогда, если ты не поддерживал Гриваса и его людей, с тобой могло случиться все, что угодно.

– Мам, да не волнуйся ты так…

– Неужели ты забыл?! Он даже казнил ту женщину из нашей деревни! И отец чуть не погиб! Мне до сих пор снятся кошмары о тех днях.

– Сейчас не то время.

– Не вижу разницы! Тот же человек, те же идеи! Гривас ничуть не изменился.

– У него уже нет былой поддержки.

– Знаю, президент его не поддерживает. Так что ему тоже лучше поостеречься.

– Мама, мне кажется, он не понимает опасности, – сказал Маркос.

Какое-то время мать и сын молчали. Ирини убирала со стола, подметала и поливала цветы. Маркос медленно пил кофе.

– Поговори с Христосом, пожалуйста, – попросила она. – Во второй раз Господь нашу семью не убережет.

Она осенила себя крестом и подняла на сына полные слез глаза.

Поднявшись, Маркос обнял мать.

– Хорошо, – сказал он тихо, вдыхая знакомый сладковатый запах ее кожи. – Постарайся успокоиться, мама, не изводи себя тревогами.

В теплых объятиях красавца-сына все страхи улетучились. Маркос умел утешать. Ирини любила сына больше всего на свете.

Всю зиму Маркос выполнял обещание, данное Христосу. Раз или два в неделю младший брат передавал ему небольшой, аккуратно перевязанный бечевкой пакет в коричневой бумаге с адресом одного из многочисленных двоюродных братьев, перебравшихся в Лондон. Все уехавшие киприоты тосковали по родине, и друзья и родственники регулярно посылали им гостинцы. Находясь за две тысячи миль от дома, приятно было ощутить аромат родной земли, получив немного пряных трав, выращенных на бабушкином огороде, горного меда или оливкового масла из олив в семейной роще. Трудно было свыкнуться с тем, что в Англии оливковое масло считалось медикаментом и продавалось в маленьких пузырьках в аптеках.

Маркос складывал пакеты в портфель или совал под мышку и относил их в «Восход». Если на пороге дома он встречался с матерью, она не задавала вопросов. Ирини Георгиу знала: с десяток родственников ждут не дождутся этих посылок, да и сама частенько отправляла такие пакеты с почты.

Вероятность того, что Маркоса обыщет полиция, была минимальной, а свертки не вызывали подозрений. Придя в «Клер де Лун», он направлялся в хранилище и доставал выручку предыдущего дня. Свертки он клал в сейф, а деньги относил в банк.

Когда Христосу требовались пакеты – иногда три или четыре, – Маркос доставал их из сейфа и отвозил брату в гараж. О содержании пакетов он не спрашивал. Так его совесть и руки оставались чистыми.

Оба брата знали, что террористическая деятельность требует строгой секретности. Когда Ирини задавала вопросы, а время от времени она это делала, Маркос смотрел матери в глаза и заверял, что им ничего не угрожает и что в этот раз он ни во что вмешиваться не будет.

– Я уже не в том возрасте, чтобы носиться по улицам с оружием в руках, – говорил он ей, попивая кофе, в котором было ровно столько сахара, как он любил.

– Но тебе только…

– Уже двадцать девять! Я понемногу старею, мама!

Ирини Георгиу смеялась.

Конечно, Маркос не был старым, чего нельзя было сказать о человеке, который стоял за энозис. В конце января генерал Гривас неожиданно скончался. Ему было семьдесят четыре года.

Смерть Гриваса не означала конца террористического движения. Наоборот, с этого момента греческая военная хунта в Афинах развила бурную деятельность, посылая все больше своих офицеров на Кипр. Для «черных полковников» это было долгожданным удобным поводом и подходящим моментом усилить свое вмешательство в дела киприотов. Если они собираются избавиться от Макариоса и посадить своих людей, достичь энозиса можно будет довольно быстро, если только в дело не вмешаются турки. Так они думали.

На следующее утро Маркос приехал в отель, как обычно, рано. У стойки администратора с маленьким чемоданом у ног стояла фрау Брухмайер.

– Нет, вы не можете меня бросить! – Он кинулся ей навстречу. – Куда вы?

– В Германию, всего на неделю, – улыбнулась она. – На свадьбу.

– Я буду по вас скучать! – воскликнул Маркос. Фрау Брухмайер залилась краской. – Позвольте я вам помогу.

Маркос подхватил чемоданчик и провел ее к выходу. Щелкнул пальцами, и подъехало такси.

Он махал ей рукой, пока машина не скрылась из виду, а потом вернулся в отель.

Позже в тот же день он встретился с Афродити в апартаментах фрау Брухмайер. Они знали, что горничные их не побеспокоят всю неделю, пока та будет в Берлине.

Сначала Афродити не подумала, что кто-то сочтет странным, что она стала проводить больше времени в «Восходе». Она забыла о риске и целиком отдалась страсти к Маркосу. Что-то зажглось у нее внутри, и она вела себя безрассудно, чего никогда до этого не делала.

Но с приближением возвращения фрау Брухмайер Афродити овладело беспокойство. Ей нужно было придумать повод, позволяющий приезжать в «Восход» днем.

Идея пришла в голову Маркосу. Она займется описью картин и других предметов искусства в номерах, потом закупит дорогие репродукции objets d’art[23] для более роскошных апартаментов. Это особенно понравится американцам, а номера можно будет продавать дороже, если рекламировать их как художественные люксы.

– Гениально, агапи му, – похвалила она его, когда они лежали в постели фрау Брухмайер за день до ее возвращения.

Между отъездом одного гостя и приездом другого часто случался день или два, когда номер оставался незанятым. Каждый день Афродити брала ключи от таких номеров.

Маркос теперь эффективно исполнял роль финансового директора, и было вполне объяснимо, что он сопровождал госпожу Папакосту, когда она готовила предложения о покупке и выставке новых экспонатов. Все должно было пройти оценку: шкафы, осветительные приборы и сами предметы искусства, – и Маркос составлял контракт и бюджет на каждый предмет. Расчет новых, повышенных тарифов на номера с тем, чтобы их преобразование окупилось как можно быстрее, тоже входил в его обязанности.

Пока Саввас пропадал на работе, его жена полностью отдалась своему чувству к Маркосу. Афродити больше не тревожило, что муж ее не замечает. Теперь это превратилось в преимущество. Она поняла, что и раньше была неравнодушна к Маркосу, теперь же он занимал ее мысли постоянно.

Каждый раз, ожидая его в предназначенном для свидания номере, она боялась, что стук ее сердца слышен всем вокруг. А когда дверь открывалась, ее колени подгибались и Афродити с трудом могла устоять на ногах.

Они выходили из номера по отдельности. Маркос всегда пользовался лифтом, Афродити – лестницей. Ее все больше одолевал страх, что кто-нибудь заметит, но тревога позволяла сохранять спокойствие, когда они появлялись на публике вместе. Персонал «Восхода» давно привык, что госпожа Папакоста и Маркос Георгиу относятся друг к другу с неприязнью, и их холодная вежливость была идеальной маскировкой для романа. Ни постоянно находившийся в отеле Костас Франгос, ни старший официант, ни персонал бара не заметили перемен в их поведении. Внешне казалось, что их неприязнь усилилась. Официанты заметили, что во время приема они не общались, а когда за ужином восседали на саламисских тронах, фактически отворачивались друг от друга.

Эмин и Савина не узнали бы Афродити в холодной красавице, которая ужинала в бальном зале каждый вечер. Когда она приходила делать прическу, то вся сияла и весело смеялась.

Саввас все больше и больше полагался на своего помощника. Он часто звонил Маркосу в течение дня.

– Сможешь приехать через пять минут? – Это был скорее приказ, чем просьба.

Внутри офиса в бытовке на краю строительной площадки воздух был густым от пыли и сигаретного дыма, и Саввасу приходилось перекрикивать шум стройки. От этого его тон мог показаться грубым.

– На этой неделе нужно увеличить маржу в баре на террасе, и я хочу, чтобы ты выжал чуть больше из «Клер де Лун» до конца месяца.

Саввас никогда не ждал ответа. Он считал само собой разумеющимся, что, вернувшись в «Восход», Маркос бросится исполнять его распоряжения.

Георгиу с легкостью скрывал свое раздражение, но всякий раз, занимаясь любовью с женой босса, думал об этом. По мере того как росли запросы Савваса к Маркосу, росли и запросы Маркоса к Афродити.

Через две недели, ранним утром 15 июля, начался штурм президентского дворца в Никосии. Бронированная техника и танки прорвались через ворота и обстреляли здание. Нападающие ворвались внутрь в поисках Макариоса. Вскоре дворец уже пылал.

Слух о перевороте мгновенно облетел маленький остров. Жители Кипра прильнули к радиоприемникам. В доме Ёзканов, в квартире Георгиу, в офисах «Восхода» люди не могли прийти в себя от потрясения. По радио звучала военная музыка. Затем последовало объявление: «Макариос мертв».

После этого – мрачное предупреждение: «Ситуация находится под контролем Национальной гвардии. Всем, кто вмешается, грозит казнь».

Разошелся слух, что назначен новый президент – Никос Сампсон, бывший борец ЭOKA.

Безутешная Ирини Георгиу рыдала. Она относилась к Макариосу с большой симпатией. Изменение его позиции в отношении энозиса смутило ее, но вне зависимости от политических целей президента она верила, что человек духовного сана должен быть по определению хорошим.

– Вот еще одна утрата, – пожаловалась она дочери. – Ужасная смерть! Бедный, бедный… Когда же это все закончится?

Они с Марией, которая была снова беременна, слушали новости весь день. Малыш Василакис без устали играл деревянными кубиками, погрузившись в собственный мир. Макариоса обвиняли в том, что он привел страну к такой ситуации. Диктор сообщил, что Национальная гвардия захватила власть, чтобы не допустить гражданской войны.

Когда Паникос вернулся домой из своего магазина электротоваров пораньше, чтобы побыть с женой и сыном, Ирини Георгиу осталась одна. Никого из ее мужчин не было дома. Муж и оба сына еще не вернулись.

– Где же они, как вы думаете? – Она в отчаянии заламывала руки. – Когда же они вернутся? Думаете, с ними все в порядке?

Никто не мог ответить на ее вопросы. Мария и Паникос бормотали лишь бесполезные слова утешения.

Ирини металась по комнате взад-вперед, выходила из дому, шагала по улице, словно надеясь их там встретить, возвращалась в дом, присаживалась на минутку и повторяла все сначала.

– Что нам делать? – непрестанно повторяла она.

Ирини была на грани истерики и постоянно крестилась.

– Уверен, они скоро придут. – Паникос успокаивающе гладил тещу по руке.

Время тянулось невыносимо медленно. Первым вернулся Василис.

– Агапи му, прости. На дороге всюду блокпосты, проехать невозможно. Ты, наверное, волновалась?

Они обнялись, и Ирини расплакалась.

– И почему мы не установили телефон? – сокрушался Василис. – Я бы мог тебе позвонить.

Вскоре явился Маркос. Ему и в голову не пришло, что мать будет так тревожиться.

– Я был вынужден задержаться в отеле, – объяснил он. – Нужно было успокоить гостей. Объяснить, что все в порядке.

Теперь ждали только Христоса.

– Мама, он скоро явится, – успокаивал ее Маркос, хотя сам слабо в это верил.

Ирини начала готовить. Она не знала другого способа отвлечься и перестать думать о сыне. Накрыла на стол, положив приборы и для Христоса, и все сели есть. Входную дверь оставили открытой, чтобы увидеть его сразу, как только он появится на пороге.

Ирини с Марией убирали со стола, когда в дверях показалась мужская фигура. Ирини уронила нож, спеша навстречу сыну. Христос стиснул мать в объятиях. Он был широкоплечим и на фут выше ее ростом.

Ирини вдохнула запах пота и машинного масла, которым пропах ее младший сын, и прижалась к нему еще крепче. Наконец он ее отпустил.

– Ты наверняка голоден, – сказала она.

– Еще как! Как волк, – ответил он.

– Ты в курсе, что творится? – Василис не знал, слышал сын о перевороте или нет.

– Разумеется, в курсе, – подтвердил Христос, стараясь не показывать свою радость, которая росла в нем с каждым днем.

Ирини Георгиу поняла, что младший сын не разделяет ее печали по поводу смерти Макариоса. Все его поведение в тот вечер подтверждало то, о чем она и так давно догадывалась.

Паникос возился с радио, пытаясь уменьшить помехи, и настроился на другой канал.

Вдруг они услышали голос, который тотчас узнали. Это был голос Макариоса. Судя по всему, похоронили его преждевременно. Президент рассказывал репортеру, как ему удалось выбраться из дворца во время штурма. Он остановил проезжающую машину, и та увезла его в горы Троодос. Оттуда он перебрался в монастырь, а потом в Пафос, откуда сейчас ведет вещание нелегальная радиостанция.

«Вместе мы выполним священную миссию сопротивления и завоюем свободу, – закончил выступление президент. – Да здравствует свобода! Да здравствует Кипр!»

Воскресение Макариоса поразило Ирини даже больше, чем известие о его смерти. Она была уверена, что все они свидетели чуда, и вечером плакала даже больше, чем утром. Все ее любимые мужчины вернулись.

– Господь на стороне Макариоса! – ликовала она.

Василис взглянул на жену. Когда Ирини Георгиу говорила о Макариосе, она рисовала в своем воображении благодушного бородатого священника. Его богобоязненная жена благоговела перед кем угодно в церковном облачении. Василис же видел политика с хитрыми глазами и был убежден, что у этого человека есть два абсолютно разных лица.

Проснувшись на следующее утро, Афродити увидела лишь вмятину на соседней подушке. Саввас уже ушел.

Тишина в квартире действовала угнетающе. Надо встать и разыскать Маркоса. Быстро накинув вчерашний наряд и оставив украшения на тумбочке, она поспешила в отель.

В холле «Восхода» ровными рядами выстроились чемоданы. Среди самих гостей такого порядка не наблюдалось. Несколько сотен человек столпилось вокруг стойки администратора, пытаясь поскорей оплатить счета. Все правила хорошего тона, характерные для представителей Северной Европы, были позабыты. Администраторы с трудом сохраняли спокойствие перед натиском постояльцев, многие из которых настаивали на возмещении, оспаривали счета и требовали объяснений, в то время как на них напирали стоящие сзади. Нужно было отсчитать сдачу, пересчитать ставку обменного курса и выдать квитанции.

Вокруг фонтана носились дети. Они визжали и смеялись, не замечая беспокойства родителей. Костас Франгос пытался навести подобие порядка. Он тщетно уговаривал людей встать в очередь, отвечал на вопросы, вызывал такси.

Афродити оглянулась по сторонам, высматривая лишь одно лицо среди этих практически незнакомых людей. Ее окружили, забросали вопросами, просили ускорить оформление и требовали организовать транспорт.

– Господин Франгос этим займется. – Афродити решительно отправляла постояльцев к управляющему отелем.

Тот сохранял безукоризненную вежливость, несмотря на вопиющую грубость окружающих.

Она прошла к бару на террасе рядом с бассейном и выглянула на пляж. Несколько самых стойких гостей продолжали отдыхать как ни в чем не бывало: мазались лосьоном от загара, окунались в море и жарились на солнце. Это были их драгоценные деньки, наполненные наслаждением и солнечным светом, и они не собирались от них отказываться. Когда толпа у стойки администратора рассеется, они справятся, как обстоят дела, пока же поддаваться панике они не собирались.

Среди них была и фрау Брухмайер, которая не собиралась никуда уезжать. Здесь был ее дом. Она читала книгу, лежа в шезлонге, и, заметив Афродити, помахала ей рукой.

Афродити не хотела ни с кем вступать в беседу. Она вернулась в холл и вышла наружу. Здесь царил хаос: водители такси орали друг на друга, их припаркованные машины загораживали друг другу дорогу.

У входа в «Клер де Лун» она увидела того, кого искала. Афродити быстро направилась в его сторону, удерживая себя от того, чтобы не бежать.

– Маркос! – окликнула она его, задыхаясь.

Георгиу обернулся. Он держал огромную связку ключей.

Вокруг было так шумно, что можно было разговаривать, не боясь, что их услышат.

– Где ты пропадал?

Маркос замешкался с ответом.

– Послушай, давай войдем в клуб, там и поговорим.

Закрыв дверь за ними, он повернул замок на два оборота. Они спустились вниз и, отодвинув бархатные занавеси, прошли в ночной клуб.

– Я о тебе беспокоилась!

– Ты не должна обо мне беспокоиться, Афродити. – Маркос обнял ее и погладил по голове.

– Два дня прошло!

– За это время многое случилось. – Его голос звучал буднично.

– Я скучала по тебе. – Это все, что она могла сказать.

– Я был с родителями, – пояснил Маркос. – Они очень встревожены.

Он прикоснулся губами к ее лбу. Странно, но ей показалось, что он хочет, чтобы она ушла.

– Мне нужно кое-что закончить до ухода, – объяснил Маркос. – Но мы скоро увидимся. Уверен, все быстро придет в норму.

– Можно я побуду немного с тобой?

– Агапи му, нехорошо, если заметят, что ты здесь.

– Думаю, сегодня никто ничего не заметит, – настаивала она.

– И все равно лучше не рисковать. – Маркос погладил ее руку так, что она перестала сомневаться, что любима.

Он проводил ее до дверей и выпустил наружу. Афродити было больно оттого, что ее обнимают и в то же время отталкивают.

Ключ повернулся в замке, и, казалось, все в мире перестало ее волновать. Афродити ехала домой словно во сне, даже не заметив, что на перекрестке чуть не врезалась в другую машину.

Так она добралась до дома и поднялась в квартиру. Не зная, чем себя занять, позвонила матери.

– Афродити, я не могу до тебя дозвониться! Что там у вас творится?

– Все в порядке, мама, – попыталась успокоить ее Афродити. – Небольшая паника. В выпусках новостей наверняка все выглядит гораздо серьезнее.

– Какой ужас! Бедный архиепископ Макариос!

Артемис Маркидес по-прежнему считала Макариоса своим духовным пастырем, и ее больше всего беспокоило то, что его сместили с должности.

– Если все пойдет еще хуже, приезжай в Англию, – сказала она. – Места хватит всем, ты же знаешь.

– До этого не дойдет, – заверила ее Афродити. Уехать с Кипра и жить с матерью – это последнее, что она сделала бы. – Строительство нашего нового отеля завершается, – добавила она, – и Саввас не собирается останавливаться!

– Не пропадай, милая. Мне важно знать, что ты в безопасности.

– Конечно, мама, – пообещала Афродити.

Когда на следующий день рано утром Хусейн плелся на работу, он знал, что раскладывать лежаки нет смысла. Несмотря на известие о том, что турки согласились прекратить огонь, пляж у «Восхода» был пуст. Или почти пуст.

Один человек на пляже все же был. Фрау Брухмайер плавала как ни в чем не бывало. В тот день море было необыкновенно спокойным, и он видел, как она легко рассекает зеркальную гладь.

Потом она вышла из воды и направилась к тому месту, где лежало ее полотенце. Все было как обычно.

– Гюнайдим, – поздоровалась фрау Брухмайер. – Доброе утро.

Каждый раз, когда она приветствовала его, Хусейна трогало то, что она выучила несколько слов на его родном языке.

– Гюнайдим, – ответил он.

Хусейн сел на песок и уставился на море. Совсем рядом, внутри окруженного стенами города, тысячи турок-киприотов оказались в ловушке. Он гадал, там Али или отправился куда-то дальше. Все вокруг выглядело таким мирным, наверное даже более спокойным, чем всегда, без машин и людей. Хусейн лег на спину, чтобы смотреть на небо, и закрыл глаза. Тихий шум прибоя убаюкивал, и он задремал.

Его короткий сон прервал нарастающий рокот. Хусейн открыл глаза и увидел над головой громадную тень. Самолет летел так низко, что можно было рассмотреть пилота. Опознавательные знаки говорили, что это турецкий истребитель. Хусейн вскочил. Через мгновение послышался треск и грохот. Не веря своим глазам, он увидел, как у соседнего отеля рухнула стена. Замок из песка и тот не рассыпался бы так быстро.

Соглашение о прекращении огня было нарушено всего несколько часов спустя после его подписания. Турки возобновили авианалеты. Теперь их целью стала Фамагуста.

Если Савваса интересовала исключительно одна часть города, Маркос приносил известия о том, что творилось и за пределами Фамагусты. В Афинах кризис, вызванный военным переворотом на Кипре, который поддерживала Греция, привел к краху самой хунты. После семи лет военной диктатуры была восстановлена демократия. Это означало, что в Грецию вернулся из изгнания бывший премьер-министр Константин Караманлис. На Кипре, когда вторглась турецкая армия, ушел в отставку Сампсон, и присягу принял Глафкос Клиридис.

Для нового правительства в Афинах Кипр оставался главным пунктом повестки дня.

– Поэтому страны, отвечающие за защиту нашей республики, – Великобритания, Турция и Греция, – собираются сесть за стол переговоров, – объяснял Маркос фрау Брухмайер.

– В дела независимой республики вмешиваются все эти посторонние силы?! – воскликнула немка. – Это нелепо!

– Какое это имеет значение, если поможет избавиться от турок и принесет мир, – пожала плечами Афродити.

– И возможно, настоящую независимость, – добавила фрау Брухмайер. – Вы ведь не хотите, чтобы все эти иностранцы постоянно вмешивались в ваши дела?

Пересидев под землей несколько дней бомбардировок, они смогли наконец выйти наружу. Женщины поднялись по лестнице и вышли на яркий солнечный свет, чувствуя себя помятыми и грязными.

Все выглядело как прежде. «Восход» не пострадал. Пальмы стояли у входа как часовые.

Женщины прошли в холл. Саввас распорядился, чтобы фонтан с дельфинами не отключали, и тишину нарушало привычное журчание воды.

Фрау Брухмайер направилась к лифту.

– Приму душ, – сказала она. – Надеюсь, увидимся позже.

Афродити вышла на террасу и, сняв туфли, побрела на пляж, откуда был виден ряд отелей к северу и югу от «Восхода». Многие из них пострадали. Боковой фасад одного был разрушен, у другого грозили обвалиться балконы. Некоторые накренились под опасным углом. Было странно видеть опустевшие пляж и море. Казалось, наступил конец света.

Она повернулась спиной к морю и посмотрела на «Восход». Отель выглядел таким же, как в день, когда его строительство завершилось.

