Старые люди и поныне вспоминают, как когда-то, во времена оны, в нашем провинциальном городке шумели шумные базары и длились они и по два, и по три дня, хотя это были совсем не ярмарки, а просто базары. И будто съезжался на них народ не только из ближних местечек, ну, скажем, из Городни, Седнева, Тупичева или Березного, а даже из солидных городов Чернигова и Гомеля, а то и вовсе из самого Киева.

В те времена оны городок наш был сплошь деревянным, домишки сплошь в один этаж, а улочки, взяв начало у железнодорожного вокзала, лучами разбегались во все стороны, как радиусы в круге. И со всех сторон к городку вплотную подступал вековой сосновый лес. Из сосны рубили дома, сараи, всякие склады и хранилища, ставили заборы, мастерили телеги, сани и даже лодки, наводили кладки через ручьи и заболоченные места. Потому в домах всегда удерживался духмяный запах смол, а летом, в жару, бревенчатые стены обливались клейкими золотистыми слезами. Такие же вязкие слезы закипали снаружи на срубах глубоких колодцев, на сосновых бадьях и воротах, и вода отдавала смолой и хвоей, имела неповторимый запах и вкус, не сравнимый ни с какой другой водой.

Но вернемся все же к тем давним базарам и к этим сегодняшним россказням о них.

Так вот, если верить россказням, то тогда наш городок обрывался своей южной окраиной как раз на том месте, где нынче стоит двухэтажное лупастое здание почты (теперь за нею ого-го на какую длину протянулись улицы!), а за этим местом зеленым ковром расстилалась широченная поляна, с которой открывался вид сразу на три картины: на городок, что припадал к ней с одной стороны, на лес, что подпирал ее с другой стороны, и на реку, что обвивала ее с третьей стороны. И там, на той поляне, шумели-гудели те развеселые базары, напоминавшие собой большие праздничные гулянья. Там вроде бы, не только совершались купля и продажа, не только велся строгий и расчетливый торг, но и шло там великое веселье: и медовуха рекой лилась, и поросята жарились на жаровнях, и салом закусывали такой толщины, какого теперь не водится, и вареными яйцами такой величины, каких теперь куры не несут, и комната «Кривое зеркало» имелась, где народ со смеху падал, и на гигантских «шагах» раскатывались, и качели были такие, что на них выше леса взлетали, и заезжие фокусники-китайцы всякие потешные номера показывали. Тогда на базарах парубки с девчатами знакомились, как теперь, скажем, возле кинотеатра или в Доме культуры, и некоторые тут же уговор вели, когда сватов засылать и когда свадьбу играть. А цыгане не одними лошадьми торговали, но и дрессированных медведей водили. Медведи под бубны танцевали и кланялись публике, снимая лапами шляпы со своих медвежьих голов.

Словом, необыкновенные были тогда базары — такие, что не придумаешь, где взять слова и краски, чтоб описать их неописуемую многолюдность, и тех поросят, коров, гусей, индюков, те гарбузы, окорока и паляницы, те мешки с мукою, просом, гречкой, те бочки с медом и те возы с яблоками и грушами, те рушники с петухами, аксамитовые корсетки, шерстяные плахты, лепты всех цветов, жемчужные мониста и прочий продаваемый товар. И не придумаешь, какими словами передать тот неуемный, беспокойный дух, что витал на тех веселых базарах, и как нарисовать портреты прелестных чернобровых девчат и чубатых парубков в вышитых сорочках и сбитых набекрень смушковых шапках, и степенных усатых дядьков, и проворных, жвавых молодичек, — как все это описать, чтоб вышло так ладно и красиво, как о том рассказывают старые люди.

Возможно, так оно и было. А возможно, и не было, потому что в старости, как и в детстве, все мы очень склонны к преувеличениям.

Вот и мне в детстве казалось, что наш городок непомерно велик, что наш небольшой домик — это что-то ужасно огромное. Казалось, что забор упирается в небо, яблоки в саду оттого и краснеют, что подобрались к самому солнцу, а кусты бузины за сараем представлялись непроходимой чащей, куда можно убежать от наказания в полной уверенности, что никто и никогда тебя там не сыщет. Лес тогда находился на самом краю света — так долго надо было к нему идти, хотя от нашего дома и шагать-то всего до него десять минут, а река у моста, в общем-то совсем неширокая, виделась неизмеримо большой, и было страшно смотреть, как люди кидались в воду и храбро плавали в такой реке.

Говорят, в глубокой старости остро оживают впечатления детства и картины прошлого вновь приобретают, как в детстве, увеличенные размеры: и леса тогда росли под небо, и щуки метровые водились, и травы в лугах по пояс стояли, и базары — ой, какие базары гудели!..

Я таких базаров не помню; с качелями, с медведями, с комнатой «Кривое зеркало», с фокусниками-китайцами. Но базары у нас и по сей день не перевелись. В них есть своя чарующая прелесть, и исчезни они в один прекрасный день, наш городок, ей-богу, утратил бы свой колорит.

Судите сами.

Раннее утро, еще нет пяти. Солнце уже поднялось и показывает свой желтый теплый бочок из-за крыши депо. Воздух чуть-чуть туманится, в нем еще удерживается размытая синька ночи. Она легкой дымкой колышется над деревьями и едва приметно уплывает вверх, вверх, теснимая еще не окрепшим, только что проснувшимся, но уже напористым солнышком. А к базарчику, что находится в конце пашей улочки, огороженному редким заборчиком, у которого растут старые липы, уже стекается народ: продавцы и покупатели. И все — женщины, женщины.

Быстро, быстро идут по двум дорогам, что сходятся у базарчика, крестьянки из ближних сел, в длинных, широких «спидницах», в белых платочках, несут в руках или через плечо корзины, покрытые белым. Белые платочки вплывают в распахнутые воротца, растекаются меж двумя длинными базарными столами и лавками при них. Лица у крестьянок свежие, румяные от ходьбы, без тени сонливости: они поднялись в раннюю рань и уже успели пройти по пять-шесть километров от села до города.

Крестьянки подходят и подходят, все гуще белеют над столами платочки. Они простилают на столах газеты, чистые белые тряпицы, выставляют, вынимая из корзинок, свой товар: бутыли с утрешним молоком, сыр, завернутый в марлечки, свежесбитое масло в капустных листьях, огурцы, помидоры, стручки молодого гороха, яблоки, тугие пучки зеленого, облитого росой лука и всякую прочую всячину.

И столь же быстро сбегаются покупательницы. Но у горожанок лица заспанные, они только что проснулись, кое-как причесались, зевают на ходу, ежатся от утреннего холодка, который неприятен им после теплой постели. Но вставать надо и спешить надо, иначе все на свете прозеваешь, ибо базарчик стремительно собирается и так же стремительно разбегается.

На нашей улице без конца хлопают калитки — хозяйкам уже не до сна.

Вот из узкой калитки боком выплыла на улицу Полина Ивановна, женщина сверхполной комплекции, лет пятидесяти пяти. На ней цветастый мятый халат, тапки на босу ногу. На изгибе руки висит пустая корзина, другой рукой она прихватывает гребнем пук рыжих, крашеных волос, бывших недавно седыми, и кричит на всю улицу, увидав соседку:

— Оль, молоко ще есть?

— Есть, есть! Бегите, а то не захватите! — кричит в ответ с противоположной стороны щупленькая Ольга, успевшая уже побывать на базарчике.

— А почем? — на всю улицу осведомляется Полина Ивановна.

— По сорок! — отвечает соседка и проворно исчезает в своей калитке.

— А щоб их черти взяли, тех дачников! Уже понаехали, набили цепу! — возмущается во весь голос Полина Ивановна и делает такое движение, будто собирается бегом припустить по улице. По бежать при ее полноте невозможно, и бег ее, вернее, слабое подобие бега, выглядит довольно смешно: Полина Ивановна семенит мелкими шажками, качаясь с боку на бок и сильно размахивая корзиной.

А базарчик уже вовсю разошелся. Товара на столах прибавилось: тут уже и сметана в баночках, и фасоль в полотняных мешочках, и сало, и битые кролики, и порезанный на большие куски окорок и так далее и так далее, И повсюду слышатся громкие голоса:

— Тетю, скико за чеснок?..

— А ну, дайте вашей сметаны попробовать!

— А зачем вам пробовать? Я сметану забираю.

— Ну и забирайте на здоровьечко…

— Ой, хозяйка, ваше молоко молозевом отдае!

— Та перекреститесь, яке теперь молозево? Коровы давно потелились!

— Ой, хозяйка, не обмануйте. Грех обманывать…

— Тетю, тетю, слухайтэ сюды! Я вас другой раз пытаю: отдастэ молоко по тридцать?

— Не, деточка, не отдам. Я по тридцать сама выпью. У меня жирность така, шо хоть на выставку!

— Так воно ж вчерашне.

— То шо як вчерашне? В нем сметаны на палец.

— Так воно ж скисне.

— То шо як скисне? Скислое ще вкусней.

Покупательницы хотя и торгуются, хотя и бракуют товар, но торговля идет в очень быстром темпе. Корзины у крестьянок пустеют, корзины у горожанок тяжелеют. Переливается из бутылей в бутыли молоко, разрезаются ножом большие кругляши масла, сыплются из мешков в корзины пузатенькие стручья гороха, молодая картошка, огурчики в пупырышках…

Местные ведут себя на базарчике по-хозяйски уверенно, а те, кого Полипа Ивановна назвала дачниками, — стесненно. Дачники — это в основном ленинградцы, они давно любят отдыхать в нашем городке, куда их влекут и лес, и река, и обилие фруктов. Дачников сразу узнаешь на базарчике. Вот молодая женщина в светлых летних брюках (а это первый признак дачницы) стоит возле старушки, продающей молоко.

— Скажите, у вас качественное молоко? — вежливо спрашивает она. — Мне для маленького ребенка.

— Свиженьке, свиженьке молочко. Тико-тико подоила, — отвечает старушка.

— Хорошо, — говорит дачница и ставит на стойку свой пластмассовый бидончик.

Но в это время возле дачницы вырастает Полипа Ивановна.

— А ну, бабка, лынить молока, я попробую! — требует она, отодвигая своей мощной фигурой дачницу в сторону и протягивая старушке сложенную ковшиком ладонь.

Старушка, не жалея, льет ей в довольно-таки вместительную ладонь молоко из бутыли. Полина Ивановна, зажмурив глаза, пьет его из ковша-ладони, причмокивает языком и не видит, с каким удивленьем смотрит на нее молоденькая дачница.

— Почем? — спрашивает Полина Ивановна, вытирая рукой молочные усы вокруг губ.

— По сорок копеечек, — ответствует старушка.

— Бабка, да где ж это такая цена есть? — на весь базар вопрошает Полина Ивановна, хотя прекрасно знает, что такая цена давным-давно сложилась. — Это ж полынь, а не молоко! Кто его у вас купыть? По тридцать выливайте! — заключает она и ставит на стойку свою порожнюю трехлитровую бутыль.

— Ну нехай, ну нехай, — соглашается добрая старушка. — Тико мое молочко сроду не горчило.

— Лейте, лейте, — уже добродушно говорит Полина Ивановна.

Молоденькая дачница, услыхав, что Полина Ивановна признала молоко негодным, уже было отошла от них, но, увидев, что Полина Ивановна все же покупает это самое молоко, разгадала ее хитрость и поспешно вернулась.

— И мне, пожалуйста, два литра налейте, — попросила она старушку.

— Да вы шо? — изумилась Полина Ивановна, выкатывая на нее желтые желудиные глаза. — Я сторговала, а ей — налейте! Да за вами, чертяками, ничого не купишь! Понаезжали з мешками грошей и не торгуются! Сидели б себе дома! У вас там магазины, у вас там только черта лысого не хватает, так нет же — пруть сюда и цены набивають!.. Штаны надела!..

И пошла, пошла строчить языком. От такой ее запальчивой речи бедная дачница сделалась краснее самого красного помидора и готова сквозь землю провалиться. По тут на ее защиту кидается другая женщина, тоже местная, а местные, как известно, очень даже хорошо знают друг друга.

— Полина, Полина! Ты что, не с той ноги встала? — кричит эта женщина едва ли не с другого конца столов. — Не на твои ж гроши едут!

— Нехай дома сидят! — отвечает ей через головы Полипа Ивановна. — А то мешки грошей везуть!

— Куркулька ты! — кричит ей в ответ женщина. — Что ты чужие гроши считаешь? Или тебе своих мало? Твой Василь по триста в месяц на тепловозе выколачивает!

— А ты их видала? Может, тебе мой Василь свои получки показуе?..

Молоденькая дачница уже потихоньку ретировалась, Полина Ивановна забыла о ней и ведет перепалку с ее защитницей. А торговля меж тем идет своим чередом, со всех сторон слышится:

— Тетю, молочко утрешне?..

— А ну, попробую, что у вас за мед…

— Э-э нет, не буду грешить — сыр ваш, как масло…

Часа через два под липами, где шумел базарчик, уже ни души: ни продавцов, ни покупателей. Тот, кто спал до семи утра, может спать дальше — такому соне ходить на базарчик нечего. К тому времени дворничиха — престарелая, хроменькая тетка Ульяна — пройдется по столам и лавкам веником, макая его в ведро с водой, метлой поработает, запихает все до единой бумажки в железную урну, запалит их, подождет, пока влажный, едкий дым выструится за изгородь базарчика, чтоб, не дай бог, не случилось какого лихого пожара на вверенном ей объекте, и похромает домой, унося с собой в корзинке баночку сметаны, или фунтик свежего сыра, или литровку молока — много ли одинокой женщине нужно?.. И все. И будто не было никакого базарчика, будто и не велся здесь подавно торопливый, спешный торг.

А еще часа через два, когда солнце, похожее на кругляшек желтого масла, зависнет над базарчиком, когда оно начисто снимет с листвы остатки ночной росы и досуха высушит вымытые теткой Ульяной столы и лавки, появятся две местные старухи, неразлучные подружки — баба Настя и баба Устя, обе сухонькие, с темными морщинистыми личиками, с темными морщинистыми ручками. Выставят на стол холщовые мешочки с жареными семечками, черными и тыквенными, усядутся на лавку и просидят сторожами под липами до позднего-позднего вечера, торгуя этим не шибко ходовым у нас товаром.

Они и всякими разбалачками себя потешат за этим занятием, и не раз перекусят: то по яблочку сгрызут, то по початку вареной кукурузы склюют, то водички из колонки попьют. Они и подремлют вдоволь, и снов всяких повидают, а когда станет темнеть, одна из них — либо баба Устя, либо баба Настя — сходит к столбу и пощелкает выключателем, приделанным прямо на нем, — чтоб на столбе загорелась, осветив базарчик, лампочка и чтоб каждый с улицы мог видеть, что баба Устя и баба Настя откуда не делись, что они на месте и готовы всякого желающего снабдить жареными семечками.

Но так бывает в будние дни, а будни есть будни. В них мало привлекательного, так что по будет удивительным, если читатель не найдет ничего занимательного в описании вот такого буднишного базара. Но есть еще воскресные базары. О, это совсем иные базары!..

Воскресный базар — это уже событие. Это — Большой базар, и, как ко всякому важному событию, к нему готовятся загодя, а точнее, с пятницы.

Еще днем в пятницу хозяйки принимаются полоскать возле колонок мешки и мешочки, драить мыльными щетками корзины, баночки и скляночки и прожаривать их на солнце, чтоб придать им чистоту и блестящий вид, а вечером гладятся платья, кофточки, сарафаны, мужские брюки, сорочки, потому что на Большой базар в чем попало не пойдешь, как не пойдешь в чем попало в кинотеатр «Космос» или в железнодорожный клуб на концерт заезжих артистов.

Среди ночи, этак часа в три, Большой базар начинает подавать о себе голос. Еще и рассвет не проклюнулся, еще в ночи едва-едва наметился перелом света, а на пустынных улицах уже появляются первые грузовики. С гулом и чиханьем они проходят мимо спящих домиков, бесцеремонно заглядывая в окна огненными глазищами. Пройдет одна машина, побудит своим рыком спящий люд — и все стихнет. Потом зарычит другая и опять разгонит твой неверный, шаткий сон. Но это только начало. Где-то через час машины пойдут вереницей, наполняя дома тяжелым гулом, заскрипят под окнами возы, заржут кони, затрещат мотоциклы — и так до самого рассвета будет продолжаться это неугомонное шествие возов, автолавок, колхозных грузовиков и пешего люда, прибывающих на базар.

Первым на нашей улице по обыкновению просыпается дед Евтух по фамилии Пивень. Он выходит со двора в полотняной нательной сорочке, выпущенной по самые колени на темпепькие матерчатые штаны, костлявый и сутулый, со взъерошенными седыми волосенками, и замирает под рябиной. В одной руке у него грабли, в другой — старое погнутое ведро, из которого торчат совок и ошметок веника. Обозрев в полутьме дорогу, по которой идет и едет народ из ближайших и дальних сел и местечек, дед Евтух мигом определяет, за какое дело надлежит браться спервоначалу, и тогда он либо бросает ведро и принимается проворно сгребать рассоренное с возов сено, либо, наоборот, бросает грабли и берется подбирать совком дымящиеся кизяки. Кизяками дед Евтух удобряет огород, а вот с сеном — штука такая. Коровы у деда Евтуха нет, они ее с бабой Маней давным-давно свели в «Заготскот», но привычка запасаться сеном у деда Евтуха так и осталась. В базарный день он его с пуд наберет: и насгребает, и с возов украдкой насмывает, и так выпросит у проезжих. Сарай, где дед Евтух строгает и клепает свои дубовые бочки (между прочим, он великий и единственный в пашем городке бондарь), доверху набит этим дармовым сеном, да еще и завидная копна посреди двора сметана, а он все подчищает дорогу да дергает его с возов. А спроси, зачем это ему нужно, дед Евтух ответит: «А шоб пахнуло у двори».

Соседка его через три дома, бабка Васючиха, возрастом чуть помоложе деда Евтуха, тоже ни свет ни заря появляется на улице, но с иной целью, и цель ее, если можно так выразиться, более благородна. Бабка Васючиха — признанная всеми цветочница-общественница. Благодаря ее агитации и тому, что она бескорыстно снабжает всех семенами и рассадой, наша улица украшена пышными клумбами, и таких клумб нет ни на какой другой улице. И каждый день, до зорьки, бабка Васючиха выбирается с ведрами на улицу и не меньше часа поливает и поливает свои пионы, георгины, петуньи и чернобривцы.

От усердия этих стариков, деда Евтуха и бабки Васючихи, наша улица всегда, даже в день Большого базара, выглядит опрятной, чистенькой и очень красивой.

Дед Евтух с Васючихой покидают свои пост лишь тогда, когда поток машин и подвод заметно уходит на убыль. Тогда бабка Васючиха отправляется досматривать сны, а дед Евтух, снеся предварительна в сарай свою добычу, умывается, надевает пошло штаны, новую вышитую сорочку и садится завтракать горячими блинами со шкварками, испеченными его женой, бабой Маней. Блины он запивает литровой кружкой растворимого кофе, посылаемого ему сыном из Киева. Отзавтракав, дед Евтух водружает на голову соломенный брыль, и вдвоем с бабой Маней они отправляются в сарай, начинают выносить из сарая на улицу бочки и бочоночки всевозможных форм и всевозможных размеров, от совсем крохотных до пузатых великанш. Тут есть и кругленькие, как шарики, есть с приплюснутыми боками, есть с краниками и без краников, с ручками и без ручек, есть для меда, для березового сока, для солений, а есть и жбанчики для вина. Гладенькие, желтенькие, опоясанные железными обручами — не бочки, а произведение искусства!

Расставив их на траве, дед Евтух с бабой Маней ждут, когда на дороге появится какая запоздалая подвода. Тогда дед Евтух останавливает ее, договаривается с хозяином, грузит бочки: сперва самую большую, в нее — поменьше, а в ту — еще поменьше, потом самую малую, а потом и те, что не поместились в большую, и везет их на базар. Бочки, покачиваясь, едут на возу, а дед Евтух вышагивает рядом, не желая садиться на воз, чтоб не помять новые штаны.

К этому времени солнышко поднимается выше, прибывает первый рабочий поезд из Гомеля, прибывают первые автобусы из Чернигова, и приехавшие издалека покупатели, смешавшись с принаряженными жителями нашего городка, пестрым потоком движутся и движутся по тротуарам в сторону старого, ныне закрытого кладбища, к которому вплотную, ограда к ограде, примыкает большая базарная площадь.

Не стану описывать, что там продается и что покупается. Все продается и все покупается. Белые ряды — молочные, красные ряды — помидорные, черные ряды — смородиновые, зеленые ряды — луковые, огуречные, укропные, салатные… Мясные ларьки… Возы, возы — с утками, курами, свиньями, индюками, поросятами… Машины, машины — с картошкой, капустой, яблоками… Сладкие стеклянные петушки на палочках. Пряники-коники, пряники-куколки… Свистульки, пищики, платья, шали, зимние пальто, тюбетейки, босоножки, сапоги на меху, хомуты, деготь, самодельные аппликации… Черная смородина продается корзинами, яйца — сотнями, цыплята — десятками… Кудахчут куры, гогочут индюки, блеют козлята… И стоит такой мощный гуд, такое слитное, неумолчное разноголосье раскачивается в воздухе, что даже крикливые галки испуганно затихают на кладбищенских деревьях, совсем черных от их несметного числа.

И никто не знает, о чем думают в это время птицы, взирая с высоты на людской водоворот и слыша его звучный гул. Может, им видится что-то страшное в этом скоплении людей? Может, их пугает этот рев голосов? Или они хотят попять, отчего в иные дни эта большая площадь земли, обнесенная высоким забором, абсолютно пустует и им, галкам, можно спокойно разгуливать под столами и на лавках, подбирая зерна, крошки, всякие яркие тряпочки или блестящие стеклышки и монетки, которыми можно украсить гнездо, а в другие дни она вот так неузнаваемо преображается? Или они не думают об этом, а просто дивятся безумной храбрости воробьев, что бесстрашно шныряют под ногами у людей и без устали молотят клювами?.. Никто не знает, о чем думают галки. Но что-то тревожит их, коль они черной тучей облепили деревья и не шевелятся? Видать, не так уж глупы эти птицы, как мы полагаем…

А базар гудит, кипит, бушует. Но спешки, той спешки, что присуща малому базарчику, нет и в помине. День длинный, базар долгий — куда торопиться? Можно походить, на людей посмотреть, себя показать. Можно со знакомыми постоять, их новости узнать, своими поделиться. И каких сценок не увидишь здесь, чего не наслушаешься!

Вот ходит меж рядами Демьян Демьянович Грач, корреспондент областной газеты по нашему району. Все местные его хорошо знают, потому что — как не знать человека, который уже тридцать лет корреспондент по району? И все, что надо и не надо, про него знают. Например, что в молодости, то есть тридцать лет назад, был он тощим, каплоухим и длинноносым, а теперь вот сильно раздался фигурой и лицом, отчего пос и уши стали как бы совсем нормальными. Знают, что жена его давно и тяжело болеет, что замужняя дочка живет в алтайском городе Бийске, оттого он сам ходит на базар, сам стирает, варит да еще и пишет в газету. Женщины его жалеют и, встречая на базаре, стараются помочь ему в покупках.

И сейчас, когда Демьян Демьянович Грач остановился возле дидка, прижимавшего к себе здоровенного индюка, и, взяв у него индюка, стал подкидывать его в руках, определяя, на сколько тот потянет, возле него сразу очутились: с левой стороны — уже знакомая нам Полина Ивановна, а с правой — еще незнакомая Нина Антоновна Вернигора, нарядчица лесного склада, миниатюрная женщина с фигурой подростка и лицом старушки. И обе по очереди тоже стали взвешивать на руках индюка, невысоко подбрасывая и ловя его, разглядывать его спутанные бечевкой лапы, дуть ему под разноцветные перья, и стали наперебой отговаривать Демьяна Демьяновича покупать индюка, утверждая, что тот стар и будет долго вариться.

— Да, древний индючок, — согласился Демьян Демьянович, посапывая носом, который все же и теперь был, хоть и толст, но чрезмерно длинен. И сказал, возвращая дидку индюка: — Да я и не собирался покупать. Я для интереса прикинул.

И пошел себе к ягодным рядам, покинув услужливых женщин.

— Ах, бедненький, ах, бедненький! И сколько ж он будет корзины тягать? — запричитала Полина Ивановна, глядя вслед Демьяну Демьяновичу, удалявшемуся от них с тяжелой корзиной в руке. — И надо ж такое: который год лежит параличом разбитая и никак бог не приберет! И в чем там у нее душа держится? Умирала б уже скорей, чи шо.

— И то верно, — закивала маленькой головкой Нина Антоновна. — Себе и ему руки развязала бы.

— А то нет? Я б ему в два счета таку кралю нашла, шо кровь з молочком. Вон моя племянница з мужиком развелась, а какая ж девка! Хлопчик у нее, правда, есть, сынок, так разве ж это препятствие?

— Я слыхала, он жену крепко любит.

— Кого там любить, кого любить? Тьфу на него с такой любовью! — смачно сплюнула себе под ноги Полина Ивановна. — Вот я тебе один пример расскажу… Уйдем с дороги, а то штовхаются, — потянула она в сторону Нину Антоновну.

И принялась рассказывать этот самый пример, зная, что базар никуда от нее не денется. И зная так же то, что сегодня ей придется сделать еще один заход сюда, но уже после обеда, когда приезжие уберутся на автобусы и поезда и цены на базаре спадут…

А вот столкнулись возле корзин с черной смородиной низенький мужчина лет шестидесяти в выгоревшей пляжной кепочке-маломерке с красным прозрачным козыречком и женщина, примерно того же возраста, с серебром в волосах, похожая на старую учительницу, и повели такой разговор:

— Здравствуйте, Лева. Как вы живете? Я вас давно не видела.

— Здравствуйте, Зина, но как я живу? Наша Анька обратно внуков на лето прислала, а это же не внуки, а настоящие шибеники. Я вас, Зина, тоже с прошлого базара не видал.

— Вот видите, Лева, а ведь мы соседи.

— Разве это соседи, когда наши дома на разные улицы выходят? Я только через задний забор ваш голос слышу.

— И я вас, Лева, слышу. Но все-таки у меня к вам претензия.

— Ко мне? А в чем тогда дело?

— Лева, скажите честно: моя курица к вам перелетала?

— Конечно, перелетала! Я ее обратно до вас через забор перекинул.