Примерно в то же время Маркос выезжал со стоянки на своей «кортине». Багажник был забит свертками. Христос домой по-прежнему не возвращался, но несколько дней назад позвонил Хараламбос и попросил привезти «посылки» в гараж. Теперь хранить их было не так опасно, поскольку ЭОКА-Б и Национальная гвардия выиграли в результате переворота, а сторонники Макариоса проиграли. Учитывая присутствие турецкой армии, Хараламбос хотел, чтобы его отряд был вооружен.

Разгрузив свертки, Маркос вернулся домой. Мать сидела за столом в саду, как и утром, когда он уходил. За это время она успела сходить в церковь – поставить свечи и помолиться святой Ирине, чтобы та ниспослала им мир, обещанный самим ее именем[29].

Однако больше всего она молилась о возвращении младшего сына.

На столе стоял свежеиспеченный торт.

Чтобы чем-то занять руки, Ирини вязала кружево. Всю жизнь Маркос видел, как мать вяжет. Она подняла голову. Ей не надо было задавать вопросов.

– В гараже новостей нет. И Хараламбоса тоже нет.

– Они пропали без вести?

– Мама… – Маркос погладил ее руку. – Их просто там нет. Они не пропали без вести. Наверное, они на задании.

Но мать почувствовала его беспокойство.

– Левенти му, что нам делать?

– Мы ничего не можем сделать. Придется просто набраться терпения и ждать, – сказал он матери, скорее как отец, а не как сын.

Ирини Георгиу несколько раз перекрестилась.

– Да у тебя же сегодня именины! – Маркос заметил торт. – Хронья пола![30] – Он обнял мать. – Прости, я забыл!

– Ничего, левенти му. У нас и без того забот полно…

Они помолчали.

– Это Эмин принесла.

Появилась Мария с маленьким Василакисом. Малышу было чуть больше года. Вчетвером они ели торт большими кусками, липкий сладкий сироп стекал по подбородкам и блестел на солнце. Василакис смеялся и облизывал пальцы.

– Эна, тио, триа, тессера, – считала его мать. – Один, два, три, четыре.

Ребенок пытался повторить за ней слова, морща лобик от старания.

Все смотрели на него и улыбались. Но тревога ни на мгновение не покидала их сердца.

Пессимистические прогнозы Василиса сбылись. Турция настаивала на требовании организовать отдельные кантоны для турок-киприотов и выдвинула ультиматум: Греции было дано двадцать четыре часа, чтобы принять предложение. Больше ждать турки не собирались. Мирные переговоры были сорваны.

Турецкие войска на Кипре пребывали в состоянии боевой готовности и в ночь на 14 августа получили приказ к наступлению. В сторону Фамагусты двинулись танки. Шли они медленно, но непреклонно. Последние надежды на мирную жизнь рухнули.

Василис и Ирини слушали выпуск последних известий, когда в комнату вошла дочь.

– Но ведь нас защитит Национальная гвардия? – Мария, бледная и испуганная, не теряла надежды.

– Я не уверен, что она выстоит против танков, – покачал головой отец.

– Танков?.. – переспросила Мария едва слышно, крепко прижав к себе маленького сына.

Вдруг вдалеке раздался артиллерийский залп, и ребенок у нее в животе беспокойно заворочался. До родов было еще два месяца, но Мария ощутила странную тяжесть. В прошлый раз было по-другому. Ребенок не просто толкался – это было что-то другое.

Ирини заметила, что дочь сморщилась от боли.

– Присядь, кори му[31], – сказала мать.

На миг страх парализовал жителей Фамагусты. Будто все одновременно затаили дыхание от потрясения, не веря, что это происходит с ними и с их городом.

Еще месяц назад это был стильный богатый курорт, где люди ездили в шикарных спортивных автомобилях, щеголяли в модной одежде, ставили нашумевшие пьесы, слушали концерты лучших в мире музыкальных групп, наслаждались блюдами континентальной кухни. Они ездили в Саламис по воскресеньям, участвовали в пышных шествиях и парадах, крестили детей, ходили на свадьбы, флиртовали и занимались любовью до рассвета.

Казалось, это было сто лет назад.

Они прожили несколько недель, понимая, что вторжение возможно, но сейчас не могли поверить, что оно произошло. Теперь нужно было принять новую реальность. Все, чем они жили раньше и принимали как должное, оказалось под угрозой.

Среди немногих, кто отказывался признавать этот факт, был Саввас Папакоста. Он упрямо не хотел понять, что им грозит опасность. Под палящими лучами солнца «Восход» стоял целый и невредимый. Он был построен на века – из качественных материалов, без экономии и ухищрений. Саввас верил, что его детище простоит тысячи лет и, когда другие давно рухнут, будет встречать рассвет подобно храму Аполлона.

Поскольку строительная площадка лежала в руинах, он каждый день ходил в свой офис в «Восходе».

– Переговоры возобновятся, – сказал он Маркосу в то утро. – Они просто пытаются добиться организации кантонов. Это всего лишь политический блеф.

– Хотелось бы, чтобы вы оказались правы, – ответил Георгиу. – Но боюсь, они не собираются останавливаться. Вы слышали о линии?

– Какой линии?

– Они проводят разделительную линию через весь Кипр. У нее даже название есть – линия Аттила.

Саввас отказывался верить.

– Они не сделают этого! Американцы и англичане не позволят!

Маркос не хотел спорить с боссом – это было бессмысленно. Саввас не всегда был прав, но всегда был уверен в этом.

– Люди могут верить, во что хотят. Поживем – увидим.

Турки продвигались медленно, но неумолимо, и их намерения не оставляли сомнений. Маркос говорил правду. Они собирались замкнуть линию, пересекающую остров с востока на запад. На западе они устремились к Морфу, на востоке целью стала Фамагуста. Приказы ООН остановить продвижение войск турки проигнорировали. Никосия была отрезана.

Часть жителей Фамагусты захотели дать отпор, но было слишком поздно. Пригороды захватили быстро. Бои шли вокруг порта, который обстреливался с турецких военных кораблей. Выбраться из города можно было только по воздуху. Защитники Фамагусты были в меньшинстве, плохо вооружены и неопытны. Никто не пришел им на помощь. Даже Греция.

Когда люди осознали происходящее, их охватили ужас и паника. Куда бежать? Что брать с собой?

В тот вечер Национальная гвардия поняла: спасти город не удастся. Даже расположенные неподалеку войска ООН ничего не могли сделать. Повсюду слышались крики: «Турки идут! Турки идут!»

Страшная правда распространялась от дома к дому, и люди, оглядев свои жилища, сразу осознали, что для них самое ценное. Одни хватали иконы, другие – кастрюли, некоторые паковали одеяла, кто-то – старинные часы. Были и те, кто вообще ничего не брал. Некоторые просто хватали то, что восполнить было невозможно, – своих детей. Времени на раздумья не было. Промедлив, можно было потерять все.

Клубы черного дыма поднимались над набережной и портом – атаки с воздуха продолжались.

Саввас был в «Восходе», когда на улице раздался мощный взрыв. Люстра в холле задрожала, и хрустальные подвески еще долго продолжали нестройно позвякивать.

– Кириос Папакоста, я ухожу. – Голос Костаса Франгоса дрогнул. – В отеле не осталось ни одного постояльца. И сотрудника тоже. – Он захлопнул книгу записей, поднял откидную доску и вышел из-за стойки в холл. – Меня ждет семья. Надо вывезти их отсюда.

Франгос всегда служил примером послушания, но сейчас был полон решимости настоять на своем. Единственное, о чем он мог думать, – это как увезти жену и детей в безопасное место. Слухи о том, что город взят, распространялись со скоростью пожара, и если босс ведет себя так, словно у него вечность впереди, Франгосу было на это наплевать.

Еще один самолет пролетел у них над головами. Хотя двери были закрыты, рев мотора отчетливо слышался. Они не знали, турецкий это самолет или греческий, но на их лицах отразилась тревога.

– Вам тоже надо уходить, кириос Папакоста. Люди считают, это ненадолго.

– Да, вы правы. Все ждут вмешательства международного сообщества. Через несколько дней, я уверен, мы вернемся к обычной жизни.

Франгос повернулся спиной к Саввасу и вышел. Он не знал, сохранит ли работу, но в данный момент он все больше понимал, что его жизнь и жизни его жены и детей в опасности. Его преданность Саввасу Папакосте достигла своего предела.

Хлопнула стеклянная дверь.

Саввас остался один. У него не было страха за свою жизнь – он испытывал страдание оттого, что отель пуст. В груди, там, где должно быть сердце, образовалась пустота.

Прошло несколько минут, а Мехмет все стоял на том же месте с широко распахнутыми глазами. Он уже успел забыть даму с голубыми камнями.

Пока все были заняты своими делами, он улизнул из дому, чтобы посмотреть, что происходит, и его загипнотизировал нескончаемый поток людей и машин.

На поиски Мехмета послали Хусейна, и тот увидел маленького брата, когда свернул на главную дорогу. Когда он побежал за ним, раздался взрыв.

– Мехмет! – заорал он. – Ко мне!

Он подхватил малыша и бегом бросился домой.

Там Мехмет получил от отца такую затрещину, что искры из глаз посыпались.

– Не смей уходить из дому! – сердился Халит.

Они с Эмин чуть не обезумели от тревоги.

Эмин обняла сына, и, когда утирала ему слезы фартуком, у нее самой были глаза на мокром месте. Мехмету ударил в нос аромат специй. Вокруг творилось что-то странное, но, по крайней мере, этот запах был знакомым.

– Все убегают! – выкрикнул он. – Все! Нам тоже надо бежать.

– Нет! Мы не можем без Али! – закричала Эмин. – Он не будет знать, где нас искать.

– Зачем нам бежать от своих! – урезонил их Халит.

– Это не наши, папа! Это турки!

– Но они пришли нас защитить. Разве нет? – сказал Халит сердито.

– Они ведь нас не убьют, правда, Хусейн? – заволновалась Эмин.

– Почему ты так думаешь, мама? – спросил сын срывающимся от страха и гнева голосом. – Творится полная неразбериха. Как они узнают, кто есть кто? Ты встречалась когда-нибудь с турецкими солдатами?

– Хусейн! – одернул его Халит.

– Ты их не знаешь, отец. Не знаешь, какие они! Ты не знаешь, что они станут делать, когда войдут в город!

До этих пор многие одобряли действия Турции. Они верили, что у Турции было право попытаться обеспечить независимость Кипра. Но сейчас, похоже, они перешли границы. Если Эмин ничего не знала о репутации турецких солдат, то только потому, что не хотела слышать. Повсюду ходили слухи об их жестокости. Все только и говорили об изнасилованиях.

– Я больше беспокоюсь за женщин, чем за мужчин, – сказал Хусейн.

– Хусейн! Не говори так при матери!

– Я пытаюсь спасти нас! Нужно уходить отсюда.

– Может, он и прав, – засомневался Халит. – Может, не стоит рисковать.

– Но, Халит, – умоляла Эмин, – Али совсем еще ребенок! Когда он вернется, то пойдет домой. Как мы можем его бросить!

Муж попытался ее переубедить, но она и слышать ничего не хотела. Эмин была на грани истерики.

– Я никуда не пойду! Никуда!

Она поспешно вышла из комнаты.

– Подождем немного, – сказал Халит сыну. – Мать вернется.

Время шло, стемнело, напряжение усилилось.

Хусейн помешивал кофе в маленькой джезве. Когда образовалась пенка, он погасил огонь и разлил темную жидкость в две крохотные чашечки.

Сидя за столиком, Халит курил одну сигарету «Данхилл» за другой.

Тишину нарушало только гудение холодильника. Назар, амулет от сглаза, казалось, наблюдал за ними со стены. Мехмет незаметно примостился на полу.

Вернулась заплаканная Эмин.

– Если бы мы только смогли его удержать, – сказала она сквозь слезы, садясь за столик. – Тогда бы мы были все вместе и смогли бежать.

– Еще не поздно, – с надеждой сказал Хусейн. – Пойдемте сейчас.

Они продолжали спорить, хотя старались не повышать голоса на случай, если солдаты уже были поблизости. Мехмет забрался к матери на колени и заткнул уши. За всю свою короткую жизнь он ни разу не слышал, как его родные ссорятся.

– Гавволе! Черт побери!

Халит грохнул кулаком по столу. Одна из чашечек подпрыгнула и, упав на каменный пол, разбилась вдребезги. Все застыли.

Эмин снова заплакала, закрывая лицо фартуком, чтобы заглушить рыдания.

– Не могу поверить, что это происходит снова, – простонала она. – Я просто не могу поверить…

Потом она молча собрала осколки разбившейся чашки.

– Если мы будем продолжать так себя вести, – печально заметил Хусейн, – то совсем падем духом.

На той же улице большая часть членов семьи Георгиу собралась в квартире Ирини и Василиса. Перед иконой святого Неофитоса горела лампада, отбрасывая причудливые тени на потолке. Из-за плотно закрытых окон и ставень в комнате было душно. Было два часа ночи.

На столе стояли пустые чашки и стаканчик с зиванией.

Паникос мерил шагами комнату. Василис, сидя в кресле, нервно перебирал четки, но их пощелкивания не было слышно из-за тяжелого дыхания дочери.

Мария положила руки на стол. Ирини массировала ей спину и при этом тихонько приговаривала: «Сейчас пройдет, сейчас пройдет». Руки у нее были липкие и мокрые от пота, который, стекая с шеи дочери, просочился через ее платье.

Время от времени Мария стонала и хваталась за край стола. У нее побелели костяшки пальцев, а выступившие от боли слезы капали на кружевную скатерть.

На полу, забившись в угол, сидел Василакис. Он охватил руками голову и заткнул уши. Малыш вжался подбородком в колени и зажмурился, надеясь, что так его не будет видно.

На секунду отворилась дверь, лунный свет упал на стену, осветив стеклянный мати, амулет от сглаза, который там висел. В комнату проскользнул Маркос.

Ирини подняла голову, сразу позабыв о дочери:

– Левенти му! Ты не уехал?!

– Нет, мама. Как я могу вас бросить?

– Но ты мог бы уехать, – сказал Василис. – Сбежать, как все остальные…

– Мог бы, – ответил Маркос. – Но не уехал.

Он подошел к матери и поцеловал ее в затылок с таким невозмутимым видом, будто просто зашел в гости в обычный день.

В отличие от остальных собравшихся в комнате Маркос находился в приподнятом настроении. В отсутствие Савваса он успешно реализовывал то, что волею случая очутилось в его руках. Этим утром он продал пистолет из сейфа. Было много желающих, готовых заплатить любые деньги за оружие, чтобы защитить себя. А теперь сейф был заполнен кое-чем еще более ценным.

Раздался голос Паникоса, которого было не видно в темноте.

– Что там происходит?

– Пока все тихо. Большинство жителей уехали.

Мария, не обращающая внимания ни на что, кроме терзающих ее схваток, громко застонала. Ирини тотчас заткнула дочери рот ладонью:

– Ш-ш-ш, милая, ш-ш-ш.

– Надо сделать так, чтобы она не кричала, – прошептал Маркос. – Иначе нам всем грозит беда.

– Она вот-вот родит, – простонала Ирини. – Панагия му! Ну почему именно сейчас?!

Через несколько секунд снаружи послышался грохот тяжелых сапог.

15 августа было особой датой в календаре. День Успения Богородицы считался одним из самых важных праздников для Церкви и тысяч женщин, носивших имя Мария. Обычно Мария его отмечала.

В этом году все было по-другому. Когда последние мучительные схватки терзали ее хрупкое тело, турки окончательно прорвали оборону Фамагусты. Остатки кипрской Национальной гвардии бежали. Соединившись с турецкими боевиками из Старого города, солдаты беспрепятственно вошли в пустой город.

В спальне родителей Мария держала на руках новорожденную дочку. Родившаяся на два месяца раньше срока крошка сосала слабо. Вошел Паникос и погладил жену по голове.

Последние несколько часов Мария ни о чем не могла думать, кроме как о непереносимых приступах боли, сотрясающих ее тело. Все окна и ставни были плотно закрыты, чтобы не были слышны ее крики, и в комнате было жарко.

Мария совершенно обессилела. Закрыла глаза. Мир снаружи перестал для нее существовать.

Если соблюдать тишину, у них останутся шансы какое-то время избегать опасности. Теперь, когда ребенок родился, они обсуждали вполголоса, что делать дальше. Когда можно будет уехать? Или уже слишком поздно?

Маркос снова куда-то ушел.

Когда он вернулся через несколько часов, Василис набросился на него с расспросами о том, что происходит в городе.

– Мародерствуют. – Маркос был немногословен. – Шарят по магазинам, грабят…

– Панагия му…

Ирини в изнеможении опустилась на стул и принялась легонько раскачиваться, причитая вполголоса.

– Маркос, надо выбираться отсюда, – сказал Василис.

– Послушай, и речи быть не может, чтобы выйти на улицу! Надо выждать, сидеть тихо и смотреть, что будет происходить.

– А что мы будем есть? – робко поинтересовалась мать.

– Когда кончатся продукты, я что-нибудь раздобуду, – ответил он. – Все уехали, кругом одни солдаты.

– Турецкие? – шепотом спросила Ирини.

– Да, мама, турецкие солдаты. Пока они опустошают магазины, но рано или поздно начнут грабить дома.

– Забаррикадируем двери мебелью, – решительно сказал Василис. – Помоги мне.

Впервые Ирини подумала, что, возможно, Христос, где бы он ни был, находится сейчас в меньшей опасности, чем они здесь.

Эмин была вне себя от радости, когда Хусейн вернулся, но виду не подала.

– Где тебя носило? – сердито набросилась она на сына. – Почему так долго? Что ты делал?

Хусейн опустил мешок и стал доставать продукты, выкладывая их на стол ровными рядами, будто играл в магазин. Эмин поднесла свечу поближе.

– Вот что я делал, – гордо ответил он.

– Канум оджлум, – сказала она. – Мой драгоценный мальчик! Спасибо!

– Можно мне? – Мехмет показал пальцем на лимонад.

В то же самое время Маркос нес провизию в дом Георгиу. Как и Хусейн, он обнаружил, что свежих продуктов нет, но сорвал несколько апельсинов в чужом саду, да и у Ирини на грядке созрели новые помидоры.

– Ты не дашь нам умереть с голоду, да, левенти му? – Она обняла вернувшегося сына.

Василис постоянно прислушивался, боясь, что солдаты снова придут, но дни шли, а они так и не возвращались.

Ирини вязала кружево. Муж разрешил ей открывать днем ставни, и света было достаточно. Однажды он даже разрешил ей посидеть в любимом кипосе.

Она скучала по своей канарейке. Отсутствие певчей любимицы заставляло Ирини еще больше жалеть о жизни, которую они потеряли.

– Можешь сидеть в саду, сколько хочешь, – говорил Маркос. – Только будь начеку.

Без работы на участке и без кафениона Василис не находил себе места, и с ним было не сладить. К тому же его запасы зивании подходили к концу, и от этого он еще больше нервничал.

Однажды ранним вечером, когда они сидели в кипосе, укрывшись за геранями, которые Ирини каким-то чудом сумела оживить, Василис заметил какое-то движение.

– Ирини, посмотри!

По улице шел человек. Он торопился и оглядывался.

– Это не турецкий солдат, – заметил Василис.

– Думаешь, боец Национальной гвардии?

– Нет. Он вообще не похож на военного…

Заинтригованные, они вернулись в дом, заперли дверь и сдвинули мебель.

На следующий день примерно в то же время они снова увидели человека на улице. На этот раз Маркос был дома.

– Посмотри! – прошептала Ирини сыну. – Кажется, мы здесь не одни!

Прежде чем мать успела его остановить, Маркос вышел за ворота и поспешил за незнакомцем, все время оглядываясь по сторонам.

Маркос наведался в обувной магазин и нашел ботинки на резиновой подошве, чтобы его не было слышно, когда он совершал вылазки на безлюдные улицы Фамагусты. Поэтому Хусейн не догадывался, что за ним кто-то идет. Подойдя к своему дому, он автоматически обернулся, как делал всегда, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

Маркос предугадал это и своевременно укрылся за воротами соседнего дома. Он уже понял, куда направлялся Хусейн. Георгиу знал всех сотрудников «Восхода» в лицо, даже если никогда с ними не разговаривал, и ему было известно, что Хусейн – сын Эмин, подруги его матери. К тому же он вспомнил, что они живут на одной улице.

Через пару минут Маркос был уже дома.

– Похоже, Ёзканы тоже остались, – сообщил он матери.

– Эмин? – изумленно воскликнула она.

– Ну, ее я не видел, – признался Маркос. – Но ее сына видел точно.

– Что будем делать? – спросила Ирини, взволнованная тем, что подруга была рядом.

– Ничего, – отозвался Василис. – Сейчас никому нельзя доверять. А уж им-то в первую очередь.

До оккупации Василис привык, что Эмин к ним заходила, но встречаться с ее мужем у него не было никакого желания. Более того, он считал, что присутствие еще одной семьи рядом может их выдать.

– Но, Василис, мы могли бы помочь друг другу, – возразила Ирини.

– Чтобы турки помогли нам?!

– Отец, не надо кричать! Пожалуйста!

Только Маркос знал, какая тишина царила в городе. Громкий голос мог быть слышен даже на соседней улице.

– Они киприоты, папа, – вмешалась Мария, – а не турки.

Ирини принялась хлопотать на кухне: пора было менять тему.

– Хотите, я попытаюсь раздобыть новый баллон? – спросил Маркос.

Он догадался, что у них газ на исходе.

На протяжении многих лет доставлять газ было обязанностью его или Христоса. Из-за старой раны Василису было все тяжелее ходить. Этот бытовой вопрос тотчас отвлек родителей от спора.

– Конечно, левенти му, – сказала Ирини.

Маркос обнял мать. В его теплых объятиях она почувствовала что-то еще помимо любви. Она знала, что сын поможет ей повидаться с Эмин.

У Маркоса была на то своя причина. Он считал, что будет безопаснее, если турки-киприоты будут знать о том, что его семья здесь. В случае если их обнаружат турки, это поможет добиться более снисходительного к себе отношения. По меньшей мере это был страховой полис.

Очень скоро Маркос раскусил тактику молодого соседа.

Теперь мародерство в городе приобрело систематический характер, что тоже не укрылось от внимания Хусейна. Он становился почти таким же хитрым, как Маркос.

В определенный час на улицы, где располагалось большинство магазинов, прибывали грузовики, которые заполняли всем, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Товары увозили в порт и складировали. Было ясно, что все это отправят в Турцию.

Масштаб грабежа был ошеломляющий, но продуктовые магазины оставались по большей части нетронутыми. Ни Ёзканы, ни Георгиу не мечтали о холодильнике или дорогой мебели. Им просто нужны были продукты, чтобы выжить. Семьи не знали, как долго все это будет продолжаться, но, судя по снам Ирини, речь скорее шла о неделях, чем о днях.

Два дня подряд Маркос следовал за Хусейном по пятам, когда тот совершал вылазки в магазин. На третий день молодого Ёзкана ждала там записка.

Когда Хусейн переступил порог магазина, его сердце уже учащенно билось. Хоть он бывал там, как и в других магазинах, десятки раз, но всякий раз боялся, что его застукают. Родители всегда говорили, что, хотя Хусейн бегает со скоростью леопарда, смелостью льва обладает Али. Когда Хусейн увидел письмо, прикрепленное к полке у двери, сердце чуть не выпрыгнуло из его груди. Дрожащими руками Хусейн с трудом развернул листок.

Прочитав письмо, он сложил в мешок несколько пачек риса и сушеного гороха и пустился в обратный путь другой, не такой, как обычно, дорогой. Хусейн не хотел, чтобы его увидели Георгиу.

– Мама, посмотри! – закричал он, едва переступив порог дома. – Георгиу, твоя подруга Ирини… – Он размахивал листком, не успев толком отдышаться.

– Что такое? О чем ты?!

– Дай-ка мне взглянуть! – Халит выхватил записку из рук жены.

– Мы здесь не одни! – объявил Хусейн.

– Не одни?

Эмин и Халит не сразу осознали известие.

– Я хочу ее повидать! – сообщила Эмин. – Сейчас пойду!

Она направилась к выходу.

– Хусейн, иди с матерью.

Эмин и Хусейн бесшумно выскользнули из дома.

Когда в дверь нерешительно постучали, Ирини была к этому готова.

Мать с сыном, стоявшие на пороге, услышали какие-то звуки, потом дверь приоткрылась.

– Ирини! Это я!

Дверь открылась шире, и они смогли войти. Женщины бросились друг другу в объятия, посмотрели друг на друга и обнялись снова.

– Поверить не могу! – восклицала Ирини.

– И я тоже! – подхватила Эмин. – Когда Хусейн принес эту записку, я чуть в обморок не упала.

– Это чудо какое-то, – радовалась Ирини.

Женщины плакали и обнимались, потом Ирини предложила Эмин выпить кофе, и, усевшись за стол, они стали рассказывать, почему не уехали. Хусейн остался в саду и следил за дорогой.

– Как дела у Марии?

– Родила раньше срока… В день, когда вошли турки.

Эмин закрыла рот руками.

– Видимо, из-за стресса. А Христос так и не вернулся, – продолжала Ирини.

– По-прежнему числится…

– Да, – кивнула Ирини. – По-прежнему числится пропавшим без вести. А что с Али?

– Никаких известий. – Эмин с трудом сдержала слезы. – Поэтому-то мы и остались. Не могу уйти из дому, пока он не вернется.

Появился Паникос. Бульшую часть времени он ухаживал за Марией и играл с маленьким Василисом в задней комнате. Они выходили, только чтобы поесть. Так было больше шансов, что плач новорожденной и крики сына не будут слышны с улицы.

Ирини тотчас увидела, что он бледен как полотно. Похоже, он даже не заметил, что у них гостья.

– Что случилось, Паникос?

– Малышка…

– Что с ней?

Не дожидаясь ответа, Ирини бросилась в спальню.

Даже в полуосвещенной комнате она увидела тревогу на лице дочери. Та качала ребенка, который был подозрительно тих.

– Кори му, что стряслось?

Мария подняла голову – в глазах стояли слезы.

Ирини положила руку на лобик младенца:

– Панагия му! Она вся горит.

– И не ест ничего весь день. Мама, мне страшно…

Ирини быстро вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с миской холодной воды. Она стала обтирать губкой головку малышки.

– Надо сбить температуру, – сказала она. – Иначе могут начаться судороги.

– Она уже…

– Нам нужен пенициллин, – прервал жену Паникос.

– И где же, по-твоему, мы его возьмем?

– Надо искать. В больнице должен быть.

Ребенок был неподвижен и бледен. Даже маленький Василакис притих, чувствуя тревогу родителей.

– Мне нужно найти лекарство. – Паникос вышел из спальни.

Ирини погладила дочку по голове и последовала за ним. На лице зятя застыло отчаяние.

Эмин и Хусейн стояли в саду, собираясь уходить. Ирини объяснила, что случилось.

– Я пойду с вами, – сказал Хусейн Паникосу. – Так будет безопаснее.

Тот долго не раздумывал. Хотя они раньше не встречались, он с благодарностью принял предложение. Паникос был грузный, неповоротливый, избалованный сначала матерью, а потом еще больше тещей. С Хусейном он чувствовал себя увереннее.

Начинало смеркаться, когда они отправились в путь. Больница находилась в противоположном конце города, и нужно было соблюдать осторожность. Столкнуться с солдатами можно было в любую минуту.

Они двигались бесшумно. Хусейн, как разведчик, шел впереди и, если путь был свободен, подавал знак Паникосу. Подойдя к больнице, они столкнулись с первым серьезным препятствием. Сквозь чугунную решетку они увидели, что двери приоткрыты, но на самих воротах висят замки.

– Подождите! – сказал Хусейн. – Я обойду здание вокруг. Наверняка есть другой вход.

Через пять минут он вернулся:

– Сюда!

Он подвел Паникоса к месту в заборе, где прутья были раздвинуты, но не учел габариты соседа. Щель была слишком узкой для того, и не стоило даже пытаться пролезть. Перелезать через ограду было и того хуже.

– Я могу пойти один, – сказал Хусейн. – Но не знаю, что искать.

Время шло.

Паникос порылся в кармане и достал клочок бумаги и тупой карандаш. Он запомнил название препарата, который врач выписал однажды заболевшему маленькому Василакису. Написал название и протянул записку Хусейну.

– Прочитать сможешь? – спросил Паникос.

Он имел в виду не разборчивость почерка. Хусейн молча взял бумагу и пробежал глазами.

Паникос сразу понял, что Хусейн отлично читает по-гречески, и ему стало неловко.

Через мгновение Хусейн был по другую сторону забора. Паникос смотрел, как он пробежал по покрытой гравием дорожке и исчез за углом.

Широкие коридоры и палаты были такими же безлюдными, как и остальной город. Вокруг царил беспорядок, но трудно было сказать, вызван он вторжением или паникой, в которой люди покидали госпиталь. Тележки перевернуты, содержимое шкафчиков высыпалось. На полу валялись медицинские карты.

Хусейн не знал, куда идти. За всю жизнь ему ни разу не потребовался врач, поэтому он даже не узнал резкий запах антисептика. Он бежал по коридору, пока не наткнулся на кабинеты с вывесками. «Аптека» – было написано на одной из них. Надо посмотреть здесь! Если тут нет, нужно искать педиатрическое отделение. Возможно, лекарства для детей хранятся там.

Аптеку уже разграбили. Повсюду валялись пустые пузырьки, выпотрошенные упаковки от таблеток, шприцы. В помещении было холодно. Хотя в городе электричество было отключено, видимо, в больнице работал генератор.

Хусейн достал бумажку и стал сравнивать написанное с названиями на этикетках оставшихся нетронутыми упаковок в шкафах. Нужного лекарства не было.

Он бегом вернулся в коридор и, ориентируясь по указателям, направился в детское отделение.

Здесь царил относительный порядок. Рядами стояли аккуратно заправленные кроватки, в углу Хусейн заметил коробку с игрушками. Кто-то собрал их перед уходом. На крючках висели медицинские халаты, на столе змеей свернулся стетоскоп.

Хусейн открыл ближайший шкафчик. Бинты. Аппараты для измерения давления. Еще стетоскопы. Он догадался, что здесь лекарств нет.

Вспомнив, что в аптеке медикаменты хранились в холодной комнате, он стал искать холодильник. И обнаружил его в небольшом заднем помещении. Внутри – ряды пузырьков, и на каждом – название, которое записал Паникос. Хусейн положил четыре пузырька в карман. Возможно, в доме Георгиу нет холодного места, чтобы хранить лекарство, поэтому он оставил остальные пузырьки на месте. Всегда можно вернуться, если потребуется еще.

Через несколько минут Хусейн был уже у ворот, где его ждал Паникос.

Домой они возвращались со всей скоростью, на какую был способен тучный Паникос. Он знал, что, когда речь идет о младенцах, дорога каждая минута. Если у его малышки снова начнутся судороги, она может умереть. Он задыхался, пытаясь угнаться за Хусейном, и, когда они добрались до дома, держался за живот, сгибаясь вдвое.

Хусейн тихонько постучал в дверь и вошел первым. Протянул Ирини пузырьки.

Мария напоила малышку лекарством из чайной ложечки – несколько малюсеньких капель. Крошка дышала часто и неглубоко. Бабушка обтирала ее тельце мокрой тряпочкой.

– Надо сбить жар, – настаивала она.

В ту ночь положение не изменилось.

Мария молча сидела рядом с дочкой. Девочка не издавала ни звука. Паникос мерил шагами комнату. Ирини, постоянно молясь, снова и снова обтирала влажной тряпочкой горячее тело внучки. Руки у нее были заняты, поэтому она не крестилась, а только время от времени поглядывала на икону. По крайней мере, пока девочка была теплой, они знали, что она жива.

Василис, как всегда, утешался зиванией.

Поздно ночью вернулся Маркос с продуктами.

– Что стряслось? – Он сразу увидел, что мать на грани безумия.

– Малышка… Ей так плохо. Боюсь, мы ее потеряем…

Маркос сел рядом с отцом и выпил.

Поскольку все были вне себя от тревоги, он решил повременить с известием до утра. То, что он узнал в тот день, могло серьезнейшим образом повлиять на их судьбу.

В лагере беженцев в Декелии рассчитывать на пудинг не приходилось. Подчас там даже хлеба не хватало для всех, и условия ухудшались с каждым днем.

Сотни беженцев страдали от дизентерии. Болезнь косила людей, не жалея ни стариков, ни новорожденных. По периметру лагеря появились свежие могилы.

Как и многие другие, Афродити слегла с дизентерией. Она и раньше была очень стройной, а после десяти дней болезни грязное платье на ней болталось мешком. Несколько дней Афродити провела в душной медицинской палатке, корчась на низкой армейской кровати от приступов боли и рвоты. Она постоянно думала о Маркосе. Пыталась представить его лицо. Когда это давалось с трудом, ей казалось, что его уже нет в живых.

Афродити не снимала драгоценности с тех пор, как прибыла в лагерь. Что толку, тем более что хранить их было негде? Она постоянно теребила кулон. Он был теплым на ощупь, и она вспоминала человека, который так же касался его. Ей казалось, что где-то под ее собственными отпечатками остались отпечатки пальцев Маркоса.

Последний раз Афродити смотрелась в зеркало перед выходом из квартиры две недели назад. Ей было все равно, как она выглядит. Это было непривычным для нее, как и та неожиданная любовь, которую она обрушила на детей Франгоса.

Когда ей стало лучше, Афродити вернулась в перенаселенную палатку, где, кроме них с Саввасом, жил Костас Франгос с семьей.

Они думали, что пробудут в лагере несколько дней, но прошло уже пять недель. Саввас узнал, что некоторые люди стали возвращаться в свои дома в Никосии. О возвращении в Фамагусту не могло быть и речи, поэтому многие уезжали к родственникам и друзьям, которые были согласны их приютить.

– Надо ехать, – сказал Саввас. – Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем лучше.

– Разве мы не можем взять Франгосов?

– Для всех места в машине не хватит.

– Но мы могли бы взять детей.

Анна Франгос слышала разговор.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Мы не хотим разлучаться.

Афродити посмотрела на нее. Женщина прижимала к себе четверых ребятишек, по двое с каждой стороны. Они были похожи на цыплят под крыльями у наседки.

– Это естественно, я понимаю, – сказала Афродити.

Мать с детьми представляла собой прекрасную и печальную картину. Афродити с радостью поменялась бы местами с кирией Франгос, которая, лишившись дома и имущества, все-таки была самой богатой женщиной в мире. Семья Франгос жила в маленькой квартирке на окраине Фамагусты и, покидая родные стены, не взяла ничего, кроме детей. Ни фото, ни книга, ничто другое не напоминало им о прежней жизни. Каждый день они выстаивали очереди за пайком или парой детских носков. Большего не предлагалось. Зачастую, если требовалось постирать платье или брюки, детям приходилось сидеть закутанными в одеяло, пока сушилась одежда.

У них не было родственников на юге острова, которые могли бы их приютить, но говорили, будто правительство собирается построить лагеря для беженцев с лучшими условиями.

– Если вам удастся добраться до Никосии, можете остановиться у нас, – сказала Афродити.

Она нагнулась, чтобы обнять трех маленьких девочек и их брата. Впервые Афродити провела столько времени с детьми, и это принесло свои плоды. Двое детишек практически научились читать. Она много дней разучивала с ними буквы и рассказывала им сказки. Расставаться с детьми было грустно.

– Мы постараемся вам сообщить, где обоснуемся, – пообещал Костас, когда они прощались.

Повесив сумочку на плечо, Афродити пошла прочь. Муж ждал ее, как обычно изнемогая от нетерпения.

В молчании они выехали из лагеря и направились в сторону Никосии. У Афродити возобновились приступы тошноты, мучившие ее последние несколько недель, и дважды им пришлось останавливаться на обочине – ее рвало.

Дорогу преграждали разбитые и брошенные машины. Иногда их автомобиль натыкался на воронки, и приходилось их объезжать по полю. Встречались разбомбленные здания. Саввас и Афродити не узнавали окружающий мир. Они молчали. Говорить было нечего. Их прекрасный остров был разорен.

Наконец показались пригороды Никосии. Везде виднелись следы жестоких боев. Они проехали мимо серьезно пострадавшего отеля «Хилтон» и нескольких полностью разрушенных многоквартирных домов.

Квартира родителей Афродити располагалась недалеко от центра Старого города. Старые здания больше всего пострадали от бомбардировок. Похоже, во всей Никосии не уцелело ни одного окна.

Машина продвигалась с трудом. Дело было не только в неровной дороге и препятствиях в виде булыжников и мешков с песком. Саввас остановился на обочине и вышел.

– Черт побери! Придется идти пешком, – разозлился он.

Два колеса спустили – ехать дальше было невозможно.

От того места, где они остановились, до квартиры было рукой подать. По крайней мере, вещей у них не было. У Савваса – портфель с бумагами, которые он успел забрать из кабинета до того, как они уехали. У Афродити – только сумочка с ключами от дома, который, казалось, теперь находился на другом конце света, сережками и жемчужиной.

Благодаря какому-то чуду их многоквартирный дом уцелел. Окна на первом этаже были заколочены – владельцы еще не вернулись. Саввас и Афродити посмотрели вверх. Их квартира на третьем этаже выглядела непострадавшей.

Пожилая женщина развешивала белье на балконе этажом выше. Ее муж поливал цветы. Весело щебетала птичка в клетке. Было воскресное утро.

Супруги оторвались от своих дел.

– Доброе утро, кириос и кирия Папакоста, – приветствовал их мужчина. – Ти канете? Как дела?

Его слова звучали так обыденно. Стандартный вопрос повседневной жизни, на который невозможно дать ответ. Вокруг них был опустевший город, люди горевали о потерянных родных и домах, но тем не менее цветы надо было поливать, а птиц кормить.

– Жаль кириоса Маркидеса, – выразила соболезнование его жена.

У Афродити пересохло во рту. Они не останавливались в Никосии больше двух лет. После открытия «Восхода» они были постоянно заняты.

Госпожа Лоизу поняла, что означает вежливая улыбка Афродити, и вопросов не задавала.

– Меня никто не спрашивал? – поинтересовался Саввас.

Афродити, затаив дыхание, ждала ответа.

– Вроде нет, – крикнул сосед сверху.

Маркос не объявлялся. Афродити открыла входную дверь и включила свет в вестибюле. По крайней мере, в доме было электричество. Они поднялись на третий этаж, и Саввас открыл дверь ключом. Все было так, как оставили ее родители, когда приезжали сюда в последний раз.

Афродити чуть не задохнулась: в квартире сильно пахло плесенью. Она бросилась открывать окна и ставни – хотелось поскорее впустить свет и воздух.

Саввас почти сразу же направился к выходу.

– Хочу узнать, что происходит, – сказал он. – И посмотрю, может, какие-нибудь магазины работают. Похоже, в некоторых районах уже налаживается жизнь.

Афродити была рада остаться одна.

Несмотря на неприятный запах, в квартире было чисто. Она казалась раем по сравнению с хаосом, в котором они жили последние недели. Все выглядело таким прочным и основательным, совершенно непохожим на их собственную квартиру в Фамагусте, оформленную в минималистском стиле семидесятых. Родителям нравилась тяжелая мебель, изготовленная по образцам старинной. Ее обивка в красно-коричневых тонах и цвета бургундского вина делала интерьер мрачноватым.

Квартира навеяла Афродити воспоминания. Здесь протекали ее детские годы, когда все, включая время, казалось огромным и бесконечным. Визиты бабушек и дедушек, дни рождения и именины, игры с братом – все всплыло в памяти. Она могла поклясться, что в угловом буфете еще хранятся деревянные игрушки.

Вещи родителей были покрыты пылью, но не повреждены. Главным предметом в комнате был стол из темного дерева, покрытый белой кружевной скатертью, в центре стояли фотографии в рамках. Свадебные снимки (черно-белый – Артемис и Трифонас Маркидес, цветной – Афродити и Саввас), карточки двоих крестников и несколько фото Афродити, когда она была маленькой девочкой с косичками до талии. На одной фотографии, сделанной пять лет назад, Трифонасу Маркидесу вручают награду. Он держит металлическую пластину, на которой выгравирован корабль. Сама пластина висит теперь на стене: «Вручается Кипрской торговой палатой Трифонасу Маркидесу за заслуги в развитии экспорта». На фотографии политик пожимает ему руку.

На самой большой фотографии, установленной в самом видном месте, – ее брат Димитрис на церемонии вручения дипломов в Лондоне. Он преисполнен гордости, и ему очень идет квадратная шапочка магистра и отороченная горностаем мантия. Фотография вставлена в серебряную, богато украшенную рамку. Справа – его имя и даты жизни.

Такую же фотографию можно увидеть на огромном могильном камне неподалеку. И с теми же словами: «Всегда будем помнить. Никогда не забудем».

За последние несколько месяцев трагическая история, когда жизнь насильственно прерывается на пике юности, повторилась тысячи раз. Что бы там ни говорили, а конфликт возник не сейчас. Многие годы он губил жизни и разбивал вдребезги надежды.

Далеко в Англии Артемис Маркидес смотрела на ту же самую раздирающую душу фотокарточку каждый день.

Афродити почувствовала, будто чья-то невидимая рука мучительно сдавила ее сердце. Она опустилась на краешек дивана. Боль, накопившаяся за последние недели, месяцы и годы, взяла над ней верх. Все исчезло – брат, отец, мужчина, которого она любила. Ничего не осталось из того, что было ей дорого.

Она надеялась снова встретиться с Маркосом в Никосии, но катастрофа, обрушившаяся на остров, оказалась еще более чудовищной, чем им представлялось. И все-таки рано или поздно он должен будет привезти ключи от «Восхода». Она цеплялась за эту призрачную надежду.

Тошнота снова подступила к горлу, и Афродити бросилась в ванную. Там ее вырвало. Выпрямившись, она бросила взгляд в маленькое зеркало на дверце шкафчика. И остолбенела от потрясения. Впервые за несколько недель Афродити видела свое отражение: исхудавшее, костлявое лицо, белое, словно рубашка, которую повесила на просушку соседка. Волосы спутались и поредели, глаза ввалились, кожа на шее стала дряблой. Удивительно, что госпожа Лоизу вообще ее узнала. Афродити умылась и вытерлась полотенцем, которое затвердело от времени.

Впервые она осознала, насколько грязным было ее платье. Она сняла его и отправила в корзину. Приняв холодный душ, Афродити открыла гардероб и нашла свежую одежду. Родители оставили много вещей в шкафах и ящиках, зная, что в Англии они не пригодятся. Они планировали приезжать в Никосию регулярно.

Афродити выбрала блузку и юбку. В материнской одежде она утонула, поэтому юбку пришлось подвязать ремешком. Но хотя мать и была полнее ее, размер обуви у них был практически одинаковый. В углу гардероба Афродити нашла пару сандалий на плоской подошве и надела их.

Собрав мокрые волосы в конский хвост, она почувствовала себя немного лучше. Ее модная стрижка в стиле «боб» давно отросла. Перед тем, как принять душ, она положила свои броские серьги и кулон на туалетный столик матери. Там она их и оставила – носить такие украшения сейчас неуместно. Афродити открыла ящик, чтобы убрать их. Там лежал конверт, на котором было имя ее брата. Сейчас не время причинять себе боль, и она оставила письмо на месте. В любом случае она уважала личную жизнь матери и не хотела в нее вторгаться.

Освежившись, Афродити решила пройтись. Как и Саввасу, ей не терпелось посмотреть, что происходит в Никосии. Она захлопнула дверь, положила ключ под коврик, зная, что муж будет искать его там, и тихонько вышла на улицу. Пройдет время, и она найдет в себе силы поддержать разговор с милыми соседями. Но не сегодня. Пока это выше ее сил.

Афродити шла по улицам, чувствуя себя словно в карнавальном костюме. Ловя свое отражение в редких витринах, которые не были разбиты или заколочены, она не узнавала себя.

Бродя извилистыми улочками Старого города, она время от времени натыкалась на границу, разделявшую Никосию на две части: импровизированная ограда из старых металлических болванок и колючей проволоки. Все давным-давно привыкли к этому, но в некоторых местах ограждение усилили. Были видны последствия недавних боев на баррикадах. На зданиях – следы от пуль, внутри – обугленные руины там, где образовалась пробоина от артиллерийского снаряда.