— Да, но почему на третий день? Разве вы не слышали, как я ее искала? Я ведь всех соседей обошла, кроме вас.

— Клянусь богом, я не слышал! Она с моими курками сидела, а я ее не видел. Вы ж посмотрите, какой у меня курятник, что там можно видеть? Или вы не верите в эту темноту? Если вы не верите, я на вас по-соседски обижусь.

— Нет, Левочка, я вам верю. Все равно спасибо вам. Я ведь думала, что она уже у кого-то в борще плавает.

— Зина, я вас сильно прошу про меня такого не думать. Как хотите, а мы соседи.

— Что вы, Лева, никогда! Вы будете брать смородину? Смотрите, какая хорошая: крупная и сухая. Берите первым, я вам уступаю.

— Нет, сперва я вам уступаю. Вы первая, а после я…

А вот меж рядами, меж возами степенно похаживает Карпо Буряк, который каждому приметен своей могучей фигурой и завидным ростом. Ему за тридцать, он ездит помощником машиниста на тепловозе. Ночью Карпо привел товарняк из Конотопа, хорошенько выспался, пока его жена Люся бегала на базар, и теперь, к полудню, вышел сюда прогуляться. Он выбрит, аккуратно причесан на пробор, от него пахнет «Шипром». Шелковая васильковая тенниска плотно обтягивает его широченные плечи, светлые брюки в черную полоску заглажены спереди острыми складками, желтые сандалеты, хотя и пропылились, но видно, что сегодня чищены.

Никакой корзины или сумки у него нет, свободные руки Карпо держит в карманах брюк. Но тем по менее он часто останавливается, разглядывает то да ее, спрашивает почем.

— Почем яйца? — интересуется Карпо у бровастой молодухи.

— По восемьдесят копеечек, — отвечает та. — Будете богато брать, так по семь рублей сотню отдам.

— Ну и яйца! — хмыкает Карпо. — Что их тебе, голуби несли?.. Почем пепенка? — спрашивает он в другом месте.

— Та два рубля видро, ну их к черту! — отвечает ему дядька, которому, видимо, надоело торговать. — Вы ж глядить, якие яблучки! Это ж мед, а не яблучки. От попробуйте…

— Ну и мед! — кривится Карпо, надкусив крупное, брызнувшее соком яблоко. — Дичок и то вкусней. — И движется дальше, доедая яблоко. — Сколько ты за порося хочешь? — спрашивает он в третьем месте.

— А будешь брать? — говорит ему хозяин. — Если будешь, то мы сговорымся.

— Ну и порося! — крутит головой Карпо. — Вон у него глаза разные: один больше, другой меньше… И сколько такой кожух? — приценивается Карпо, попав на толчок, где торгуют ношеной одеждой, старой обувью, бывшей в употреблении посудой и всякой мелочью далеко не первого сорта.

— Бери, бери, я дешево отдам! — отвечает владелец кожуха, радуясь, что нашелся покупатель.

— А мне он и даром не надо! — презрительно морщится Карпо. — А ну, покажи хомут, — просит он, добравшись до одной из автолавок.

Но продавец, сразу определив, что Карпо не его покупатель, говорит:

— Зачем тебе хомут? Ты ж все одно не купишь.

— А ты думал, куплю? Они ж у тебя бракованные, — отвечает Карпо и удаляется.

Карпо Буряк есть Карпо Буряк. Те, кто его знают, могут засвидетельствовать, что Карпо всех на свете считает дурнями, а себя умным. Он еще долго будет гулять по базару, приметный своим высоким ростом и васильковой тенниской.

Точно так же всегда приметен ростом и другой человек на базаре — милиционер Верба. Пожалуй, Верба превзошел в росте Карпа, только вдвое тоньше его, так что их никогда не спутаешь. К тому же голову Вербы украшает синяя милицейская фуражка, какой, безусловно, нет у Карпа. Эта фуражка с утра до вечера маячит на базаре, появляясь то в одном, то в другом конце его. И знает Вербу в нашем городе всяк мал и велик, поскольку, как и Демьян Демьянович Грач на своем посту, Верба служит на своем, в милиции, тоже тридцать лет. Когда-то он был простым рядовым милиционером, а теперь, пожалуйста, — старший лейтенант.

Он ходит и ходит по базару — меж рядами, меж возами, меж ларьками и грузовиками, маяча своей фуражкой, поглядывает по сторонам маленькими серыми глазками, лузгает семечки, вытирает носовым платком пот со лба, потому что… а ну, попробуй-ка целый день потоптаться на солнцепеке в суконном кителе и суконной фуражке! И многие могут спросить: а зачем он ходит, что он тут забыл, что потерял?

Но раз ходит — значит, надо. Иначе зачем Катерина Авдюшко, женщина средних лет с подкрашенными губками, оглянувшись ненароком и заметив подходившего сзади Вербу, Столь проворно смела бы со стойки в корзину свою продукцию, проворно прикрыла бы корзину платком и, облокотись на корзину, которую не успела сунуть под стойку, стала бы с интересом смотреть на небо? Вроде она затем лишь и явилась на базар, чтоб вот так постоять у стойки и полюбоваться белой тучкой, наплывавшей на солнце.

Верба подходит к Катерине Авдюшко, трогает ее сзади за плечо, говорит:

— Здравствуй, Михайловна.

— Ой, здравствуйте! — отвечает она, вроде радуясь, что видит его.

— Ну, так что? — спрашивает Верба, сдвигая со лба фуражку и утирая платком мокрый лоб.

— Так ничего… Ох, и жарит сегодня!.. — говорит Катерина Авдюшко, сочувствуя потению Вербы.

— А там что? — кивает он на корзину.

— Тут?.. Отут в корзинке?.. Да что ж тут?.. Маслица купила, сырку трошки…

— Ну, ладно… — говорит Верба и умолкает. Потом опять говорит: — Я тебя, Михайловна, предупреждал…

— А то как же… как же, — согласно кивает она, ласково заглядывая ему в лицо.

— Ну, ладно… Ты все ж таки помни, что я предупреждал, — говорит Верба и уходит.

Верба знает, что Катерина Авдюшко самолично производит на дому те самые стеклянные петушки на палочках и пряники-коники, и делает это весьма искусно. С одной стороны, вроде бы и не дозволено такое, такое нужно пресекать, а с другой стороны — изделия Катерины Авдюшко идут нарасхват, и как тут быть — сам черт не поймет!

Вот и дед Евтух Пивень со своими бочками. С одной стороны — покупатель отрывает бочки с руками, а с другой…

Приметив в толчее соломенный брыль и вышитую сорочку деда Ливня, Верба направляется к нему. Возможно, кто-нибудь подумает, что дед Евтух, распродав бочки, опять занялся сгребаньем сена, которого — ого, сколько можно набрать под возами и машинами? Ничего подобного. На людях дед Евтух этим не занимается. Тем более что сейчас у него иная задача: выбрать хорошей черной смородины, да побольше, чтоб побольше сварить варенья и отправить сыну в Киев, который тоже не забывает его и регулярно шлет ему растворимый кофе в баночках.

— Здравствуйте, Пивень, — говорит, подходя к нему, Верба. — Распродались?

— А конешно ж, распродався, — отвечает дед Евтух и протягивает Вербе костистую руку с коричневой, в мозолях ладошкой. — Драстуйте, чи шо…

— Ох, смотрите!.. — вздыхает Верба и тоже подает руку деду Евтуху.

— Я смотрю, — отвечает дед Евтух, отлично понимая, о чем речь. И хитрит: — Смотрю оце на ягоду и приторговую. Добра ягода в этом году.

— Ну ладно… — говорит Верба.

Он снимает фуражку, машет ею, чтобы хоть немного охладить фуражку и дать чуток остыть потной голове. Потом надевает фуражку и направляется к возам. И видит, как какой-то дядька, в расхристанной сорочке, стоя на возу, кричит и машет руками:

— Мытро!.. Мытро!.. — Дядька старается одолеть общий гул.

А какой-то другой дядька, бежавший к автолавке, в пиджаке и чоботах; останавливается, приставляет к глазам руку и, щурясь на солнце, смотрит, кто его зовет и зачем. Первый дядька уже соскочил с воза и бежит к нему.

— Мытро, здоров!.. Узнаешь?..

— Постой, постой… Сидор?! Да невжели Сидор?.. Ах ты, мать моя родная!..

— А я глядю: Мытро чи не Мытро?..

— Да я ж это, я!.. Да откеда ты взявся?.. Ах ты, боже мой!.. Это ж мы с тобой когда бачились?

— Да, считай, как с госпиталем распрощалась… Считай, в сорок пятом…

— Так ты живой?

— Да живой!

— Ну, здоров, Сидор!.. А я вот телочку продав…

— Здоров, Мытро!.. А я салом торговав…

Верба постоял, посмотрел на этих дядьков, на то, как обнялись они и, обнявшись, заспешили к возам, повернулся и опять пошел к ягодно-молочным рядам. Многие здоровались с Вербой: кто кивком, кто за руку, другие останавливались и заговаривали с ним. Вот подошел к нему знакомый железнодорожник — усатый, краснолицый, уже в летах. Протянул руку:

— Привет начальству. Дежурим?

— Дежурим, ну его к чертям.

— Да, жарковато…

— Трошки есть…

— И на кой хрен тебе тут дежурить?

— Порядок должен быть…

— Ну, тогда поддерживай.

— Да вот же — нужно…

— А я перец в стручках шукаю и не вижу. Красненький…

— Есть такой. Вон там в последнем ряду бабка продает. Пойдем покажу.

— Ну, пойдем… сделай милость.

Для кого быстро идет время, а для Вербы — медленно.

Всего второй час, самое пекло начинается. С неба льет такой огонь, что хоть снимай китель и на виду у всех выкручивай его. Видно, оттого и галки на кладбище зашевелились. Полдня недвижно висели на деревьях и вдруг разом, будто им скомандовали, покидают кладбище.

Верба, сняв фуражку, смотрел, как птицы большими стаями снимаются с деревьев и беспорядочной массой, храня полное молчание, летят в сторону реки — к колхозным садам, что лежат за речкой. Галок так много, что на несколько минут они закрывают своей черной массой солнце и на базарную площадь наплывает темная, шевелящаяся тень. Но Верба знает, что через несколько часов, наклевавшись досыта в садах жучков и червячков и налакомившись сладкими вишнями, галки снова в полном молчании пролетят над шумным базаром и вновь от их несметного числа почернеют зеленые кладбищенские деревья, давно ставшие пристанищем чернокрылых птиц.

Он много знает, лейтенант Верба, давний страж городского и базарного порядка. Может, кого и удивит своим уловом воет тот рыбак в белой панамке, со спиннингом, что пробирается сквозь толпу, только не Вербу. Да и никакой он не рыбак, хотя авоська на его плече и полна рыбы, а Семен Горохов — самый веселый человек в городе. Энергии у Семена Горохова — море, а фантазии еще больше — океан. Он военную пенсию получает, но без дела не сидит и везде успевает: мотокружок ведет, местных футболистов тренирует, пятый год с пионерами яхту на реке строит, — очень энергичный человек! Всегда забавно с ним поговорить. Интересно, какую байку он сейчас Вербе расскажет?

Семен Горохов идет быстро, точно очень спешит, прожимает к себе спиннинг, чтоб никого им не задеть, и быстро головой в белой панамке по сторонам вертит, будто кого-то высматривает. Но в том-то и дело, что никого он не высматривает, а просто глядит, какое впечатление производят несомые им в авоське щуки и сомы. Он для того и на базар завернул с реки, чтоб все увидели, какой он удачливый рыбак. Потом еще по всему городу пробежит со своим уловом, чтоб и другие увидели.

— Привет доблестной милиции! — бодро восклицает Семен Горохов и энергично вскидывает руку со спиннингом, приветствуя Вербу.

Он поджарый, загорелый, над губой маленькие усики, во рту три золотых зуба. Когда смеется — сто морщинок смеются и приплясывают на его лице, потому что годы свое берут, а Семену Горохову уже шестьдесят с добрым гаком.

— Ну, как улов сегодня? — улыбается ему Верба.

— Не так, чтоб очень, но кое-что имеем! — бодро откликается Горохов, снимая с плеча авоську с рыбой и встряхивая ее.

— Почему ж не очень? — улыбается Верба, разглядывая рыбу. — Ладный щупачок… И этот неплох: килограмма на два потянет, — говорит Верба, вроде и не видел, как в утренних сумерках, когда только съезжался базар, Семен Горохов, припрятав где-то спиннинг и панамку, покупал у настоящего рыбака эту самую, еще живую рыбу. Потом, конечно, отправился на реку, продержал рыбку в воде, а теперь возвращается домой с уловом.

— Да нет, не очень. Вот прошлый раз я таких лещиков взял — какие лещики!.. Но эти щучки тоже не беды! — вдруг начинает хвастаться Семей. — А сом? Ты глянь, какой красавчик!..

— Где ж вы бросали: не в Зеленом Дубе? Там щупаки иногда берут, — говорит Верба, вроде и не знает, что лещи у Семена Горохова тоже были базарными.

— Э-э, дорогой! — шутливо грозит ему пальцем Горохов. — А ты знаешь, что в старые времена только двух вещей лучшему другу не доверяли: жену и коня. Так и я: Анюту не могу тебе доверить и секреты рыбацкие. Ты меня понял? — смеется он, поблескивая золотыми зубами.

— Вполне, — улыбается Верба.

— О чем гражданочка спросить хочет? Продается ли рыбка? — уже спрашивает Горохов приостановившуюся рядом женщину. И весело говорит ей: — Нет, милая, не продается. Для такой рыбки нужно мужа хорошего иметь. Верно я говорю? — обращается он к другой женщине и подмигивает ей. — Если муж жену любит, он для нее не простую — золотую рыбку вытащит. А что для этого надо? А всего — вот такая крошечка, тьфу — и ничего! Встань на зорьке, схвати спиннинг, не забудь блесну — и бегом по лужку, по травке на речку. Пробежался — себе же польза: здоровье укрепил. Спасибо за это академику Амосову, он нас бегать приучил. Рыбку вытащил — жена довольна, на мужа не нарадуется…

Он говорит, а женщины останавливаются, слушают и улыбаются: веселый человек, почему же не послушать! Так, продолжая говорить, Семен Горохов и удаляется от Вербы. Оглядывается, что-то еще говорит, сверкая золотыми зубами, пока не скрывается в толпе.

Вообще же Семен Горохов под хорошее настроение заговорит любого. Это может подтвердить даже один очень крупный железнодорожный начальник, посетивший не столь давно наш городок. Хотя крупный начальник на Большом базаре у нас не был и хотя эта история не имеет никакого отношения к базарному дню, но, коль вспомнилась, нужно о ней рассказать.

Значит, решил, один крупный начальник посетить по служебным делам наше депо. О том, конечно, заранее стало известно, и к встрече стали должным образом готовиться. Всю территорию депо тщательно подмели метлами, что нужно — покрасили, что лишнее — убрали с глаз долой. В мастерских помыли окна, возле мастерских насадили цветов, обильно полили деревья и даже погреб, покрытый сверху твердой голой землей, надеясь, что из земли быстренько попрет трава и получится приятная для обозренья клумба. Короче говоря, все сделали, и сделали очень хорошо, если не считать, что погреб так и не стал клумбой, но это мелочь. И как раз тогда приехал крупный начальник.

Он приехал и сразу захотел осмотреть мастерские и прочие службы, то есть все деповское хозяйство. Начальник депо, главный инженер и другие руководители прежде не были лично знакомы с крупным начальником, поэтому чувствовали себя стесненно, были внутренне скованы, не знали, что следует говорить, а чего не следует, не знали, следует ли им шутить и улыбаться или, напротив, нужно быть предельно серьезными. И вот в таком состояния некой одеревенелости они вышли вместе с крупным начальником на деповский двор и в полном молчании направились к большому и круглому красно-кирпичному зданию, куда заводили на ремонт локомотивы. И тут перед ними, как из-под земли, вырос Семен Горохов, одетый в армейскую форму, которую хранил с военных лет, сняв с нее лишь капитанские погоны.

— Привет и лучшие пожелания! Как ехали-доехали и как вообще? — бодро воскликнул он, взблеснув золотыми зубами. И стал энергично пожимать руки, но не начальнику депо или там главному инженеру, которых хорошо знал, а крупному начальнику и тем, кто с ним приехал, которых совершенно не знал.

Они тоже стали пожимать его руку, но длилось это недолго, так как Семен Горохов сам прервал рукопожатия, ухватил крупного начальника за локоть и стал поворачивать его то в одну, то в другую сторону, говоря:

— Ну, как тебе здесь правится? Смотри, какой красавец стоит! Сорок лет стоит — ни одной царапинки!.. А это видишь? Тоже красавчик, пятьдесят лет стоит — ни одно стеклышко не дзинькнуло! — Семен Горохов тыкал рукой то в сторону кирпично-красного здания, то в сторону других каменных строений. — А знаешь, как это было? Мы ночью к реке вышли, и я поставил батальону задачу: взять с ходу депо и чтоб немец ни один камушек не успел взорвать! Теперь смотри, как мы наступали…

И Семен Горохов стал возбужденно рассказывать приехавшим товарищам, как его батальон в августе сорок третьего брал городок, откуда стреляли пушки, где ложились снаряды и в какой панике улепетывали немцы, так и не успев из-за паники взорвать депо. Крупный начальник начал интересоваться подробностями, и другие начали интересоваться. Завязался общий разговор, дружеский и непринужденный. И тогда Семен Горохов по-дружески сказал крупному начальнику:

— Слушай, дай мне топливную книжку. Я не железнодорожник, мне без книжки в депо уголь не дают, а на городском складе, клянусь тебе, уголь паршивый. Клянусь тебе, там одна пыль! А пыль, сам знаешь, в плите не горит, а только на весь дом дымит.

Крупный начальник, конечно, сразу же распорядился, чтоб Семену Горохову в тот же день выдали топливную книжку, какие выдают только железнодорожникам, после чего, продолжая разговаривать, все пошли осматривать мастерские, в том числе и Семен Горохов, который рассказал приезжим еще немало интересных историй. Ведь он в самом деле освобождал наш городок, а освободив, познакомился, с местной девушкой Анютой, приехал к ней после войны с полной грудью орденов и медалей, и они поженились. Таким образом, Семей Горохов перестал быть сибиряком и стал черниговцем. А теперь вот и рыбаком заделался. По о том, какой он рыбак, знает лишь один Верба. Знает и помалкивает.

«Хорошо, когда человек веселый характер имеет, — думает Верба. — С веселым характером всегда легче…»

И думает так потому, что замечает в толпе Егора Кузьмичева. Эх, и сдал же Егор за последний год!.. Щека запали, голова выбелилась, в плечах пригнулся. А страшней всего, что разум, разум у Егора стал пошаливать…

Верба ухватил глазами Егора и не выпускает его из глаз. Подошел Егор к ларьку, где семена продают, уставился на ларек и стоит. Долго стоял, пока не перешел к другому ларьку. Опять уставился на ларек и стоит.

«Ах, Марийка, ах, стерва! До чего довела человека!» — сокрушается Верба.

Да, жила в нашем городе Марийка Кузьмичева, и нет ее больше. И, видно, не скоро появится у нас женщина подобной красоты. Казачка ли она была, гречанка, цыганка, еврейка ли, или в ней смешались крови иноплеменных дедов и бабок — в этом ли дело, если была она необычайно красива? Лет двадцать назад, молодым парнем, ездил Егор с мостопоездом в Казахстан строить железную дорогу и привез оттуда женушку-красавицу. И когда поступила она ученицей в наш магазинчик «Скобяные товары», в нем баснословно подскочила выручка: люди ходили в магазинчик посмотреть на изумительную красоту Марийки и обязательно что-нибудь покупали у нее. Потом она работала в разных магазинах, в станционных павильонах, но не было такого воскресенья, чтоб Марийка не становилась за прилавок какой-нибудь базарной лавки. Ведь в торге знали, что, если поставить Марийку, никакой товар не залежится.

Что уж о Егоре говорить, что о нем, если сам Верба — чего тут скрывать? — остановится, бывало, возле ларька, где толпятся покупатели, и смотрит, смотрит на Марийку. Лицо у нее ореховое, грудь высокая, шея тоже ореховая и гибкая, зубы белее снега, глаза карпе да блестящие, ресницы длинные да чернющие, а волосы крупными кольцами вьются и темной синевой отливают. Руки у Марийки смуглые, движутся плавно и неспешно, голос звучит, как музыка. Марийка и шутит с тетками, и покрикивает на них, а то вдруг так заразительно засмеется, что зальются смехом все тетки и дядьки, обступившие ларек. Вот и стоит Верба, как завороженный, и не может наглядеться на Марийку. И не потому, что он разлюбил свою жену и влюбился в жену Егора, нет, свою жену он ни на кого не променяет, а просто красота Марийкина зачаровывает. И когда не стало Марийки — чего уж тут скрывать? — сильно тосковал Верба. Все ему чего-то не хватало…

«Подлая баба! Ах, подлая баба!..» — думает Верба.

Это за то, что бросила она Егора и убежала с грузином в его Грузию. Десять дней жил в Доме приезжих этот грузин, торговал на Большом и малом базаре виноградом и айвой, мочалками и какими-то лечебными кореньями и — сманил Марийку. После Верба сто раз спрашивал себя: почему он сразу не выставил из города залетного торговца? И сам себе отвечал, что не мог он его выставить, ибо были у него всякие справки на право продажи.

— Здравствуй, Егор, — говорит Верба, подходя к Егору Кузьмичеву.

— А?.. — вздрагивает Егор и пугливо оборачивается. — А-а, ты…

Егор небрит, на нем нечистая рубашка с сопревшим воротником, а брюки такие, вроде их корова жевала. Хотя есть у Егора и костюмы дорогие, и рубашки, и мебель добротная в доме стоит…

— Ну, как живешь, Егор? — спрашивает Верба, и голос его звучит не бодро, а тоскливо.

— А?.. — снова вздрагивает Егор. И вдруг налипает быстро шарить по карманам, говоря: — Хорошо живу, чего мне?.. Вот Марийка письмо прислала… она мне регулярно пишет… Ах ты, черт, где ж оно?.. Тут бабы болтают, он ее в замок спрятал, под ключом держит, как царицу Тамару. Брехня это, брехня, ты не верь! Ты ж знаешь, я туда ездил, никакого замка нет. Я с ним говорил, его Вано зовут, он сапожник, туфли-лакировки шьет… Вино с нем пили, хванчкара называется. Там болтают: хорошее, мол, вино. Брехня это, ты не верь, паршивое вино!.. Хотел Маринку домой забрать, а она говорит; «Сперва ты езжай, а я за тобою…» Где ж письмо?.. — Он продолжал рыться в карманах. — Пишет, что скоро выезжает… Ладно, пока… пошел я, спешу! — нежданно заключил Егор. Повернулся и пошел прочь от Вербы.

«Вот что любовь с Егором сделала, — с горечью думает Верба. — Вот что распроклятая сделала!..» И еще он думает, что, может, потому бросила Егора Марийка, что не было у них детей. Это ведь тоже важная штука — дети…

Обойдя из конца в конец базар, Верба вновь видит Егора. Опять он торчит перед ларьком, где торговала когда-то его Марийка. Но Верба не хочет подходить к нему — чем он ему поможет? И кто вообще поможет томящейся душе Егора.

…А базар гудит, шумит на все голоса. И долго еще будет шуметь, почти до самого захода солнца. Сперва его покинут гомельчане и черниговцы — уедут поездами и автобусами в свои города. Потом начнут разбредаться местные горожане. Потом потянутся к воротам машины и подводы. Продавцы закроют лавки. Появятся дворники с метлами и примутся наводить чистоту. А когда и они уберутся домой, с кладбищенских деревьев снимутся галки, опадут черной тучей на пустынную базарную площадь и будут до самого темна, до самой ночи хозяйничать здесь. И будут протопить, и бить воробьев за их прожорство и ненасытную жадность. А потом и галки, насытившись, улетят спать, и никого здесь не останется. Только отшельница луна будет глядеть с высоты да поливать молочно-голубым светом голые столы и лавки.

Как жаль, дорогой читатель, что никогда ты не бывал на пашей соседней улочке. И коль уж не бывал, так расскажу я тебе, что на той улочке, во второй хате от угла, которая известью побелена, живет Устя Ефимовна Сорока. Эту хату можно еще и по палисаднику узнать. В нем такая славная береза белым стволом светит, что глаз не отвести. И еще ориентиры для опознания есть: соломенная крыша, доставшаяся хатке еще с дореволюционных времен. Теперь, на фоне шиферных и оцинкованных кровель, она выглядит довольно эффектно, являя собой не поддельную, а истинную старину. На этой крыше издавна вьют гнезда аисты, и частенько можно видеть, как под вечер, особенно на закате солнца, белая птица часами неподвижно простаивает в гнезде на одной ноге, грациозная и статная, как мраморное изваяние. Присутствие гордых аистов, приносящих, по преданью, счастье тем, у кого они селятся, опять-таки выгодно отличает хатку Усти Ефимовны от прочих домов с их однообразно-скучной паутиной антенн над печными трубами.

Следующим ориентиром является водозаборная колонка на улице, обращенная краном на калитку Усти Ефимовны. Еще — заброшенный колодец, схваченный с боков красно-бурым забором, так что одна половина колодца принадлежит улице, а другая прячется во дворе. Трухлявое дерево колодца насквозь поросло зеленым мхом, а сам он навечно заколочен деревянной крышкой, — это для того, чтоб разбойники-мальчишки не бросали в него дохлых крыс и кошек или чтоб не угодил в него ненароком какой-нибудь не в меру подвыпивший ночной гуляка.

Иногда средь дня во дворе Усти Ефимовны пронзительно завизжит кабанчик, извещая тем самым, что он проголодался, а кабанчик этот, надобно сказать, чрезвычайно прожорлив и на него не напасешься. Часто, тоже среди дня, неистово закудахчет курица, спустя какое-то время тревожно заквохчет другая, а потом и третья, предупреждая тем самым, что она желает снестись. Что ни день на рассвете, в один и тот же час, петух голосисто извещает из сарая о приходе утра и призывает к немедленному пробуждению ближних соседей. И совсем уж часто, к тому же в неопределенное время, за забором звонко тявкает Жучка, маленькая собачонка неизвестной породы, с лохматой черной шерстью в завитушках, закрывающих ей глаза и нос. Жучка — крайне шкодливое существо. Прокравшись в палисадник, она на брюхе выползает на улицу, хватает исподтишка за ноги прохожих и опрометью кидается с радостным лаем во двор. А кроме того, Жучка ворует из гнезд куриные яйца и, заметая следы, пожирает их вместо со скорлупой, о чем ее хозяйка, Устя Ефимовна, совершенно не догадывается, а полагает, что ей просто не везет на кур-несушек.