Кое-где работали небольшие магазинчики – в основном бакалейные и универсамы. Афродити не захватила с собой денег, поэтому купить ничего не могла и надеялась, что Саввас принесет что-нибудь поесть. Она уже проголодалась.

Когда Афродити вернулась, Саввас был уже дома.

На столе лежал пакет, и муж был в новом костюме.

Даже если бы Саввас был таким же высоким и стройным, как его покойный тесть, он не воспользовался бы его пиджаком или брюками, которыми был битком набит гардероб. Папакоста никогда бы не надел вещи с чужого плеча. К счастью, портной неподалеку от Зеленой линии недавно снова открыл свое ателье.

– Он будто сидел и ждал меня. – Впервые за последние несколько недель на лице Савваса появилась улыбка. – У него было три костюма, заказанных кем-то, и все моего размера!

– Это один из трех?

Саввас кивнул. Афродити заметила, что он также подстригся и побрился.

Она заглянула в пакет на столе – хлеб и молоко.

– Выбор невелик, – заметил муж угрюмо. – Но хозяева магазинов ждут поступлений со дня на день.

Афродити отрезала два куска хлеба и с жадностью стала есть.

– Город ужасно выглядит, да? – спросила она с набитым ртом.

– Да, полный хаос. Я слышал, многие уехали недавно – боятся, что снова начнутся бои. Но на первый взгляд, похоже, все закончилось.

– Что значит «все закончилось»?

– То и значит. Линия проведена, и сделать мы ничего не можем.

– А Фамагуста?

– Ой, об этом не волнуйся! – отмахнулся Саввас. – Мы вернем Фамагусту. А вот Кирению нет. Не думаю, что сможем туда попасть в ближайшее время.

– Мы можем вернуться домой? – с надеждой спросила Афродити.

– Пока нет, – ответил Саввас. – Но будем надеяться, скоро сможем.

Афродити решила сварить кофе.

– Я недоволен тем, что Маркос Георгиу не привез ключи, – сказал Саввас. – Полагаю, он рано или поздно объявится. Ведь там остались все драгоценности…

Афродити нашла в шкафчике кофе. Обычно она пила кофе скето, без сахара, но сейчас ей необходимо было подкрепить силы.

– Возможно, мы сможем начать строительство «Нового Парадиз-бич» сначала. Я проверил страховки. Можно получить компенсацию.

– А «Восход»? Думаешь, он пострадал?

– Будем надеяться, нет, – вздохнул Саввас. – Узнаем, как только сможем вернуться.

Впервые за долгое время Афродити представила, что прежняя жизнь возвращается. Неужели мечты о том, что она лежит в объятиях Маркоса и его губы касаются ее губ, снова станут реальностью?

И Афродити, и Саввас улыбались – у каждого из них были на то свои причины.

В Фамагусте у Эмин вошло в привычку навещать Ирини каждый день. Она брала с собой Мехмета, а Хусейн неизменно их сопровождал. Маленький Василакис не меньше Мехмета радовался новому приятелю, даже когда они играли в войну – игру, которую он не совсем понимал.

Все привыкли разговаривать приглушенными голосами. Самолеты больше не летали над головой, но потеря бдительности грозила гибелью. Они знали, что происходит за пределами города.

– Нам действительно надо здесь оставаться? – спрашивала Ирини у Маркоса.

– Если солдаты не знают о нас, то здесь лучше, чем где-то в другом месте, – отвечал он. – Продукты у нас есть, и мы в безопасности.

– Откуда нам знать, что там творится? – подхватывала Эмин. – Если Маркос прав насчет разделительной линии, там повсюду царит хаос.

– Если эта линия предназначена отделить греков от турок, думаю, многие оказались не на той стороне, – замечала Ирини.

– Можно пойти на север от линии, – предлагал Хусейн. – У нас остались родственники и друзья в Марате.

– Появившись там, вы навлечете беду на нашу голову, – вмешивался Василис. – Они станут искать других.

– В любом случае я не передумала, – стояла на своем Эмин. – Пока Али не вернется, я никуда не пойду.

Как только в разговор вступал Василис, обстановка накалялась. Мария подхватывала Василакиса и удалялась в спальню, где спала малышка. Оставшийся без приятеля Мехмет снова был вынужден слушать, как спорят взрослые.

– Хусейн, сходил бы ты за отцом, – предложил Маркос. – Интересно, что он думает?

Халит сидел на крыльце и курил. Вид у него был невозмутимый, словно в его жизни ничего не переменилось. Завидев Хусейна, он напустился на сына:

– Почему ты оставил их там одних?

Он постоянно тревожился за жену и детей, когда те оставались в доме, полном греков-киприотов.

– Пап, они тебя зовут.

– Что? Идти в дом греков?!

– Мы решаем, уходить или нет. Это касается нас всех, – сказал Хусейн решительно.

– Нас? Кого это нас?

– Пошли, прошу тебя. Это важно. Всего на несколько минут.

– Ладно, приду, но садиться не буду.

Халит огляделся. Затушил сигарету и вместе с сыном перешел на другую сторону улицы.

Все, кроме Василиса, встали, когда он вошел.

– Добро пожаловать в наш дом, – тепло встретила его Ирини. – Позвольте, я сварю вам кофе.

Как и обещал, Халит садиться не стал. Все продолжали рассуждать, стоит уезжать Ёзканам или нет. Им не хватало информации, чтобы принять решение.

Халит собирался сказать, что он на этот счет думает, когда раздался какой-то громкий звук. Стукнула дверь автомобиля. Близко, но не напротив дома. Потом послышались голоса.

Все замерли. Турецкие солдаты не патрулировали их улицу уже несколько дней, и они начали чувствовать себя в безопасности. Послышались крики, потом удары, дверь пнули ногой, заскрежетали петли… Снова крики. Минут через двадцать все стихло. Казалось, прошла вечность.

Ирини, Василис, Паникос, Эмин, Халит и Хусейн – все с облегчением выдохнули. Мария с детьми была в спальне и ничего не слышала.

– Кажется, ушли, – прошептал наконец Хусейн. – Пойду взгляну.

Он отодвинул засов, выскользнул на улицу и спустя пару минут уже стоял перед своим домом. Входной двери не было – вокруг валялись ее обломки.

Халит переступил порог и тотчас заметил, что некоторых вещей не хватает. Столы и стулья были опрокинуты, содержимое ящиков и полок разбросано и рассыпано. Из-за этого беспорядка дом казался еще более тесным.

Исчезла доска для игры в нарды, которой отец очень дорожил, стены без фотографий и картин в рамах казались голыми, холодильник пропал. Дверцы шкафов в кладовой распахнуты. Комод, в котором мать хранила шелковые скатерти, раскрыт и пуст. Маленький бюст Ататюрка валялся на полу, но бесценный назар остался на месте. Халит схватил его и бросился к дому Георгиу, чтобы сообщить печальную весть.

– Понимаете, что это значит?! – воскликнула Эмин.

Все молчали. Догадаться, что она имеет в виду, было нетрудно.

– Они знают, что там кто-то живет.

Хусейн с отцом вернулись в дом и потрогали не остывшую еще кастрюлю с пловом, который мать приготовила на ужин. Эмин была права. Даже аромат корицы, все еще стоявший в воздухе, свидетельствовал о том, что дом обитаем.

Они вернулись к Георгиу, где Ирини пыталась успокоить подругу, и все стали обсуждать, что делать дальше.

– Солдаты вернутся, – напрямик заявил Василис. – Раз они знают, что в доме живут люди, значит придут за ними.

– Может, теперь они начнут охотиться и за другими, – предположил Халит.

– Выходит, нам всем нужно отсюда убираться? – спросила Ирини.

Они молча уставились друг на друга со страхом и недоумением. Слышался только плач младенца. Малышка окончательно выздоровела и становилась все более требовательной.

Прошло несколько минут, и первым заговорил Маркос:

– Думаю, здесь оставаться опасно, но…

– Но – что? – перебила его мать.

Она уже сняла со стены икону и спрятала ее в карман фартука. Чувство тревоги в комнате нарастало.

– Мне кажется, нам не следует покидать Фамагусту.

– Что?! – Халит Ёзкан пришел в ярость оттого, что грек-киприот указывает ему, как поступать. – Между нами большая разница! Нам-то зачем бежать?

– Халит, прошу… – взмолилась Эмин.

– Боюсь, у нас нет выбора. – Он обращался только к жене.

Маркос занервничал. Он-то уж точно не хотел, чтобы Ёзканы уехали: рядом с ними его семья была в большей безопасности. Кроме того, ему нужно было выиграть время. Маркос не извлек еще всю выгоду из того, что остался единоличным хозяином «Восхода» и несметных богатств, хранившихся в сейфах.

– Подождите минутку, – попросил он, собираясь с мыслями. – Я вам кое-что покажу.

Маркос помчался к себе в квартиру, перепрыгивая через две ступеньки. И минуты не прошло, как он вернулся со старой газетой в руке. Она была на турецком.

– Вот что я нашел. – Он протянул газету Халиту. – Похоже, солдаты обронили, а я подобрал.

Тот пробежал глазами несколько строчек и, несмотря на свое решение не садиться в доме Георгиу, рухнул на ближайший стул.

– Дорогой, что стряслось?! – ахнула Эмин.

По лицу мужа она поняла: случилось что-то ужасное.

Он только взглянул на нее, не в силах вымолвить ни слова.

Хусейн подошел к отцу, взял у него газету и уставился на первую страницу.

– Аман Аллахим![34] – потрясенно прошептал он. – Бог мой, наша деревня…

Он взглянул на мать, потом снова на газету. На ней было фото людей, которые рыли землю. Члены Красного Креста и солдаты в форме ООН стояли рядом и смотрели на них.

Суровый заголовок гласил: «МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В МАРАТЕ».

Под фотографией подробно излагалось случившееся. Резня произошла несколько недель назад, 14 августа, но масштаб бедствия стал известен намного позднее, когда были эксгумированы тела.

В яме обнаружили восемьдесят восемь изуродованных и полуразложившихся тел. Матери прижимали к груди младенцев, самому маленькому было около месяца. Перед убийством женщин изнасиловали. Тела обезглавили, у некоторых не было одного уха или обоих.

Было установлено, что тела бульдозером сгребли в яму, где их и обнаружили.

Эмин обогнула стол и выхватила газету у сына. Она читала, и по ее лицу текли слезы.

Свидетель, грек-киприот, сообщил, что всех мужчин старше пятнадцати лет увели из деревни. Остаться разрешили только старикам. Согласно показаниям свидетеля, преступление совершили греки и греки-киприоты. По его словам, они могли быть членами ЭОКА-Б.

В статье утверждалось, что греки намеревались уничтожить всех турок-киприотов на острове, и турецкая армия двинулась на юг, чтобы их спасти. Массовые убийства в Марате и в другой деревне, Санталарис, доказывали, что турки поступили верно.

Марата была родной деревней Эмин. Семья Ёзкан жила там до переезда в Фамагусту. Все перечисленные в заметке имена были ей знакомы, а четверо были ее кровными родственниками:

Сестра и три племянницы… Эмин разразилась слезами. Ее рыдания заглушили все другие звуки – плач младенца и грохот, который поднял Василис, собирая пожитки.

В некоторых семьях в деревне было по шестеро детей, и все были изрублены на куски, часто на глазах у бабушек и дедушек. Имена мужчин и старших мальчиков не приводились. Они были взяты в плен.

Ирини отвела Маркоса в сторону.

– Как давно у тебя эта газета? – потребовала она ответа.

– Не очень давно, мама, – тихо ответил он. – Я понятия не имел, что Ёзканы оттуда. Думал, лучше не говорить им, что там сделали с турками-киприотами. Берег их.

Маркос знал, что были эксгумированы и другие тела: не только турок-киприотов, но и греков-киприотов тоже. Обе стороны были повинны в зверствах. Под кроватью у него лежала другая газета, в которой рассказывалось о массовом убийстве греков-киприотов в Китрии. Он ее приберег до поры до времени.

– Но куда же нам идти?! – Ирини в отчаянии обернулась к мужу.

Василис продолжал лихорадочно собирать пожитки.

– Какая разница! – отмахнулся он. – Но если не поторопимся, солдаты вернутся и застанут нас здесь.

Василис в первую очередь тревожился за семью, но до него уже дошло, что не только греки-киприоты были жертвами конфликта. До сих пор он отказывался в это верить.

Ёзкан пытался успокоить жену. Хусейн думал о том, что его двоюродная сестра была обручена. Теперь все мечты рухнули… Мехмет стоял рядом с братом, силясь понять происходящее.

Халит понимал, что горе Эмин безутешно, но уговаривал ее подняться. Хусейн никогда не видел, чтобы отец проявлял такую нежность к матери.

– Нужно идти, татлим, радость моя, – тихо говорил он, обнимая жену. – Мы должны позаботиться о себе.

– У меня есть предложение, – вполголоса обратился к отцу Маркос. – Мы все можем пожить в «Восходе».

– В «Восходе»?!

Предложение пожить в отеле, где в обычных обстоятельствах одна ночь стоила больше, чем обе семьи могли заработать за месяц, казалось абсурдным.

– У меня есть полный комплект ключей, – пояснил Маркос. – Ворота и ограда такие высокие, что турки не рискнули туда сунуться.

– Может, это не такая уж и бредовая идея, – сказал Паникос.

Они еще немного поспорили, но время шло, и никто не знал, сколько у них его в запасе. Было ясно, что лучшего варианта нет. У них не было шанса покинуть город незаметно. А если их схватят, кто знает, чем это может закончиться.

– Нас так много, – вздохнула Мария. – Да еще и малютка…

– К счастью, уже темнеет, – заметил Хусейн. – Но все равно нужно быть осторожными.

Только у них с Маркосом была сноровка передвигаться по городу незаметно.

– Пора уходить. Надо найти место, где можно укрыться. Когда совсем стемнеет, мы с Хусейном отведем вас в отель.

– Не думаю, что стоит возвращаться домой за какими-то вещами, – шепнул Хусейн отцу.

Он знал: единственное, что мать захотела бы взять, были фотографии убитых членов семьи, но Хусейн видел, что их украли из-за рамок.

Мария молча собрала кое-что из вещей, нужных для малышки, – пузырек с пенициллином на всякий случай и пеленки. Василакис держал в руках деревянные гвоздики для одежды. Это были его солдатики.

Все вместе они вышли из дома Георгиу и на некоторое время задержались в кипосе. Василис запер дверь и подхватил сумку со сменой одежды и личными принадлежностями. Он едва мог ее поднять.

– Зачем тебе все это? – удивилась Мария. – Мы ведь ненадолго.

Она прижимала к груди малышку, Паникос нес Василакиса. Ирини помогала мужу нести сумку. Семьи разделились, каждая пошла своей дорогой.

Хусейн повел семью более длинным путем, который не вел мимо родного дома. Он не хотел, чтобы мать видела выбитую дверь и разбросанные на тротуаре вещи. За последний час Эмин достаточно настрадалась.

Георгиу ждали их в разграбленном магазине. Все сидели молча, не шевелясь, пока полностью не стемнело.

– Думаю, теперь можно идти, – сказал Маркос, выглянув на улицу.

Все встали. Пора было перебираться в их новый дом.

Маркос и Хусейн выбирали самые безопасные пути.

Их родные, долгое время не выходившие из дому, были потрясены увиденным: безлюдные улицы, разграбленные магазины, разбомбленные здания, заросшие сады. Больно было видеть их прекрасную Фамагусту в таком плачевном состоянии.

Хусейн взглянул на отца – тот был объят страхом и гневом. Маркос увидел то же самое на лице Василиса Георгиу. Оба они сильно сдали и словно стали меньше ростом за последние недели.

Эмин беззвучно плакала, не обращая внимания ни на что вокруг.

Маркос попросил всех подождать у входа в самый лучший в городе универмаг, который располагался напротив отеля. Ему нужно было отпереть ворота и решетку, закрывающую главный вход, чтобы все могли быстро войти внутрь. Дело было непростое. Саввас Папакоста знал толк в охране своего владения. Он ценил свой роскошный отель и хотел, чтобы он был в безопасности, как бриллиант в сейфе.

Через несколько минут замки были открыты, и обе семьи очутились внутри. Маркос запер за ними двери и решетку.

В холле они стушевались. После своего уютного дома Ирини и Василис чувствовали себя потерянными. Несмотря на роскошь, о которой знали по рассказам Маркоса, семейство Георгиу сразу испытало тоску по дому.

Холл освещался лунным светом. Семьи увидели блеск дельфинов и причудливые силуэты люстр. Пол из белого мрамора, казалось, уплывал из-под ног, хотя и был твердый на ощупь. Им открылся новый мир, масштаб которого ошеломлял и угнетал.

– Так вот, значит, как живут иностранцы, – заметил Василис.

Его шепот отдался эхом.

– Я всем отведу спальни, а завтра проведу экскурсию, – объявил Маркос. – Это легче сделать при дневном свете.

Он снял пять ключей с доски за стойкой администратора и повел всех по главной лестнице на второй этаж.

В полумраке Ирини ухватилась за прохладные мраморные перила. Ее потряс широченный ворсистый ковер. Она всегда представляла «Восход» дворцом, но увиденное превзошло ее фантазии.

Маркос открывал двери одну за другой, и прибывшие гости входили в свои комнаты. Все расположились в одном конце коридора, занимая номера от 105-го до 113-го.

Прежде чем они закрыли двери, Маркос распорядился:

– Не трогайте шторы – могут заметить с улицы. Лучше всего вообще не подходить к окнам. Мы не хотим, чтобы нас заметили снаружи.

Хусейна обидело, что приказы его семье отдает Маркос Георгиу. В последние недели все слушались его, и вдруг всё в одночасье переменилось, и все подчиняются распоряжениям этого молодого грека. Но сейчас лишь одно имело значение: они были в безопасности.

Все направились к своим кроватям, натыкаясь в темноте на мебель. Прикосновение атласных покрывал и гладких хлопковых простыней было непривычным, но приятным после изнуряющего дня. Они улеглись на просторные кровати полностью одетыми и почти сразу уснули. Простыни на некоторых постелях были смяты, поскольку туристы покидали отель в спешке.

Номер 105 достался Эмин и Халиту. Соседний заняли Хусейн с Мехметом. В следующем поселились Ирини и Василис, а в номере за ними разместились Мария и Паникос с двумя детьми.

Только Маркос был один. Он вспомнил, что номер 113 был последним местом их встречи с Афродити, но аромат ее духов давно улетучился. Лежа в кровати, он с удовольствием вспоминал ее ласки.

Когда он ее соблазнил, она была неопытна как дитя, но со временем стала одной из самых страстных женщин, с которыми он спал. Интересно, что с ней случилось? Это белое безупречное тело… И на нем ничего, кроме длинной цепочки, свисавшей в ложбинке между грудей до самого живота. Ему нравилось, когда на ней не было ничего, кроме золота.

Взглянув на стрелки часов, светящихся в темноте, Маркос встал. Надо было проверить, все ли двери заперты, включая и ту, что вела в ночной клуб. Он был уверен, что все спят, но, проходя по коридору, услышал приглушенные рыдания.

Все, кроме Эмин, мгновенно погрузились в сон: никогда раньше им не доводилось спать на таких мягких подушках и таких упругих матрасах. И проснулись почти одновременно в шесть тридцать от слепящего света.

Медленно, очень медленно зарождалось утро. Огромный огненный шар, плавно поднимающийся над горизонтом, на фоне безоблачного неба казался еще величественней. Через высокие, от пола до потолка, окна им было отлично видно, как солнечные лучи озаряли морскую гладь.

Никто из них прежде не видел такого великолепного восхода.

Они открыли и протерли глаза. Вид был грандиозный. Каждое утро они встречали новый день, но лишь иногда у них возникало чувство, что солнце встает именно для них.

Спустя полчаса, когда окончательно рассвело и красно-золотые отблески побледнели, Ирини и Василис отважились пройти в ванную и принялись изучать затейливые золотые краны. К счастью, обнаружилось, что вода есть. В то же самое время Халит исследовал, как работает душ, и с подозрением нюхал мыло. Хусейн взял толстое пушистое полотенце. Каждый день он раздавал такие гостям, но и не помышлял сам ими воспользоваться. Мехмет нацепил банный халат и носился по комнате, путаясь в длинных полах и хохоча.

Эмин была впечатлена меньше остальных, поскольку давно привыкла к роскоши в «Восходе». В любом случае ее занимали совсем другие мысли. Халит не смог заставить жену расстаться с газетой. Она даже положила ее под подушку, когда легла спать. Выходить из номера Эмин отказалась.

– Она будет оплакивать родных сегодня, завтра и, может быть, еще несколько дней, – объяснил Халит Ирини, которая справилась о самочувствии подруги.

– Конечно, мы понимаем, – ответила та. – Но надо отнести ей поесть.

Ирини верила, что еда поможет подруге приободриться.

Спустя час после рассвета остальные спустились в холл. Все смотрели на окружающее круглыми от удивления глазами. Мехмет с Василакисом с визгом бегали друг за другом вокруг фонтана. Они вели себя так, словно их выпустили из клетки, и совершенно потеряли голову от простора.

– Разрешите показать вам отель, – предложил Маркос таким голосом, будто обращался к гостю, который собирается остановиться в отеле на две недели отпуска. – Самое главное – это кухня. Вот с нее и начнем.

Они оторопели от одного размера помещения. С потолка свисали серебряные сковороды и кастрюли. Множество топориков и ножей для разделки мяса. Венчики, похожие на цветы из серебра. Башни из белоснежных тарелок. Громадные медные чайники и нескончаемые ряды газовых конфорок. Все покрыто пылью, но безупречно чистое: деспотичный шеф-повар настоял, чтобы перед уходом был наведен порядок.

– А еда-то здесь есть какая-нибудь? – простодушно поинтересовался Мехмет.

Маркос улыбнулся.

– Продукты хранятся в другом помещении, – пояснил он. – Хочешь посмотреть?

Мехмет не отходил от Маркоса все остальное время экскурсии. Они вошли в холодную кладовую.

– Что это за серебряные шкафы? – спросил мальчик.

– Это холодильники, – объяснил Маркос. – Боюсь, еды мы там не найдем.

– Можно посмотреть? – Мехмет ничему не верил на слово.

Не зная, что внутри, Маркос открыл дверцу мясного холодильника. Воздух тотчас наполнился отвратительной вонью: в нос ударил едкий сладкий запах, проник в горло, и желудок отреагировал мгновенно.

Хусейн успел отвернуться, и его вырвало. Мехмет опрометью бросился вон, за ним последовали все остальные.

Только Маркос рассмотрел содержимое холодильника: сине-зеленые протухшие туши, в которых кишели черви.

Он побежал назад в кухню.

– Простите, – удрученно сказал он, закрывая дверь в холодную кладовую. – Я и понятия не имел…

В душе Маркос радовался, что не открыл холодильник, в котором хранилась рыба.

– Здесь не все так плохо, – обнадежил он, видя, что они приуныли. – Тут полно сухих продуктов, которыми мы можем воспользоваться.

К счастью, он оказался прав. Рядом с кухней обнаружилась еще одна кладовая, похожая на небольшой склад, где хранились мука, сахар, бобовые и рис. Было видно, что туда повадились мыши, но множество продуктов остались нетронутыми. В изобилии были и всевозможные специи и добавки, необходимые шеф-повару, чтобы приготовить блюда для сотен гостей.

Шеф-повар был приверженцем утонченной интернациональной кухни, но у него хранился солидный запас сухих конских бобов, нута, чечевицы и белой фасоли. В большом количестве также имелись банки с томатной пастой и овощами – на случай, если закончатся запасы свежих, и галлоны сгущенного молока с сахаром и без сахара.

У Ирини глаза на лоб полезли. Она не могла представить такое количество продуктов и после жизни впроголодь в течение нескольких недель вздохнула с облегчением.

– Мария, только взгляни, сколько здесь сыра халлуми! – воскликнула Ирини.

Пусть у них не будет мяса, но голодными она своих близких не оставит!

Готовить приходилось для огромного числа гостей, и помощники шеф-повара постарались облегчить себе жизнь: имелись промышленные запасы бульонных кубиков и кунжутной пасты. На соседней полке стояли громадные банки с маринованными грибами и каперсами. Хватало и прочих базовых ингредиентов: оливкового масла, соли, перца, сушеных трав и множества специй. Все блюда будут обильно сдобрены.

Ирини взглянула на верхние полки и поняла, что проблем с приготовлением десертов у нее тоже не будет. Там стояли двадцатифунтовые коробки с цельными орехами и пакеты с колотыми, а также с сухофруктами – кишмишем, изюмом, финиками и инжиром. В большущих стеклянных банках хранились запасы фруктов в сиропе: черешня, инжир, айва, тыква, грецкие орехи. А такого количества меда она в жизни не видела!

К восторгу Мехмета, нашлись и плитки шоколада. Он никогда таких не видел! Похоже, они предназначались какому-то гиганту с громадными ручищами. Ему дали всего один мягкий квадратик, и он с трудом смог его доесть.

Ирини сияла от радости. Она сама чувствовала себя как ребенок, попавший в кондитерский магазин, и ей не терпелось приняться за стряпню.

– Маркос, да мы можем здесь жить до скончания века, – улыбнулась она сыну. – Давай попробуем включить духовой шкаф?

Ирини перебирала в уме рецепты, которые знала с детства, и те, которыми пользовалась в первые годы замужества, когда мясо было непозволительной роскошью, а рыба появлялась на столе только изредка. Она знала тысячу способов, как приготовить вкусные блюда из бобов, риса и специй, а количество сластей, которые она могла создать из муки, сахара, орехов и масла, было практически безгранично.

Маркос заметил, как оживилась мать.

– Хорошо, мама, сделаем это, как только закончим нашу экскурсию, – предложил он. – Кстати, отец попросил показать, где хранятся бутылки.

Ирини бросила на сына неодобрительный взгляд.

– Мы не знаем, как долго здесь пробудем, – пожал он плечами. – Он без этого не может.

– Да знаю я, – буркнула мать. – Но…

– Похоже, это облегчает ему жизнь, – заметил Маркос.

Из кухни он повел их в бальный зал, и мать с сестрой чуть не потеряли дар речи.

– Ох… Ах… Бог мой… Только взгляните… В жизни такого не видела!

Мозаика, мебель, гардины, фрески и тысячи других мелочей в убранстве отеля – все поражало их и приводило в восторг.

Несколько часов спустя семьи собрались за столом. Ирини предложила накрыть стол на кухне, за которым обычно ел персонал, но Маркос настоял, чтобы, по крайней мере, в первый раз они ели в бальном зале.

Без всякой помощи Ирини приготовила три вкуснейших блюда, да еще испекла целый противень теплой пахлавы. Маркос спустился в винный погреб и выбрал вино, достойное кулинарных шедевров матери.

Он сервировал стол, за которым обычно восседали хозяева и почетные гости, серебряными приборами и хрустальными бокалами, разложил накрахмаленные салфетки, зажег свечи в канделябрах на стенах. Усадил мать на саламисский трон, на котором обычно сидела Афродити, а отца рядом с ней. Сам сел по другую руку от матери. Марии с Паникосом отвел места справа от себя, а мужчин семьи Ёзкан посадил напротив.

Когда все расселись, Маркос произнес тост.

– Стин ийя мас, – сказал он. – За ваше здоровье.

Все подняли бокалы, кроме Халита. Он недоверчиво попробовал приготовленную Ирини еду. К его изумлению, она оказалась превосходной и знакомой на вкус. Хусейн и Мехмет уплетали все за обе щеки.

– Даже лучше, чем мама готовит, – громко объявил малыш.

Отец бросил на него сердитый взгляд, на мгновение обрадовавшись, что жена осталась в номере.

Ирини Георгиу распирало от гордости: еще бы, все едят с аппетитом и просят добавки!

Наверху Эмин смотрела в окно. Ее преследовали видения. Перед глазами проплывали лица родных, жестоко убитых. Она представляла свою любимую сестру. Убили ли ее первой или ей пришлось смотреть, как терзают ее дочерей? Были ли они изнасилованы? Неужели их закопали живьем? Как сильно они страдали? Наверное, она никогда не узнает ответов на эти вопросы, но никогда не успокоится. Эмин мучила неизвестность.

Временами она чуть не теряла разум от горя. Удалось ли выжить мужу ее сестры и их двоим сыновьям? Может, лучше, если не удалось… А что стало с остальными ее тремя сестрами и их детьми?

Она постоянно думала об Али. Если растерзали невинных женщин, то что могли сделать с солдатами?!

Ей в номер отнесли еды – всего понемногу, но она ни к чему не притронулась.

– Ей просто нужно дать время, – повторяла Ирини Халиту. – Ей просто нужно дать время.

В Никосии Саввас и Афродити пытались выжить. Хотя их рацион был не столь разнообразен, как у Георгиу и Ёзканов, Афродити чувствовала себя значительно лучше. Все симптомы дизентерии прошли, и через несколько недель она обнаружила, что впервые со времени отрочества немного прибавила в весе.

Даже если бы она привезла свои вещи из Фамагусты, теперь они бы на нее не налезли. Хорошо еще, что юбки матери были на широкой резинке.

Как Ирини в Фамагусте, владелец ее любимой кондитерской создавал множество аппетитных, хотя и не способствующих стройности фигуры шедевров – из муки, меда, масла, орехов и специй. Афродити понимала, что должна прекратить туда наведываться, но ее привлекали не только вкусные сласти.

День за днем она сидела за столиком у окна, высматривая владелицу своего кольца. В одни дни ожидание было напрасным, а в другие та приходила всегда вместе со своими подругами.

«Какие они разряженные и самодовольные, как нелепо выглядят на фоне полуразрушенного города», – думала Афродити. Видимо, их мало волновало случившееся. Афродити даже испытывала зависть к этой дружной компании, которая не замечала того, что происходит за пределами кондитерской. Похоже, они и ее не замечали, настолько были поглощены веселым разговором и едкими шутками. Если бы женщина зашла в кафе одна, Афродити смогла бы спросить, откуда у нее это кольцо. Но подруги всегда держались вместе, словно нить жемчуга без застежки.

Она старалась не смотреть на них. Не хотела, чтобы ее заметили. Знала, что, несмотря на кулон с аквамарином, выглядит безвкусно и бедно одетой.

Однажды женщина с кольцом пришла одна и села за столик. Это была идеальная возможность поговорить с ней. Афродити уже собиралась задать вопрос, когда кое-что заметила: на женщине, помимо кольца, были еще и серьги! Афродити побледнела. Если бы она заказала пирожное, кусок не полез бы в горло.

Пока Афродити старалась взять себя в руки, звякнул дверной колокольчик. Дверь открылась, и в кафе танцующей походкой впорхнули подруги женщины. Сегодня они были разодеты еще больше, чем обычно.

– Хронья Пола, Катерина! – прощебетали они хором. – Поздравляем именинницу! Долгих лет!

Едва они уселись, как им сразу же принесли кофе, огромный торт и семь тарелок.

– Панагия му! – взвизгнула одна из женщин. – Твой супруг не поскупился! Вы только взгляните на эти серьги!

Все по очереди стали рассматривать подарок. Серьги и в самом деле были восхитительны.

– Георгос говорит, сейчас выгодно делать вложения только в бриллианты. Я не собираюсь с ним спорить, – ответила владелица украшения с напускной скромностью.

– Мой муж говорит то же самое, – сообщила женщина с пышной прической, – но дело ограничивается только разговорами… Я не такая счастливица, как ты!

– Возможно, тебе стоит…

Афродити не слышала продолжения фразы, поскольку женщина прикрыла рот рукой. Подруги хором прыснули от смеха и принялись за торт.

Афродити выскользнула из кондитерской. Ее так затошнило, будто она съела двадцать кусков торта Катерины. В ушах все еще звенел их смех, хотя кафе давно осталось позади.

Теперь ей были известны имена человека, который купил ее украшения, и его жены. Узнать, кто они, будет нетрудно. Никосия – город маленький, и людей с такими деньгами осталось немного. Их связь с политиком, жену которого она узнала, может вывести ее на них.

Но дело было не только в этом. Она увидела драгоценности, которые, как она знала, хранились в сейфе, и это только усилило ее беспокойство за Маркоса.

С ним наверняка что-то стряслось! Если бы он был в Никосии, он бы ее нашел, ведь ему известен их адрес. Но он не объявился. Маркос единственный, у кого были ключи от сейфов и кто знал коды. Вдруг его заставили их открыть? Что, если он сейчас в плену в Фамагусте? Ей стало дурно от одной этой мысли.

Она должна туда вернуться – только так можно все выяснить.

Афродити понимала, что попасть в Фамагусту практически невозможно. Но должен же быть какой-то выход! Она не знала, как попросить помощи у Савваса, не раскрывая правды. Да и в любом случае они почти не разговаривали. Придется продать единственную драгоценность, которая у нее осталась. Судя по женщинам в кафе, в городе должен быть рынок.

Ломбарды уж точно работали. Многие были готовы заложить и продать все, что угодно, чтобы купить еду. У людей остались кое-какие ценности, и они были рады выручить за них хоть какие-то деньги.

Через несколько дней Саввас сообщил Афродити, что уезжает на неделю. Он был убежден, что в самом скором времени отели в Фамагусте снова распахнут двери перед гостями, но хотел изучить и другие возможности для бизнеса на южном побережье. Многие отельеры и строители были напуганы и собирались покинуть остров, поэтому ожидался обвал цен на недвижимость.

Он оставил Афродити немного денег на еду и взял машину. Ей было безразлично, вернется он живым и невредимым или нет.

На следующий день Афродити стояла обнаженная перед зеркалом. Она с ненавистью рассматривала свою округлившуюся талию. Похоже, она сейчас полнее, чем до всех этих ужасных событий! Была злая ирония в том, что она растолстела, когда есть было почти нечего. Вероятно, все дело в хлебе.

Она обратила внимание на свои груди: они набухли, соски увеличились. Повернулась боком и ахнула, пораженная.

– Бог мой! – В ее голосе слышались смятение и радость.

Афродити осмотрела себя со всех сторон. Давно она не разглядывала себя так придирчиво. Ее фигура полностью изменилась.

Она нашла листок бумаги, села на кровать и с трясущимися руками погрузилась в подсчеты. Должно быть, она забеременела в начале августа. А ведь отсутствие менструаций она списывала на болезнь и стресс! Сейчас начало декабря. Кто был отцом, не оставляло сомнений.

Несмотря на обстоятельства, Афродити несказанно обрадовалась новости. Теперь ей просто необходимо найти Маркоса!

Наутро она выкроила время выпить кофе с четой Лоизу, жившей этажом ниже. Афродити провела с ними около часа. Они поделились друг с другом своим опытом войны. Все это время Лоизу оставались в Никосии – ехать им было некуда. Их дети давно перебрались в Англию, но старики не хотели покидать свой красивый остров.

– Артиллерия стреляла каждый день, – рассказывал кириос Лоизу. – Все пылало.

– Но нам повезло, правда? Ведь наш дом уцелел, – подхватывала кирия Лоизу. – На севере у нас остался сад. Уверена, когда-нибудь мы сможем снова туда поехать.

– Нам пришлось заложить несколько вещей, – признался муж.

– Да, цены так подскочили! – поддержала его жена. – Особенно на хлеб!

Афродити насторожилась. Задумалась.

– Какой ужас, – сочувственно проговорила она. – А что вы заложили?

– Серебряные рамки, – ответила кирия Лоизу.

Афродити заметила стопку фотографий на столике.

– Еще икону, – добавил пожилой мужчина. – За нее получили хорошую цену…

– Но сын обещал прислать нам денег, – весело сообщила кирия Лоизу, – как только получим их, выкупим все.

Через несколько минут Афродити вышла из их квартиры с адресом ломбарда.

Она быстро шла по улицам. В душе шевелился страх. Ломбард находился в бедной части города, которая выглядела еще более мрачно из-за разрушенных артиллерией зданий. Афродити проскользнула в помещение ломбарда. Заметив ряд икон в серебряных рамах, она подумала, что одна из них принадлежит Лоизу.

Ростовщик в белом халате был похож на фармацевта. С важным видом он изучил через лупу ее кулон, кольцо и браслет, проверяя подлинность камней. Потом поднял голову. Заметил ее серьги. Афродити не была похожа на женщину, которой принадлежат подобные вещи, но они его явно впечатлили. Ростовщик не мог этого скрыть.

– Очень хороши, – признался он. – Редкого качества.

– Я знаю, – сказала Афродити, – но приходится продавать.

– Могу дать сотню за гарнитур. – Он выложил украшение на прилавок. – Камни безупречны, но больше вы нигде не получите.

Афродити собралась с духом.

– Мне нужны деньги для определенной цели, – сказала она, – но не знаю, сколько это будет стоить. Если бы знала, мне легче было бы принять решение.

Ростовщик снял очки:

– Если вы скажете, что вам нужно, я, возможно, помогу вам принять решение.

Было рано, и других посетителей в лавке не было.

– Можно мне сесть? – спросила Афродити.

На нее внезапно навалилась страшная усталость. Ростовщик подвинул ей стул.

– Слушаю вас, – сказал он.

Возможно, впервые в жизни Афродити почувствовала, что ей нечего терять.

– Мне нужно попасть в Фамагусту…

Мужчина изумленно вскинул на нее глаза. Должно быть, женщина лишилась разума! Мало того что готова продать за сотню фунтов гарнитур стоимостью в полторы тысячи, так еще и собралась в самое опасное место на Кипре! Известно ли ей, что Фамагуста огорожена колючей проволокой и ее патрулируют турецкие солдаты?

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь доставил меня туда, – добавила она.

Значит, она собирается отправиться одна. Должно быть, ее заставляет пойти на это крайняя нужда.

– Что ж… – Ростовщик специально выдержал паузу. – В этом я, пожалуй, смогу вам помочь.

У него уже созрел план. Похоже, эта женщина в состоянии заплатить любую цену, а он так или иначе получит свой куш. Он зарабатывал на отчаянии, а еще на информации, извлекая выгоду из того и другого.

У ростовщика были знакомые, которые за взятку могли без особого риска доставить человека в северную часть острова. Многие греки-киприоты, спасаясь от вторжения, спрятали или даже зарыли в саду ценности в надежде на скорое возвращение. Однако шли недели и месяцы, продолжались переговоры, и люди отчаялись попасть домой в ближайшее время. Все, что им было нужно, – это пересечь линию Аттила, забрать свои ценности и вернуться. Так появилась целая сеть посредников, которые помогали осуществить желаемое. За деньги можно было сделать все, что угодно.

Поездка в покинутый город Фамагусту была совсем другим делом. Турецкие солдаты только и ждали взяток, но проникновение через колючую проволоку представляло собой нечто иное.

– Послушайте, приходите завтра, – сказал ростовщик. – Это обойдется недешево, но выход можно найти. Завтра поговорим.

Афродити собрала свои украшения и вышла.

В ту ночь она лежала без сна, размышляя.

Беременность и радовала ее, и пугала. Афродити положила руки на живот. Как странно, что она не догадалась раньше!

Ей необходимо было выяснить, находится ли Маркос в Фамагусте. От мысли, что она его снова увидит, у нее замирало сердце, и казалось, что ребенок шевелится.

В конце концов Афродити уснула. Ей снилось, что Маркос ждал ее на пляже у «Восхода» и, встретившись, они долго шли босиком вдоль берега по кромке прибоя, взявшись за руки.

Когда она проснулась, подушка была мокрой от слез. Неужели такая радость недоступна? Позже она вернется в ломбард. Это был ее единственный путь к счастью.

Было пять вечера. Афродити должна была встретиться со своим проводником до наступления сумерек. Времени было предостаточно, но она все равно боялась опоздать. Что-то ей подсказывало, что ростовщик вряд ли проявит сочувствие.

В душе смешались страх и возбуждение.

Улицы не освещались, и она шла осторожно, чтобы не споткнуться о вывалившиеся из разбитой мостовой булыжники или куски каменной кладки. Ботинки были жесткие и неудобные, и ей казалось, что на ногах у нее деревянные колодки.

Людей на улицах почти не было. Афродити миновала группу греческих солдат, стоявших на углу, но они, похоже, не обратили на нее внимания. Они курили и смеялись над анекдотом, который рассказывал товарищ. Афродити увидела женщину с двумя маленькими детьми. Они выглядели очень бедными, но в руках у девочки была буханка хлеба. Афродити почувствовала его аромат, когда они проходили мимо.

Ей вдруг страшно захотелось есть. Любимая кондитерская находилась неподалеку, но она не могла пойти туда сейчас – времени уже не оставалось.

Наконец Афродити добралась до назначенного места встречи. Свет в лавочке не горел, на окне висела табличка: «Клейсто» – «Закрыто». Она едва не расплакалась.

Афродити уставилась на темную витрину, делая вид, что рассматривает выставленные в ней товары. Там было множество настенных и наручных часов, серебряных рам, икон и других ценных вещей. Когда-то они были дороги их хозяевам – теперь же выглядели просто хламом.

Афродити была на улице одна.

Она представила, что ее аквамарины лежат в укромном месте где-то внутри лавочки. Возможно, их уже продали. Было не время для переживаний, но Афродити вдруг заволновалась. Неужели ее обманули? У нее был всего лишь клочок бумаги без какой-либо подписи.

Спустя мгновение рядом с ней притормозил джип. Стекло опустилось, и мужской голос резко спросил:

– Папакоста? – (Афродити кивнула.) – Садитесь.

Прошло время, когда ей открыли бы дверь. Она еще к этому не привыкла.

Водитель не заглушил мотора и, едва она села на пассажирское место, рванул с места.

– Значит, так. Я довезу вас до перекрестка в десяти милях от Никосии. Там будет ждать человек. Оставшиеся двадцать миль повезет он. Потом пойдете пешком. – Он был краток и говорил с греческим акцентом.

– Пешком? – воскликнула Афродити. – Но…

– Там недалеко. Вы будете не одна, – раздраженно перебил ее водитель. – Потом, если повезет, вас встретят у колючей проволоки.

Если повезет… Он произнес это так буднично. Что она могла возразить? Какой у нее был выбор?

Афродити прижала к груди сумочку. Джип уже выехал на окраину города, дорога была вся в рытвинах и усыпана гравием. Раньше она не была такой разбитой. Афродити пыталась определить, насколько изменилось все вокруг, но в темноте ничего не было видно. Они тряслись по ухабам, иногда резко сворачивая, чтобы объехать выбоину.

Водитель дал понять, что поддерживать разговор не намерен. По большей части он смотрел в боковое окно, а не через лобовое стекло, что приводило Афродити в ужас. К счастью, других машин на дороге не было. Вскоре они остановились. Водитель закурил сигарету. Афродити повернулась к нему, ожидая объяснений, и впервые заметила, что на вид ему было лет восемнадцать. Парень молча мотнул головой в сторону, указывая, где ждет ее на дороге второй проводник.

Она открыла дверь и спрыгнула на землю. Ожидавшая ее машина стояла с погашенными фарами и выключенным двигателем. Казалось, она была пустой.

Нервничая, Афродити двинулась к машине. Сердце выпрыгивало из груди. Джип уже уехал. Подойдя ближе, она увидела, что кто-то сидит на водительском месте. Человек спал. Она постучала по стеклу, мужчина вздрогнул и проснулся. Даже не глянув на Афродити, он отчитал ее за опоздание. Спорить было бесполезно – она полностью в руках этих людей.

Новый водитель был еще хуже предыдущего. Говорил мало, но постоянно бормотал ругательства. По выговору Афродити поняла, что он грек-киприот.

– Вы уже возили людей в Фамагусту? – спросила она, нервничая.

– Нет, – отрезал он. – Никто не хочет туда возвращаться. Слишком опасно.

Эта часть поездки тянулась бесконечно. От сигаретного дыма ее подташнивало, но вскоре, к ее несказанному облегчению, машина стала сбавлять скорость.

– Выходите, – бросил водитель, рванув ручной тормоз.

– Но здесь никого нет, – возразила она.

Афродити гадала, сколько людей получили свою долю из уплаченных ею денег. За обходительность им точно не заплатили.

– Не могу же я просто стоять здесь, невесть где. – Она пыталась скрыть тревогу.

– Я ждать не собираюсь, – буркнул он. – Мне за это не заплатили.

– Но разве нас не должны были встретить?

– Понятия не имею, – грубо отрезал водитель. – Мне велели доставить вас сюда, я и доставил.

Мысль о том, что она останется одна в незнакомом месте, вселяла ужас. Афродити уже была готова бросить свою затею и попросить отвезти ее обратно.

– Вон Фамагуста, – ткнул пальцем водитель. – Можете пешком дойти.