Вот, пожалуй, и все приметы, по которым легко отыскать при желанны хатку Усти Ефимовны.

В этой хатке и живет одиноко Устя Ефимовна Сорока. И хотя ей вскоре округлится восемьдесят лет, хотя она уже пережила едва ли не всех своих сверстников и сверстниц, ее никак не назовешь согбенной, дряхленькой старухой. Напротив, Устя Ефимовна все еще скора на ногу, памятью светла и на зрение не жалуется, ибо с первого раза попадает ниткой почти в невидимое ушко иглы. А главное, на слова она чрезвычайно охотна и просто-таки мастерица вывязывать всякие история. И вяжет она их уж очень ладненько: словечко к словечку, как петельку за петельку, цепляет, глядишь — и узор получился.

Если заглянуть под вечер в ее чистенький, как картинка, дворик да присесть с Устей Ефимовной к столику под яблоней за чаек (он непременно будет заварен вишневыми или смородиновыми веточками с листьями), да попросить ее какую-нибудь историю рассказать, то уж ни за что не уйти без этой истории.

Мне пришло на ум записать несколько таких историй, слышимых от Усти Ефимовны. А потом пришло на ум передать их и читателю, ничего ее изменяя, не прибавляя и не убавляя в них, а так, как были они рассказаны.

Вот первая.

— Вы просите чего бы такого про меня лично рассказать. Да что ж я такого про себя могу… Я лучше про кого другого, а про себя что ж?.. У меня, по правде сказавши, ни в молодости, ни поздней, никакой занимательности не случалось, чтоб кому привлекательно было знать. Только слух себе моей речью спортите, да вот он и весь сказ… Это Миша мой в прошлом годе, как в отпуск до меня приезжал, тоже говорит: «Расскажите, мама, моей Соне, как вы в войну гадалкой заделались. А то Соня не знает…» Соня его тогда вот на этом самом месте сидела, где вы сейчас сидите, а вот тут, на этой скамеечке, ихние детки; Люся и Костик, в все слухать приготовились… Вы Мишу моего не знаете, он у меня самый младшенький. Он уже после Феди и Антона на войну пошел, уже когда немца от нас выбили и всемирная война под укос с горы покатилась… Вот он тогда и пошел. А сам, села вспомнить, так совсем хлопчик еще был: и семнадцати ему не исполнилось. И один он у меня живой остался, один-разъединственный сыночек… А мужа моего, Ивана Харитоновича, и старшеньких, Федю с Антоном, сыра земля к себе прибрала. А может, и не прибрала, может, ихние косточки несхороненные один голый ветер терзал да дожди обмывали… Не пришло мне такого известия, чтоб было сказано, где ихние могилки. Известно мне только, что муж мой, Иван Харитонович, под городом Курском убитый, старшенький, Федя, на реке Днипро жизню свою положил, а средний, Антон, в горах Карпатах головочку приклонил… Куда ж ехать и где те могилки шукать, чтоб хоть на коленках над ними поплакать?.. О-охо-хох, горе мое кипучее. Вы на меня не серчайте, что плачу… Старое, что малое… совсем глаза дырявые… Я сейчас платочком утрусь и вас своей тоской жалобить не буду… А все, ж никогда я не могу об них без слезы вспомнить… так она и плывет на глаза, слеза эта…

Так что я вам говорила?.. Ну да про Мишу с Соней да про ихних деток говорила… Он у меня, Мишенька, как с войны живой вернулся, так вскоростях в город Одессу направился, на моряка учиться. После по всяким морям да по заграницам плавал. Даже один раз в такое чудное место заплыли, что диких людей повидали, да так близко, как ват бы я вас видала. Он, когда до меня приехал, насказывал мне всяких-разных чудесов. Те люди и мясо сырым едят, и женщины грудей себе не прикрывают, и курят там не по-нашему, а огнем в рот папиросу тягнут. Миша мне и гостинца с тех мест привез, кокосовый орех зовется. Ну да вы б поглядели, что то за орех! Не соврать бы вам, так чугунок, в каком я Жучке суп варю, меньш за него будет. А в середке в нем — ей-богу, не вру! — кружки две молока налито. Оно, конешно, на наше молоко не смахивает: и жиже будет, и сахару в нем перебор, а пить его все ж таки можно. Ну, после Мишу из города Одессы на Владивосток услали, там он на большом корабле капитаном сделался. Там и на Соне женился, и Люся с Костиком там у них нашлись. Я вам не вравши скажу, что Миша мой сильно красивый парень был, потому и жену себе красивую выбрал. Теперь-то, конешно, уже не то. Когда приехали до меня последний раз в гости, так Мишу, хоть и сын он мне, а я чуть признала — до того ему голову мукой обсыпало. Но если подумать да поразмышлять, так ведь свои года в карман не спрячешь, и не народился еще тот человек, чтоб на старости лет черными кучерями похвалился, а старая баба косой поясною. У такого парубка голова уже зеркалом светит, а у такой девки, как я… Да вы сами гляньте, что от моих кос осталось: волосок до волоска — и кругом десяток. У меня дедушка был, он на сто первом году помер, да и то не своей смертью — лошади его затоптали. Заснул дедушка на возу, когда сено везли, и выпал на взгорье из возу, а задние лошади по нему прошлось о другим возом его переехало. Я тогда подлетной была, а дедушку хорошо помню. Его в нашем селе «Два Георгия» звали, но не подумайте, что в насмех, это не доведи бог! По уважению звали: он в японскую одного «Георгия» заслужил, а второго с германской принес. Так верите, в таком возрасте у дедушки все зубы целенькие были, а вот голова стеклышком блестела — хоть бы один волосок на ней задержался. А зубы — это просто удивленье по нашему времени. Теперь с этими зубами знай по докторам бегают. У меня в позатом году тоже один зуб флюсом взялся, пошла и я до зубника, а там — народу, народу! Да и не в том беда, а в том, что в кабинет выкликают только по номеркам, а номерки загодя выданы: кто вчера записался, тот сегодня входи с зубами, а остальной прочь убирайся…

Ну да это уж я на другое сбилась, как в той песне поется: «Поехали по грибы, а попали в жито». Это ж я вам про то начала, как гадалкой сделалась. Меня и теперь кой-кто знаменитой гадалкой считает: чуть что приключится — до меня бегут, чтоб на карты кинула. И я, конешно, не отказываю. Как же отказать, когда до тебя с тревогой да с горем идут? Потому, как я давно приметила, что когда у человека душа беспечальная, он на гаданье по кинется, и даже обсмеет такое занятье. А когда защемит душа и лету с ней никакого сладу, тогда конешно… Так вот и с Ниной Александровной случилось. Я вам чуток про нее расскажу, чтоб ввести вас в курс делов.

Стойте, в каком же это году было?.. Дай бог память, чтоб не сбрехать!.. Ну да будем считать, что в тыща девятьсот сорок четвертом… Да, так и есть, что в сорок четвертом! Это ж в сорок третьем немца прогнали, а Нина Александровна на другое лето и приехала. Видите, во-он зелененькая крыша з-за черепицы высматривает?.. Так в том доме Нина Александровна аккурат на квартиру стала. Тогда там Митрофаненки жили, после они хату продали и до сына в Чернигов выбрались. А хату ихнюю Сидорчук купил, он из села сюда перебрался. Ну да, если посмотреть, так весь наш городок из села вылупился, как курочка с яечка. Это я теперь городской считаюсь, а сама-то из села Гречихи. И дедушка мой, и батько, и братья — все за плугом ходили да цепками хлеб молотили. А еще мой дедушка — забыла ж вам сказать! — кавуны высаживал. Скажи теперь кому, что тогда в Гречихе кавуны росли побольш гарбуза, — так ведь не поверят! А какие ж кавуны были! Мясистые да вроде кровью налитые. Весь он в черных зернах, а по самой середке как бы снегом притрушенный. Баштан у дедушки средь лесу был, на горелище. Случилось, что огонь кусок лесу выгрыз, дедушка то место приглядел, раскорчевал пеньки горелые и завел там баштан, а семена аж из города Ставрополя почтой выписывал. Так и пошли в нашей Гречихе кавуны. Правда, тяжело было дедушке с баштаном управляться — сильно много других работ по земле было, да уж крепко ему легло на сердце это занятье. Я хоть и маленькой была, а все помню. Он меня часто с собой на баштан брал. Там у него камышовый шалашик стоял, мы и ночевали в нем… Ну, а сюда уж после перебрались. Тогда и города тут никакого не было, один лес кругом, А сталось это, как начали из Гомеля железную дорогу тягнуть, она тогда чугункой звалась. Вот со всех сел и хуторов снялся народ чугунку строить. Слух тогда такой был, вроде гомельский князь Паскевич надумал Польше пеньку продавать и решился для того чугунку по лесам пустить. Через эту чугунку и город наш появился и мы городскими стали. А теперь уж колесо само собой крутится-вертится: наши городские по другим городам разъезжаются, а ихнее место село занимает. Свято место пусто не бывает…

Да хоть на нашу улочку гляньте: одна я тут сухим колком стырчу да дед Ермолайчик. Жалко, его хата по тот бок улочки за кленом спрятана, а то б я вам показала. А другой народ все новый, другой из сел, как этот Сидорчук, что под зеленой крышей. Его Петром звать, а жену его — Ганной. Он кочегаром на электростанции служит, а Ганна — так себе, по хозяйству порается. У них хозяйство справное: и коровка, и кабанчиков держат, а это на сегодняшний день побольш всякой получки. Да что вам пояснять? Сами на базаре бываете: за кило мяса четыре рублика отдай, а бывает, что и полтину сверх требуют. А Сидорчуки три-четыре кабанчика в году заколют на продажу, — вот и размышляйте, что к чему… Эта крыша у них новая, он за нею в Донбасс ездил: у нас ведь тут железа не добьешься, все каких-то лимитов недостает. Так он собрался и на Донбасс махнул. Недели три пропадал, зато ж и крышу справил. А многие сумлевались: не добудет, говорили. Говорили: «Что ж там, другая республика? Прибыл и купил?» А видать, другая, раз железом разжился. А крыл он уже сам и сам зелененьким цветом красил. Руки у него золотые, против этого что ж скажешь? Ничего не скажешь… Да что ж я опять с панталыку сбилась? Надо ж такое — опять на другое свернула! Вроде вам интерес про чужую крышу слухать… Давайте я вам еще чайку палью… Жучка, ты чего сюда явилась? Марш, марш отсюдова!.. Ишь, прямо на гостя лапы задирает!.. Вы ее не гладьте, не нужно: у нее блохи водятся. Я ее керосином мою, но разве ж намоешься? Выскочит на улицу до других собак и враз наберется… Пошла, пошла… вот я тебе!.. Это и правильно — там и сиди себе, под крылечком…

Так вот про Нину Александровну я говорила. Приехала она до нас из самой Москвы. А почему из Москвы, тоже скажу. Там она в одном институте училась, и как закончила, прислали ее в наше депо инженером по плановой части. Словом, плановичкой она была, а квартировала у Митрофаненков. И знаете, сразу она мне понравилась: лицо у нее хорошее было — белое-белое, как яечко, волосы красиво укладывала, фигурная была и не какая-нибудь вертихвостка. Идет, бывало, улицей — точно лебедушка плывет, и головку назад откидает — любо-дорого глянуть! Кто не знал ее, мог подумать, что крепко гордая она, крепко высоко несет себя. Но это, если не знали. А я про нее все знала. Знала, что хоть с виду она спокойная, а сердцем сильно кручинится. И, опять же, скажу, отчего кручинилась. Да вы, видать, и сами догадались, что всему причиной любовь была. Любила она одного военного человека, в Москве с ним знакомство свела. Он в таком войске служил, которое на фронта оружие доставляло, так что он часто-густо город Москву посещал. И все меж ними хорошо было, пока он не открылся ей, что женат и ребеночка имеет… Ну, а как она из города Москвы уехала, стал он ей сюда чуть не каждый день письма слать, и все писал, что с женой жить не будет, а беспременно до нее приедет, только б победа скорей наступила. Слал, слал да в одночасье и перестал слать. И месяц и другой прошел, а от него нигугушечки. Тут она, голубка, и стала сердцем маяться. А я про все это от Мани Митрофаненковой знала. Я вам еще не сказала, что мы с Маней из одного села, из нашей Гречихи, так что и в селе подружками были и тут дружбу не втеряли. Вот Инна Александровна своим сердечным делом с Катей поделилась, с Маниной дочкой, она уже взрослая барышня была, а та матери шепнула, — так и до меня дошло. Ну, а теперь слухайте, как дальше обернулось…

Опять ты тут кружишь? Марш под крыльцо! Кто тебя обучил лапами стол скрябать? А ну, где моя хворостина?.. Ну, не смех ли, скажите? Как похвалюсь хворостиной, так она бегом от меня…

Может, вам уже прискучила моя речь? Скажете: «Мелет старая баба Сорока, а что мелет — в толк не возьмешь!..» Ну, если не прискучило, так слухайте, как раз самое интересное починается: отчего все мое гаданье пошло… Вот один раз приходит до меня Инна Александровна за листами для пирогов — Майя пироги лепить взялась, а листов не хватает. Достала я с печи листы, подаю ей, а она мне и скажи: «Устя Ефимовна, вы, наверное, гадать умеете. Погадайте мне, пожалуйста», — и глазами на окошко ведет, где колода старых карт лежала. Карты эти от ребят моих остались — все-то они с ними в дурачка играли. Сядут, бывало, за хатой и шлепают, шлепают об землю тузами да дамами. Это у них называлось «под щелбаны играть». Кто, значит, проигрался, тот щелбаны в лоб получай. И так выходило, что щелбаны эти больш за всех Мише доставались. Бывало, так нащелкают ему, что весь лоб засинеет. «Не играй, — говорю ему, — с ними, дурачок. Они ж байбаки здоровые. Смотри, как тебя расписали», а он отвечает: «Пускай себе щелкают. Это я закаляюсь». Я их, правда, гоняла за это, шумела на них и карты прятала, да разве ж напрячешься?.. Я так и говорю Нине Александровне: «Не умею я, голубка, гадать. Карты эти так лежат, без нужды». А она мне сызнова: «Погадайте, пожалуйста. Чего вам стоит?» А сама меня так уж глазами молит да просит, что я вам и сказать не могу. «Ну, думаю, раскину для блезиру карты, утешу девку». Ну и раскинула, стала ей плести языком все, что знала про нее: про короля военного, про любовь его горячую к бубновой даме, то есть к Нине Александровне, про другую даму, крестовую, с какой он союзом связан. И молола, молола всякое-разное, чего теперь и не вспомнишь. А под конец, конешно, посулила ей известие от него в скором времени получить. Утешила ее, одним словом…

И что ж вы думаете? Не проходит и двух дней, как бежит она до меня и вся насквозь радостью светится. «Все-то вы мне правду сказали, — говорит. — Погадайте еще». А я ужо и сама от Мани знаю, что пришло ей письмо от того военного с обещаньем приехать попроведать ее. Вот я сызнова карты раскинула и в том смысле говорю, что явится до нее с поздней дороги военный король с любовью и сердечной привязанностью. Я вам наперед скажу, что король тот явился, его Олегом Николаевичем звали, а фамилия Коротович была. Тот раз он дня три у нее побыл, а уж после войны насовсем до Нины Александровны явился, И опять же, наперед скажу, что вся ихняя любовь горячая разрывом кончилась, но до того мы с вами еще дойдем… А пока вот что хочу сказать: с этого момента все и почалось. Нина Александровна похвалилась Кате, Катя — своей матери, та — встречному поперечному, поперечный — другим поперечным, и разнеслась такая весть, что ость такая гадалка, Устя Сорока, которая все на свете отгадывает. Хочете верьте, хочете нет, а не прошло и с месяц, как в эту мою хату валом пошли женщины: и пеши идут, и на возах из сел едут, и у каждой-всякой одно дело до меня: погадайте, милости просим! А что их до меня гнало, я вам одним словом объясню — война их гнала. У каждой муж на войне, у каждой сын, а то и двое-трое, как у меня было, и у каждой душа исчернелась об них думаючи…

Отак и стала я безотказно всем гадать. И откуда только слова у меня брались — сама не придумаю! И про дороги военные, и про битвы кровавые, и про плен немецкий — говорю и говорю, и сама остановиться не могу, И беспременно с таким концом, что все удары в ноги уйдут и короли ихние домой вернутся… И знаете, такие совпаденья случались, что не сказать! Вот скажешь, что вернется твой король, не теряй, голубка, надежды, хоть и похоронка получена, а через неделю или там через месяц прибегает какая-либо женщина, плачет да обнимает меня: «Ой, какую ж вы мне правдочку сказали! Не пропал мой муж, домой заявился. Хоть и без руки, да на что нам та рука его!..» И столько таких совпаденьев случалось, что я, на них глядючи, сама уверилась, что это я с рожденья была помечена такой меткой — все наперед отгадывать, только сама об том долго не знала. Я и на своих ребят стала кидать, и на мужа, Ивана Харитоновича, и как бы там карта не ложилась, а я ее так понимала-толковала, что все они живые и что муж мой, Иван Харитонович, и старшенький Антон, — я на них уже тогда похоронки получила, — домой объявятся…

Ох-хо-хох!.. Чего я тогда только не передумала про них!.. И в плену их видала, и во вражеской тюрьме под пытками, и в гошпиталях они лежали, лишенные памяти, потому никто не мог дознаться, чьи они и откудова… И другие страхи представлялись… По правде говоря, как стали до меня люди на гаданье ходить, так и мне полегшало. Они сперва мои слова послухают, после и сами все до ниточки про себя расскажут, а я в ответ про себя. Так вместях погорюем, поплачем, оно и полегчает… И такой слух про меня пошел, что некоторые стали меня за шептуху и мало ль не за ведьму считать. Помню, один раз ведет мать девочку: «Зашепчите ей бородавки на личике», — просит. «Не могу я этого, говорю, не умею я бородавки сводить», А она не верит, думает, я почему-то отказываю ей, и знай своего добивается. Другой раз, было — привозит женщина на подводе из села слепую старушку, чтоб вернула ей зренье. А то заявляется до меня, тоже на подводе, Проня Майборода, из нашего села Гречихи, я ее хорошо знала, и она меня. Стучится в окошко средь ночи, открываю я ей, а она мне: «Устя, скорей собирайся. Я за тобой на коняке приехала, поедем в Гречиху!» — «А что случилось?» — спрашиваю. «А то, отвечает, случилось, что я с Варькой Рябоконихой насмерть полаялась, бо она на моем огороде молодую картошку подкапывала тайно, а я ее застукала. Так она в отместку глаз свой ведьмячий на мою корову положила. Третий день Ласка молока не дает, меня до себя не пускает, копытами, как лошадь, бьется и ревет звериным голосом. Поедем, говорит, Устя, ты с нее Варькин наговор снимешь». Я ей поясняю, что надо ветелинара до коровы звать, а она ни в какую: «Поедем!» — и все. «Ты, говорит, чужим людям делаешь, а своим сельчанам не хочешь? Я, говорит, век тебе того не прощу…»

Вот такие чудеса случались… Ой, дура ж я дурой! Забалакалась и про кабанчика забыла! Хорошо, что сам голос подает… Не кричи, не кричи, сейчас несу!.. А вы пока грушку скушайте или сливок. Это угорочка, очень вкусная сливка… Я скоренько… Иду, иду!.. У меня для тебя все готово, все в сенцах стоит… Вот уж припослал бог кабанчика! Знала б, какой ты есть, ни за что б тебя не приняла!.. Тихо, тихо… Целый чугунок несу, сейчас намнешься!.. Ты хоть не путайся под ногами, марш в будку!.. У тебя своя еда в миске… Вот неслух! Я ему говорю: «В будку», — а он за мной в сарай бежит… Ну, погляди, погляди, как Васька чмокает… Поглядел?.. Теперь ступай на место… Ступай, ступай!.. А сарайчик мы прикроем… вот так… Сейчас, сейчас… Только чугунок ополосну и до вас подсяду. Доскажу вам до конца…

Может, еще чайку?.. Не хочете? Ну, тогда еще грушку скушайте. В этом году моя груша отпуск взяла: видите, где-нигде висит? Она у меня строго через год родит. А в том году так рясно высыпало — листьев не видать было. Но груши всегда вкусней, когда их мало на дереве. Да и яблоки тоже. Они и не падают тогда, как в урожайный год, висят себе и висят… Ото ж кабанчиком меня Наташа наделила, племянница мужа моего, Ивана Харитоновича. Она в Гречихе бригадиршей по совхозным огородам служит, так у них на весне свинка десять штук принесла, Наташа мне одного везет и говорит: «Это вам, тетя Устя, чтоб скучать некогда было». И как в воду глядела: с его концертами никак не заскучаешь. Теперь вот начмокался и притих, а вскоростях опять свою музыку заведет… Так на чем я споткнулась?.. Ага, припомнила… Ну, можно сказать, еще года два после войны все гадала я, потому как многие женщины все еще надеждами жили, все ждали мужьев и сынов погибших. И я той же надеждой жила, сама себя обманывала, их обманывала… И все ж это не обман был, а утешенье души… А после реже да реже в мой двор входили, так что карты мои, случалось, и по месяцу в сундучке отдыхали. А потом и вовсе гаданье мое прекратилось. Когда-никогда явится кто-нибудь, ну да это все пустое. Да вот и недавно случай случился. Все-то в нем спуталось-перепуталось: и ворожба моя, и сон мой с тарелками небесными, как в том кино про шпионов, что я зимой в клубе смотрела. Я про это дело даже Мише с Соней написала. У меня на бумаге не так складно вышло, как я б рассказала им, да они меня поймут… Стойте, что ж это я про тарелки вспомнила, а Инну Александровну бросила? Сперва надо ж про нее досказать…

Ну, это вы уже знаете, что Олег Николаевич приехал до нее после войны. И стал он, приехавши, служить по гражданской части в райисполкоме. Сперва они у Митрофаненков жили, после квартиру им представили и они с нашей улицы съехали. Маня Митрофаненкова их посещала, а уж я от нее знала, как они ладненько живут, в полной любви и согласии. Потом у них мальчик нашелся, Володечка. А уж после услыхала я от Манн, что Олег Николаевич стал погуливать на стороне. И одну мне Маня женщину называла, и другую, с какими он вроде ухажерствовал, но я тех женщин не знала и, честно сказать, не верила ее словам, потому как часто встречала Нину Александровну с Олегом Николаевичем и как-то несхоже было, чтоб что-то у них не ладилось. Очень они былп замечательная пара: и она красивая, и он не хужей. Бывало, завсегда постоят со мною, поговорят, пошуткуют, про Мишу расспросят: как ему в городе Одессе живется да как с ученьем? И в гости меня звали, только я не ходила: какой, думаю, им, молодым, интерес со мной заниматься? А потом один раз пришла до меня Нина Александровна, веселая такая да шутливая. Я ей письмо от Миши прочитала, она про своего Володечку рассказала: какие он уже слова говорит да как смешно их выговаривает. От так посидели мы с ней, побалакали про разное. А после она как бы со смехом и просит: «Бросьте мне, Устя Ефимовна, на карты. Что там меня дальше в жизни ожидает?» Я карты раскинула и давай ей плести, как ее трефовый король любит, да про то, что по службе ему продвижение падает, и все с лучшей стороны ей рисую. Она не дослушала, смешала мои карты и засмеялась: «Ах, Устя Ефимовна, неправда все это!» С тем и ушла.

А потом я опять узнаю от Мани: совсем загулял Олег Николаевич, попивает крепко и по ночам домой не является, Маня все тех женщин виноватила, считала, что сами они ему на шею цепляются, а я — его, потому как выходило, что несамостоятельный он. Так, примером, с год у них такой жизни прошло. И опять как-то заходит до меля Нина Александровна. На этот раз с Володечкой. Он во-он там, за хатой, игрался, а мы с нею на крылечке сидели. Она тогда сильно печальная была и больш молчала. Скажет словечко — и молчок. Я, чтоб развеять ее, сама говорю: «Давайте я вам на карты брошу. Чего они интересного нам посулят?» Она головой покачала и отвечает: «Не нужно, Устя Ефимовна, все я без карт знаю. Я ведь уезжаю завтра, это я проститься пришла». — «Не надо бы уезжать, — говорю я ей. — Вы обое молодые, склеите еще свою жизню». — «Нет, — отвечает, — уже ничего не склеишь. Любила я его, потому все прощала. Но больше не могу…» И предстаньте, уехала она от него с Володечкой, до своих отца с матерью уехала. Сколько-то времени Манина Катя переписку с ней имела, а потом и Катя замуж вышла, в Гомель перебралась, и вся ихняя переписка кончилась. А он, Олег Николаевич, еще года с два тут оставался и очень нехорошую жизню повел: с одной сойдется — разойдется, до другой пристанет — отстанет. И до водки проклятой так прилипнул, что даже под заборами валялся. Его за это с разных служб снимали, а уж как с последней сияли, тут он и подался из города. А куда — бог его знает… Ну да его мне не жалко, а Нину Александровну я сильно жалела тогда. Да и теперь часто ее вспоминаю, даже во снах ее вижу…

Вот вы мне скажите, правда это или нет, что есть такие люди, которые никогда снов не видят?.. Есть, говорите?.. Надо же такое! А я вот ли одной ноченьки не упомню, чтоб снов не повидала. Даже средь дня притулюсь подремать — и враз пойдут всякие картины рисоваться. Так и эти самые тарелки небесные подавно наснились — смех да и только! Я вам сейчас про это дело расскажу, только курятник открою, пускай курочки спать садятся… Тю-тю-тю, цыпоньки!.. Ступайте, ступайте спать! Ишь, разгулялись у меня!.. Совсем стемнело, а они себе гуляют… Киш, киш!.. А ты чего сюда? Марш в свою будку! Хочешь, чтоб тебя петух клюнул?.. Ах ты, неслух! А ну, где моя хворостинка?.. Вот и сиди там, а вас я закрою, спите себе…

Может, и вы в хату зайдете, а то комары разлетались?.. Не хочете?.. Ваша правда, я сама люблю вечерком на дворе посидеть. Воздух сейчас хороший… шелковый да мягкий, не то что днем. Вон уже и звездочка зажглась, видите?.. Эта звездочка, сколько я тут живу, поперед всех зажигается. Я ее всегда ребятам своим показывала, когда маленькими были. Миша и теперь приедет и, как вечер займется, беспременно скажет: «Мама, смотрите, наша звездочка засветилась…»

Так вот про тарелки эти самые. Это с месяц назад приключилось. Воскресный день в аккурат был. Поднялась я утречком, еще роса не сошла, вынесла кабанчику, вернулась в сенцы, слухаю, кто-то калиткой стукает. Смотрю, аж это Проня Майборода заходит, вся корзинами обвешана, — на базар, значит, движется. Помните, я вам про нее говорила: как она требовала наговор с ее коровы снять? Ну да то все давно забылось, и Проня до меня всегда заходит, как в городе бывает. Теперь она совсем свянула, не то, что тогда была. А главное, левую руку у нее отбирать стало. Сперва, бывало, отнимет руку, да и отпустит, а последнее время рука усыхает. И знаете, и мазями она пробовала, и разными кварцами светилась, и не помогает… Ну, я ее в хату ввела, чайком напоила, как вот бы вас, и творит она мне: «Кинь, Устя, карты на Васю. Чует мое сердце, что его в живых уже нету». А я отвечаю: «Где ж у меня карты, Проня? Я их давно в печке спалила, потому что пустое это дело». И спрашиваю ее: почему у нее такие мысли насчет Васи? Потому, объясняет, что уже с полгода нет от него никакого слуху, а посылка, посланная ему, обратным ходом в Гречиху вернулась. А надо вам сказать, что Вася внуком Проне доводится, и сильно он невдачный у них получился. Еще хлопчиком был, так и тогда земля под ним горела: учиться не желал, а на всякую шкоду первый мастер был. На поездах зайцем катался, сады чужие чистил, финку себе завел — и чего только не творил! А получил паспорт — на Донбасс в шахту завербовался и там в тюрьму сел. Побились они там пьяные, он ножиком кого-то подрезал, и его за решетку аж на пять годков. Ну, а Проня, известно, жалела его, посылки в тюрьму слала и все домой его поджидала…

Вот она поплакала тогда, говоривши все это, потом умылась и отправилась со своим грузом на базар, пообещав мне, что зайдет еще с базару. И только она со двора, как во двор новые гости: Яша Назаренко с сыном Леней. Считайте, они мне по мужу моему, Ивану Харитоновичу, родней доводятся. Это ж племянница Ивана Харитоновича, Наташа, что кабанчиком меня наделила, замужем за Яковом, а Леня ихний сынок. А в тот день Яша Леню с поезда встречал, а тот на каникулы прибыл. Он в лесной академии учится, на тот год уже инженером по лесам будет… Так я приняла их, конешно, они свои вещи в сенцы внесли, потом умылись на дворе, а я тем часом завтракать сготовила. И так, пока они автобуса в село Гречиху дожидались, мы тут за столиком и сидели за разговорами. И вот тогда Леник про эти самые тарелки рассказал, а им ученые профессора говорили, да и сам Леник в книжках читал. Я, честно сказать, первый раз про такое слухала, да и Яша, отец его, про это не знал, потому как тоже очень сильно удивлялся…

Обождите меня минуточку, я платок из хаты вынесу, а то плечи холодит… А может, и вам чего дать спину накрыть? У меня куртка Мишина есть, капитанская, или так чего найду… А ты почему не в будке? Опять пришла чужие разговоры слушать? А ну, где моя хворостинка?.. Вот я тебе!.. Совсем ничего не видать в сенцах… Сейчас лампочку на секунду выщелкну… Так-то лучше будет, с платком… И вам курточку несу… Она легкая, хоть и на меху. Маша в ней по рыбу на озера ездит, на нее хоть ведро воды вылей — не промокнет. А сами вы слыхали про эти тарелки, что над землей летают?.. Ну, а я про это диво впервой от Леника узнала. Стал он тогда рассказывать, как они устроены и какие сигналы подают, да то, что их люди и над городом Прагой видали, и под городом Москвой они летали. А то говорил еще, что одна такая тарелка прямо на польскую землю села, близ самой речки. А там одна человек гулял. Так те, что прилетели, выскочили из тарелки, схватили его и забрали с собой на другую планету. Там его вроде бы года два продержали, а после опять на тарелку посадили, отвезли до той самой речки на польской земле, выпустили, а сами скрылись. Он после все это вроде бы в книжке описал и ту книжку в Америке все читают.

Ну, я это все слухала, слухала, дивилась, дивилась, а когда провела Яшу с Леником на автобус да легла подремать, тут и залетали у меня перед очами эти тарелки. Летают они по небу, огнем дышат, на луг садятся, а с них не то люди, не то змеи спрыгивают. И сама я на тарелке летаю, и Проня Майборода летает. А потом и Васю, Прониного внука, увидала: как он с тарелки прямо в речку занырнул. И такого страху мне наснилось, что я спутанная проснулась и обрадовалась, что все это сном было… И только это я, знаете, чуток в сознанье вошла, как опять калиткой стукают и Проня с базару с пустыми корзинами идет. Села она вот на это местечко, где вы сейчас, и колоду карт нераспечатанных на стол кладет. «Как хочешь, Устя, говорит, а погадай мне на Васю». Я свой сон еще в голове держу, карты раскидываю и говорю ей, чтоб радовалась она: летит, мол, Вася на машине и с минуты на минуту к родному дому принырнет. И что ж вы думаете? Сказала, как припечатала. Проня в Гречиху ворочается, а дома внук сидит. Только так дело повернулось, что недолгой радость ихняя была. На той неделе была у меня Проня и жаловалась страшенно. «Ох, Устя, говорит, лучше б соврали твои карты и не воротился он. Совсем он там спортился, нет с ним никакого сладу. На отца замахивается, меня не иначе, как старой кочергой обзывает. Отец заявил, чтоб убирался, куда знает, так он пятьсот рублей требует, а не то стращает хату спалить…» И скажите вы мне, отчего это так бывает, что у одних отца с матерью так дети разнятся? У них двое парией — золото хлопчики, а этот вот какой сорви-голова. Слава богу, что теперь шайки всякие да бандиты лесные перевелись, а то б он у них за атамана стал. Вы про эти шайки только слышать могли, а я помню. После войны они по здешним лесам с год промышляли. По ночам в село заскочат, скотину порежут, хлеб заберут… Бабы в то время страхом страшились на базар в город ходить: встренут по дороге, все из корзинок выгребут, да еще и надглумиться могут. Полицаи и тех шайках скрывались, старосты и другие всякие паскудники. Потом их, конечно, переловили…

Что это вы так вздрогнули?.. Да это яблочко с антоновки упало! Когда тихо кругом, стук громкий получается… Вот и птица моя на крыше забеспокоилась. Видите, как шею на звук вывернула?.. Миша мой одно время сильно настаивал крышу на хате сменить. «Давайте, говорит, мама, солому сбросим и шифером накроем. Я в Чернигов съезжу, достану вам шифера». Так я не согласилась: не хочу, чтоб аисты перевелись. А на шифере какая ж птица гнездо совьет?.. Этот аист у меня уже пятый годок живет. Их тогда двоечко в гнезде вывелось, и буря гнездо во двор скинула. Во-он туда, на погреб упало. Один птенчик ничего, а этот крылышко надломил. На осень тот, молоденький, со своими улетел, а этот так и остался при мне, крылышко у него совсем не действует. Он днем бочком слетит во двор и с курочками моими гуляет. А ест все, чего ни дашь: и зерно, и пшено, и гущу у Жучки с борща вытягивает…

Что ж вы, уходить хочете?.. Приморила я вас своими байками? Старой бабе спать бы с петухами ложиться, а она до ночи лясы языком точит… Ну, пойдемте, я вас до калиточки проведу… Вот и луна з-за тучки во двор выскочила, теперь все видно… Да за что ж мне спасибо? Это вам спасибо, что слухали мои историйки про жизню людскую. Вы как надумаете, так опять до меня приходите, я вам еще чего-нибудь расскажу. У меня этих случаев всяких-разных не сказать сколько в голове ворочается! А я завсегда дома бываю. Разве что в продмаг схожу, так это полчасика всего отберет. А во всяк другой час меня в хате застанете. Наилучше же к вечерку приходите… А ты куда бежишь? Ишь, шагу без нее не ступишь! Ступай, ступай в будку!.. Ну, спокойной вам ночи… До свиданьица… Теперь калиточку прикроем, крючок накинем… Вот так… Теперь и мы с тобой спать пойдем… Не прыгай, не прыгай!.. И об ноги не трись, не подлащивайся. Ишь, какая!.. Враз видать, что кругом виноватая…

Софья Гавриловна посидела на дворовом крылечке и отдохнула от стирки ровно столько, чтоб выкурить одну тоненькую папиросу. Потом трудно поднялась и, охая и держась рукой за поясницу, пошла в сени посмотреть, не готова ли вода, гревшаяся в ведре на керогазе. Стирка развезлась у нее на полдня, хотя и белья-то было с гулькин нос. Но в ее возрасте, в полных семьдесят лет, даже этот гулькин нос был для нее малопосилен. Не то, чтобы совсем непосилен, а именно малопосилен, потому что от стояния склоненной над корытом у нее сразу начинала ныть поясница и трудно было сгибаться и разгибаться.

Она ошпарила кипятком уже постиранные раз и вновь намыленные тюлевые занавеси, поклала в корыто остальное белье и попробовала стирать, сидя на табуретке. Но так было совсем несподручно, и от табуретки пришлось отказаться. И когда отставляла ее в сторону, услышала, что на парадное крыльцо кто-то поднимается твердыми шагами, Потом задергалась дверная ручка.

— Кто тут дергает? — спросила через двери Софья Гавриловна.

— К вам можно зайти? — ответил за дверью незнакомый мужской голос. Голос был сочный, но какой-то неуверенный.

— Идите в калитку, бо у меня эти двери гвоздями забитые, — сказала Софья Гавриловна, вытирая мокрые руки. И вышла на крылечко, сбегавшее тремя ступеньками во двор, поглядеть, что за незнакомец явился, ибо все знакомые знали, что парадный вход у них давно заколочен, потому что дверь совсем перекосилась.

Она откинула с калитки крючок, и во двор вошел высокий мужчина в военной одежде, с погонами, на которых лежало по одной крупной звездочке. В руке он держал небольшой чемоданчик.

— Здравствуйте, — поздоровался он и спросил. — Скажите, Софья Гавриловна Конапчук здесь живет?

— Тут живет. Это я буду, — ответила Софья Гавриловна, сильно удпвясь приходу этого военпого, а главное тому, что он назвал ее имя. И, подумав, что, видимо, он к ее племяннику, сказала: — Вы до Игоря, или как? Так он сейчас в Крым поехал, с женой и с мальчиком. Обещали завтра дома быть.

— Нет, я к вам приехал, Софья Гавриловна, — сказал военный. — Зашел сперва в адресный стол и вот нашел вас.

— До меня? — еще больше изумилась Софья Гавриловна, не зная, как все это понимать. И, заподозрив, что здесь что-то не так, настороженно спросила. — А чего вам нужно?

Военный отчего-то смутился и, бросив взгляд на раскрытые сени, где у самого порога стояло на табуретке корыто с парившимся бельем, сказал:

— Может, мы в дом зайдем? Сразу как-то не объяснишь…

Такое предложение показалось Софье Гавриловне совсем уж подозрительным. И она с прежней настороженностью ответила:

— А чего нам заходить? Вы тут говорите.

Он уловил тон, с каким это было сказано, и вновь смутился. Потом сказал:

— Я, Софья Гавриловна, сын Варвары Максимовны. Помните ее?

— Какой Варвары Максимовны? Я такой не знала и по знаю. — Софья Гавриловна поняла, что военный определенно путает ее с кем-то.

— Разве во время войны вы не были с моей мамой в Германии? — спросил он. — На подземном заводе возле Кенигсберга? Маму угнали в сорок втором году.

— Это что ж… Это вы про Варвару Николаенко говорите?.. — поперхнулась словами Софья Гавриловна, чувствуя, как всю ее бросает в жар. — Так вы… вы и есть ее сын Николаенко?..

— Я и есть Николаенко. Значит, вы помните маму? — встрепенулся и, похоже, обрадовался военный.

— А где же она… где ж сама Варвара?.. — не отвечая ему, спросила Софья Гавриловна сдавленным от волнения голосом. И только теперь увидела, как похож этот военный на своего отца. И нос прямой, и брови под фуражкой белесые, и скулы отцовы, и подбородок такой же крепкий… Только губы полные, Варварины, и глаза ее — карие… А у того бесцветные были, вылинялые глаза… в прищуре…

— Мама умерла, — сказал военный. И с неловкостью, как прежде, стал объяснять. — Мы ведь не жили вместе. Она все время болела… Я в интернате рос, потом в Суворовском… Мама и умерла в больнице…

— Так, так… Конешно, конешно… — часто закивала ему Софья Гавриловна. Она так потерялась, узнав, кто перед ней стоит, что голова у нее пошла кругом и она не могла сообразить, что ей делать с этим военным, с Варвариным сыном: вести его в дом или… или что ей делать?..

— А к вам я приехал… — сказал военный и умолк. Потом снова сказал. — Это связано с моим отцом. После мамы осталась тетрадь, и я разобрал одну запись. В ней названа ваша фамилия… Вероятно, вы с сестрой единственные люди, знавшие моего отца. Возможно, он жив я я найду его…

Софья Гавриловна слышала его и не слышала. Она до того испугалась, что вовсе перестала что-либо соображать. И вдруг, не дослушав его речи, стала говорить, сама не сознавая, что говорит:

— Так это конешно… И про отца знаю, и про все… Только мне сейчас некогда, мне на работу спешить… Это я на секундочку домой… А у меня работа срочная…

Она проворно метнулась в сени, забыв про боль и пояснице, ухватила с дверного косяка замок, навесила его на двери. И таким образом, и сама она, и военный с чемоданчиком очутились за калиткой, на которую Софья Гавриловна тут же накинула наружный крючок.

— Вы в своем возрасте еще работаете? — участливо спросил ее Варварин сын.

— А как же не работать? Кто же теперь не работает?.. Да если б я не работала, меня б воши сгрызли от тоски да от нудьги!.. А я все ж таки уборщицей в одной конторе работаю!.. — быстро отвечала Софья Гавриловна, хотя никогда не работала ни в какой «одной конторе», а многие годы работала проводницей скорого поезда. Теперь же находилась на пенсии и жила с родным племянником. Нянчила его сына, когда тот был маленьким, да и теперь присматривала за ним: кормила перед школой и после школы, усаживала за уроки, хотя помочь ему, четверокласснику, с уроками при всем желании не могла.

— Ну, вам туда, а мне сюда!.. — махнула она рукой В разные стороны, желая скорее ускользнуть от него.

— Да мне все равно куда идти, — ответил он. — Я никого и ничего здесь не знаю. Если позволите, я провожу вас.

— Не нужно, не нужно!.. — поспешно отказалась она, уже уходя от него. — Мне еще в одно место забежать… Меня там ждут не дождутся…

— Софья Гавриловна, когда же к вам зайти? — спросил он вдогонку.

— Погуляйте себе, а потом приходите!.. Погуляйте и приходите… Может, я не задержусь… А может, и задержусь!.. — ответила она, не оборачиваясь. И быстро-быстро, потому что была крайне возбуждена, засеменила по улице, совсем не думая, куда идет.

Миновав один, другой и третий дом, она оглянулась и, усмотрев, что военный все еще стоит возле крыльца, пошла быстрее. Достигнув конца улицы, она оказалась возле старого, давно закрытого кладбища. Это кладбище еще на памяти Софьи Гавриловны находилось за чертой города, теперь же его окружали новые дома.

Резная чугунная калитка была открыта. Софья Гавриловна вошла в нее и очутилась в спящем царстве могил, крестов и мраморных плит, придавленных угрюмой тенью могучих деревьев, буйно растущих вокруг и не пропускавших на землю ни неба, ни солнца. Здесь покоились мать, отец, муж и единственная дочь Софьи Гавриловны, умершие еще до войны.

Но сейчас она не пошла в глубь кладбища, к могилкам родных, а присела на круглый пень срезанного подавно дерева, в десяти шагах от сторожки с оконцем, и закурила тоненькую папироску. Софья Гавриловна курила давно, еще с войны, с арбайтенлагеря, где на цигарки шло все, что ни придется, вплоть до сухой травы, завернутой в клочок любой бумажки. И теперь, несмотря на годы и частое недомогание, тоже курила все подряд, не разбирая ни сортов, ни марок.

«Ах ты, господи!.. — думала она, жадно втягивая в себя табачный дым. — Что ж теперь делать?.. Совсем домой не ходить?.. Он походит — меня нету, да и уедет себе… Или сказать ему открыто?.. Или не говорить?..»

Обрывки прошлого, рваные и раздерганные, как тучи под ветром, замаячили в ее памяти.

Она забыла, хотя и помнила тогда, как назывался тот городок в Пруссии, на окраине которого находился подземный завод, а наверху, меж двух крутых холмов, в отдалении от островерхих домов под красной и зеленой черепицей, протягивались обнесенные колючкой бараки, куда их пригнали из эшелона. Пригнали на целых три года… Три года — бирка на груди со словом «ОСТ», работа под землей, свекольная похлебка и соломенный матрас на нарах… И в первые же дни она повстречала своих: Лену Киселеву и Варю Николаенко, — все из одного городка на Гомельщине. Киселева была уже в летах: тоже сорок, как и Софье Гавриловне, а Варя — молоденькая, неполных восемнадцать. Остальные были кто откуда: из Киева, Одессы, Винницы, Минска, Херсона… Были польки, были чешки, была татарочка Белла, тихая, как мышка, девушка, с испуганными глазами, постоянно налитыми слезой…

Варя тоже плакала: из дому их забрали вместе с сестрой, а дорогой разлучили, отправили по разным арбайтенлагерям. Софья Гавриловна, как умела, утешала ее. Но Варя была красива, и ее быстро заметили, назначили старостой барака. Через полгода она свободно говорила с немцами на их языке, жила в отдельной комнате, ее уже звали фрау Варвара и боялись, как огня. У фрау Варвары быстро отяжелела рука, и за малейшую провинность фрау Варвара наотмашь била по лицам, а то и угощала плеткой. Но к двум своим землячкам относилась снисходительно, особенно к Киселевой. До войны Киселева была признанной в их городке портнихой, и в лагере тоже шила. Хоть и много стегала вручную иглой, но жила сытнее других: женщины платили ей, урывая от своих скудных паек. Потом Варвара и Киселевой выделила отдельную каморку, раздобыла швейную машинку, и та стала шить Варваре, а после и женам немцев.

Да и она, Софья Гавриловна, хотя и не была обучена ни рукоделию, ни ремеслам, тоже пользовалась некой благосклонностью старосты-землячки. Лишь одни раз, когда она, сильно простуженная и изнемогавшая от жара, не подхватилась по звонку вместе с другими на работу, Варвара сорвала с нее убогонькое одеяло и с криком: «Вставай, вставай, работать надо! Все должны работать!» — вытолкала ее в спину из барака.

Но такое можно было снести. Это — не то, что тебя ведут расстреливать. А на расстрел ее водили. Водили летом сорок четвертого, когда их почти совсем перестали кормить и она едва волочила ноги. Как-то она тайком сговорилась с верными товарками выбраться ночью за колючку, подойти к домам и подкрепиться хоть чем-нибудь на огородах. Но того не знали, что хозяева устраивают на своих огородах засады. Их заметили, подняли стрельбу и всех переловили в молодом горохе. На шум прибежали двое конвойных из лагеря. Вооруженные владельцы огородов передали им восьмерых женщин, и их тут же повели к лесу расстреливать. На счастье, излетели самолеты, началась бомбежка. Бомбы рвались совсем рядом, и женщины благополучно разбежались в темноте. А потом уж конвойные не могли их опознать в лагере, где было более трех тысяч невольниц.

А у Варвары был ефрейтор Курт — рослый, белобрысый немец из конвойных, с беспалой левой рукой, загубленной на Востоке. Его тоже боялись и ненавидели за собачью лютость. Перед самым приходом наших Курта нашли мертвым в нужнике. В сердце у него торчал острый стальной прут, вынесенный не иначе, как с подземного завода… Но еще до этого Киселева спрашивала Софью Гавриловну, не знает ли она кого из женщин, кто помог бы Варваре с абортом. К немцу-врачу Варвара не смела обратиться, зная, что ни один ихний врач не станет заниматься русской, хотя она и староста. А к тому же Варвара боялась огласки.

Через два года Варвара вернулась домой с сыном на руках. В то время Софья Гавриловна уже была проводницей скорого поезда. О приезде Варвары ей сообщила Киселева. Прибежала, запыхавшись, и выпалила: «Соня, фрау Варька с немецким байстрюком вернулась! Поскрывалась где-то два года — и сюда! Надо заявить на нее, пускай ее судят! Пойдем, Соня, заявим», — «Как это — заявим? — спросила ее Софья Гавриловна. — А дитё с кем останется?» — «При чем тут дитё? — удивилась Киселева. — Не помнишь, сколько мы от нее настрадались?» — «Ты, что ли, настрадалась? Не ты ли фравам платья шила да маргарин с консервой ела?» — прикрикнула на нее Софья Гавриловна, Подошла вплотную к Киселевой и сказала, как приговор вынесла: «Смотри, Ленка, слово кому пикнешь — убью!»

Вот так припугнула Киселеву, и та молчала. Умерла в прошлом году, но никому не обмолвилась. А Варвара что ж… У Варвары все с воды началось. Выйдет с ведрами на улицу и давай их мыть под колонкой. И час моет, и два, пока всю улицу не зальет. Наберет воды, унесет к себе во двор, выльет под яблоню — и опять бежит к колонке ведра мыть. Потом цыганкой решила сделаться. Натянет на себя юбку в сборках, такую, что по земле волочится, волосы распустит, брови сажей намажет, бус на шею навешает и ходит по улицам, показывая, что она цыганка. За ней приехали, увезли на больничной машине в Киев, а мальчика в Чернигов отправили и в интернат поместили. Раза два отпускали Варвару, но как только она опять в цыганку обращалась и с гаданьем к прохожим приставала, ее снова увозили. А потом уж и вовсе не выпускали из больницы.

Прошел и час, и два. Софья Гавриловна сидела на свежесрезанном пне, напротив неухоженной, запавшей могилки с завалившимся набок чугунным крестом, курила папиросу за папиросой и все не могла придумать, как ей быть. Рядом, в кустистой сирени тоненько чирикала какая-то пташка, вверху каркали галки, невидимые в гущине зеленых листьев, и громко молотил костяным носом по сухому дереву дятел.

«И зачем она меня в свое дело впутала? — не могла успокоиться Софья Гавриловна, растревоженная воспоминаниями прошлого. — Кто ее просил про меня в тетрадку писать?.. Хотела, чтоб я ему тайну открыла, как вырастет? Так, может, и открыть? Он человек взрослый… Это ж сколько ему?.. Да уж больше тридцати… Конечно, больше тридцати».

И вдруг оборвала эту свою мысль, испуганно сказав:

— О, господи, керогаз не выключен!.. Да там, может, хата сгорела?!

Подхватилась с пенька и так прытко пошла с кладбища, что и молодому бы не угнаться. Одна ее тревога вытеснилась другой, более острой в эту минуту, потому что оставленный без присмотра керогаз мог причинить страшную беду. Тем более что керогаз ненадежный: часто вспыхивает без причины, ударяя пламенем и копотью в низкий дощатый потолок сеней.

Тревога ушла, как только она отворила двери в сени: в керогазе выгорел керосин, и он сам по себе потух. У Софьи Гавриловны отлегло от души, и как-то сразу по-иному представился ей неожиданный приезд Варвариного сына.

«Да что ж такого в этом? — спокойно подумала она. — Пускай приходит. Расскажу ему, что знаю. Ничего не утаю».

Она наскоро достирала, выполоскала и подкрахмалила белье, вовсе не ощущая прежней ломоты в пояснице, вывесила все на солнышко, подтерла в сенях пол и, заправив керосином керогаз, поставила вариться меленькую молодую картошку, чтоб накормить Варвариного сына, не сомневаясь, что он придет. И когда он действительно вошел в незапертую калитку, Софья Гавриловна, переодетая в парадное шерстяное платье, причесанная и даже окрапленная духами «Сирень», встретила его на крыльце и приветливо сказала:

— А я уж давно вернулась и дожидаюсь вас. Заходите в дом… Не знаю только, как вас звать-величать будет?

— Вадим Максимович. А проще Вадимом, — ответил он и внимательно посмотрел на нее, отмечая, должно быть, про себя происшедшую перемену в ее одежде и в обращении с ним.

Он вытер ноги о влажную тряпку на крыльце и вошел из сеней в комнату, пропуская вперед Софью Гавриловну. Она усадила его в кресло возле полированного стола и сразу стала покрывать стол клеенкой, сказав, что угостит его молодой картошкой со сметаной.

— Нет, нет, не беспокоитесь, — стал отказываться он. — Я только что пообедал в вашем ресторане. Очень вкусно готовят. И городок мне понравился. Я, конечно, его не помню, и улицу, где жили, не помню, но побывал на ней. Правда, так и не определил, где наш дом стоял.

— Да как теперь определишь, когда там сплошь деревянные дома убрали, а каменных наставили, — согласилась с ним Софья Гавриловна. И спросила, что он будет пить, раз уж от еды отказался, — квас или чай?

Он попросил квасу. Пока она ходила за квасом и наливала его в стеклянный кувшин, он достал из чемодана и раскрыл коробку шоколадных конфет.

— Где же вы теперь живете, Вадим Максимович? — спрашивала она его, ставя на стол кувшин с квасом и доставая чашку.

— Живу на Севере, в Заполярье. Служу, как видите, в армии, — просто отвечал он. — Летчик я.

— Лейтенантом, или как? — спросила она, указав на звездочки на его погонах.

— Немного выше, — улыбнулся он. — Майор.

— И семья, должно быть, есть? — дознавалась она, наливая ему в чашку квасу.

— И семья есть. Жена — учительница, и дочь — в школу уже бегает.

Софья Гавриловна опустилась на стул, провела костлявой, высохшей рукой по лицу (лицо у нее тоже было высохшее, переплетенное под кожей тоненькими розовыми жилками, петлявшими среди крупных и мелких морщин), потом положила на стол руки, сцепила шалашиком пальцы и смотрела, как он неторопливо пьет квас. А когда он допил и поставил на стол чашку, тихо спросила:

— Так что же вы, Вадим Максимович, про своего отца знать хотите?