Выглянув в окно, Афродити увидела мрачные очертания зданий. Город, который она любила, стоял во тьме. Да он же совсем рядом, как это она раньше не поняла! Все-таки она добралась до своего дома.

Кто-то шел им навстречу. Мужчина. Стройный, среднего роста. Казалось, он взялся ниоткуда. На мгновение Афродити почудилось, что это Маркос. Маркос пришел ее встретить! Ей хотелось выскочить из машины и броситься ему навстречу.

– Вот и ваш проводник, – сказал водитель.

Она вышла из машины и, не сказав ни слова, захлопнула дверь.

Теперь, когда мужчина подошел ближе, Афродити удивилась, как она могла принять его за Маркоса. Он был примерно одного с ним возраста, но более плотный, и она заметила, что у него не хватает нескольких зубов. На лице застыла улыбка. Темные провалы вместо зубов придавали ему зловещий вид.

Выяснилось, что он не говорит по-гречески. И английского тоже не понимает.

– Фамагуста? – Из-за отсутствия передних зубов он шепелявил.

«Будто здесь есть еще какой-то город», – подумала Афродити и кивнула.

Они шли рядом. Афродити натерла ноги, но упорно двигалась вперед. Город приближался, и она стала различать отдельные здания – невысокие многоквартирные и частные дома.

Вокруг расстилались поля. Они миновали несколько разрушенных домов и пустых темных ферм. Время близилось к полуночи, похолодало. Афродити пожалела, что не надела чего-нибудь потеплее. И хотя они шли быстро, она дрожала. Ее охватил страх.

Колючую проволоку она заметила, лишь оказавшись в ста ярдах от нее. Афродити повернулась к спутнику, чтобы увидеть его реакцию, но тот молча достал из кармана кусачки.

Тишина угнетала. Она вспомнила последние минуты в городе, когда все бежали: шум автомобильных двигателей, гудки клаксонов, крики, гул самолетов над головой. Теперь стояла полная тишина. Она слышала лишь, как колотится ее сердце.

Быстро и ловко проводник перекусил проволоку и пропустил ее. Заделывать проем не стал. Вероятно, они вернутся назад тем же путем.

Послышались голоса. Говорили на турецком.

Проводник схватил ее за запястье. Афродити инстинктивно отпрянула, растерявшись и испугавшись. До сих пор он казался не таким грубым, как первые двое мужчин, и она не сразу поняла, что он не собирается срывать с нее часы. Он тыкал в них, пытаясь что-то объяснить. Что-то шептал, стучал по циферблату и показывал два пальца. Афродити догадалась: она должна вернуться через два часа. Голоса приближались, и она сообразила, что щербатый турок-киприот передает ее кому-то другому.

Появились два турецких солдата. Афродити оглянулась и увидела, что ее проводник уже исчез. Она едва стояла – от страха у нее дрожали и подкашивались ноги.

Солдат, сложив руки на груди, молча с презрением оглядел ее с ног до головы. Он был плотного телосложения, с усами. Второй солдат, выше ростом и с более светлой кожей, закурил сигарету, затянулся и спросил:

– Что вам здесь нужно?

Он обратился к ней на греческом, и Афродити подумала, что это хороший знак. Вопрос казался вполне логичным, но она его не ждала. Правду она сказать не могла, надо было что-то придумать.

– Я хочу увидеть наш отель, – сказала она.

– Наш отель… – насмешливо повторил он.

Первый солдат засмеялся. Афродити поняла, что он тоже понимает греческий. Обоих развеселило слово «наш», в особенности учитывая обстоятельства.

– Тогда пойдемте в «наш» отель.

Их высокомерный сарказм уже достаточно напугал ее, но, когда один солдат взял ее под руку и потянул за собой, Афродити похолодела от страха.

– Нам ведь в сторону моря? Так?

Афродити кивнула. Изо всех сил она сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Что бы ни случилось, нельзя показывать им своего страха.

Второй солдат тоже подхватил ее под руку, и они двинулись вперед, как закадычные друзья. Оба были выше ее ростом, шли размашистым шагом, и ей было тяжело поспевать за ними. Афродити старалась как могла, ноги ее были стерты в кровь, а она не могла даже опустить голову, чтобы взглянуть на них.

– Паракало… Пожалуйста, – прошептала она. – Чуть помедленнее, мне за вами не угнаться.

Солдаты сказали что-то друг другу по-турецки, но не сбавили шаг. Притворились, что не расслышали, хотя изображали дружелюбие.

Зажатая между солдатами, Афродити смотрела на заброшенные улицы. Она не верила своим глазам. Между булыжниками выросла трава, магазины разграблены. Это был чужой город. Она не узнавала его. Фамагуста лишилась души.

Несколько раз они встречали другие группы солдат и останавливались переброситься парой слов. Афродити не понимала, о чем они говорили, и от этого ей становилось еще страшнее. Если бы не ленилась и учила язык лучше, ей бы это сейчас пригодилось.

В Никосии она стеснялась своей внешности, но сейчас была рада, что выглядит как простая женщина средних лет. Солдаты, которые им встречались, оглядывали с любопытством плохо одетую гречанку-киприотку в поношенном макинтоше и платке на голове, но быстро теряли интерес.

Казалось, они никуда не спешили – болтали, угощали друг друга сигаретами, передавали по кругу бутылку виски. Никто не ждал нападения. Было очевидно, что патрулирование пустынных улиц, единственными обитателями которых были крысы и мыши, – это чистая формальность. То, что солдаты были пьяны, никак не мешало им исполнять их бессмысленные обязанности.

Больше всего Афродити беспокоило то, что у нее было всего два часа. Время шло, но она понимала, что указывать на это не имело смысла.

Когда перед глазами появился первый отель, высокий солдат поинтересовался:

– Так, где же «наш» отель?

Его приземистый товарищ вел себя более агрессивно.

– Пу? – повторял он. – Где?

В голове мелькнуло: может, лучше не приводить их в «Восход», чтобы у них не сложилось мнение, что она богата? Но Афродити отбросила эту мысль. Раз уж она проделала весь этот путь, то должна добраться до цели. Она все еще лелеяла надежду увидеть Маркоса или, по крайней мере, узнать, что с ним стряслось. Это придавало ей мужества. Иначе она бы на коленях умоляла солдат отвести ее назад к колючей проволоке.

– Отель называется «Восход», – сказала Афродити. – Находится в дальней части пляжа.

Солдаты снова стали обсуждать что-то на турецком. Она почувствовала, что их настроение переменилось. Что было тому причиной, она не имела понятия, но ей стало еще страшнее.

Афродити знала: даже если продолжать идти так же быстро, до отеля еще минут десять хода. Только надежда помогала ей переставлять ноги, но и та стала покидать ее, когда Афродити увидела, в каком состоянии находится город. Вряд ли здесь кто-то живет… Они шли по проспекту Демократиас, потом по улице Эрму, где располагались ее любимые магазины. Теперь их витрины были разбиты. Все вокруг было разрушено.

Наконец показались отели. Стекла в некоторых были выбиты. Случилось ли это в результате бомбежек или разграбления – кто знает…

Впереди Афродити увидела «Восход». Отель стоял невредимый, но погруженный в полную темноту. До него оставалось не более ста ярдов. Удивительно, как надежда и волнение прибавляют сил!

Солдаты остановились у небольшого гостевого дома напротив отелей.

– Подождем здесь, – сказал высокий. – Наши друзья доставят вас туда, куда вам надо…

В четвертый раз Афродити передавали с рук на руки, но отчаянное выражение ее лица их не тронуло. Перед ней возникли два других солдата. Они были старше, чем первая пара, – их вьющиеся волосы тронула седина. На одном поверх формы была шинель.

Афродити почувствовала, что от них разит спиртным. Один схватил ее за подбородок, оцарапав кожу. Сказал что-то по-турецки, и все засмеялись.

Вероятно, первые два солдата объяснили им, куда она хочет попасть, и новые сопровождающие направились к «Восходу». Она безропотно поплелась за ними, догадавшись, что эти не говорят на греческом.

Солдаты отволокли Афродити к гостевому дому и забросили в джип. Те двое, что были помоложе, снова появились и отвезли ее к ограде из колючей проволоки. Боль волной накатила на нее, и только благодаря ей она поняла, что жива. Спасительные видения исчезли. Джип трясло на разбитой дороге, и каждый ухаб или камень, попавший под колеса, отзывался в ее теле жгучими муками.

На обратном пути Афродити овладела полная апатия. Она не испытывала ни страха, ни тревоги, ни волнения. Ей было безразлично, откуда она едет и куда, жива она или мертва. Она даже была не способна впасть в отчаяние. Возможно, теперь это был единственный способ остаться в живых. Ничего не чувствовать. Совершенно ничего.

До этого Афродити часто думала о ребенке, но теперь не могла думать даже о нем. Возможно, так выглядит медленное умирание.

На обратном пути Афродити сопровождали те же люди, что и раньше. Грубоватый грек непрерывно курил, но все же заметил ее ужасное состояние. Он сунул молчаливой пассажирке свою бутылку с водой. Для Афродити это было проявлением неземной доброты. Она сделала несколько глотков.

– Нашли, что искали? – поинтересовался он.

Афродити не ответила – ее охватил стыд. Она чувствовала, что глаза и губы распухли, а плащ весь в грязи, но, возможно, он не заметил этого в темноте. Внезапно она поняла, что потеряла туфли и сумку.

Добраться домой от лавки ростовщика босиком было немыслимо, и она попросила водителя подвезти ее поближе к дому. Тот не возражал – ему было по пути.

Он высадил ее на улице, где была квартира ее родителей. Афродити выбралась из машины и поплелась, хромая, к дому. У нее не было ни сумки, ни ключа, ни жемчужины.

Наверху на балконе заливалась канарейка, старательно выводя мелодию. Было шесть утра, и птица радостно встречала рассвет. Кирия Лоизу как раз кормила свою любимицу. Увидев Афродити, застывшую на месте, старушка поспешила вниз.

– Я потеряла ключ. – У Афродити едва хватило сил пробормотать эти слова.

– Не беспокойтесь, милая! – Кирия Лоизу постаралась не показать, как потрясена видом молодой соседки. – Ваши родители всегда оставляли запасной ключ у меня. У них тоже хранится мой ключ. Сейчас найду.

Подхватив Афродити под руку, она провела ее в вестибюль. Ключ она извлекла из старой жестяной коробки. Обняв Афродити за плечи, старушка открыла дверь, и они вошли в квартиру.

– Думаю, нужно снять грязную одежду и умыться, – сказала кирия Лоизу.

Афродити села. Она не могла даже расстегнуть плащ: несколько пальцев были сломаны, и она была беспомощна, как ребенок. Кирия Лоизу осторожно помогла Афродити раздеться.

Добрая соседка увидела, что под грязным плащом платье было порвано и запачкано кровью.

– Несчастное дитя, – причитала она. – Бедная моя маленькая овечка…

Ей удалось раздеть Афродити до нижнего белья, и только тогда стало видно, как сильно та избита. Синяки на плечах и спине из красных превратились в лиловые, глаза так распухли, что почти не открывались. Афродити била дрожь. Кирия Лоизу подняла ее, чтобы отвести в душ. На кровати в том месте, где сидела Афродити, постель пропиталась кровью.

– Бедняжка моя! – ахнула старушка. – Кажется, придется посылать за доктором.

Афродити покачала головой.

– Не надо, – пробормотала она едва слышно.

Она чувствовала, как по ногам струится теплая кровь, но не хотела ненужных вопросов. Ей хотелось лишь согреться и уснуть. И хорошо бы никогда не просыпаться. Так было бы лучше всего.

– Тогда давайте-ка отправимся в ванную, – сказала кирия Лоизу.

Она нашла свежие полотенца и повела Афродити за руку. Состояние молодой женщины привело старушку в ужас. Что с ней стряслось? Может, попала в автомобильную аварию? Или на нее напали грабители? Кирия Лоизу старалась не думать о том, что случилось. Она знала одно: Афродити нужен горячий душ. Прежде чем задавать какие-то вопросы, необходимо помочь бедняжке привести себя в порядок.

Осторожно, с помощью губки и мыла, она помогла Афродити помыться.

Больше всего пожилую соседку беспокоило то, что та молчала. Словно не чувствовала ничего. Афродити терпела, не издав ни звука, пока кирия Лоизу обрабатывала раны антисептиком и бинтовала сломанные пальцы. У нее был отрешенный вид, словно душа ее где-то далеко. Словно комната, в которой выключили свет…

Вытерев Афродити насухо, кирия Лоизу помогла ей надеть ночную сорочку и уложила в постель. Потом включила отопление и нашла пледы в ящиках.

Села рядом и посмотрела на Афродити. Молодая женщина явно пережила потрясение и была не в себе.

– Вы уверены, что не нужен доктор?

Афродити кивнула, не отрывая головы от подушки. Ребенка теперь ничто не спасет.

Кирия Лоизу приготовила отвар из трав, которые нашла в буфете, и добавила в него меда. Афродити даже не притронулась к питью.

– Когда возвращается кириос Папакоста? – спросила соседка.

– Сегодня, – прошептала Афродити и закрыла глаза.

Когда она уснула, кирия Лоизу вернулась в свою квартиру, чтобы приготовить еду.

Афродити разбудил аромат супа и голоса. Один из них принадлежал Саввасу. Не желая отвечать на вопросы мужа, она снова закрыла глаза.

Афродити слышала, как кирия Лоизу объясняла Саввасу, что его жена, вероятно, попала в аварию, но обязательно скоро поправится.

Она слышала, как Саввас подошел к кровати. Потом шаги удалились, хлопнула входная дверь.

Вскоре после этого в комнату неслышно вошла соседка.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она шепотом.

Кирия Лоизу подняла одеяла и увидела, что простыни снова нужно менять.

– Чистые простыни в шкафу в ванной, – сказала Афродити тихим голосом.

Соседка быстро и умело поменяла белье, не тревожа Афродити.

– Я когда-то была медсестрой, – объяснила она.

Аккуратно заправила уголки и протянула Афродити градусник.

– Нужно померить температуру. Если у вас жар, придется вызывать врача. Если нет…

– Спасибо вам. Вы так добры.

– Ерунда. Милая, если вы хотите что-то сказать, не стесняйтесь. Если не хотите, я пойму. Что случилось, то случилось. Его не вернешь.

Пожилая женщина свернула простыни, пропитавшиеся кровью.

– Отнесу вниз, постираю, – сказала она. Потом посмотрела на градусник. – Нормальная, – сообщила она и укрыла Афродити одеялом.

Какое-то время соседка хлопотала в комнате.

– У меня однажды был выкидыш, – сказала она буднично. – Поэтому знаю, что необходимо есть. Я вам сейчас что-нибудь принесу.

Когда всех одолела приятная усталость, двое старших мужчин отправились дежурить на крышу, а остальные пошли спать.

Хусейн вышел на свой балкон и стал ждать. Обнаружив, что Маркос свободно выходит и приходит, он еще сильнее почувствовал себя словно запертым в клетке. И хотя у них выработался определенный ритм подобия жизни, на самом деле они были будто на карантине, отрезанные от остального мира и его событий. Чем бы ни занимался Маркос, он это делал для себя. Хусейн в этом не сомневался.

Несколько дней спустя он пошел за Георгиу следом и увидел, что того кто-то поджидал по ту сторону ограждения. Маркос передал этому человеку какие-то свертки. Тот взял их и развернул. В лунном свете блеснул металл.

В обмен человек протянул Маркосу конверт. С видимым удовольствием тот опустил его в карман пиджака и повернул обратно.

Хусейн понял, что Маркос не собирается выходить за ограждение, и, если он хочет вернуться в отель первым, необходимо спешить. Он развернулся и побежал, постоянно оглядываясь назад. Пожарную дверь он оставил на щеколде, потом ринулся в холл.

Он остановился, чтобы отдышаться, и понял, что успел вовремя. Через несколько секунд Хусейн услышал, как скрипнула дверь, закрытая изнутри. Вероятно, Георгиу тоже бежал. Хусейн не успел подняться по лестнице, когда появился Маркос. Пришлось спрятаться за одной из огромных колонн, которые якобы поддерживали потолок.

Хусейн видел, как Маркос через холл прошел к двери, ведущей в ночной клуб, быстро открыл ее и спустился вниз.

В дневное время Георгиу строго следил за тем, чтобы дверь была всегда заперта, но на этот раз даже оставил ключ в замке, так как был уверен, что его никто не видит.

Сердце Хусейна учащенно билось после бега, а теперь застучало еще сильнее. Он выскользнул из-за колонны и отворил дверь. Потом быстро спустился по застланным ковром ступеням в подземный мир Маркоса.

Слева была дверь, ведущая в сам ночной клуб. Хусейн приоткрыл ее, увидел, что за ней темно, и снова закрыл. Внезапно справа по коридору мелькнул свет фонаря. Соблазн был велик, но и риск тоже. Он снял ботинки и бесшумно двинулся на дрожащий отблеск. И внешняя, и внутренняя дверь хранилища были приоткрыты, и в щель Хусейн заметил Маркоса.

Кое-что из увиденного его не удивило. Зато другое просто ошеломило.

На столе перед Маркосом лежала куча оружия. Это и ожидал увидеть Хусейн: он уже догадался, что молодой Георгиу торгует именно им. Сейчас и греки, и турки-киприоты были готовы отдать все, чтобы получить то, чем они смогут защитить семью. Каким бы образом оружие ни попало в руки Маркоса, теперь оно ценилось на вес золота. Георгиу взял один револьвер и бережно провел пальцами по барабану. Потом завернул каждый ствол в тряпку и убрал в сейф. Хусейн успел рассмотреть пачки коричневых конвертов, которые, видимо, содержали плату за предыдущие сделки.

Маркос вернулся к своему занятию. Хусейну было хорошо видно его лицо, освещенное снизу дрожащим светом небольшой керосиновой лампы: оно было преисполнено дьявольской жадности. Ошибиться было невозможно – в приглушенном свете Хусейн это видел как нельзя лучше.

Всю поверхность стола занимали аккуратные стопки маленьких коробочек и гора бархатных мешочков. Маркос доставал драгоценности и выкладывал их на стол. Сосредоточенно что-то подсчитывал и делал пометки в блокноте.

Хусейн видел горы блестящего золота и сверкающих драгоценных камней. Немыслимые сокровища.

Маркос взял три или четыре украшения и небрежно сунул их в карман. Остальное аккуратно упаковал и убрал обратно в сейф.

Хусейн попятился и вскарабкался по лестнице. Он понял, зачем Маркос регулярно покидал город. Деньги, оружие и золото. Теперь все стало ясно.

Запирая сейфы, Георгиу настороженно поднял голову – ему послышался какой-то шум. Нет, никого. Он собрал свои бумаги и с удовлетворением взглянул на столбцы цифр.

В июле Маркос понял: то, что он хранил в сейфе для брата, стало предметом вожделения многих. После вторжения не только оружие, но и золото выросло в цене. Кроме драгоценностей Афродити, стоимостью не менее нескольких сотен тысяч фунтов, он хранил ожерелья, браслеты и кольца хозяев нескольких ювелирных магазинов. Маркос заверил их, что бронированные двери и коды сейфов хранилища в «Восходе» делали его самым безопасным местом на всем Кипре. Люди с готовностью доверили ему свои ценности. Некоторые вручили Маркосу на хранение свои самые лучшие изделия еще 20 июля, когда первый турецкий десант высадился на севере.

С тех пор недвижимость, земля и акции – все резко обесценилось, и Маркос стал одним из немногих на острове людей, обладавших реальным богатством. Была лишь одна загвоздка: ему катастрофически не хватало места для хранения такого огромного количества наличных денег и драгоценностей, оказавшихся у него в руках.

Афродити не вставала с постели несколько недель. Кирия Лоизу исполняла роль медсестры, и Саввас был ей очень благодарен. Он был рад, что соседка навещает его жену. Сам он перебрался в отдельную комнату.

Кирия Лоизу буквально не отходила от постели Афродити – перевязывала раны, меняла простыни и держала ее за руку. Было ясно, что та не хочет говорить о происшедшем, и пожилая женщина догадалась, что Афродити еще и скрывает что-то от мужа.

Саввас поверил в то, что жена поскользнулась и упала с лестницы. Это объясняло сломанные пальцы и синяки на лице. Он задавал вопросы, но не настаивал на ответах. По мере того как жизнь налаживалась, его природный оптимизм набирал силу, и сейчас Савваса больше интересовали коммерческие возможности, которые появлялись на новом Кипре.

В результате поездки в Лимасол Папакоста завел кое-какие деловые связи и уже вел переговоры о покупке нового отеля.

– Понимаю, должно пройти время, – разглагольствовал он, – но мы должны думать о будущем. Возможно, нам не удастся вернуть «Восход» так скоро, как хотелось бы. – Он сидел на стуле в изножье кровати и трещал без умолку, не обращая внимания на молчание Афродити. – Ума не приложу, что стряслось с Маркосом Георгиу? – делился Саввас своим недовольством с женой. – Он так и не привез ключи.

Афродити отвернулась, чтобы муж не видел ее лица.

– Синяки проходят, – весело заметил он. – Думаю, надо обновить покрытие на лестнице. Положим что-нибудь, что не скользит. Сейчас полно новых материалов, во всех отелях их используют. Поинтересуюсь ценами.

В тот день кирия Лоизу впервые застала Афродити в слезах. Имя Маркоса Георгиу вызвало в ее памяти тот смутный образ, что привиделся ей в ту страшную ночь в Фамагусте. Внезапно Афродити с ужасом поняла: то была не галлюцинация!

Пожилая женщина взяла ее за руку. Заглянув Афродити в глаза, она увидела в них такое же отчаяние и горе, как в то утро, когда та, избитая, появилась на пороге дома.

До сих пор Афродити молчала, хоть кирия Лоизу о многом догадывалась сама. Но сейчас она была готова поделиться.

– Вам приходилось совершать страшные ошибки… Непоправимые? – прошептала она сквозь слезы.

Кирия Лоизу сжала ее руку.

– Все время от времени совершают ошибки, – мягко сказала она.

– Но не такие, – ответила Афродити. В голосе ее звучала горечь, слезы лились из глаз. Казалось, она разговаривает сама с собой. – Он был там. Все видел. Он все видел!

– Что бы с вами ни приключилось, – успокаивала ее пожилая женщина, – вы в этом не виноваты.