— Все, Софья Гавриловна. Решительно все, — сказал он. — Вы хорошо его знали?

— Знала, как же не знать, — вздохнула Софья Гавриловна. — И все расскажу вам. Вы только слушайте и не перебивайте меня, чтоб я чего важного не пропустила, не забыла.

Она опять вздохнула и не спеша начала:

— Так вот, угнали нас в сорок втором году в Германию, завезли в Пруссию и в арбайтенлагерь засадили. Всего там хватало: и голода, и холода, и собаки овчарки нас стерегли, и колючка за бараки не выпускала. Мама ваша совсем молоденькая девчонка была. Плакала она горько, по дому убивалась, а больше всего — не могла разлуки с сестрой Тамарой перенесть. Выходит, тогда уже что-то такое подсказывало ей, что нет Тамаре назад дороги домой и что будет она застрелена при побеге. Но про это уже после, через несколько лет, дедушка ваш узнал, Тамарин да вашей мамы отец. А мы, как бы там ни было, своих дождались. Когда вошли они, нас сразу на армейский паек поставили и начали к отправке по домам готовить. И главным распорядителем этого дела был при нас лейтенант Максим Нечаев. Парень он был из себя красивый, волосом русый, на гармошке хорошо играл. Он и полюбил Варю, а она его полюбила. Так мы месяцев пять и жили, дожидаясь отправки. А когда пришел срок, стал Нечаев уговаривать Варю домой не ехать, а с ним остаться. А ей и думать долго не нужно было. За нее любовь все решила, Да и мы ей советовали оставаться, зная, что она уже в положении была. А через сколько-то дней посадили нас всех, отъезжавших, в лодки и повезли по реке в другой город на поезда садить. Варя тогда на старом месте осталась Нечаева ждать, а сам он с нами поплыл, потому что отвечал за нас. И вот мы уже с полпути проплыли, как тут немцы из пушки по воде застреляли. Их хотя и разбили уже, но многие еще по лесам с оружием скрывались. Гребцы наши при таком деле скорей лодки к другому берегу погнали, чтоб выскочить и в лесу спрятаться. Мы и спрятались потом, да только перед этим в одну лодку, уже под самым берегом, снаряд попал и всех наповал уложил. В ней и Максим Нечаев был. В лесу их всех и схоронили, в одной могилке. А что то за река была, и что за лес, так я и тогда не знала, а теперь и подавно забыла… А Варя еще долго на старом месте оставалась. Кажись, она поварихой при ихней части сделалась. И ездила долго с ними, там и вы у нее родились. А года через два она с вами домой вернулась. Тогда еще и дедушка ваш жил, Варин отец, Максим Спиридонович… Видите, его тоже Максимом звали, как и Нечаева… А почему так случилось, что отчество она вам отцовское дала, Максима Нечаева, значит, а фамилию свою — этого уж я вам не скажу. Может, потому, что не регистрирована была с Нечаевым — да кто ж тогда об этом думал? А может, уже тогда у нее болезнь началась… Не знаю я этого, не знаю… — Софья Гавриловна снова грустно вздохнула. Ой как сложно все это, как сложно…

Она взяла из пачки тоненькую папироску и стала жадно прикуривать, держа дрожащей рукой спичку. Вадим Максимович молчал, и видно было, что он о чем-то напряженно думает.

— А так ли все, Софья Гавриловна? — негромко спросил он, и в карих глазах его было неверие. — Ведь мама все иначе рассказывала.

— Иначе?.. Да как же иначе?.. — с неподдельным испугом спросила Софья Гавриловна. — Как же иначе, Вадим Максимович?

— Иначе, Софья Гавриловна, — повторил он. — Мне было десять лет, меня возили к маме в больницу, и я хорошо помню ее слова. В то время она иногда рассуждала еще вполне здраво. Вот тогда и сказала мне, что отец ушел от нас и живет один. Что он, действительно, был военный, но не лейтенант, как вы говорите, а ефрейтор. Он потерял на фронте руку, был ранен кинжалом в грудь.

— Да как же можно не верить? При ее болезни?.. — ужаснулась Софья Гавриловна. — У нее ж все, как есть, спуталось!.. Все, как есть!..

Вадим Максимович долго молчал. Наконец сказал с задумчивой болью:

— Возможно и так… — Он расстегнул воротничок кителя, давивший, видимо, на шею. И снова сказал, медленно и через паузы произнося слова. — А я надеялся, что отец жив… Думал, разыщу его… встретимся… Особенно когда обнаружил эту запись в старой тетради и прочел вашу фамилию.

— И что ж там записано? — все еще с опаской спросила Софья Гавриловна.

— Коротенькая запись: «Об отце моего сына знали и знают Елена и Софья Конапчук». И больше ничего. Вот это «знают» в настоящем времени и навело меня на мысль, что он жив, и вы с сестрой, Еленой Гавриловной, что-нибудь и знаете сейчас о нем.

— Елена не сестра мне, — сказала Софья Гавриловна. — Это Варя Киселеву Лену упомянула, она с нами в арбайтенлагере сидела. А сейчас уже и Лены Киселевой нету, тоже померла.

Теперь вздохнул Вадим Максимович. Опять долго молчал, потом спросил:

— Софья Гавриловна, а какой мама была?

— Красивая была, — ответила она. — Глаза красивые были. Как ваши… Только у вас помягче будут. И лицом, и одеждой — вся из себя была…

— И, наверно, очень ранимая?

— Хорошая была, — ответила Софья Гавриловна, не совсем поняв, что означает «очень ранимая».

— А отца, выходит, вы мало знали?

— Мало, — согласилась Софья Гавриловна, но тут же сказала: — Хотя и мало, да я его никогда не забуду, лейтенанта Нечаева. Уж как он вежливо с нами обращался!.. А то еще случай был. Мы когда Пруссию покидали, так многие женщины картошкой семейной разжились. В мешочки ее — и себе на спины приладили. Тогда разговор такой шел, что дома вся земля бурьяном поросла, дома спалены и в землю сажать нечего. Стали мы в лодки садиться, а один солдат ни за что нас с картошкой не пускает. Велит мешки долой сбросить, а тогда уж и лодки лезть.

И тут лейтенант Нечаев подоспел. Узнал, в чем тут дело, солдата этого с берега прогнал, а нам говорит: «Везите, женщины, свою картошку, сажайте ее и пускай она родит вам на здоровье!»

И все верно говорила Софья Гавриловна. Был такой лейтенант, Максим Нечаев: молодой, веселый, на гармошке играл. Взвод, которым он командовал, доставлял продукты освобожденным из арбайтенлагеря женщинам, составлял списки на отъезд, выдавал нужные справки. Нечаев в самом деле прогнал с берега солдата, запретившего везти с собой семенную картошку. И погиб он точно так же: от снаряда, попавшего в лодку. Лишь не было у лейтенанта Максима Нечаева никакой любви с Варварой, да и не знал он Варвару…

Вадим Максимович посидел еще немного, уже ни о чем не спрашивая Софью Гавриловну, а просто посидел в молчаливой задумчивости. Поднялся и стал прощаться.

— Спасибо, Софья Гавриловна, за добрые слова о маме и отце моем, — сказал он ей.

— Так не за что… Что знала, то и вам рассказала, — ответила она. И, огорчившись, что он уходит, предложила. — Вы б, может, переночевали у меня? Что ж вы так наскоро зашли?.. У меня места в доме довольно. И покойно вам будет.

— Нет, поеду я. В поезде уж высплюсь, — сказал он. И улыбнулся ей мягкой улыбкой. — А вам я письма писать буду. Вы отвечайте мне.

— Да какая ж я ответчица, Вадим Максимович? Для ответов мне грамоты не хватает, — с сожаленьем сказала она.

— А вы как сумеете пишите. Я пойму, — ответил он с улыбкой. Но улыбка у него была грустная.

— Я буду ждать. Пишите.

Она проводила его до угла улицы и вернулась к дому. Поднялась на парадное крылечко с козырьком, села на узкую боковую скамеечку, устроила на длинной скамеечке вытянутые ноги и закурила. Ноги сразу заломило в коленях и иголками закололо в подошвах — шутка ли: у корыта с бельем натопталась да еще на кладбище и назад бегом сбегала!

Улица была пуста: никто не шел по ней и не ехал. Лишь рыжая собака лениво брела по самой середке неширокой дороги, помахивая рыжим с белой изнанкой хвостом.

Неожиданно из какой-то шальной тучки сыпанул густой дождик. И лил минут десять. При полном солнце с неба на землю скатывались серебряные, крупные, как горох, капли, шелестели в липе, развалившей над крышей зеленый ворох листьев. И кончился так же внезапно, как и пошел.

— Так-то лучше… — вздохнув, сказала вслух Софья Гавриловна, отвечая каким-то своим мыслям. — Уж, оно, конечно, лучше…

Со стороны паровозного депо послышался дробный стук колес. Деповские ворота стояли распахнутые, и сквозь узкий проем было видно вдалеке мельканье зеленых вагонов убегавшего на Ленинград скорого поезда, на котором она когда-то работала проводницей… Когда же это было…

«Поехал Вадим Максимович», — с грустью подумала она.

И снова сказала вслух:

— Так-то оно лучше…

Докурила и пошла во двор снимать просохшее белье, немного вспрыснутое дождиком и потому хорошее для утюга. У нее снова заныла поясница, заставив ее немного согнуться. Но думать о пояснице сейчас не приходилось: сперва нужно выгладить белье, вымыть в доме полы и развесить на голых окнах накрахмаленные тюлевые гардины, так как завтра из Крыма вернется племянник Игорь, с женой и сыном.

А когда все сделается, тогда уж можно будет поужинать и попить чаю, но не с конфетами, оставленными ей в гостинец Вадимом Максимовичем, конфет она не любит, а любит пустой чай, только чтоб был крепко заваренный. А после можно и прилечь, и тогда уж думать о ноющей пояснице и гуде в нахоженных ногах.

И о Вадиме Максимовиче можно будет спокойно подумать и со всех сторон обсудить мысленно его нежданный приезд.

Ночь была теплая, с яркой луной и блестевшим звездным небом, удивительно ласковая, светлая ночь, какими славится июль в пору уборки хлебов, молотьбы и увоза с полей нового урожая — несчетных тонн еще сыроватого, сыпучего, пряно пахнущего зерна. И река, близко подступавшая к селу Сосновке, в эту чудесную ночь дышала теплом, лунный свет нежно голубил воду, и на этой чуть вздрагивающей голубизне резко белели у берега, слегка покачиваясь, крупные лилии. На берегу стоял грузовик, доверху нагруженный свежим зерном, а дальше, в полях, светились неподвижные и шевелящиеся огни, оттуда доносился приглушенный шум грузовиков и стрекот комбайнов.

По древней крестьянской привычке Соня и Толик купались в отдалении друг от друга, а накупавшись, наплававшись, наперекликавшись меж собой, вдоволь насладившись теплой рекой, выбрались порознь на берег, разбежались в разные стороны и переоделись в сухое, пригибаясь в невысоком кустарнике.

— Опять мама заругает, — сказала Соня, подходя к Толику и отжимая руками мокрые волосы.

— Сейчас домчу тебя. И сам домой забегу: папиросы кончились. Надень, замерзнешь. — Он набросил на нее свой пиджак. — Постой, лилии забыли! — вспомнил он и побежал к берегу.

Он вернулся с пучком белых, мокрых лилий, отдал их Соне, подсадил ее в кабину.

Машина побежала по тряской дороге, выхватывая светом фар деревья и кусты вдоль обочин.

— Чудно мы с тобой встречаемся: в машине да по ночам, — улыбнулась Соня.

— Ничего, кончим уборку — в клуб забегаем. И не будешь ты со мной мучиться.

— А я и не мучаюсь, — счастливым голосом ответила Соня. — Не веришь?

— Факт, не верю, — сказал Толик и притормозил, выезжая на улицу села.

Они выбрались из кабины и остановились, держась за руки, под старой березой у низкого заборчика, из-за которого выглядывала побеленная известью хата с лунными бликами на темных окошках.

— Ты меня любишь? — тихонько спросила Соня.

— Факт… Ну, беги, проспишь на ферму, — сказал Толик. Но тут же обнял ее, привлек к себе.

Во дворе хрипло кукарекнул петух. В хате скрипнула дверь, на крыльцо вышла женщина в длинной белой сорочке.

— Сонька, ступай в хату, бесстыжая! — негромко сказала она в сторону улицы.

— Мама!.. — отшатнулась от Толика Соня.

— Пока, — шепотом сказал он, и Соня побежала к хате.

— Не нагуляешься с этим иродом, — сердито буркнула мама, пропуская Соню в сени. И, идя за ней в горницу, продолжала выговаривать. — Через него и в институт не вступила, болячка б ему в голову!..

— Не ругайтесь, мама, — сказала Соня все тем же счастливым голосом. — И лучше, что не поступила. Чего я в городе не видела? Я в заочный пойду. — Она взяла со стола крынку с молоком, припала к ней губами.

В окно заглядывала щекастая луна, призрачно освещала стены горницы и все, что в ней находилось.

— Знаю, какой ваш заочный: Мишка по ночам шляется и ты не лучше, — говорила мама, укладываясь на высокую деревянную кровать. И горько вздохнула: — Ох, Соня, Соня, и зачем я тебя, безотцовщину, десять лет учила? Чтоб ты коров на ферме доила?.. Тянула вас с Мишкой, как могла тянула… А Шурка докторшей будет, и Манька Волосевич… Разве ж я этого для тебя желала? — Она заплакала, и говорила уже сквозь слезы. — Жалела тебя, берегла…

— Не плачьте, мама, — бросилась к ней Соня. — Я вам правду говорю: пойду в заочный. — Соня гладила мамины волосы, целовала ее. — И Мишка нигде не денется… и с Толином не буду ходить, раз вы против…

— Да чего уж тут, — обмякшим голосом сказала мама. — Ступай хоть поспи до работы…

— И вы отдыхайте. — Соня поцеловала маму и пошла к себе в боковушку.

Мама еще с вечера постелила для нее постель, но Соня не легла сразу, а раздвинула шторки на окне и выглянула на лунную улицу. Она хотела увидеть, как проедет на машине мимо дома Толик, но машина уже ушла.

Постояв немного у окна, Соня сдвинула шторки и только тогда заметила, что на ней пиджак Толика. Она сняла пиджак, повертела его в руках, словно раздумывая, как ей быть, оглянулась на дверь в горницу, где осталась мама. Ей подумалось, что мама уже уснула — такая тишина была за дверью, и тогда она на цыпочках снова подошла к окну, неслышно отворила его и выскользнула во двор.

А на другом конце села под другим деревом стоял с молоденькой девчонкой Сонин брат Миша. Девчонка была крохотного росточка, достигала ему едва до плеча. Запрокинув вверх голову, она трепетно говорила:

— Ну, куда ты спешишь? Постоим чуток.

— Да мала ты, Сашка, по ночам гулять, — отвечал он.

— А зачем провожать пошел, если мала?

— Пошел, чтоб не боялась. Беги, беги в хату.

— Ну, постой трошки… А как тебе в армии служилось? Правда, что ты в танке сидел, а танк на парашюте с неба падал?

— Не совсем так, но похоже.

— А придешь завтра на картину?

— Ну, приду… Постараюсь.

— Так я и поверила! И не надо! — фыркнула девчонка и побежала к своей калитке.

Миша поглядел ей вслед, качнул головой, улыбнулся и зашагал домой.

Он шел по самой середине улицы и улыбался каким-то своим мыслям, возможно, даже связанным с этой шустрой девчонкой. Потом достал из кармана смятую пачку, хотел закурить, но пачка оказалась пустой. Он смял ее и бросил на дорогу.

Впереди из проулка вывернул грузовик, покатил по улице.

— Эй, постой!.. — крикнул Миша, пускаясь догонять машину.

Но шофер не услышал. Машина скрылась за поворотом, и Миша не стал за нею бежать. Теперь он шел по следу машины, приминая сапогами выпуклый узор шин, отпечатанный посреди дороги.

За поворотом узор шин свернул во двор. Миша тоже свернул к высоким воротам. Он нажал на щеколду, но калитка была на засове. Тогда он встал одной ногой на столбик у забора, заглянул во двор, белевший от яркой луны. Увидев там фигуры людей, крикнул:

— Эй, православные, чего запираетесь? Закурить не найдется?

И потому что Толик, услышав его, застыл как вкопанный, потому что застыли в испуге его отец и мать, старший брат и братовая, Миша сказал:

— Папироски, спрашиваю, не найдется?

— Какой тебе папироски? Тебе чего надо? — зло спросил Толик. — А ну, слазь, не ломай забор!

— Да ты что, Толька, не узнаешь? — удивился Миша и, подтянувшись на руках, сел верхом на заборе.

— Слазь, говорю, — крикнул Толик. — Ну, живо, не то скину!

И тут Миша увидел то, чего сперва не заметил. Что машина подогнана к погребку, что верх у погребка снят, что борт машины откинут, что на земле под машиной постелено рядно, чтоб зерно не сыпалось на землю…

— Вот это да-а-а!.. — Мишка спрыгнул во двор.

— А, Мишка!.. Тьфу, черт, не узнал в темноте! — сказал Толик, идя ему навстречу. — Факт, не узнал… «Факт» было его любимое словечко, и он вворачивал его постоянно, к месту и ни к месту.

— Это ты ловко придумал, — усмехнулся Миша, проходя мимо Толика к машине. — Рожь помаленьку тащим?

— Все гребут, чем я хуже? — весело и как бы шутя ответил Толик.

Когда Миша очутился во дворе, домочадцев Толика как ветром сдуло — словно их и не было.

— Понятно, — уже хмуро сказал Миша.

— Брось, Мишка, хреновина все! Плюнуть и растоптать! — хлопнул его по плечу Толик. — Пошли в хату. Посидим, покалякаем…

— Не трожь, — Мишка стряхнул с плеча его руку. — Мы с тобой в конторе покалякаем, — сказал он и пошел к калитке.

— Вот ты как?! — похоже, удивился Толик. Он догнал Мишку, схватил за руку, едко спросил. — Продать хочешь?

— Боишься? — насмешливо сощурился Мишка. — А красть не боишься?

— Ах ты, гад!.. — выдохнул Толик и ударил Мишку кулаком по голове.

Мишка упал, увлекая за собой Толика. Они покатились по земле, дубася друг друга.

В сенях испуганно вскрикнула невестка Ольга.

— Цыц, дура! — приструнил ее отец Толика.

Он первым выскочил из сеней, и все родичи Толика стали проворно помогать ему накрывать погребок, поднимать борт машины. Мать Толика выкатила из-под навеса, где лежали дрова, мотоцикл, опрокинула его у забора.

И драка, и вся суматоха во дворе проходили так тихо, что с улицы ничего не было слышно.

Хотя Миша был сильнее Толика, но злость придавала Толику больше силы. Все же Мише удалось освободиться от него. Он отступил к сараю и, тяжело дыша, привалился к стене. Толик тоже вскочил на ноги, в руке у него блеснул нож. Он пошел на Мишку с ножом, а Мишка стал пятиться вдоль стены, пока не наткнулся на деревянную лопату, подпиравшую двери сарая. Он поднял лопату и огрел ею Толика. Тот пошатнулся и рухнул на землю. Тогда мать Толика страшным голосом закричала:

— Убивають!.. Люди добрые, спасайте!..

Продолжая кричать, она выбежала на улицу. Из будки, гремя цепью, с лаем выскочила собака. И сразу в соседних дворах тоже на все голоса забрехали собаки.

Мишка отшвырнул к забору лопату, опустился на козлы, стоявшие у сарая, и стал подолом разодранной рубахи утирать лицо и шею.

Во двор сбегались люди: заспанные, полуодетые. Толик уже сидел на колоде, обхватив руками окровавленную голову, а его мать, женщина седая и с виду добродушная, не жалея голоса, объясняла случившееся:

— Он чего надумал, бандюга? — размахивала она руками, указывая на Мишку. — Мотоциклу своровать!.. Думаешь, не слыхали, как поленья гремели? Может, и не слыхали б, так я Тольке как раз борща наливала. Он же всю ноченьку не емши ездит… Так, видали, что утворил?.. Ой, головочка моя!.. — прижимала она к себе голову Толика.

— Ах, паразит, судить его!.. Чуть мотоциклу не увел!.. — шумели вокруг люди.

— Побои снять — и в суд!..

— На кой ему мотоцикл? У него свой бегает…

— Главное, побои снять. А там припечатают…

Мишка сидел на козлах, слушал, как голосит мать Толика, и тоскливо улыбался тому, как глупо она выгораживается.

Участковый милиционер уже был здесь. Как многие мужики, он явился в нижней рубашке и галошах на босу ногу. Правда, галифе его перехватывал ремень, на ремне висела кобура, а на голове возвышалась милицейская фуражка, что вполне свидетельствовало о его должности. Участковый подошел к Мишке, сказал:

— Как же ты, Быховец, а?.. Мотоцикл и так далей… Из-за него человека хотел убить?

— Какой мотоцикл? — усмехнулся Мишка. — Он зерно ворует, а я его накрыл.

— Как так? — удивился участковый.

— Это мы-то зерно воруем? — вскинулась мать Толика, и добродушное лицо ее изобразило полнейшую невинность. Она чутко прислушалась ко всему, что говорят вокруг. — Да что ж это делается? Чтоб тебе язык собаки откусили!.. Нет, мы это дело так не оставим!..

К калитке подошла Соня, держа в руках пиджак Толика. Она хотела повесить пиджак на столбик у калитки, но, услышав голоса, заглянула во двор. И испугалась, увидев окровавленного Толика.

— Толик, что с тобой? — бросилась она к нему и положила пиджак на колоду. Но мать Толика оттолкнула ее, закричала:

— Так и ты здесь? Ах вы, ворюги проклятущие!.. Вы только гляньте на нее: с братом по чужим дворам шастают! Небось на стреме стояла? Небось вместях с братцем порешили нашу мотоциклу украсти?

— Бросьте, мама, — скривился Толик, пытаясь встать с колоды.

— Цыц! — прикрикнула она на него и погрозила Соне кулаком: — Я тебя давно раскусила!.. Давно примечаю, на что заришься!..

— Да вы что?.. — растерялась Соня. — Толик, скажи… Ведь мы с тобой…

— Да ну вас, — отмахнулся он. — Сказано, бабы… Факт…

Соня вся сжалась, затравленно огляделась. Заметила, что к Мишке идет участковый, метнулась к ним.

— Ну, пойдем, разберемся, — сказал Мишке участковый.

— Куда вы его? — волнуясь, спросила Соня. — Миша, за что ты Толика?

— За дело, — ответил Миша, подымаясь с козел. — Хорош у тебя женишок оказался!

— И Соньку ведите! — крикнула участковому мать Толика. — Это ж одна шайка!

Участковый сиял фуражку и, потрясая ею в воздухе, громко приказал:

— Тихо, граждане! Расходитесь, это вам не цирк!

В ту же минуту на улице кашлянул висевший на столбе репродуктор, и мужской голос хрипловато сказал:

— Говорит колхозный радиоузел! Доброе утречко, дорогие товарищи доярки! Вы, должно быть, уже отзавтракали и готовы выехать на фермы. Рад сообщить, что машина за вами вышла. Так что желаем вам на сегодня высоких надоев и приятного самочувствия. А теперь прослушайте песню…

И с пластинки на все село разлилась песня Аллы Пугачевой с остерегающим припевом: «То ли еще будет, то ли еще будет, ой-ё-ёй!»

Под эту песню люди на рассвете покидали двор Толика. Под эту песню Соня бежала по улице села, ничего не видя перед собой.

Потом был суд. Он проходил в небольшом полупустом зале.

Молоденькая женщина-судья читала приговор. Все слушали стоя: на задних рядах — группа колхозников вместе со своим председателем Прасковьей Ивановной, в первом ряду чинно стояло принаряженное семейство Толика, а за деревянным барьером — Миша, охраняемый милиционером.

— Рассмотрев в судебном заседании дело по обвинению, — скороговоркой читала судья, — Быховца Михаила Семеновича… в злостном хулиганстве, выразившемся в нанесении тяжелых телесных повреждений гражданину Котовичу Анатолию Яковлевичу, что подтверждается документами медэкспертизы и показаниями свидетелей, народный суд в составе судьи Шариковой, заседателей Баранова и Толчей, приговорил Быховца Михаила Семеновича к двум годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии… Подсудимый, вам понятно?

— Интересно, мне два года, а ему? — едко усмехнулся Миша, кивнув на Толика.

— Подсудимый, я спрашиваю, вам понятно?

— Да ничего мне не понятно! — возмутился Миша.

— Судебное заседание объявляю закрытым, — сказала судья, и судьи вышли в боковую комнату.

Мишка обернулся в зал. Увидел заплаканную мать. Она суетливо пробиралась к нему:

— Миша, сыночек…

— Не плачьте, мама. Я скоро выйду, — старался улыбаться Мишка. — Они ж не разобрались.

— Пошли, — вежливо сказал ему милиционер, но уже не тот, участковый их села, а совсем другой.

Выходя из зала, Соня подняла заплаканные глаза и увидела рядом Толика. Он поспешно отвернулся и нагнул голову…

Когда председатель колхоза Прасковья Ивановна постучала в кабинет судьи, судья Мила Сергеевна держала в руках пудреницу и помаду. Рабочий день у нее закончился, и теперь она могла уделить внимание своей внешности.

— Да-да, — сказала Мила Сергеевна, пряча пудреницу и помаду в стол.

— Здравствуйте, — поздоровалась, войдя, Прасковья Ивановна. — Не помешала вам?

— Помешали, конечно, но заходите, — вполне вежливо ответила судья.

— Хочу с вами поговорить, — начала было Прасковья Ивановна.

— Наверное, по делу Быховца? — сразу же определила судья. — Я вас видела в зале.

— По делу Быховца. Я председатель колхоза.

— Очень приятно, — судья протянула ей узкую ладошку. — Мила Сергеевна.

— Прасковья Ивановна.

— Слушаю вас, Прасковья Ивановна.

— Как бы вам все покороче сказать… — присела на стул Прасковья Ивановна. — Не правится мне ваше решение, Мила Сергеевна. Несправедливое оно.

— Ну, почему же? — улыбнулась Мила Сергеевна.

— Не верю я в эту историю с мотоциклом. Сами посудите: у него свой мотоцикл есть, получше этого. Зачем ему воровать?