Она не отходила от Афродити в течение нескольких часов. Та все плакала. Подушка промокла. Кирия Лоизу видела: что бы ни совершила эта молодая женщина, она заплатила за это сполна.

Казалось, с того дня раны Афродити стали заживать быстрее. Через несколько недель она уже могла покинуть комнату и спуститься вниз, крепко держась за перила. А с помощью кирии Лоизу даже сумела выйти на залитую солнцем улицу.

Но стоило Афродити вдохнуть полной грудью городской воздух, как она поняла: надо уезжать. Отныне этот запах будет всегда ассоциироваться у нее с Кипром – запах пыли, крысиного помета, запустения, крови и горечи. Повсюду он будет преследовать ее.

– Это вам чудится! – успокаивала ее кирия Лоизу. – Все пройдет, вот увидите! Я, например, никакого зловония не чувствую.

– А я чувствую. И очень сильно, – сказала Афродити, и на ее глаза навернулись слезы. – Я не смогу с этим жить!

В тот же вечер она сообщила Саввасу, что хочет уехать к матери.

Афродити позвонила ей и услышала то, что и ожидала.

– Я знала, ты опомнишься, – удовлетворенно заявила Артемис. – Пошлю кого-нибудь встретить тебя в Хитроу.

Сборы предстояли недолгие, брать ей было нечего.

Услышав известие, ее добрая соседка настояла на походе по магазинам, чтобы купить новую одежду, даже если она и не очень подойдет для английского климата.

– Вы же не можете приехать в мамином платье, – сказала кирия Лоизу. – Ну а там придется купить что-нибудь потеплее.

Через несколько дней Афродити сидела в самолете в аэропорту Ларнаки.

Небо было безоблачным. Когда самолет набрал высоту, она увидела внизу свой остров. Бескрайние зеленые просторы, тихие пляжи, куда выходят черепахи, чтобы отложить яйца… Не верилось, что остров разделен на части и объят кровопролитной войной. Она увидела несколько разрушенных зданий, но апельсиновые рощи, горы и деревни казались не тронутыми войной. Маршрут самолета пролегал в стороне от Фамагусты, и ей не пришлось представлять пустые гулкие улицы и безжизненные дома.

Афродити опустила шторку иллюминатора. Она не хотела видеть, как исчезает из виду земля под ней. Апатия, которая овладела ею после последнего посещения «Восхода», покинула ее.

Способность чувствовать вернулась, а с ней вернулась и боль.

Особенно поражало Хусейна то, как непринужденно Маркос перемещался по городу. Он вел себя так, словно поймать его было невозможно. Казалось, Георгиу уверен: у каждого есть своя цена, за которую его можно купить.

Хусейн следил за Маркосом уже несколько недель. Это стало для него наваждением, но вступить в противоборство ему не хватало смелости.

Однажды ночью он шел за Маркосом по боковой улице, ведущей на основную дорогу. Минут через пятнадцать после того, как тот вышел из отеля, между ним и Маркосом появился одинокий турецкий солдат. Он был на расстоянии тридцати ярдов от Георгиу, и сердце у Хусейна тревожно забилось.

Солдат явно не видел Хусейна, хотя их разделяло примерно такое же расстояние. Похоже, турок давно выследил Маркоса и уже знал о «Восходе».

Несколько минут они шли друг за другом. Внезапно Маркос остановился и нагнулся. По всей видимости, у него развязался шнурок. Хусейн увидел, как солдат вскинул винтовку. Если турок трезв, Маркос станет легкой добычей.

С изумлением Хусейн почувствовал: ему было бы приятно, если бы Георгиу поразила турецкая пуля. А что, если того не убьют, возьмут в плен? Не разболтает ли Маркос тогда о «Восходе»? Этот человек способен на предательство.

Пока подобные мысли проносились у него в голове, Хусейн осматривался в поисках какого-нибудь оружия – металлических прутьев, осколков стекла, обломков разрушенных зданий. Кусок бетона! Он подхватил его на ходу и метнул в солдата. Если он и не попадет в цель, турок отвлечется, а его жертва насторожится.

Хусейн давно не играл в волейбол, но не потерял ни сноровки, ни силы. Точности ему было не занимать. Кусок бетона настиг цель.

Солдат ни о чем не подозревал. Удар пришелся в голову, и он рухнул как подкошенный.

Маркос услышал звук удара, обернулся и увидел солдата, неподвижно распростершегося на земле. Хусейн был на расстоянии нескольких ярдов от него.

Они переглянулись и бросились к безжизненному телу.

– Надо его спрятать, – распорядился Маркос.

Времени на вопросы или объяснения не было. Хусейн даже не успел осознать, что убил человека.

– Быстрее! Если найдут труп, станут искать убийцу, – торопил Маркос.

– Оттащим его подальше от «Восхода», – предложил Хусейн. – На соседней улице есть большой продуктовый магазин. Там в дальнем углу валяется куча пустых мешков и коробок.

Хусейн совершал регулярные набеги на этот магазин, когда они еще не перебрались в отель.

Маркос с Хусейном молча поволокли тело по улице. Оно было очень тяжелым, и они выбивались из сил.

«Вдруг это один из тех, кто напал на Афродити?» – гадал Хусейн. Маркос ни о чем подобном не думал.

Дверь магазина была открыта, и они затащили труп в темный дальний угол и набросали поверх пустые мешки. Обнаружить его смогут только по запаху, но к тому времени от него останутся одни кости.

Маркос взглянул на часы. Он опаздывал и знал, что человек, с которым назначена встреча, начнет проявлять нетерпение. Хусейн ему мешал.

– Зачем ты следил за мной? – спросил он беззаботно, когда они заканчивали свою работу.

Пока они тащили тело, Маркос обдумывал, как завоевать расположение Хусейна. Вполне вероятно, что он следил за ним впервые.

– Хотел посмотреть, зачем ты уходишь из отеля, запретив делать это всем другим, – смело ответил Хусейн.

Они тяжело дышали. Тело было спрятано, но они оставались в мрачной темноте магазина.

– Хотел продать кое-что, – доверительно сказал Маркос. Он наклонился и положил руку на плечо Хусейна, делая вид, что делится секретом и даже признает свою вину. – Знаю, что рискую.

Если бы Хусейн не видел выражения лица Маркоса Георгиу той ночью в хранилище, когда тот любовно гладил оружие и драгоценные камни, он мог бы ему поверить. Однако за последние недели он увидел другого Маркоса и знал, что между тем, кем тот был и кем казался, лежала пропасть.

Хусейн понимал: он единственный, кто знает это. Но он был молод и неопытен и осознавал, какую реакцию это может вызвать у Маркоса. Для него была важна правда.

– Я видел тебя раньше, – признался он. – Не только сегодня.

Маркос растерялся. Откровенность Хусейна обескуражила его. Принимая во внимание, как тщательно он скрывал каждый шаг и как осторожно действовал, Маркос был ошеломлен, что его раскрыли. Такое с ним случилось впервые, и он чувствовал, будто на него направили тысячи прожекторов.

Маркоса бросило в жар от негодования. Как кто-то посмел следить за ним? И что еще важнее, как этот парень, турок-киприот, мог его судить? Маркос редко испытывал гнев, но сейчас в темноте огромного магазина в заброшенной части города его рука непроизвольно скользнула в карман.

В темноте Хусейн не видел лица Маркоса, но хорошо помнил его дьявольское выражение в хранилище. Из кармана показалась рукоятка пистолета. Хусейн и не сомневался, что Маркос вооружен. Еще когда они прятали тело, молодой турок заметил рядом на прилавке нож, которым вскрывали мешки, и сейчас его реакция была молниеносной. Хусейн схватил ржавый нож. Второй раз за этот день ему пришлось сначала действовать, а потом думать. Что ж, иногда приходится убивать, чтобы не быть убитым!

Маркос не ожидал такой прыти от Хусейна: он еще не успел выхватить пистолет, как нож вонзился ему в грудь.

Хусейн однажды помог отцу зарезать козу. Такое же обезоруживающее безмолвие, когда сталь проникает в плоть. Гораздо больше его потряс звук, с которым он вынул нож из тела, и кровь, хлынувшая на землю.

До этой ночи Хусейн не понимал, как легко лишить человека жизни. Он отвернулся, полный раскаяния и ненависти к себе. Прислонился к стене, чтобы не упасть. Руки тряслись так, что нож выпал. Хусейну показалось, что звон металла на каменном полу был слышен за много миль.

Нож вонзился Маркосу в сердце. Он лежал на земле, истекая кровью. Перед глазами Хусейна мелькнула запачканная кровью рубашка его двоюродного брата Мехмета.

Не веря в содеянное, Хусейн оттащил тело к пустым мешкам. Остался кровавый след, который нужно будет зачистить. Маркос оказался намного легче турецкого солдата. Хусейн спрятал тело рядом с первым трупом и забрал пистолет.

На другом конце города у человека, который дожидался Маркоса, в конце концов лопнуло терпение. Он понял, что поставки сегодня не будет, и страшно разозлился. Этот грек-киприот его подвел, несмотря на то что ему, как обычно, было уплачено наперед! Он никогда не задавал вопросов, понимая, что получает превосходного качества драгоценности за полцены. Сегодня он должен был получить самое ценное и дорогое изделие из тех, что ему доводилось покупать. Теперь он чувствовал себя обманутым. Он будет приходить сюда каждую ночь, пока не объявится Маркос. С управляющим «Клер де Лун» он был знаком давно и не собирался прощать ему подобное поведение.

Хусейн возвращался в «Восход». У него подгибались ноги, и он шел спотыкаясь. Солнце только всходило, и Хусейн надеялся добраться до своей комнаты, пока все не проснулись.

Неожиданно дверь номера 105 открылась. Эмин увидела сына – бледного, дрожащего, в окровавленной одежде.

– Хусейн! Аман Аллах! – вскрикнула она. – Бог мой! Что стряслось?

Эмин бросилась в комнату, растолкала мужа и заставила его проверить, спит ли Мехмет.

– Захвати чистую рубашку Хусейна, когда будешь возвращаться, и брюки тоже.

В столь ранний час даже Халит был не в силах спорить. Сонный, он машинально выполнил все, о чем просила жена, и, когда вернулся, застал сына в их ванной.

Только увидев испуганное лицо матери, Хусейн понял, что с ног до головы забрызган кровью Маркоса. Стерев кровь с рук, он перестал дрожать. Его одежда кучей валялась в углу.

– Теперь рассказывай, что случилось, – велела мать, когда он переоделся.

Хусейн рассказал родителям все: как следил за Маркосом, как тот уходил из города, как передавал оружие и драгоценности, хранившиеся в сейфах. Они слушали, не перебивая.

Сначала Эмин не поверила – слишком сильно на нее действовало обаяние Маркоса. Он очаровывал всех – от детей до стариков.

– Думаешь, он продавал драгоценности кирии Папакоста? – спросил Халит.

– Похоже на то, – неуверенно подтвердила Эмин.

Хусейн рассказал и о том, что случилось в эту ночь, и как он убил солдата, который выследил Маркоса.

– Я не Маркоса спасал, – признался он. – А семью Георгиу… И вас.

Слезы хлынули у него из глаз. Хусейн сидел на родительской постели, словно перепуганный малыш, который прибежал, разбуженный страшным сном. Эмин обняла сына. Она не торопила его.

Первое убийство Хусейн не ощутил. Между ним и солдатом не было физического контакта. Наверное, так чувствуют себя те, кто стреляет в человека. С Маркосом все было иначе. Хусейн физически ощущал, как лишил человека жизни. И хотя он защищал свою жизнь, ужас от осознания того, что он убил Маркоса, был огромен.

– Каним бемни, ты вынужден был это сделать, – утешала сына Эмин. – Дорогой мой, у тебя не было выбора.

– Давно надо было это сделать! – Халит в ярости метался по комнате. – Он это заслужил! Пезевенк! Сукин сын!

– Халит! Ш-ш-ш! Ты всех разбудишь, – урезонила мужа Эмин.

Какое-то время они сидели молча. Хусейн понемногу успокаивался. Он выглядел совсем мальчишкой.

– Мама, знаешь, что самое ужасное он сделал?

– Он много чего сделал плохого, – буркнул Халит.

– Чуть тебя не убил? – предположила Эмин.

– Нет! – отмахнулся Хусейн. – Хуже всего, что он не помог кирии Папакосте!

– О чем это ты? – удивилась Эмин.

– Той ночью… Он был там. Мне кажется, он все видел…

Хусейн рассказал обо всем, что видел той ужасной ночью. Родители потеряли дар речи. Но долго Халит сдерживаться не мог.

– Какой мужчина способен на такое? – взревел он.

– Халит! Прошу тебя, тише… Ты всех перебудишь.

– Как сообщить Георгиу? Ума не приложу, – сокрушался Халит. – Они вправе знать, что Маркос мертв.

Эмин заплакала.

– Бедная Ирини… – шептала она сквозь слезы. – Она любит его больше всего на свете.

– Георгиу должны знать, чем занимался их сын, – настаивал Халит.

– Это убьет ее, – сказала Эмин. – Думаю, она все равно не поверит. Так какой в этом смысл?

Они выработали совместный план действий. Главным для Халита было защитить своего сына. Для Эмин это тоже было главным, но она также хотела защитить семью Георгиу и собиралась обращаться с ними как можно мягче.

Наступил июль. Дни стали жаркими, а ночи короткими.

С наблюдательного пункта на крыше Василис и Халит заметили, что патрулирование улиц усилилось. Хусейн тоже это отметил и решил, что это связано с пропавшим солдатом.

Всем было тяжело оставаться в отеле в такую жару. Даже Паникос, который стеснялся купаться из-за своего большого живота, мечтал поплескаться вместе с детьми в волнах. Хусейна звук прибоя манил, словно песни сирен. Как-то ночью он выскользнул через пожарную дверь и осторожно ступил на песок. Зная, что нельзя шуметь, беззвучно нырнул в воду. Хусейн впервые плавал в море один – и вся бескрайняя морская гладь принадлежала всем и никому. Вода вокруг была черной, только изредка в ней что-то светилось. Он держался под водой, только руки и ноги скользили по поверхности.

Хусейн заплыл далеко, лег на спину и стал смотреть на звезды. Ощущение свободы опьяняло.

Халит и Василис наблюдали только за улицей, но даже если бы смотрели в противоположную сторону, то не заметили бы человека в море.

Он поплыл обратно к берегу. Перед ним выстроился ряд бетонных зданий. На краю пляжа огромные краны охраняли строительную площадку Савваса Папакосты. Хусейн вспомнил о могиле, и вода вдруг показалась холодной. Он задрожал.

Перевел взгляд на «Восход» и его темные окна. Отель выглядел таким же мрачным и необитаемым, как и его соседи. Никто бы не догадался, что там живут десять человек. Вдруг Хусейн увидел фары джипа. Автомобиль двигался на север по улице Гиппократа. Почти одновременно ему навстречу выехал другой джип. Хусейн потерял их из виду, из чего заключил, что они остановились перед отелем.

Интересно, видят ли их отец с Василисом с крыши? Хусейн быстро доплыл до берега, выбрался на пляж и побежал к отелю. С него еще капала вода, когда он проскользнул через пожарную дверь. Наспех вытерся полотенцем, которое припрятал за стойкой администратора, стремглав преодолел пятнадцать пролетов и выскочил на крышу.

Затаив дыхание, мужчины наблюдали за происходящим на дороге за парковкой. Хусейн шепотом поздоровался, но они не обернулись, поглощенные тем, что разворачивалось у них перед глазами. Чугунная решетка на воротах была надежной, но до них доносились крики солдат – от них никакая ограда защитить не могла.

– Слышишь, что они говорят? – спросил Василис.

– Нет, слишком далеко, – ответил Халит. – Раньше-то они не проявляли такого интереса к отелю.

– Мне страшно, – признался Василис.

– Я тоже боюсь, – кивнул Халит. – Не нравится мне все это.

– Можно бинокль? – попросил Хусейн.

Настроив бинокль, он направил его на мужчин у ворот. Один был в штатском. Низенький, намного ниже турецких солдат, лысый и с аккуратной бородкой. Хусейн вспомнил, где видел его раньше: это с ним встречался Маркос у прохода в проволочном ограждении.

Прежде всего Хусейн собирался раздобыть солдатскую форму: в гражданской одежде добраться до нужного места было мало шансов.

Он знал только одно место, где можно было достать форму, – магазин, в котором он убил Маркоса. Хусейн отлично помнил это место – забыть происшедшее было невозможно. Через десять минут он уже был там. Сердце Хусейна отчаянно стучало, когда он перешагнул порог. Он знал, что, если не сделает задуманное быстро или начнет колебаться, у него ничего не получится.

Уже на пороге ему почудился запах разлагающейся плоти. Хусейн снял рубашку и обмотал голову так, чтобы закрыть нос и рот. Потом быстро прошел в дальнюю часть магазина и стал разгребать кучу мешков. Крысы еще не добрались до тела солдата, и оно гнило нетронутое.

Хусейн поспешно расстегнул на солдате рубашку и брюки, стараясь не смотреть на лицо. Ботинки снялись легко, потом он стянул брюки. Снять рубашку оказалось труднее. Пришлось переворачивать труп и тянуть сначала за один рукав, потом за второй. Хусейн оставил солдата в одном белье и снова забросал тело мешками.

Он вернулся к входу и хорошенько вытряхнул одежду, чтобы в ней не осталось личинок червей. Когда он натянул брюки солдата, его замутило. Передохнув пару минут, Хусейн переложил в карман бриллианты, потом надел рубашку и ботинки. Свою одежду и обувь спрятал за прилавком.

Форма была великовата, и он подтянул брюки повыше, чтобы они не сваливались. Ботинки сидели как влитые. Хусейн взглянул на свое отражение в витрине – сойдет. Он не помнил, была ли на солдате шапка. Возможно, тот ее потерял, когда падал.

Хусейн добрался до прохода в ограждении из колючей проволоки, которым пользовался Маркос для выхода из города, не встретив никого по пути. Когда почти стемнело, он вышел через проход. Похоже, большинство солдат несли караул на окраине Фамагусты, поэтому ему удалось покинуть город незамеченным.

Он миновал лесополосу, держась поближе к деревьям, и вышел на шоссе. Минут через десять услышал позади шум мотора и пьяные мужские голоса. Это был армейский грузовик. Автомобиль притормозил, и кто-то из сидящих в кузове солдат отбросил бортик, чтобы Хусейн мог взобраться.

Солдаты потеснились, освобождая ему место на скамье, и снова затянули прерванную песню. Дойдя до припева, они пустили по кругу бутылку с водкой, и каждый основательно приложился к ней. Хусейн делал вид, что поет и пьет. Никто не обращал на него внимания. Большинство тоже были без шапок.

В темноте почти ничего не было видно, но Хусейн заметил десятки машин – брошенных на обочине, столкнутых в канаву. Они остались здесь с тех страшных дней, когда люди в ужасе бежали из Фамагусты несколько месяцев назад. Если заканчивался бензин, владельцы просто оставляли свои автомобили.

По пути им встретилась пара автомобилей ООН, и они останавливались раз или два, чтобы захватить других солдат, которых нужно было подвезти. Наконец, когда стало светать, они добрались до Никосии, где всех высадили у казарм на окраине. Большинство солдат вошли внутрь, несколько направились в сторону центра города. Хусейн присоединился к последним. Похоже, они были плохо знакомы друг с другом. Хусейн держался позади всех, тщательно скрывая киприотский акцент, который мог бы его выдать. Из разговора он понял, что солдаты направляются в бордель. Какое-то время он шел вместе с ними, а потом отстал, сделав вид, что заинтересовался чем-то в витрине магазина, и выждал, пока они не скрылись из виду.

Хусейн совсем не знал Никосии. Бывал в столице раз или два в детстве, до того, как появилась Зеленая линия, и плохо помнил город. Даже в темноте было видно, какое разорение царит вокруг. Он беспокоился о родителях и брате, но найти безопасное место для Георгиу представлялось еще более трудным делом.

Хусейн бродил по городу, стараясь не попадаться на глаза снующим повсюду солдатам. Он так устал, что вынужден был устроиться на ночлег в темном дверном проеме. Только когда на следующее утро без пяти девять седой мужчина открыл жалюзи, Хусейн понял, что провел ночь на пороге часового магазина. Хозяин магазина не слишком удивился, когда его увидел. Город заполонили солдаты, и не было ничего странного в том, что один из них лежал, свернувшись калачиком, у него на пороге.

Когда жалюзи были подняты, Хусейн увидел в витрине сотни часов, выложенных аккуратными рядами. Они все казались ему одинаковыми – белые циферблаты с золотыми стрелками. У Хусейна никогда не было часов, и он не понимал, как можно выбрать из такого огромного количества одинаковых часов.

Дела у владельца магазина шли хорошо. Многие солдаты хотели купить часы. Он продавал марки, которых было не найти в Турции, и решил, что Хусейн один из таких клиентов.

– Входите, – пригласил он. – Здесь выбор еще больше.

Едва Хусейн переступил порог, его встретил бой часов. У каждых была своя мелодия. Несколько минут разговаривать было невозможно: казалось, целый оркестр ударных инструментов давал утренний концерт из отдельных нот. Бой закончился, и комната наполнилась тиканьем – настойчивым, хлопотливым и неумолимым.

– Я уже привык и не обращаю на них внимания, – усмехнулся часовщик, понимая, как должен себя чувствовать молодой человек. – Если бы обращал, давно бы свихнулся. – Он был хорошим продавцом и не торопил покупателей. – Если хотите взглянуть на что-нибудь поближе, только скажите… Кофе не желаете?

Хусейн кивнул.

Рано или поздно ему придется задать вопрос.

Часовщик вышел на улицу и подозвал мальчишку, который болтался возле кафе на другой стороне улицы. Спустя несколько минут тот появился с висящим на цепочке подносом, на котором стояли две чашечки кофе. Часовщик знал: кофе помогает покупателю настроиться на деловой лад.

– Откуда вы? – вежливо поинтересовался он, отхлебывая кофе.

– Так, недалеко отсюда, – ответил Хусейн расплывчато. – С побережья.

Он надеялся, что часовщик решит, будто он имел в виду Мерсин, порт на турецком побережье, откуда был отправлен десант на Кипр. Хозяин магазина кивнул и стал заводить часы – одни вручную, другие ключом. Работа требовала терпения и ловкости. Похоже, часовщик не был обделен обоими качествами.

– Подчас мне кажется, – начал он, – что у меня тут все время на свете!

Хусейн знал, что часовщик не раз повторял эту шутку, но все равно улыбнулся.

– А вы чините часы? – Он постарался поддержать разговор.

– Конечно, – ответил часовщик. – Вот сегодня как раз чиню. За ними должны вскоре прийти.

– Думаю, всегда находятся люди, у которых сломались часы.

– Но люди любят радовать себя новыми часами тоже, – сказал хозяин. – Солдаты вот тоже интересуются.

Хусейн подошел к шкафчику, где были выставлены дамские часы.

– Это скорее украшения, а не часы, – фыркнул часовщик.

Браслеты были из золота или платины, некоторые циферблаты украшены драгоценными камнями.

– Дамочки, которые носят такие, редко интересуются временем, – добавил хозяин магазина. – У них есть мужчины, чтобы напоминать о времени…

– Наверное, эти часы очень дорогие, – заметил Хусейн.

– Да уж. К тому же не помню, чтобы я продал за десять лет более четырех. Еще до того, как начались эти напасти. Сейчас торговля стала уже не та. Многие постоянные покупатели из турок-киприотов уехали с Кипра. А греки-киприоты сюда приходить не могут.

Хусейн знал: то, что он собирается сказать, потребует мужества, но пока часовщик был доброжелателен.

– Послушайте, я не турок, – сказал он, позабыв об акценте. – Я турок-киприот. И не могу позволить купить себе часы.

Часовщик замер и напрягся: подобные истории он слышал и раньше.

– Моя семья потеряла все, – продолжал Хусейн. – Осталось только это. – И он достал из кармана ожерелье.

Глаза у часовщика полезли на лоб. Он знал лишь цену крошечных камней, которые использовались в часах. То, что держал в руках молодой человек, было совсем другого калибра. За всю свою жизнь часовщик не видел ничего подобного.

– Можно взглянуть?

Хусейн протянул ему бриллианты, и часовщик поднес их к свету.

– Никогда не видел таких роскошных сапфиров, – покачал он головой, возвращая украшение.

– Это голубые бриллианты, – сказал Хусейн со знанием дела.

– Голубые бриллианты?! – Часовщик еще раз внимательно осмотрел ожерелье. – Насколько я понимаю, вам нужно их продать?

Хусейн кивнул:

– И очень срочно. Мне позарез нужны деньги.

– Ясное дело! Всем нужны деньги в наше время.

– Мне нужно кое-кого выручить, – объяснил Хусейн.

Часовщик растерялся. Молодой человек был явно в отчаянии. Кого бы он ни собирался выручать, эти люди были ему дороги.

– Сделаю, что в моих силах, – сказал он. – Думаю, я могу помочь вам продать это колье. А потом вы расскажете, как хотите помочь этим людям…

– Спасибо, – ответил Хусейн.

– Я позвоню одному другу. Посмотрим, что он сможет сделать, – сказал часовщик. – Я закрываюсь на обед, так что, если смогу о чем-нибудь договориться, мы с вами встретимся с ним. Ну а теперь, если вы не собираетесь ничего покупать, прошу извинить, мне надо работать, – прибавил он. – Приходите ровно в двенадцать.

– Я не опоздаю, – пообещал Хусейн.

Он бродил по городу, не зная, как убить время. Два раза выпил кофе и поймал себя на том, что отвык расплачиваться деньгами – протягивать монету и ждать сдачу. Не устоял перед ароматом баранины и с жадностью съел сис-кебаб из палатки, впервые за несколько месяцев ощутив вкус мяса.

Когда Хусейн вернулся в магазин, сотни стрелок приближались к цифре «12». Не успел он войти, как раздался бой часов.

Часовщик его ждал.

– Я нашел кое-кого, – сообщил он. – Вы не сможете получить настоящую цену, но это лучшее, что можно выручить сегодня.

Тот факт, что молодому человеку нужны были деньги, чтобы помочь другим людям, тронул часовщика. Хусейн напомнил ему о его мальчике, который тоже носил форму, но в другой части острова. Этого было достаточно, чтобы захотеть ему помочь.

Они вместе пересекли город, и по дороге Хусейн рассказал, для чего ему понадобились деньги.

– С этим я помочь не могу, – признался часовщик. – Но можем спросить у моего друга, он кое-что знает на этот счет.

Часовщик повел Хусейна по боковой улице, и вскоре они оказались возле тускло освещенного кафениона. В глубине помещения, едва различимый в густом сигаретном дыму, одиноко сидел мертвенно-бледный полный мужчина. Другие посетители держались группами – играли в карты, громко разговаривали, даже кричали. На стене надрывался телевизор. Рядом с ним было окошко, через которое подавали кофе.

Часовщик направился к толстяку, сделав знак Хусейну следовать за собой. Они сели за столик к мужчине. Тому было около шестидесяти, у него были пышные седеющие усы и безучастный вид. Он смотрел прямо перед собой, ни разу не взглянув в глаза собеседнику и словно не реагируя на то, что ему говорили. Хусейн даже подумал, что толстяк слепой, настолько тот был равнодушен к происходящему вокруг. Его лицо оживилось, только когда часовщик попросил Хусейна показать бриллианты.

– Передайте их мне, но только незаметно.

Хусейн вручил ему драгоценности под столом. Камни тихо звякали, пока толстяк ощупывал их. Хусейн так и не понял, был ли тот зрячим.

– Могу дать за них двадцать тысяч, – произнес мужчина.

– Двадцать тысяч? – ахнул пораженный Хусейн.

Сумма показалась ему огромной.

– Это в турецких лирах, – тихо пояснил часовщик. – Около пятисот фунтов.

Хусейн повторил сумму. Он понятия не имел, хватит этих денег или нет.

– Это все, что я могу предложить, – отрезал толстяк, по-прежнему уставившись перед собой невидящим взглядом.

– Он хотел попросить еще кое о чем. Скажи ему, Хусейн.

– Двум семьям – одна греков-киприотов, другая турок-киприотов, всего девять человек плюс грудной ребенок, – нужно выбраться из Фамагусты.

– В Фамагусте никого нет. Только турецкие солдаты, – заявил толстяк тоном, не терпящим возражений.

Хусейн промолчал. Было что-то пугающее в этом человеке, отчего спорить с ним не хотелось.

Часовщик повернулся к Хусейну.

– Но как… – начал он.

Хусейн покачал головой. Он не хотел ничего объяснять. В такой компании лучше держать язык за зубами.

– Мне нужно их оттуда безопасно переправить. Сегодня же, – сказал он едва слышно. – Возможно, в Никосию.

– Кто эти люди? – спросил часовщик.

Он вдруг стал излишне любопытным и начал задавать слишком много вопросов. Хусейн понял: медлить нельзя. Чем дольше он здесь сидит, тем меньше у них шансов выбраться.

Толстяк неожиданно склонился над столом и впервые обратился прямо к Хусейну.

– Ходят слухи, там полно мин, – тихо, но отчетливо произнес он, сверкнув искусственными зубами. – Поэтому цена будет немалая. Как раз столько, сколько стоят эти камни.

Хусейн надеялся, что какие-то деньги все же останутся. На что-то же им надо будет жить, когда они выберутся из Фамагусты! Но похоже, эту проблему придется решать позднее.

Толстяк по-прежнему держал бриллианты под столом: оплачивать услугу явно следовало вперед. Он шепнул что-то на ухо часовщику, но Хусейн не расслышал слов.

Часовщик сказал Хусейну, что им пора. Толстяк сделал знак человеку, который стоял начеку у двери. Тот подошел к столику и проводил их до выхода из кафениона.

Хусейн мало что понял из происходящего. Единственное, что он почувствовал, – это облегчение, что вырвался от этого неприятного и опасного человека, которого, похоже, все боялись.

На улице часовщик объяснил, что будет дальше.

– Сейчас тебя отвезут в Фамагусту. На сборы – десять минут. Потом вас всех доставят в Никосию.

Вскоре Хусейн уже ехал на джипе назад в Фамагусту, глядя на разбомбленные окрестности. За рулем сидел рослый турецкий солдат старше его по званию. За всю дорогу он не проронил ни слова.

Они миновали несколько блокпостов, и всякий раз после бурных объяснений их пропускали. В пустынных улицах Фамагусты было что-то сюрреалистическое. Хусейн попросил высадить его, не доезжая до дома. Он никому не доверял и не хотел, чтобы солдат знал, где именно скрывались люди. Поэтому он выпрыгнул из джипа на углу улицы Эльпиды.

– У тебя десять минут! – рявкнул солдат.

Хусейн вбежал в квартиру Георгиу. Все были в сборе и ждали его. Хусейна обуревали страх и смятение, когда он постарался объяснить, что удалось организовать.

– В Никосии кириоса и кирию Георгиу, а также Марию, Паникоса и детей переправят через Зеленую линию. После этого они все будут свободны…

Его слова повисли в воздухе. Свободны… Что это означало теперь?

Все смотрели на Хусейна. Ему больше нечего было им сказать, но они надеялись, он скажет, что им делать дальше. Но он лишь знал, что произойдет в ближайшие несколько часов, не больше.

Когда несколько месяцев назад турецкие танки ворвались в Фамагусту, и Ёзканы, и Георгиу еще надеялись, что вскоре все вернется к прежней жизни. Теперь они понимали: рассчитывать на это не приходится.

– Вы кого-нибудь знаете в Никосии? – спросила Эмин.

Ирини отрицательно покачала головой.

Эмин вспомнила, что у четы Папакоста была квартира в Никосии, но решила не говорить об этом. Учитывая случившееся, это было бы неправильно.

– Я уверена, нам не дадут пропасть, – сказала она бодрым голосом.

Она и сама не могла сказать, кого имела в виду.

В одной из газет, которую Маркос принес в «Восход», была фотография огромного палаточного лагеря для беженцев. Для Ирини и Эмин подобное место казалось хуже ада: негде готовить пищу, ужасная скученность, беспощадная жара летом и невыносимая сырость зимой. А что, если у них не будет выбора?

Все направились к выходу. Последним вышел Василис. Он запер дверь и отдал ключ Ирини, и все молча, как послушные школьники, двинулись следом за Хусейном.

Свернув за угол, они увидели армейский грузовик. Василису было трудно взобраться, но Хусейн подсадил его. Сидя на деревянных скамьях лицом друг к другу, они тряслись по изрытым рытвинами улицам, пока не выехали из города. Попадавшиеся по дороге солдаты смотрели на них с любопытством. На блокпосту у выезда из Фамагусты водитель, не заглушая мотора, принялся что-то втолковывать дежурным солдатам. Разговор затягивался. Все сидящие в грузовике молчали, даже дети притихли в тревожном ожидании. Водитель протянул какие-то документы и конверт. Пассажиры затаили дыхание, стараясь не привлекать к себе внимания. Рев мотора заглушал голоса, поэтому даже Мехмет и Василакис сидели всю дорогу молча и лишь озирались по сторонам. Апельсиновые деревья в рощах на окраине города клонились под тяжестью плодов. Земля казалась выжженной и бесплодной. Они проезжали мимо разрушенных домов, ферм и церквей. Было странно, что на полях никто не работал и не было видно никаких животных – ни коз, ни овец, ни ослов.

Пригороды Никосии потрясли их так же, как несколько месяцев до этого Афродити. Столицу было не узнать: все вокруг выглядело заброшенным и печальным. Грузовик громыхал по узким улочкам, направляясь к центру.

На людях была поношенная одежда, но жизнь шла своим чередом: старики сидели в кафе, женщины разглядывали витрины, а дети в стоптанных башмаках плелись из школы домой.

Грузовик остановился перед баррикадой, разделяющей город. Это была Зеленая линия.

Какое-то время они сидели неподвижно, потом скрипнули болты и опустился откидной борт. Их выгружали, как скот.

Хусейн спрыгнул первым, и Мария протянула ему маленькую Ирини. Он впервые держал на руках грудного ребенка и не представлял, что малыши так сладко пахнут. Девочка протянула ручку и ухватила его за нос.

Потом, не без труда, выбрался Паникос и стал помогать спускаться на землю тестю с тещей, Эмин и Халиту. Наконец Мария передала мужу Василакиса. Мехмет спрыгнул сам. Хусейн все еще держал на руках малышку. Ему не хотелось с ней расставаться.

Мария спрыгнула на землю и теперь стояла рядом, протягивая руки к дочке. Она видела, что на руках Хусейна малышке было хорошо.

Солдат не собирался ждать. Он получит вознаграждение, только когда закончит работу – доставит этих греков-киприотов на другую сторону Зеленой линии.

– Идите! – разозлившись, резко скомандовал он, указывая на баррикаду.

Две семьи молча стояли напротив друг друга. Они боялись солдата, но еще страшнее им было произнести прощальные слова. Все произошло так быстро, что они оказались не готовы к расставанию.

Но этот миг наступил, и сердца подсказали им, что делать. Главы семей держали в руках свои талисманы. Василис завернул свой мати в салфетку для сохранности. Он протянул его Халиту – как самый драгоценный дар. Халит, не задумываясь, вручил Василису свой назар. Это показалось им самым естественным. Оба талисмана были одинакового размера, оба из ярко-синего стекла. Различие было лишь в том, что Эмин вешала свой на красном шкурке, а Ирини свой – на голубой ленте.

Женщины обнялись.

– Мы никогда не забудем, как ты спас нашу малышку, – сказал Паникос Хусейну.

Хусейн только покачал головой.

Мальчишки носились друг за другом вокруг взрослых. Мария прижимала к груди маленькую Ирини.

Солдат повторил приказ, на этот раз громче:

– Идите! Живо!

Георгиу не понимали турецкого, но жест говорил красноречивее слов. Времени у них не осталось. Им вдруг стало ясно: все, они расстаются. И сердца их словно рассекли ножом.

Прошел ровно год со времени переворота, после которого события мелькали как в калейдоскопе, и теперь у них не осталось ни слез, ни слов.

Несколько прохожих обратили внимание на пожилую женщину в черном и двух женщин помоложе, одна из которых была в платье-рубашке от Шанель. Их дети тоже были богато одеты. Странно было видеть таких нарядных людей, стоящих посреди улицы.

Прохожим они казались одной семьей. Но пришло время части из них подчиниться приказу солдата. Вдруг они разделились. Ирини, Василис, Мария, Паникос и их дети медленно двинулись вперед, а Эмин, Халит, Хусейн и Мехмет остались на месте.

Семья Георгиу направилась в сторону границы, где виднелись голубые береты солдат ООН. Они шли словно во сне, не слыша вопросов, которые сыпались на них со всех сторон. Документов у них не было, но их все равно вскоре пропустили.

Ёзканы смотрели вслед своим друзьям, пока те не скрылись из виду. Георгиу ни разу не обернулись.

Как только Георгиу пересекли Зеленую линию, они, как и Ёзканы, стали цифрами статистики.

Более двухсот тысяч греков-киприотов лишились домов на севере Кипра и сорок тысяч турок-киприотов были выселены с юга. Все они стали беженцами.

Ни для Георгиу, ни для Ёзканов Никосия не стала домом. Только Фамагуста заслуживала называться этим именем. Столица стала лишь отправной точкой их жизни в изгнании.

В конце концов обеим семьям выделили жилища, которые остались бесхозными в результате конфликта: Ёзканам – в Кирении, а Георгиу – в Лимасоле. Города располагались на севере и юге соответственно, на максимальном удалении друг от друга.

Даже если бы они знали, где осели их бывшие соседи, они не смогли бы пересечь границу, чтобы встретиться. Более того, никакой связи между севером и югом практически не существовало.

Новое жилище показалось семье Георгиу более просторным, чем прежнее, так как все накопленное за долгие годы добро осталось в Фамагусте. Икона, сопровождавшая их все время, по-прежнему присматривала за ними. Как и назар на красном шнурке.

Ирини с легкостью воспроизвела обстановку их дома в Фамагусте. Паникос и Мария купили такие же пластиковые садовые кресла, а она связала скатерть, похожую на ту, что осталась лежать на столе в доме на улице Эльпиды. Все чужие вещи, что были в доме, когда они в него вошли, – альбомы с фотографиями и фарфор, – она упаковала и спрятала на случай, если их хозяева, турки-киприоты, вернутся.

Ирини постепенно удалось воссоздать нечто, напоминающее ее любимый кипос в Фамагусте. Под ярким солнышком и весенними ливнями все росло быстро, и вскоре жасмин украсил двери, а герани расцвели пышным цветом в горшках. На грядках взошли перцы, помидоры и душистые травы, а через пару лет семья Георгиу уже собирала виноград с собственных лоз.

Василис был рад, что ему не надо больше обрабатывать землю. Он и передвигался-то с трудом, а уж о том, чтобы копать и полоть, не могло быть и речи. Многие переселенцы из Фамагусты оказались здесь, поэтому вскоре он нашел старых друзей. Они снова собирались каждый день, но уже в другом кафенионе, вспоминали прошлое и мечтали о будущем.

Для Георгиу потеря всего нажитого была ничем по сравнению с потерей сыновей. Каждый день Ирини зажигала три свечи в церкви – за Маркоса, Христоса и Али. Вера снова затеплилась в ее сердце, хотя Христос так и не вернулся домой.

Василис старался быть реалистом. Он смирился с тем, что они никогда не узнают, что случилось с Христосом. Стало известно, что некоторые из убитых во время короткой гражданской войны, вызванной путчем против Макариоса, были включены в списки пропавших без вести и похоронены греками-киприотами в безымянных могилах.

– Возможно, он один из них, – вздыхал Василис.

– Мой внутренний голос говорит: пока я его жду, он может вернуться, – отвечала Ирини.

Все, что у нее осталось, – это надежда. Эльпида.

Ирини поддерживали повседневные дела и радость оттого, что она помогает Марии и Паникосу растить детей. С внуками она забывала обо всех горестях.

Георгиу жили с постоянным ощущением того, что их дом им не принадлежит, что настоящие хозяева вот-вот вернутся и потребуют его освободить. Однажды им показалось, что такой день настал.

В дверь позвонили, и Василис, хромая, пошел открывать. Когда они жили в Фамагусте, дома никогда не запирали, но теперь времена изменились.

Он открыл дверь и растерялся, не понимая, нужны ему очки или трость. Перед ним стоял молодой человек. Изможденный и грязный.

У Василиса подкосились ноги. Непослушными губами он прошептал имя сына.

Они обнялись, Христос почувствовал, каким слабым стал отец. Василис сильно постарел за то время, что они не виделись.

Услышав, что ее зовет муж, Ирини поспешила из спальни.

– Иока му, иока му, иока му…[39] – неустанно повторяла она, обливаясь слезами.

После освобождения из турецкого лагеря, где он провел много месяцев, Христос долго не мог найти родителей. Его сбило с толку то, что дом остался за колючей проволокой, и потребовалось время, чтобы разыскать их.

Христос ослаб телом и пал духом, а весть о смерти брата сразила его окончательно. Он жил в темной комнате в доме родителей и больше года не выходил за пределы кипоса матери.

Пока Христос приходил в себя, на семью обрушился еще один удар. Василис умер от инфаркта.

– По крайней мере, мы были с ним рядом, иока му, – сказала Ирини Христосу, – и он знал об этом.

С помощью дочери и зятя Ирини держалась ради сына. Она носила траур с того дня, когда Хусейн нашел для нее черную одежду в Фамагусте. Теперь ей предстояло носить его до конца жизни.

Паникос уже давно обдумывал предложение двоюродного брата, который перебрался в Великобританию в конце шестидесятых. Его сеть магазинов электротоваров расширялась, и ему был нужен Паникос, чтобы возглавить три или четыре магазина.

Паникос не знал, как заговорить с шурином об этом. Христос легко нашел работу автомеханика, но пребывал в мрачном настроении. Когда Паникос наконец решился намекнуть о предложении, он понял, что Христос тоже готов начать все сначала.

– Что мне здесь делать? – говорил разочарованный молодой человек. – Сидеть и сетовать, что все сложилось не так?

Его мучило то, что его друг Хараламбос по-прежнему числится пропавшим без вести, а он, Христос, жив и на свободе.

Теперь Христос винил во всем организацию, членом которой являлся, за то, что та помогла совершить переворот с целью свержения Макариоса.

– Мы сами позволили вторжение, – говорил он. – И вот смотрите, что вышло!

Даже Ирини была готова расстаться с любимым островом.

– Если вы с Паникосом хотите уехать, – говорила она Марии, – и Христос тоже, я готова. Могу приезжать время от времени, чтобы ухаживать за могилой вашего отца. Он простит, что я не буду приходить каждый день…

С помощью многочисленных родственников, которые уехали раньше, они переехали на север Лондона.

Сверкающей, как чистейшей воды бриллиант (греч.). – Здесь и далее примеч. перев., кроме особо оговоренных случаев.

Моя дорогая (греч.).

Любовь с первого взгляда (фр.).

Техника живописи, создающая оптические иллюзии (фр.).

Добрый вечер (греч.).

Господин (греч.).

Свершившийся факт (фр.).

Сад (греч.).

Виноградная водка (греч.).

Дерьмо (греч.).

Греческие нарды (греч.).

Мой богатырь (греч.).

Жорж Огюст Эскофье (1846–1935) – французский ресторатор, критик, кулинарный писатель, популяризатор традиционной французской кухни.

Сердце мое (греч.).

Мятный ликер (фр.).

Марониты – приверженцы маронитской католической церкви; как правило, живут отдельными общинами. – Примеч. ред.

Мясо по-гречески (греч.).

Печенье из слоеного теста с орехами (греч.).

Мой сладкий (греч.).

Традиционное греческое печенье.

Морепродукты (фр.).

Сладкое блюдо из взбитых сливок с вином (греч.).

Предметы искусства (фр.).

«Наша любовь как корабль в океане…» (англ.)

«…Раскачивай лодку, не раскачивай лодку, крошка» (англ.).

Ты такой самовлюбленный… самовлюбленный… самовлюбленный… (англ.)

Пресвятая Дева (греч.).

Ваше здоровье! (греч.)

Имя Ирини в переводе с греческого означает «мир», «покой».

Долгих лет! (греч.)

Доченька моя (греч.).

Ничего (греч.).

Ухоженный (фр.).

Великий Аллах! (тур.)

Запеканка (греч.).

Рай, я в раю… (англ.)

Пончики и хлеб (греч.).

Отец (тур.).

Сыночек мой (греч.).