— Разве дело в мотоцикле? — удивилась Мила Сергеевна. — Быховец жестоко избил Котовича, за это и наказан.

— Он и сам в синяках ходил, только за справками в город не ездил, побои не снимал, — мягко возразила Прасковья Ивановна. — Тут причина все-таки в зерне. У нас как раз в ту пору рожь при перевозке на элеватор пропадала.

— Да, но машину Котовича взвесили: зерно не тронуто.

— Значит, не успел, — вздохнула Прасковья Ивановна. — Миша помешал. Он у нас парень серьезный, хороший механик. Недавно армию отбыл, в десантных войсках служил…

— Охотно верю. Но все это, милая Прасковья Ивановна, к делу не относится: У Котовича было сотрясение мозга, как с этим не считаться?

— Тоже верно… И все же Миша не обманывает: он оборонялся.

— Ну… если вы не согласны, подайте кассационную жалобу.

— Мы подадим.

— Что ж, — улыбнулась Мила Сергеевна. — Возможно, и отменят мое решение.

Мила Сергеевна была начинающим судьей, но тем не менее она твердо верила в то, что все, что она делает, она делает правильно.

До войны этот район города был окраиной. После войны город строился и расширял свои границы, а этот его небольшой уголок с деревянными домиками, утопавшими в зелени садов, долго оставался нетронутым. Теперь строительство добралось и сюда. Камень наступал на дерево, часть новых домов уже заселили, другие только воздвигались. Возле тех, что уже были заселены, играла в мячики и раскачивалась в лодках ребятня; возле тех, что пока еще строились, рыли землю бульдозеры, рабочие сгружали с машин плиты и оконные рамы, возле тех; что доживали последние месяцы, люди копали картошку, выбивали одеяла, развешивали на веревках белье. И все это уживалось рядом, под одним небом, в одном воздухе.

Люди проходили мимо Сони, не обращая внимания на ее растерянный вид. Но один старичок, несший в авоське помидоры, подошел к ней и спросил:

— Что вы ищете, девушка?

— Да вот… сестра моя на квартире жила… двоюродная. Вот здесь дом был, — показала она на пустое место, где одиноко росла яблоня и лежали бетонные плиты.

— Так что же вы здесь стоите? — сказал старичок. — Пойдемте со мной. Они вон в тех домах живут, — указал он на каменные дома впереди.

— Вы ее знаете? — обрадовалась Соня.

— Нет, не знаю, — ответил старичок. — Я вас в домоуправление сведу, там и скажут.

Они свернули на рыхлую тропку, проложенную недавно среди фруктовых деревьев. В глубине сада стоял домик с прогнившим крыльцом. Мужчины разбирали крышу, бросали трухлявые балки в кузов грузовика, собираясь, видимо, вывезти всю эту рухлядь на свалку. Вокруг машины клубилась едкая буро-рыжая пыль, летали в воздухе гнилые щелки.

Тропинка круто взвилась вверх, и оттуда, сверху, выполз рычащий бульдозер. Затрещал ветхий сарайчик, закачалась и стала крениться срезанная бульдозерным ножом вишня.

— Что он делает? — крикнула Соня и даже зажмурилась от страха.

Старичок бросился к бульдозеру и тоже вскричал:

— Вы зачем деревья уничтожаете?

— Чего?.. — высунулся из кабины бульдозерист. Он, видимо, не слышал, что ему кричат.

— Вы зачем разбойничаете, юноша? — негодовал старичок. — Кто вам позволил деревья сносить?

— А-а, — понял наконец парень. — А вам чего, жалко или больше всех голова болит?

— Жалко! — крикнул старичок. — Это же вишня!

— Не шуми, папаша, — весело ответил парень. — Здесь дорога будет. До-орога, попил? А потом еще метро долбать будут. Как раз тут станцию «Вылезай» поставят, — заржал он.

— Не дорога и не метро, а детский сад! — совсем рассердился старичок. — Вот я сейчас вашему Евдокимову в трест позвоню, пусть вас взгреет хорошенько.

Услышав фамилию своего начальника, парень сразу утратил веселость.

— Ладно, папаша… Случайно вышло, — сказал он и дал бульдозеру задний ход.

Старичок не мог успокоиться и, идя рядом с Соней, сердито говорил:

— Безобразие. Все сады в городе извели. Вишня летом дефицитной ягодой сделалась. А елочки, пожалуйста, в плановом порядке сажают. Это у них «озеленением города» называется, — показал он на рядок чахлых елочек у дома. — А что для горожанина важнее — низкорослая елка или яблоня-вишня?

— Конечно, яблоня, — сказала Соня, хотя вопрос был явно риторический. — У нас все село в яблонях. И вишняка много. А теперь клубнику разводят, хорошо приживается.

— Значит, вы из села к сестре в гости? — спросил старичок.

— Нет, я по делу приехала, — охотно объяснила Соня. — У меня брата несправедливо в колонию посадили.

— Да?.. — усомнился старичок.

— Не верите? Честное слово.

— Может быть… — подумав, сказал старичок. И указал рукой на дом, к которому подходили. — Вот там домоуправление. Видите вывеску?

— Вижу… Спасибо нам, — сказала Соня, сворачивая к этому дому.

— Девушка! — окликнул ее старичок. — Если не найдете сестры, заходите ко мне. Пятая квартира. В справочное позвоним. Там ее разыщут.

— Спасибо, — повторила Соня и побежала к подъезду с вывеской.

Сонину двоюродную сестру звали Дусей, а мужа ее Степаном. Дуся работала продавщицей в овощном магазине, а Степан — слесарем-котельщиком на заводе.

В этот лень Степан вернулся с работы поздно. Дуся не спала, дожидалась мужа.

— Явились не запылились, Степан Николаич! — подбоченясь, встретила она его в коридоре. — Ясс-сно!

— Ху-у! — дыхнул он на нее. — Ясно?

— Уди-ви-тельно — одной «Примой» тянет! А я думала…

— Меньше думай. Трубы в сушилке прорвало, новые ставили. Чепе будь здоров. — Он прошел в ванную, задел пустое ведро.

— Тихо, медведь. Леночка спит, — шепотом прикрикнула на него Дуся. — И Соня к нам приехала.

— Какая еще Соня?

— Сестра двоюродная, ты ее не знаешь. Ее отец с моим отцом братишки родные. Только он погибший давно. Он на колхозной молоковозке шофером был, и в него один косарик на самосвале врезался. Пока в больницу везли, он и помер. Вот Сонька с Мишкой и остались без отца у матери.

Степан умывался над ванной, а Дуся сидела на краешке ванны и вполголоса рассказывала:

— А теперь страх, да и только! Брата ее, Мишку, засудили. Плачет по ём — о-ёй как. Приехала кассацию подавать, говорит, весь колхоз за него хлопочет. Но не в том дело, Степа. Я как решила? Пускай она у нас живет.

— Это еще зачем? — повернул к ней мокрое лицо Степан.

— А чего такого? Пропишем ее у стариков Петровых. Их дом вскорости на снос пойдет, еще и квартиру Сонька получит.

— Так тебе и пропишут, — буркнул Степан.

— Пропишут. Управдому магарыч хороший — и сделает. Это я на себя беру. Я ей целый день толковала: одно дело, говорю, в городе жить, другое — в колхозе коров доить. Насилу уломала. Верно, Степа?

— Не знаю, — ответил он. — Ни к чему она нам.

— Да ты что? — возмутилась Дуся. — Или ты сам не деревенский? Сам небось в городе пообтесался! Вот я и ей хочу жизнь устроить. А девчонка она красивая: в нашу породу, по дедушке пошла.

— Оно и видать, — хмыкнул Степан, поглядев на свою не очень-то привлекательную с лица жену. И сказал: — Давай жрать, с утра голодный…

И началась у Сони новая жизнь. Она няньчила Леночку, стирала пеленки, готовила обед, прибирала в комнатах и всегда не успевала чего-то. Леночке был годик, и она была очень плаксивым ребенком.

— Не плачь, Леночка, — уговаривала ее Соня и несла на кухню. — Мы с тобой кашки поедим… Кашка вкусная… Открывай ротик…

Леночка кривилась, отворачивалась, и каша текла у нее по подбородку.

— Не хочешь кашки? Ну, молочка попьем… А потом я тебе сок морковный выжму, со свеженькой морковочки… Не плачь, не плачь… Смотри, самолетик за окном. Ишь, какой самолетик — ж-ж-ж-ж!.. Не нравится самолетик?.. А-а-а, Леночка…

На газовой плите варился обед. Соня на одной руке держала Леночку, другой рукой заправляла старым салом борщ, прикручивала огонь, мыла в кружке перловую крупу. Леночка дрыгала ножками и ревела во весь голос.

— Все, все… Уже все готово! — говорила Соня. — Ну, пойдем в комнату… Где тут наш зайчик?.. Вот он, зайчик…

Леночка швырнула игрушку на пол, снова засучила ножками.

Соня посадила ее на диван, в сердцах сказала:

— Ну, чего ты хочешь, Леночка? Сил моих нету!

Леночка вдруг притихла, уставилась на Соню заплаканными глазенками. Соня взяла ее на руки, положила в кровать. Девочка зевнула и закрыла сонные глаза.

В квартире был ералаш, на столе стояла неубранная посуда. Соня стала быстренько прибирать на столе.

В коридоре хлопнула дверь, послышался голос Дуси:

— Ой, что у нас творится!

— Да вот же… — развела руками Соня.

— Ничего, успеется с приборкой. Леночка спит?

— Уснула.

— Ну, Сонечка, беда! Говорила с управдомом — ни на какой козе к нему не подъехать, — затараторила Дуся и, идя на кухню, продолжала: — Я и так к нему, я и сяк, даже слезу пустила. «Сирота она круглая, говорю, куда ж ей деваться?» А он свое гнет: «Нельзя к Петровым, незаконно!» Ах ты, думаю, черт носатый! Сунь я тебе пачку десяток, ты б у меня по-другому запел! Но ты не горюй, пропишемся! — засмеялась она, наливая себе чай. — Подай, Сонечка, масло. Перекушу — и бегом.

— А масла нету, мы с Леночкой съели. И молока купить надо.

— Все двести граммов? — удивилась Дуся.

— А там двести было?.. Такой кусочек…

— Да ты что, сестричка, так нельзя, — сказала Дуся. — Мы двести граммов на два дня берем. В городе все так живут экономно.

— Правда, — сказала Соня. — Дорого все у вас. Пять рублей в магазин отнесла — ничего не купила.

— Вот-вот, — подтвердила Дуся. — Думаешь, почему я хочу продавщицей в гастроном перейти? Все ж там повкусней чего выкроишь. — И она поднялась. — Ладно, пойду. Не скучайте тут без меня.

За Дусей закрылась дверь. И сразу в комнате заплакала Леночка. Соня поспешила к ней, приговаривая:

— Леночка проснулась!.. Наша Леночка проснулась.

Еще держалось на деревьях листья, как вдруг пошел снег: крупный, пушистый. Снежинки таяли в воздухе, прохожие ловили их руками и улыбались первому снегу.

Соня подкатила коляску к магазину «Овощи-фрукты», взяла на руки Леночку, вошла в магазин.

Магазин был маленький и тесный. За прилавком работала одна Дуся, отпускала женщине картошку.

— Хорошо, что ты пришла, Сонечка, а то я уже сама домой бежать хотела, — сказала Дуся, когда женщина ушла.

— Дуся, письмо от Миши пришло! — сияя, сообщила Соня, усаживая Леночку на прилавок, и достала письмо.

— Да ну? То-то ты повеселела, — сказала Дуся.

— Его скоро выпустят. Вот слушай, — Соня развернула письмо и стала читать — «Честно скажу, сперва я был в отчаянии…» Нет, не то… вот… «Теперь уверен, что скоро буду на свободе. Мне даже начальник колонии сказал, что суд не разобрался…»

В магазин вошла женщина, спросила с порога:

— Морковка есть?

— Нету, нету, — ответила Дуся, и женщина вышла.

— Так что, Дуся, скоро я уеду от вас, — сказала Соня, пряча письмо.

— Не выдумывай. Чего ты дома не видала?

— Миша вернется, опять будем все вместе. Там мама, наверно, глаза проплакала. Нехорошо, что я уехала.

— Глупая ты, Сонечка, — усмехнулась Дуся. — Каждый свою жизнь сам устраивает. Ты о себе подумай-поразмысли, а Мишка с мамой и без тебя проживут.

В дверях появились две молодые женщины.

— Огурчики соленые есть? — спросила одна.

— Нету, нету, — отмахнулась Дуся.

— Странно, всегда были, — сказала другая.

— Всегда были, а сегодня нету, — ответила, не глядя на них, Дуся, и женщины ушли.

— Надо же, идут и идут, — недовольно сказала Дуся, поглядев на дверь, и продолжала: — Ты вот что, Сонечка… На тебе десять рублей, поезжай с Леночкой в гастроном. Возьмешь, значит, так: торт фруктовый, сыру костромского полкило, сливочного печенья и две пачки «Орбиты». У нас сегодня гость ожидается. Запомнила, что брать?

— Запомнила.

В дверях появился мужчина с большой хозяйственной сумкой.

— Картофель есть? — спросил он.

— Нету, нету, — ответила Дуся.

Мужчина повернулся уходить.

— Подождите, — остановила его Соня. И сказала Дусе, указав рукой за прилавок: — Вот же у тебя картошка.

Дуся метнула на Соню недобрый взгляд. Мужчина вернулся и выразительно посмотрел на Дусю.

— Сколько? — как ни в чем не бывало спросила Дуся.

— Пять картошки и кило огурцов, — ответил он и качнул головой. — Вот порядочки!

— Не грубите, гражданин, — сказала ему Дуся, идя к весам. И махнула рукой Соне. — Ступай, Сонечка, ступай.

Соня взяла на руки Леночку, пошла к дверям.

Все сидели за столом, пили и закусывали. На проигрывателе крутилась пластинка: Сенчина игриво пела о двух хрустальных башмачках.

Гостей было двое: директор гастронома Александр Маркович и его заместитель Васькин. Александр Маркович был низенький, лысоватый мужчина средних лет, с круглыми влажными глазками, курносый, щекастый, с брюшком, — словом, этакий одуванчик, а Васькин — и помоложе и посимпатичнее.

Все выпили, кроме Сони.

— У-ух, как шибает!.. — выдохнула Дуся. — Огурчиком, огурчиком заедайте…

— Огурчиком коньяк не закусывают, фруктами закусывают, — сказал Александр Маркович и бросил в рот виноградину. Потом продолжал разговор: — А вот Соню я хоть завтра возьму. В кондитерский отдел. Как ты, Васькин, смотришь?

— Положительно, — ответил Васькин. — А Лихошапку переведем в лотошницы, чтоб нос не задирала. А то чуть что не так, она голос поднимает: «Что за порядки!.. Не имеете права!» Вот и пусть на улице с пирожками стоит.

— Что вы, Сонечке к вам нельзя! — замахала руками Дуся. — Она в заочный поступила, на зоотехника.

— Хотите обратно в колхоз вернуться? — удивился Александр Маркович.

— Может, и вернусь, — сказала Соня.

— В навозе копаться? — усмехнулся он. — Это вам, лапонька, не подходит.

— А кому же подходит?

— Тем, кому на роду написано, — отвечал Александр Маркович. — Верьте мне: вы натурально для города созданы, никак не для колхоза.

— Не-ет! — резко вскинулся изрядно выпивший Степан. — С какой с-стати, и к-кто сказал? Вот та-ак!.. — шарахнул он ладонью по столу.

— Степа, Степа, совсем рамки потерял! — одернула его Дуся. — Вот нашли разговор… Сонечка, неси нам кофий растворимый, а я вам лучше Володьку Высоцкого спою. Я, считайте, все его песни знаю.

— Воло-о-одьку!.. — пьяно скривился Степан. — Вроде ты с ним коров на одном выгоне пасла!.. Хэ, Володьку!..

— Ну и чего такого, что не пасла? — ласково огрызнулась Дуся, сделав Степану глазами знак, чтоб прикусил язык, и продолжала: — А могла б и пасти. Ты у Тины-официантки спросил, она б тебе про него рассказала, какой он простецкий был. Он перед смертью тут у нас в картине снимался, а ужинал в «Ветерке», за Тининым столиком. Так он со всеми запросто был, не строил из себя Иван Иваныча. Вот такие всегда помирают рано.

Сказав все это, Дуся взяла приставленную к стене гитару и вместо «Высоцкого» запела с надрывом другое:

Не дослушав песни, Александр Маркович поднялся и пошагал, не очень-то твердо ступая, на кухню, куда минутой раньше ушла Соня.

— А вы мне нравитесь, Сонечка, — весело сказал он Соне, вытиравшей полотенцем чашки. — Давайте помогу с посудой. Нам, холостякам, не привыкать.

— Ой, не надо, я сама, — ответила она. — Уже все готово.

— Так пойдете ко мне в гастроном? — спросил он. — Дусю я, само-собой, возьму, а вас в первую очередь. Дусе тоже ни к чему в «Овощах» на силосе перебиваться.

— Нет, я в торговле запутаюсь, — улыбнулась Соня. — Я в уме считаю медленно.

— А мы вместе считать будем, — ответил он веселым тоном и обнял ее. — Мы с тобой, Сонечка, так все подсчитаем…

— Вы что, сдурели? — отшатнулась от него Соня и вскричала: — Дуся, Дуся!..

— Чего тут еще такое приключилось? — появилась в дверях раскрасневшаяся Дуся с гитарой.

Соня тотчас же выбежала из кухни, а Александр Маркович сказал:

— Чудесная у тебя сестра, Дуся. Просто красавица.

— У нас все женщины в роду такие, — отвечала ему Дуся, постреливая на него серыми, слегка косящими глазами. — По дедушке пошли. Дедушка наш кузнец был. Он храм один знаменитый в Москве строил, в него там две княгини влюбились, а он к бабушке вернулся.

— Да ну! — притворно удивился Александр Маркович.

— А зачем мне обманывать? — взяла его под локоток Дуся. — Пойдемте в комнату, я для вас еще чего-нибудь спою.

— Эх, спляшем-ка! — Александр Маркович по-молодецки раскинул руки и, пританцовывая, вразвалочку устремился в комнату.

Александр Маркович отплясывал у стола «трепака», Дуся изо всей силы рвала струны гитары, Васькин хлопал в ладоши, а Степан наливал себе тем временем из бутылки. Соня, насупившись, сидела у стены на стуле.

— У-ух!.. — оборвал танец Александр Маркович и стал носовым платком вытирать вспотевшее лицо. Потом неожиданно решил: — Васькин, домой, живо!

— Сказано — сделано, — поднялся из-за стола Васькин.

— Куда же вы?? Рано еще, — опечалилась Дуся.

— Пора, мать моя, пора, — шумно похлопал ее по плечу Александр Маркович. — Ну, Сонечка, до скорой встречи, — подошел он к Соне.

— До свидания, — ответила Соня, едва разжимая губы.

— Не забывайте нас. Дом-то теперь наш знаете. В любой моментик встретим с радостью и объятьем… — говорила Дуся в коридоре уходившим Александру Марковичу и Васькину.

Она вернулась в комнату.

— Глупая ты, сестричка, — ласково сказала она Соне. — Во-первых, он человек с положением, во-вторых, вдовец и детей нету.

— Ну так что? — пожала плечами Соня.

— А то, что он к тебе с уваженьем, а ты с грубостью. Он, знаешь, как про тебя сказал? «Чудесная у тебя сестра, Дуся!» А уходил, опять говорит: «Помогите мне с Сонечкой контакт найти».

— Какой контакт? Он же старый дед, — усмехнулась Соня.

— В тридцать-то пять лет? — ахнула Дуся и хлопнула по руке Степана, наливавшего себе в рюмку из бутылки недопитый коньяк. — Не про вашу честь, Степан Николаевич, коньячок ухлестывать! — Она отняла у него бутылку, вылила в нее остаток из рюмки, закрыла бутылку пробкой.

— И не надо, — обиделся Степан. — Раз ты так, я спать пойду… И никаких таких делов знать не знаю!..

— Иди-иди, не мешай женским разговорам!

— И п-п-пойду! — тяжело поднялся Степан. И опять саданул кулаком по столу: — А зачем ты за меня замуж шла?.. Нет, ты скажи — зачем, если меня не уважаешь?

— Господи, Степушка, кто тебя не уважает? — мгновенно обняла его Дуся. И, уводя в спальню, говорила: — Да я тебя, знаешь, как уважаю…

— А я тебя не уважаю, — без всякого зла сказал Степан. — И ты ее, Сонь, не слушай… Она обучит!.. Она тебя такому обучит!..

— Степа, Степушка, пойдем спать… Пойдем, милый, — заталкивала его в спальню Дуся.

А вернувшись, сказала Соне:

— Вот я и говорю, Сонечка, с ними надо ласково. Если с лаской — из любого мужика веревки можно вить.

Зима легла снежная, снег едва успевали убирать. Дворники весь день махали на тротуарах лопатами, а по улицам без устали медленно ползали машины и трамваи, орудуя мохнатыми щетками — сгребали с мостовых снег.

Соня вкатила коляску на широкое, запорошенное снегом крыльцо кинотеатра. Народу на дневной сеанс было мало. Коляску она оставила в вестибюле, а сама вошла в зал, неся на руках Леночку.

Показывали фантастический фильм «Лунная радуга». Леночка сперва сидела тихо, потом начала похныкивать и вертеться.

— Сиди, Леночка, сиди, — тихонько уговаривала ее Соня. — Вой какой дядя сердитый в скафандре… Смотри, кораблик космический летит… У-у, какой большущий…

Что происходит в этом фильме, кто и где оставил черные следы и почему они опасны чуть ли не для всего человечества, кто за кем следит на космической станции, плавающей во тьме Вселенной, — ничего этого Соня не могла понять. Все было таинственно, многозначительно, герои были похожи не на обыкновенных, нормальных людей, а на манекенов с загадочными выражениями лиц, говорящих какими-то тоже словами-загадками.

Леночка уснула на руках у Сони. Но когда к концу фильма на экране засверкали молнии и зал наполнился страшным треском, гулом, настоящей канонадой, у Сони заложило в ушах, когда пошла на экране вся эта немыслимая свистопляска, Леночка испуганно заревела что есть мочи.

— Женщина с ребенком, освободите зал! — прокричала дежурная, подойдя прямо к Соне, чтоб ее услышали.

Соня поднялась и быстренько вышла.

— Ну и человек ты, Леночка! — говорила она, укладывая притихшую Леночку в коляску. — Никуда с тобой не пойдешь, ничего не увидишь… Так и не узнала из-за тебя, что это за черные следы и что они, все те люди, вообще делали на тех страшных планетах…

Потом коляска катилась по заснеженному тротуару и часто останавливалась: у витрины, где застыли манекены в шубках и нейлоновых платьях, у автобусной остановки, где компания лыжников пела под гитару, возле женщины, продававшей книги, разложенные на длинной стойке.

— Вы чем интересуетесь? — спросила женщина.

— Нет… я так, — ответила Соня и покатила коляску дальше.

Возле фанерного щита, сплошь оклеенного объявлениями «Требуются на работу», коляска вновь остановилась.

Две девчонки, изучая объявления, переговаривались.

— Говорила тебе, туда нет набора, — сказала девчонка в лисьей шапке.

— Но я сама во вторник видела, вот здесь висело, — отвечала другая девчонка, одетая в спортивную куртку и джинсы.

— Где же оно делось?

— Испарилось. Надо было сразу идти, — сказала девчонка в джинсах. И спросила Соню: — Тоже контору подыскиваешь?

— Нет, просто смотрю, — ответила Соня.

— А мы на завод счетных машин хотели, да вот прозевали из-за нее, — объяснила ей девчонка.

— Подумаешь! Можно на часовой пойти или на радио, — ничуть не опечалилась девчонка в лисьей шапке.

— Счетные машины — перспективное дело, а часы что? На них сто раз цены снижали, — фыркнула в ответ подружка.

И забыв о Соне, они снова принялись изучать объявления.

А вечером Дуся, весело напевая, накрывала на стол, ставила коньяк, закуски. Степан забавлялся с Леночкой, подбрасывая ее к потолку, и та радостно взвизгивала.

В коридоре стукнула дверь.

— Куда это она? — удивилась Дуся.

Дуся выглянула на лестничную площадку, окликнула Соню. И тут же накинулась на Степана:

— А ты куда смотрел?

— Чего смотрел? — не понял он.

— Того, что сейчас Александр Маркович с Васькиным придут. А она, видал, что вытворяет?

— Чего вытворяет?

— Тьфу, бестолочь! — Дуся с досадой двинула ногой стул.

Соня тем временем сбежала вниз по лестнице и остановилась у подъезда. Во двор въехала «мусорка», из подъезда к ней спешили люди с полными и переполненными ведрами, теряя по пути пустые молочные пакеты, клочки газетной бумаги, смятые пачки от сигарет.

Соня не заметила, как подошли Александр Маркович и Васькин. Александр Маркович осторожно приблизился к Соне, закрыл ей сзади руками глаза.

— Ку-ку! — сказал он, отпуская руки. — А вы все хорошеете, Сонечка. Нас встречаете?

— Вас, — смутилась Соня. И, волнуясь, заговорила: — Я вам сказать хочу… Вы к нам больше не ходите… Вы же пожилой человек, постеснялись бы… И еще Дусю подговариваете…

— О чем это вы? — слегка опешил Александр Маркович.

— Ну какой вы жених? Просто стыдно за вас…

Рядом уже стояла женщина с пустым ведром, с интересом слушала, что будет дальше. Но дальше ничего не было. Соня быстро ушла за угол дома, оставив у подъезда почетных Дусиных гостей.

На другой день снова катилась по тротуару детская коляска. Только снег на тротуарах совсем раскис, и сверху тоже падал мокрый, липкий снег.

И опять коляска останавливалась: перед трамваем, пересекавшим улицу, у театральных афиш, у широких окон кафе, где за столиками сидели люди, в основном парни и девушки, нарядно одетые. Они что-то пили, дымили сигаретами, о чем-то говорили…

На фасаде драматического театра горела неоновая афиша, давали спектакль Островского «Последняя жертва». К подъезду спешили люди. За поминутно раскрывавшейся стеклянной дверью громко трезвонил звонок. Мимо Сони быстро прошел мужчина в каракулевой шапке, держал под руку женщину в меховой полосатой шубке.

— Ой, постойте!.. Одну минутку!.. — Соня покатила коляску за этим мужчиной.

Мужчина и женщина остановились.

— Здравствуйте, — запыхавшись, поздоровалась Соня с мужчиной и остановила возле него коляску.

— Здравствуйте, — недоуменно ответил он.

— Здравствуйте, — сказала Соня и женщине в красивой полосатой шубке.

— Добрый вечер, — ответила та.

— Хорошо, что вы мне попались, — говорила Соня мужчине. — А я как раз к вам собиралась, насчет своего дела узнать.

— Какого дела? — нахмурился мужчина.

— Насчет брата моего, Миши. Я вам первую кассацию подавала, ее не удовлетворили. Вы в восьмой комнате сидели, помните? Его ни за что засудили. Так мы опять подали, в Верховный суд. Вы не знаете, как теперь кассация, продвигается?

— Не знаю, вам сообщат, — ответил он и повернулся, собираясь уйти.

— Так мне уже сообщили: дело на пересмотр пошло, — сказала Соня и так повернула коляску, что загородила ею дорогу мужчине. — Я хотела узнать, когда результат будет.

— Не знаю, не знаю. И потом — на улице об этом не говорят, — нетерпеливо ответил мужчина.

— Я тогда завтра к вам зайду, в восьмую комнату, — пообещала Соня.

— И завтра я вам ничего определенного не скажу, — ответил он.

— А кто определенно скажет? — добивалась Соня.

— Митя, третий звонок, — нетерпеливо сказала женщина в красивой шубке.

— Вам сообщат, все сообщат, — мужчина оставил Соню, направился вместе с женщиной к входной двери.

— Спасибо! — обрадованно крикнула вслед им Соня и покатила коляску дальше.

Ночью она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. В соседней комнате громко застонал Степан. Соня тревожно привстала и сразу же услышала голос Дуси:

— Степа, Степа, ты чего?

— А?.. — сонно отозвался он.

— Ты чего стонешь? Леночку разбудишь.

— А-а… Война приснилась… Вся земля горела… — сказал он.

— Надо же: на войне-то не бывал, а она тебе в голову лезет… А я вот никак не засну, все думаю.

— Чего думаешь?

— Да все про это про самое, — шепотом ответила Дуся. — Очередь-то на ясли подошла… А она что ж, у нас останется?

— Она мне не мешает, — ответил Степан.

— Тебе что? Принес получку, кинул на стол, а я крутись. Завтрак давай, обед давай, и от ужина никто не отказывается… А с гастрономом дело ляснуло. Этот лысый хрыч и на «здрасте» не отвечает. А кто виноватый? Не сахарная — не раскисла б, если б раз-другой и потискал ее. Когда на тебя нужный человек глаз положил, так с лаской будь… Он мне, знаешь, чего последний раз сказал? Он мне вот чего сказал: «Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы». И смехом зашелся. Это с чего бы он такое сказал?

— Не знаю. Ну их всех к черту, торгашей твоих. Давай спать, — лениво ответил Степан.

— А все ж я Соньке намекну, чтоб в село ехала.

— И не подумай, — сказал Степан. — Я тебе такой намек устрою. Пускай живет девчонка.

— Ладно, спи, — буркнула Дуся.

…Дуся и Степан еще спали, когда Соня уходила из дому. В кухне на столе она оставила записку:

«Дорогие Дуся и Степан Николаевич! Спасибо, что поддержали меня в трудную минуту. Я устроилась на работу в одно перспективное место. Простите, что не сказала сразу, — боялась, будете отговаривать. Целую вас и Леночку. Соня».

Она выключила на кухне свет и тихонько вышла за дверь.

И снова началась у Сони новая жизнь. Она работала проводницей на пригородном поезде.

Поезд был собран из старых вагонов и останавливался у каждого столба. В нем ездили шумные и не очень-то деликатные люди в промасленных телогрейках, кожухах, полушубках, толстых платках. Они вносили с улицы спет на сапожищах и валенках, обивали его прямо в вагоне, громко переговаривались, чадили папиросами и махрой, лузгали семечки…

В дневное время народу набивалось столько, что негде было встать, в ночное — вагоны бежали пустые, раскачиваясь от легкости и лязгая сцеплениями. В такие часы проводницы собирались в каком-нибудь одном вагоне и, коротая ночь, рассказывали разные были-небылицы, или играли в подкидного, или негромко пели, разгоняя сон.

Однажды в вагоне тоже было полным-полно народу. А тут еще на остановке ввалилась свадьба: молодая с молодым, с дружками и подружками, с девчонкой-баянистом. Стало очень шумно. Парни доставали из сумок стаканы и бутылки, наливали в стаканы вино, угощали незнакомых пассажиров.

— Девушка, товарищ проводница! Просим с нами! — крикнул парень в полушубке, когда Соня вошла в вагон с веником в руке, и протянул ей стакан.

— Нет… что вы, — смутилась Соня.

— Девушка, прошу! — настаивал парень. — Ребята, все просим!

— Пить до дна, пить до дна! — закричали Соне со всех сторон.

Соня махнула рукой, взяла стакан и отпила из него несколько глотков.

— Горько!.. — закричал молодым тот же парень в полушубке.

— Горько!.. — подхватили все.

Но невеста отбивалась от крикунов и не хотела на людях целоваться с женихом, хотя тот и тянулся к ней губами. Невеста хотела петь и затянула развеселую частушку. Девчонка-баянист заиграла на баяне, и все подхватили припев.

Соня стояла у окна и смотрела на веселившихся людей. В трех шагах от нее, на полу, подпрыгивал и повизгивал в мешке поросенок, а краснощекая молодица тщетно пыталась втиснуть ему в пасть соску, надетую на бутылку с молоком.

На остановке невеста спохватилась, что им пора выходить, и вся свадьба повалила к выходу.

Постепенно за окнами стемнело, вагон стал пустеть. Пошла к выходу краснощекая молодица, закинув за спину мешок с крикливым поросенком. Вышли на разъезде женщины с плетеными корзинами, нагруженными буханками хлеба, купленного в городе. Поднялся старик в заячьей шапке, опоясанный патронташем, снял с крюка свою двустволку.

А когда пришла ночь, пассажиров не стало вовсе. Только проводницы собрались в Сонином вагоне, и чернявая проводница гадала Соне на картах.

— Как хочешь, а он тебя любит, — говорила она Соне. — Вот ты… вот он, крестовый… С любовью к тебе и сердечным ударом.

— Любит, а сам предатель настоящий, — сказала другая проводница, совсем молоденькая, с приплюснутым носиком.

— Аферист! — сказала третья. — Брата в тюрьму посадил и ее на все село опозорил. Его в тюрьму б надо.

— Плюнь и не переживай, — сказала красивая проводница в кокетливо надетом берете.

— Я не переживаю, — ответила Соня. — К слову пришлось, вот и рассказала вам все.

— За мной сто парней бегало, — продолжала красивая. — Пока встречаемся — нравится, а поссорились — с приветом! Никогда не страдаю.

— Значит, не любила никого, — сказала чернявая. — Значит, не пришла еще к тебе твоя любовушка.

— А я бы на твоем месте высказала ему все, — опять сказала молоденькая с приплюснутым носиком. — И с мамочкой его поговорила бы хорошенько!

— Зачем? — пожала плечами Соня. — Мишу освободили, в селе все знают, что он не виноват. Зря он только домой не едет, в Сибири работать остался, на стройке. А ему даже председатель нашего колхоза написала, чтоб возвращался.

— Нет, я бы им этого не простила! — упрямо сказала молоденькая с приплюснутым носиком.

— Лично я парням не верю, — продолжала свою мысль красивая. — Все они трепачи, все они теперь чернильщики. Да еще хотят, чтоб девчонки им бутылочки ставили. Они твое пить будут и трепаться о высоких материях да о всякой такой чистоте!..

— Это точно: измельчали мужики, так и норовят за счет какой бабенки устроиться. А почему? Да потому, что сами мы их распустили, — поддержала красивую проводницу чернявая.

В пустом вагоне тускло горели лампочки. В проходе меж скамьями стояли непогашенные фонари проводниц. А сами они говорили, говорили, говорили. И красивая девчонка-проводница пустилась рассказывать целую историю:

— Вот я к соседям за уксусом забежала: хотела голову вымыть, а сполоснуть нечем. Они вообще-то ничего, недавно поженились. Но живут будьте уверены: машина, обстановка, а она, жена его, вся такая модненькая, сама в Доме моделей художницей работает. Это ее родители им квартиру оставили, а себе кооператив заделали. Ну, я зашла, а у них там компания. Она, ее Лялей зовут, сразу за руку меня — и к столу, и не пускает. Я и посидела у них с полчаса. Там их человек шесть было, и все с кличками: Фикус, Помидор, Божья Коровка и еще какие-то. Ничего такого, чтоб шик, на столе не было: только вино и конфеты в коробке. Они все время про литературу говорили, стихи читали. Тот, которого Божьей Коровкой звали, горевал, что нет теперь таких поэтов, как Пушкин и Лермонтов, и никому уже до них не дотянуться. А Фикус стала спорить с ним. Я из разговора поняла, что она в каком-то техникуме литературу преподает. Бот она и говорит: мы, мол, сидим здесь, вино пьем и сигареты курим, а из соседнего подъезда, может, вышел Пушкин, но никто не знает, что он Пушкин. Может, говорит, ему плохо, может, он сегодня голодный и у него на трамвай нет, но все пройдут мимо, никто не поймет его и не поможет раскрыться его таланту. Ну, в том смысле говорила, что люди стали черствые и талант сейчас не ценится. Ей Помидор поддакивал, он больше всех стихи читал. Здоровый такой парень, прямо как штангист. В общем, интересно их было слушать, Ну, ладно… А прошлый раз я из поездки вечером вернулась, а тут Ляля в дверь звонит и спрашивает: не нужно ли мне пальто кожаное? Я говорю: надо посмотреть, может, и куплю. Заходим мы к ней, а у нее Помидор и Фикус сидят. Фикус книжку листает, Помидор с кем-то по телефону разговаривает, а пальто на диване раскинуто. Ляля показывает, чтоб я надела, и помогает мне. Я к зеркалу подошла: пальто — блеск, польское, как раз на меня, и спрашиваю Лялю: «И сколько это пальтёшко стоит?» Это я от радости сказала «пальтёшко». Тут Помидор трубку положил, обернулся ко мне: «Что это за «пальтёшко», мать? По-русски говорить не умеешь. А стоит тыщу рупий». Меня чуть кондрашка не хватила. «Сколько? — спрашиваю. И говорю: — У меня сестра в Доме моделей за четыреста сорок такое же купила». Фикус хмыкнула, а Помидор — мне: «Ладно, мать, иди гуляй в другую степь. Ты и без пальтёшка сойдешь!» Вот так я у них пальто покупала.

— Ясное дело — барыги, — сказала чернявая проводница.

А молоденькая с приплюснутым носиком опять возмутилась?

— Что ж ты смолчала? Я бы им Пушкина вспомнила, как он из подъезда выходит. Сказала бы им: да если б он вышел, вы б с него фрак стянули и не за тыщу, а за две сплавили!

— Да ну их — связываться! — ответила красивая проводница. — Потом Ляля опять позвонила, извинялась за Помидора. Говорит: не обращай, мол, внимания, он всегда был чокнутый.

— В свою пользу! — немедленно отозвалась молоденькая с приплюснутым носиком.

До утра было далеко, и не было у проводниц конца всяким житейским росказням. Только Соня не подавала голоса, молча слушала все эти разговоры.

На рассвете, когда пассажиры экспресса еще крепко спали, пожилая проводница — тетя Маша — отложила на столик вязанье и тронула за плечо спавшую на верхней полке Соню.

— Сонь, вставай, к морю подъезжаем, — сказала она. — Сейчас остановимся.

— Уже?.. — подхватилась Соня и стала торопливо одеваться.

Море лежало в каких-то двадцати метрах от состава — огромное и синее-пресинее. Солнце только-только вставало, и там, где оно подымалось, море сливалось с таким же ярким по голубизне небом.

— У-ух, какое оно!.. — Соня подошла к самой воде.

— А вон горы… Кавказские… видишь? — показала тетя Маша в сторону, где высились, посвечивая снежными шапками, горы.

— У-ух, какие!.. — выдохнула Соня, изумленно глядя на горы. И снова посмотрела на море, на зеленые свечи кипарисов, подступавшие к берегу.

— Монетку в воду брось, — сказала тетя Мата.

— Зачем? — удивилась Соня.

— Примета такая. Я когда-то бросила, с тех пор двадцать лет на этой линии езжу. И ты на себе эту примету проверь.

— Нету мелочи… — огорчилась Соня, роясь в кармашках платья.

— На, бросай, — подала ей тетя Маша несколько серебряных монет.

Соня размахнулась и бросила их в воду.

И они пошли назад к своему составу, загородившему всю маленькую станцию, так что только крыша вокзала виднелась за вагонами — красная крыша среди зеленых кипарисов.

Едва они поднялись на площадку своего вагона, как поезд тотчас же тронулся.

— Теперь видишь, какое оно, море? — спросила тетя Маша, стоя рядом с Соней у раскрытой двери, куда залетал мягкий и прохладный морской ветер.

— Красивое, — задумчиво сказала Соня, глядя на голубоватую водную пустыню, протянувшуюся вдоль железнодорожного полотна.

— То-то же, — усмехнулась тетя Маша. — А ты противилась, не хотела с пригородных поездов переходить.

— Привыкла там. Народ все время разный: и поют, и плачут, и шутят. Все сразу у них.

— Думаешь, в экспрессах не такие же люди ездят? И тут всякого навидишься: и слез, и поцелуев, и ревностей. Люди-то все из одного теста вылеплены.

Соня не ответила тете Маше. Да, пожалуй, она и не слышала ее слов, так как глаза ее по-прежнему были прикованы к голубому, бесконечно широкому морю.

В тот же день, ранним вечером, их поезд покидал Кавказ. Шла посадка, и на перроне была великая суматоха. Загорелые, разгоряченные люди с детьми, чемоданами, ящиками с фруктами норовили побыстрее попасть в вагон. Они торопливо расплачивались с носильщиками, торопливо втаскивали в тамбур вещи и десятки разных слов говорили Соне:

— Мне бы нижнюю полочку. У меня верхняя…

— Когда мы будем в Сумах? Ко мне выйдет мама…

— Нельзя ли в купе без детей? Очень прошу…

— Девушка, почему не работает вентилятор? Прямо дышать нечем…

И каждому Соня отвечала:

— Не знаю… Все места заняты…

— Что же делать, везде дети…

— Починим, починим вентилятор. Подождите, пока тронемся…

Уже зашипели тормоза, провожающие покинули вагон и выстроились вдоль окон, а Соня подняла флажок, когда к вагону подошла старушка с узелком и чемоданчиком.

— Дочечка, возьми меня… билета не досталось, — робко попросила она.

— Нельзя, бабушка, — ответила Соня.

— Дочечка, мне до Кавказской, — продолжала просить старушка. — Внучок у меня там в армии служит…

— Не могу без билета, — участливо ответила Соня. — Ни одного свободного места нет.

— Ох, господи!.. — вздохнула старушка и засеменила прочь от вагона.

— Бабушка! — крикнула ей Соня, стоя на ступеньке уже тронувшегося поезда. И замахала рукой, призывая старушку вернуться.

Но старушка не услышала ее в шуме общих голосов и возгласов. Соня видела, как старушка остановилась, поставила на землю чемоданчик да так и осталась стоять посреди перрона, одинокая и какая-то чужая всему, что ее окружало.

Потом Соня сидела в купе и вытирала мокрые глаза.

— Разве всех пожалеешь? — говорила ей тетя Маша. — Ну, осталась твоя бабка, следующим доедет. А вдруг ревизор? Хлопот не оберешься.

— Нет, надо было взять, — упрямо твердила Соня. — Я бы ей сама билет достала… Не догадалась сразу. Дура несчастная…

— Ну, будет казниться, — ласково сказала ей тетя Маша. — Пойдем постели раздавать.

— Пойдемте, — вздохнула Соня, поднимаясь с полки.

Летний вечер долго оставался светлым. Уже они с тетей Машей и билеты собрали, и постельное белье разнесли, и чаем пассажиров напоили, а за окнами все не темнело. Лишь когда экспресс нырял в тоннели или горы подступали вплотную к составу, тогда густая чернота вливалась в окна и в вагоне на короткое время вспыхивал свет.

Первые заботы схлынули, и Соня вышла в тамбур, распахнула дверь, чтоб освежиться. И загляделась на горы в снежных шапках, на кипарисы с острыми, как пики, макушками, на белопенные, клубящиеся облака, на весь этот вздыбленный в небо, диковинный для нее пейзаж.

В тамбур вышел русый парень в спортивном костюме. Остановился позади Сони, тоже стал смотреть, как в развилку двух заснеженных вершин медленно скатывалось багрово-красное солнце.

— Красота, правда? — сказал он Соне. Помолчал и снова сказал, кивнув на горы: — А знаете гипотезу их образования? Оказывается, наши материки плавают. Отсюда и все остальное.

— Какие материки? — неохотно спросила Соня, стараясь припомнить, на какого купе этот ее пассажир, и вспомнила: восьмое купе, тридцать второе место.

— Земные, конечно, — шутливо ответил парень и шутливо продолжал: — Ведь когда-то наша матушка-земля стояла на трех китах и была целехонькая, а потом ей захотелось расколоться. Раскололась, и все поплыло в разные стороны: Африка сюда, Америка туда, Австралия совсем в бега пустилась. Ну, а теперь решили съехаться. Африка плывет к Европе, Индия вдвигается в Азию и так далее. И тут выходят на арену геологи и говорят: товарищи, так образовались Памир, Гималаи и, возможно, Кавказ.

— Вы геолог? — спросила Соня.

— Нет, юрист. Молодой и начинающий, — шутливо говорил он. — Просто иногда «Огонек» почитываю. А в общем и целом — оперуполномоченный милиции.

— Милиции? — У Сони потускнело лицо.

— Ну вот, сейчас вы скажете: милиционер — не человек или: милиция — это плохо, — улыбнулся он.

— Почему… тоже работа, — пожала плечами Соня.

— У вас, конечно, интереснее, — сказал он. — Кочуете по стране: сегодня — Кавказ, завтра — Ставрополье, потом Украина…

— А мне не нравится, — сказала Соня. — И Кавказ не нравится.

— Поэтому вы от дверей не отходите? — снова улыбнулся он. — Я давно заметил.

— Не отхожу, а все равно не нравится. У нас лучше.

— А где это у вас?

— На Гомельщине. Наше село на речке стоит… сады к воде спускаются. А по другую сторону лес. Ни обойти его, ни объехать…

— Что ж вы там не живете? — улыбнулся он.

Соня усмехнулась и сказала:

— Вот и профессор у меня спрашивал: почему в селе не живете?

— Какой профессор?

— В институте, я на заочном. Сдавала биологию, а ему непонятно, зачем пошла в сельскохозяйственный, если живу в городе, да еще железнодорожница.

— Действительно, зачем же?

— Так получилось, — хмуро сказала Соня, отворачиваясь от него.

И они снова стали молча смотреть на горы, на кипарисы, на облака, на заходящее солнце, от которого в развилке белых вершин осталась лишь огненная краюшка.

Сдав утром дежурство тете Маше, Соня ушла в соседний вагон, где в купе, отведенном для отдыха проводников, как раз оказалось свободное место, и проспала до вечера, не слыша, как просыпались и уходили, заходили и укладывались спать другие проводницы. Когда же, снова сменив тетю Машу, Соня начала разносить вечерний чай, русый парень с тридцать второго места ни с того ни с сего вызвался помочь ей. Она отказалась от помощи, лишь позволила отнести стаканы с чаем для него самого да для соседей по купе.

Ночью этот парень мерил шагами узкий коридор вагона. Все купе были закрыты, все пассажиры спали. У служебного куле он замедлял шаги, снова шел в другой конец вагона.

Потом из служебки вышла Соня в шинели с поднятым воротником.

— А я хотела вас будить, — сказала она ему. — Подъезжаем.

— Да-да, — ответил он и ушел в свое купе.

Станция была маленькая, плохо освещенная. Никто, кроме этого парня, здесь не выходил, никто не садился в поезд. Было морозно, шел легкий снег. Вот как изменилась за сутки погода: на юге, когда отъезжали, было тепло, а в этой местности уже и холодно, и снежок сыплет.

— Вот я и приехал, — сказал парень, выйдя вслед за Соней из вагона. — До свидания.

— До свидания, — ответила Соня и постучала ногой об ногу.

— До свидания, девушка, которой не нравится Кавказ, — снова сказал парень и протянул Соне руку.

— До свидания, — недоуменно повторила она.

— А вы дальше и дальше поедете, — не уходил от вагона этот парень.

— Поеду…

— Минуточку! — вдруг сказал он и, поставив на снег свой чемоданчик, побежал к низенькому зданию вокзала.

Он разбудил дремавшую за стойкой буфетчицу.

— У вас есть что-нибудь… такое? — спросил он ее.

— Есть, — подавив зевок, ответила буфетчица и поставила перед ним бутылку шампанского.

— Нет-нет… Конфеты, например, или…

— Вот пастилы возьмите, — указала она на вазочку с пастилой в витрине.

— А в коробках? Есть пастила в коробках?

— Коробку найдем, — буфетчица достала из-под прилавка коробку с кукурузными палочками и стала распечатывать ее, собираясь высыпать содержимое в миску.

— Нет, такая не годится. Вон ту можно? — показал он на коробку в стеклянном шкафу.

— Та с печеньем. Сливочное. Три рубля.

— Давайте, — обрадовался он.

— Может, шампанского? К печенью подойдет, — предложила буфетчица.

— Нет, нет…

Выбежав на перрон, он увидел лишь последний вагон удаляющегося поезда. Чемоданчик его стоял на месте.

Недели через две, когда экспресс остановился на маленькой станции, дежурившая в эту ночь тетя Маша принялась будить Соню, спавшую на сей раз на верхней полке в их двухместном.

— Сонюшка, проснись. Там тебя одни человек спрашивает.

— Какой человек? — Соня открыла глаза.

— Не знаю. Говорит: будите напарницу, и все.

— Здравствуйте, — сказал этот человек, когда Соня, набросив шинель, вышла из вагона.

— Здравствуйте, — ответила она, стараясь разглядеть в полутьме сонными глазами человека в темном пальто. — Это вы меня звали?

— Я. Не узнаете?

— Не узнаю.

— Мы с вами вместе ехали…

— А-а… из милиции? — вспомнила Соня и тревожно спросила: — Вы насчет чемоданчика? Он здесь, на перроне, остался.

— Да нет, чемодан цел, — улыбнулся он. — По-дурацки у вас поезда ходят.

— Почему по-дурацки? — не поняла Соня.

— То бригады в отгуле, то номера на вагонах меняются. А поезд три минуты стоит, ничего толком не узнаешь.

Поезд тихо тронулся.

— Так вы теперь с нами на север? — спросила Соня, поднимаясь на ступеньку. — Садитесь.

— Да нет, я никуда не еду. Я вас хотел увидеть, — ответил он, идя за вагоном и держась за поручень.

— Меня?! Зачем?..

— Узнать, как вы живете.

— Я?!

— Да, чуть не забыл… — Он протянул ей какой-то поблескивающий сверток.

— Что это?

— Возьмите. — Он втолкнул ей в руки сверток и отпустил поручень, потому что поезд убыстрял ход. Потом крикнул: — Как вас зовут?

— Маруся! — со смехом прокричала ему в ответ проводница соседнего вагона.

— Родственник нашелся, что ли? — спросила тетя Маша, когда Соня вернулась в купе.

— Пассажир… ехал с нами… В милиции работает. Цветы принес, — растерянно ответила она. И вдруг насмешливо сказала: — Когда-то мне один тоже лилии дарил. — И бросила обернутые в целлофан цветы на столик.

Тетя Маша сдвинула на лоб очки, поглядела на цветы, на Соню, снова на цветы.

— Хм-м… — сказала она. — Ты с милицией осторожно…

Но пришла еще одна ночь. В ту ночь уже тетя Маша спала на верхней полке в служебном купе, а Соня сидела внизу, поджав под себя ноги, решала задачки в толстой тетради.

Поезд стал тормозить. Соня отложила тетрадь, надела шинель, взяла сумку с флажками и вышла в тамбур.

Поезд остановился. У вагона стоял тот самый парень, но на сей раз он был в шинели, в фуражке с красным околышем.

— Опять вы? — недружелюбно спросила Соня.

— Опять я, — сказал он. — Здравствуйте, Маруся.

— Я Соня, — насмешливо ответила она.

— Да?.. А мне сказали… Здравствуйте, Соня. А меня Юрой зовут. Вот и познакомились… Ну, как вы живете?

— Живу, — усмехнулась Соня.

— А как ваш старик?

— Какой старик?

— Тот… вы говорили… Сердитый профессор.

— Да он не старик, — уже мягче ответила Соня. — Совсем молодой. И не сердитый.

— Тем лучше… Вы теперь когда назад поедете?

— Когда?.. Шестого.

— Шестого? Я вас буду встречать.

— Зачем?

— Да так… не люблю спать по ночам.

— Когда же вы спите? Днем? — теперь уже улыбнулась Соня.

— И днем не сплю. Я вообще против сна. Сон отнимает половину нашей жизни.

— Так что же делать? — снова улыбнулась Соня.

— Не спать, — сказал он. — Ну вот, уже трогается… Что за остановка — три минуты!.. Садитесь, садитесь!

Соня вспрыгнула на ступеньку.

— До свидания, — сказал он, идя рядом с вагоном.

— До свидания, — ответила Соня.

— Привет Кавказу!.. Да, цветы!.. — вспомнил он и бросил ей завернутые в целлофан цветы.

Соня поймала их.

А потом уже и все проводницы знали парня, постоянно встречавшего и провожавшего на маленькой станции их экспресс.

— Здравствуйте, Юрочка!.. Привет милиции!.. Как жизнь?.. — приветствовали они его, когда поезд подходил к этой станции.

— Привет!.. Здравствуйте!.. Нормально! — отвечал он и взмахивал завернутыми в целлофан цветами.

Время шло, наступила весна, стало теплым солнце, и маленькая станция преобразилась — запестрела покрашенным домиком вокзала, покрашенными ларьками на перроне, зазеленела деревьями и клумбами. По перрону прохаживались, взявшись об руки, девушки (в маленьких городках в теплые погожие дни девушки выходят гулять к поездам), обмахивались веточками распустившейся сирени, торговки выносили к вагонам всякую снедь в корзинах, ведрах и мисках. И ночи стали теплыми, наполненными запахами весеннего цветения.

Экспресс по-прежнему останавливался по ночам на этой небольшой станции, но никто не видел в последнее время спешащего к поезду Юру, и Соня не открывала дверь своего пятого вагона. В тамбуре пятого стояли либо тетя Маша, либо кто-нибудь из девушек-проводниц, которые в этом вагоне всегда менялись.

И вдруг в одну из ночей на перроне снова появился Юра. И снова девушки-проводницы весело приветствовали его, а Соня, увидев его из тамбура, спрыгнула на перрон и пошла ему навстречу.

— Здравствуйте, Сонечка, — сказал Юра, вручая ей цветы. — Целый месяц не виделись.

— Так ведь сессия, — улыбнулась она.

— И как химия?

— Сдала, четверка. Такие легкие вопросы попались: свойства серной кислоты, углеводы и задачка.

— Дрожали?

— Еще как, — смеясь, призналась Соня.

В этом поезде все проводницы, кроме тети Маши, были молоденькие, и все они, в том числе и тетя Маша, смотрели на Соню и Юру.

И когда поезд тронулся и Юра пошел за ним, махая рукой Соне, все девушки-проводницы тоже махали руками и улыбались ему.

Но однажды ночью, когда лил дождь, Юра не пришел к поезду, и все девушки-проводницы взволновались. Они выглядывали из вагонов и по цепочке передавали друг дружке:

— Нету!.. Юры нету!.. Юра не пришел!..

Соня стояла под дождем и ждала. Из вокзала вышел дежурный с жезлом в руке, побежал к электровозу. Стоявшая на ступеньках тетя Маша сказала Соне:

— Не мокни. Мало ль чего случилось…

Соня послушно поднялась в тамбур.

Поезд тронулся. И тут девушки-проводницы стали перекликаться:

— Бежит, бежит!.. Юра бежит!.. Успел-такп!..

Юра вспрыгнул на подножку.

— Здравствуйте, тетя Маша… — Он быстро поднялся в тамбур, запыхавшись, сказал: — Опоздал… на задании задержался… Вот… — Он достал из-под плаща цветы в целлофане, протянул Соне: — Ну, как вы живете?

— Хорошо, хорошо, Юра… Прыгайте, не успеете…

— Ничего… на следующей станции сойду.

Тетя Маша ушла в вагон, оставив их в тамбуре: пусть поговорят, не так уж и много до следующей станции — всего двадцать минут.

Когда Юра спрыгнул на платформу, встречный поезд уже отходил. Он вскочил на подножку, прижался плечом к тыльной стороне вагона, к его наглухо закрытой двери, по которой хлестал косой дождь, и крикнул Соне:

— До свидания!

— Пока, милиция!.. Привет!.. Не простудись!.. — весело отвечали ему из вагонов проводницы.

Спустя минуту, Соня вытирала полотенцем мокрые волосы в служебке, говорила тете Маше:

— Он меня, тетя Маша, в гости зовет. Все спрашивает, когда я отпуск возьму.

— И бери, — ответила тетя Маша. — Такой парень… Прямо редкий парень. Такого, Сонюшка, отвергнешь — всю жизнь жалеть будешь.

— Что ж, и возьму, — весело ответила Соня.

Юра жил в небольшом городке с немощеными улицами и таком зеленом, что казалось, будто в нем нет домов — так густо обступали их фруктовые деревья, закрывая и фасады и крыши. Улицы казались узенькими оттого, что большую часть их занимали огромные липы да густые заросли цветов, захватившие площадь, предназначенную для песчаных тротуаров.

По одной из таких улиц шли под вечер Юра и Соня, и Юра нес небольшой Сонин чемоданчик.

У калиток на скамейках сидели женщины, с откровенным любопытством глазели на них и о чем-то судачили. Соня видела женщин, но слов их не слышала.

Юра толкнул калитку, увитую диким виноградом, и они вошли в крохотный дворик. Слева и справа росли яблони, в глубине мостился почти игрушечного размера домишко, с игрушечной верандой в цветных стеклах. К нему вела прямая дорожка, обсаженная высокими пышными хризантемами.

— Вот мы и дома, — Юра остановился на дорожке и, кивнув на дом, шутливо продолжал: — Видишь, какие апартаменты арендует наша простая милиция для простого сотрудника у простого домовладельца. Нравится?

— Ага, — сказала Соня, оглядывая дворик.

Поздно вечером в доме играл приемник. Торшер освещал часть комнаты, а стол, за которым сидели Юра и Соня, оставался в полутени. Они пили чай и делали вид, что слушают музыку. У Сони слипались глаза.

— Ты хочешь спать? — спросил ее Юра.

— Ни капельки, — поспешно ответила она. — Давай еще чаю попьем.

— Давай, — усмехнулся он и вышел с чайником на кухню.

Когда он ушел, Соня поежилась и зевнула. Когда он вернулся, она спросила:

— А где я буду спать?

— На тахте, конечно. Я давно вижу, что ты засыпаешь… Сейчас постелю, — сказал он и открыл створку шкафа, где лежало постельное белье.

— А ты где? — огляделась Соня.

— Ну, для такого случая есть раскладушка.

— Лучше я на раскладушке.

— Не выдумывай.

— Я сама постелю. — Соня взяла у него белье.

Она развернула простыню, слегка встряхнула ее. Край, простыни задел стопку писем, лежавших на столике у тахты, письма разлетелись по полу.

Соня виновато вскрикнула, принялась собирать письма.

— Тут еще… за плинтус завалилось, — она достала из-за плинтуса фотографию. Взглянув на нее, спросила: — Кто это?

С фотографии глядела молодая женщина с высокой прической. На руках она держала голенькую девочку месяцев шести. Девочка улыбалась пухлым беззубым ротиком.

— Это? Сестра… с Маринкой.

— Красивая, — сказала Соня. — Младше тебя?

— Младше.

— А на тебя не похожа, — разглядывала Соня карточку.

— Что-то, конечно, есть…

— Нет, не похожа, — не согласилась Соня. — А где она живет?

— На Севере. В Архангельске.

— Ого, куда заехала! — Соня все еще держала в руках фотографию. — Где она у тебя стояла?

— Пусть полежит. — Он взял у нее карточку, сунул в ящик стола.

Постелив постель, она сказала Юре:

— Выйди на минутку, ладно?

— Да-да… — ответил он и вышел из комнаты.

Когда он вернулся, Соня уже спала. Он выключил приемник, погасил свет и вышел в сад.

Над садом синим пузырем висела луна. Юра ходил по дорожке от крыльца к калитке и курил. С дерева со стуком упало яблоко, подкатилось прямо к нему. Он поднял его, положил на садовую скамью.

Потом взошло солнце. В окне появилась Соня, протянула руки навстречу лучам, сощурилась. Увидела Юру, сидевшего на скамье у крыльца, удивилась:

— Когда же ты проснулся? Я не слышала.

— А я привык не спать. Помнишь, говорил тебе? — улыбнулся он, подходя к окну.

— Воздух у вас здесь, как в селе… Яблоками и мятой пахнет, — сказала Соня. — И весь твой городок на нашу Сосновку похож, только речки нету.

— Зато озер полно, — ответил он. — Поедем с тобой в воскресенье на один островок. Там у меня шалаш, удочки. А с десятого отпуск начнется. Поселимся там и будем рыбачить. Идет?

— Идет, — согласилась Соня и спросила: — Тебе к которому на работу?

— К восьми.

— Что ж ты молчишь? Уже половина. Сейчас завтрак сготовлю, — сказала она и скрылась из окна.

И следующая ночь выкатила на небо такую же роскошную луну. И снова в саду по дорожке ходил Юра — от крыльца к калитке, от калитки к крыльцу. Остановился, постоял, вошел в дом.

В комнате тихо играл приемник. Оранжевый свет падал со шкалы приемника на тахту, где спала Соня, на несмятую постель раскладушки. Юра бросил взгляд на тахту и увидел, что Соня не спит.

— Ты не спишь? — негромко спросил он. Помолчал и сказал: — Я все понимаю… Ты и сейчас его любишь… Толика. Я понял, когда ты мне о нем рассказывала.

Да, она все рассказала ему: жила в селе на Гомельщине, с мамой и братом Мишей, после десятилетки пошла на ферму дояркой, бегала на свидания к Толику, может, и замуж бы за него вышла, не случись нежданно такое, что и в страшном сне не приснится.

Все это Соня не в один раз, а в разное время, когда приходилось к месту, рассказывала Юре, и у него сложилась довольно ясная картина ее жизни до встречи с ним. Так что знал он и о Толике-шофере, и о Мише, которого недавно освободили из исправительной колонии, даже знал из ее рассказов преподавателей на ее зоотехническом факультете.

Юра понимал, что Соня в общем-то остерегается его, держится как бы на расстоянии, отстраняется всякий раз, когда он хочет обнять ее. Вот и сказал поэтому, что, наверное, любит она Толика, не может его забыть. Сказал и умолк. Молчала и Соня. После негромко заговорила:

— Ты все не так понял. Я просто не могу забыть обиду, потому вспоминаю… И Мишу вспоминаю. Он ведь тоже от обиды в село не вернулся, остался после освобождения где-то на стройке. Думаешь, ему там лучше?

— Не в этом дело. — Юра присел возле нее на тахту. — Я не хочу, чтоб ты уезжала, понимаешь? И никуда тебя не пущу, ни на какие поезда… Будем здесь жить — ты и я. И больше ничего не нужно, понимаешь? — Он взял ее за плечи и привлек к себе.

— Не надо, — Соня отпрянула к стене. — Юра, не надо!..

Он поднялся с тахты, отошел к окну.

— Прости меня, — сказал он глуховатым голосом. — К тому же я виноват перед тобой. Давно должен был все сказать и не решался. Черт знает почему не решался сказать прямо…

И вдруг Соня заплакала. Она соскользнула с тахты, подбежала к нему, сбивчиво заговорила:

— Ты не виноват, я сама виновата… Сама к тебе приехала… Зачем бы я приехала?.. Не веришь?.. Наши все девчонки в тебя влюбились… — И уткнулась лицом ему в грудь.

— Так чего же ты плачешь? Глупая… — Он стал целовать ее мокрые глаза и щеки. Поднял ее на руки и понес к тахте.

Он опустил Соню на тахту и зарылся лицом в ее разметавшиеся волосы.

На другой день, в воскресенье, они собирались на рыбалку. Один рюкзак уже был увязан, в другой Соня заталкивала котелок. Рядом, у крыльца, Юра пристраивал к спиннингу катушку. Сквозь раскрытое окно из комнаты донесся звонок телефона.

— Юра, звонят!

Он прислонил к садовой скамье спиннинг, побежал в дом.

— Слушаю… — сказал он в трубку. Он разговаривал, стоя у раскрытого окна, так что оставшаяся во дворе Соня видела и слышала его. — Да, старший лейтенант Воронков… Так… В Сухой балке? Так-так, понимаю. Я готов.

Он положил трубку, сказал через окно Соне:

— Привет и лучшие пожелания! Итак, все отменяется. Я срочно уезжаю.

Соня подошла к окну:

— Что случилось?

Юра уже переодевался в комнате: сбросил спортивный костюм, натягивал на себя брюки и рубашку. Они разговаривали, находясь по обе стороны окна.

— Ночью в деревне ограбили магазин. Сейчас за мной подойдет машина.

— А кто ограбил?

— Кто же мог ограбить? — улыбнулся он. — Какие-нибудь веселые, симпатичные люди.

— Я серьезно, а ты шутишь. А далеко эта деревня?

— Пятьдесят километров. К вечеру обязательно вернусь.

— Вот и пропал твой выходной.

— Ладно уж, пожертвуем для пользы общества.

Он вышел из дому, спустился с крыльца, обнял Соню.

— Не скучай, ладно? — Голос его утратил всякую шутливость. — Вот видишь, какая у меня работенка? Только собрались… — указал он глазами на рюкзаки.

— Ничего, завтра поедем. Озеро и твой островок никуда не денутся, правда? — успокоила его Соня.

За калиткой засигналила машина.

Он поцеловал Соню и пошел к калитке. Потом влез в брезентовый газик, и машина покатила по немощеной улице, подымая за собой высокую пыль.

Взойдя на крыльцо, Соня проводила глазами отъехавшую машину. Взяла со скамьи оба рюкзака, унесла их на веранду. Опять вышла во двор, оглядела дворик, цветы, деревья и пошла к сарайчику.

Она вынесла оттуда большую лейку и тяжелый, свернутый кольцом шланг, бросила шланг на землю и, взяв его за конец, поволокла к крыльцу, где находилась колонка. Сперва она наполнила водой лейку, потом закрутила кран и стала натягивать шланг на кончик поржавелой трубы. Словом, готовилась поливать сад и цветы.

В этот жаркий предполуденный час улица, на которой жил Юра, была пустынна. Только какая-то дворняга, спрятавшись от жары и густую тень липы, каталась в песке и разгребала его лапами, точно задалась целью вырыть когтями прохладную яму и упрятаться в ней.

Но вот хлопнула калитка, появилась пожилая женщина с пустыми ведрами, пошла к колонке, находившейся в конце недлинной улицы. Стукнула другая калитка, вышла другая женщина, тоже с пустыми ведрами. А из-за угла показалась еще одна женщина — явно не местная. Женщина была молодая, с высокой прической, в легком серебристом платье, в серебристых босоножках. В одной руке она несла тяжелый чемодан, в другой — тяжелую кожаную сумку. Рядом шла белокурая девочка лет четырех, прижимала к себе большую куклу, такую же беловолосую, как сама.

У колонки женщина остановилась, поставила на землю чемодан и сумку, о чем-то спросила местных женщин, набиравших воду.

Женщины стали отвечать приезжей, показывать руками на противоположный конец улицы. Молодая женщина покивала им, сбросила босоножки, постучала их друг о дружку, вытряхивая из них песок, надела босоножки, взяла свои вещи и дошла дальше.

Местные женщины, глядя ей вслед, быстро-быстро заговорили меж собой, всплескивая руками и прижимая их к груди. И так разговорились, что не видели, как вода, переливаясь из ведра, разливается лужей у их ног.

Заметив женщину с девочкой, дворняга лениво тявкнула на них. Женщина испуганно остановилась и бросила к ногам свою ношу, но когда собака опять стала мирно кататься в песке, женщина снова подняла чемодан и сумку. А девочке понравилась собака.

— Песик, песик, идем с нами! — позвала она и побежала к собаке.

— Не смей, она укусит! Беги сюда, — остановила женщина девочку.

Девочка послушно вернулась к женщине, и они снова медленно побрели по улице.

Соня поливала из шланга деревья и цветы, когда открылась калитка и во двор вошла женщина с чемоданом и сумкой, пропустив вперед белокурую девочку.

Женщина поставила на землю вещи, прикрыла калитку, настороженно огляделась вокруг и, взяв за руку девочку, направилась по дорожке к дому, не видя за деревьями Соню.

Соня бросила шланг на вскопанную под яблоней землю, вышла на дорожку. Увидев ее, женщина остановилась, по лицу ее скользнула болезненная улыбка.

— Здравствуйте, — несмело проговорила она. — Скажите, здесь живет Юрий Воронков?

— Юра? Здесь… Здравствуйте, — ответила Соня. — Но его нет дома. Он уехал до вечера.

— А вы… хозяйка? Он у вас на квартире? — с той же нерешительностью спросила женщина.

— Нет, я… Я не хозяйка, — смутилась Соня.

— А дома хозяева? — спросила женщина.

— Нет, они здесь не живут. Здесь один Юра живет. Это дом бабушки Гусыниной, но ее сын к себе забрал. А дом милиция для своих сотрудников арендует, — объяснила Соня.

— Так вы, наверно, помогаете Юре по дому?.. Вы нам с Маринкой позволите умыться? Мы трое суток в дороге. Из Архангельска — самолетом, от Москвы — поездом…

— Ой, конечно!.. С приездом вас! — внезапно обрадовалась Соня. — Сейчас принесу ваши вещи…

— Что вы, что вы, я сама, — остановила ее женщина и пошла к калитке за вещами.

Соня подхватила на руки белокурую девочку.

— Пойдем, Маринка, пойдем мыться!.. — понесла она ее к крыльцу. — У нас водичка в бочке теплая, солнышко нагрело. Сейчас корыто принесем, выкупаем тебя… Только посиди минутку…

Она посадила девочку на скамью у крыльца, метнулась в дом, вынесла оцинкованное корыто и полотенце, поставила корыто на траву под вишней, схватила ведро, зачерпнула воды из деревянной бочки, вылила в корыто. Женщина принесла к крыльцу свои вещи, пристроила их возле скамьи. Выливая в корыто второе ведро воды, Соня обернулась к женщине и, сияя улыбкой, сказала:

— Вот Юра обрадуется, что к нему сестра приехала! Я вас сперва не узнала, а потом вашу фотографию вспомнила.

— Вы что-то путаете, — сказала женщина. — Я жена его. А это его дочь. — Она взяла на руки девочку, спросила: — Ты к кому. Маринка, приехала, к папе Юре? Ну, скажи тете: «Я приехала к папе Юре».

— К папе Юре приехала!.. Я к папе Юре! — повторила девочка и, озорничая, зашлепала ладошками женщину по щекам.

Соня опустила ведро и оцепенела. А женщина, не замечая ее состояния, говорила девочке:

— Скажи, дочурка, тете: «Пока папы нет, мы приведем себя в порядок, а когда он придет, мы с ним поговорим и он нас поймет». Он должен нас понять, правда, Маринка? Папа Юра добрый, хороший…

— Папа добрый!.. Юра хороший! — повторяла девочка.

— Скажите мне честно… это между нами… у него здесь никого нет? Никакой женщины? — спросила она Соню.

Но тут Маринка плаксиво сморщилась, что-то зашептала женщине на ухо, и та быстро понесла девочку за дом, снимая с нее трусики.

Выпало из Сониных рук ведро, она рванулась к дому. И тут же появилась с распахнутым чемоданчиком, побежала к калитке, на ходу закрывая его.

Когда женщина с девочкой вышли из-за дома, Сони во дворе уже не было.

— Смотри, доченька, сколько у папы яблок! — показала женщина на деревья. — А какие большие цветы!.. Давай нарвем букетик.

Она остановилась возле хризантем, высоким частоколом обрамлявших дорожку, стала ломать неподатливые волокнистые стебли. И тут же испуганно попятилась: из сада под ноги ей мутным потоком хлынула вода, растекаясь по дорожке.

— Девушка, где вы? — позвала она Соню, идя к крыльцу. — У нас потоп!

Увидев надетый на колонку шланг, убегающий в гущу сада, она проворно закрутила кран. Потом пошла по ступенькам в дом, громко говоря:

— Девушка, как вас зовут? Представляете, нас чуть не затопило!

А на улице в это время, у большой колонки с массивной трубой, стояли с ведрами женщины и, набирая воду, разводили свои привычные тары-бары-растобары.

— Гляньте, никак уезжает! — увидела одна из них Соню.

— А он где ж? — изумилась другая.

Они умолкли, когда мимо проходила Соня, но едва она прошла, снова громко заговорили:

— Ой, бабы, лица на девке нету!..

— Говорю вам: жена к нему с дитем явилась!..

— Или она тебе докладывала, что жена?

— Да я по виду определила, по наружности…

— А я так, ей-богу, понимала, что он холостой.

— А как же — холостой! Вон у Фени с почты спроси. Шестьдесят рубликов каждый месяц слал. Кому ж, как не ей?

— Выходит, одна жена — в дом, а другой — отставка?

— Какая это жена? Видала, — пулей выскочила?

Соня слышала слова женщин и ускоряла, ускоряла шаги.

На станции, на первом пути, стоял товарняк. Дверь одного из вагонов была приоткрыта, из нее высовывались морды ревущих коров.

От тепловоза к вокзалу шел дежурный в красной фуражке. За ним вприпрыжку спешил пожилой дядька с обвислыми усами, говорил:

— Товаришок, слухай сюды! Я тоби человечьим языком кажу: их доить надо, а напарниця моя, Фроська, в Житомире отстала… В промтоварный, чертова баба, побита… Слухай сюды, не отправляй!

— Как я могу не отправлять? У меня график, соображаете? — невозмутимо отвечал дежурный. — Через десять минут скорый прибывает, а вы тут своими коровами!

— Та якие воны мои? — отвечал усатый. — Меня государство уполномочило в Иркутск доставить. Воны для приживления на северной земле направлэни. Шоб люды и там молоко пылы.

— Я тоже человек государственный, не на дядю работаю. Соображаете, что на линии произойдет?

— Соображаю, голубчик, а як же ж… Слухай сюды, отцэпы вагон, пока Фроська догоныть…

— Да вы что, соображаете? У меня маневрового паровоза нет, тупика свободного нет. Чем я вас и куда отцеплю?

— Слухай сюды! Воны ж нэ доени, по дороге вагон разнэсуть…

— Так доите, доите их, черт возьми!.. Отправляю!..

Дежурный поднял металлический круг.

— От люды!.. От чертова Фроська! — беспомощно прокричал усач и вприпрыжку припустил к вагону, в котором во всю мочь ревели коровы.

Соня, слышавшая препирательства усача с дежурным, бросилась за ним.

— Дяденька, возьмите меня!.. — подбежала она к вагону. — Я подою.

— Дочечка!.. Родненькая! Ох ты ж, моя пташечка!.. — возрадовался усатый. — Скорей залазь!.. — подсаживал он Соню в отходивший товарняк.

Вечером в открытую дверь вагона-коровника заглядывала пылающая луна. Постукивали колеса бегущего состава, покачивался вагон. На полу лежали коровы, шумно чавкали, жуя сено. Возле двери тускло светил фонарь «летучая мышь», стояли бидоны с молоком. У бидонов на раскинутом кожухе сидели Соня и усатый дядечка.

— Як же ж так, шо он женатым оказался? — задумчиво проговорил усач, раскуривая трубку. — Сама кажэш: на виду до тэбэ ходыв, нэ крывся…

— Так и оказался, — тихо ответила Соня. — Я ее сперва на карточке видела, а он сказал — сестра. А когда она пришла, я вспомнила. И девочка у них… Маринка.

— Эх, люды, люды!.. — покачал головой усач. Пыхнул трубкой, помолчал, снова задумчиво сказал: — Ну да ничого, ты молодая… Пройдэ врэмья, ще когось и полюбыш. Будуть и в тэбэ свои детки…

— Нет, дядя Ефим, не будет этого, — тихо сказала Соня.

— Будэ, дочка, всэ будэ… Ты тильки носа не вешай, гордость свою имей. Королевой держись, королевой!

Они умолкли. И долго сидели в молчании, слушая дробный перестук поездных колес.

И откуда было знать Соне, что происходило в это время у Юрия дома?

Юра вернулся поздно, когда на дворе уже густо затемнело. Фары приближающейся к дому машины опалили огнем невысокий заборчик, калитку, увитую диким виноградом, деревья в саду. Но этот мгновенный пожар тут же потух, перекинулся на соседний дом. Машина остановилась, стукнула дверца. Свет фар побежал дальше по улице, а Юра вошел в калитку.

Луна, опадавшая за крышу дома, освещала лишь переднюю часть двора, оставляя другую половину и сам дом в плотной тьме.

Он пересек лунную полосу света, постучал в темное окно. Окно сразу же осветилось. Пока он всходил на крыльцо, дверь открылась и в ее черном проеме появился белый силуэт. Юра вошел в черноту коридора и обнял белый силуэт.

— Юра!.. — припала к нему женщина.

— Ты?! — отшатнулся он от нее и резко открыл дверь в освещенную комнату. И резко обернулся к вошедшей за ним Люсе: — Где Соня?.

— Какая Соня?.. — Женщина жалко улыбалась ему. — Здесь какая-то… ну, не знаю, кто она… утром поливала цветы. Но она давно ушла…

Юра взглянул на тахту, где спала, разметавшись, белокурая девочка. Медленно перевел взгляд на женщину. Она стояла перед ним босая, в длинной ночной сорочке, безвольно опустив руки.

— Зачем ты приехала? — глухо спросил он.

— Юра, умоляю, — она протянула, к нему руки. — Я дрянь, негодяйка… Но пойми меня, пойми!.. Он не тот человек, за кого себя выдавал… Я жестоко ошиблась… Он мерзавец…

— Люся, завтра же ты отсюда уедешь, — жестко сказал Юра.

Он отошел к окну, стал закуривать.

Она села на краешек тахты и заплакала.

— Мне некуда ехать, — говорила она сквозь слезы. — Пойми меня… Во имя ребенка… Ну, прости меня, прими нас, ведь ты добрый… Я знаю, у тебя доброе сердце… Забудь все…

— Я давно все забыл, — жестко сказал он, не оборачиваясь к ней. — Например, как ты уезжала. Как в самый разгар экзаменов бросила мединститут. Помнится, ты мне сказала, что твой бравый морской капитан безумно тебя любит и ты тоже влюблена безумно. Почему же теперь он стал мерзавцем?

— Юра, милый… — плакала она.

— Не ломай комедию, Люся. Я-то тебя знаю. И тебе бы следовало ехать не сюда, а к своей матери.

— Я не могу с ней жить… Ни за что! Она злой, недобрый человек. Не могу я с ней…

— Странно слышать, — усмехнулся Юрий. — Отчего же в таком случае, убегая с возлюбленным на Север, ты оставила Маринку не мне, а отвезла ее «злому, недоброму» человеку?

— Юра, забудь это. Я о тебе столько думала…

— И все-таки завтра ты уедешь, — решительно повторил он.

— Неужели ты нас выгонишь на улицу? Выгонишь Маринку?.. Юра, прошу тебя!.. — Она упала на колени и, протягивая к нему руки, поползла к нему на коленях. — Пожалей нас!..

— Ты с ума сошла! Перестань устраивать истерики! — Он пошел к двери, решив уйти.

— Это не истерика! — вскрикнула она. Вскочила на ноги, схватила с тахты спящую дочь, загородила ему дорогу. И, задыхаясь, стала говорить: — Ведь это твой ребенок! Смотри, это твой ребенок!.. Мариночка, проснись… Вот твой папа… твой папа Юра… Он хочет нас выгнать!.. Тебя и меня…

Девочка испуганно заплакала.

— Дай сюда! — Юра забрал у нее ревущую дочь. — Тихо, тихо, не плачь… — Он выбросил недокуренную папиросу в дверцу печки, понес Маринку к окну.

Маринка перестала плакать.

— Ты соображаешь, что делаешь? — сказал он притихшей Люсе.

— Я уже ничего не соображаю. Прости меня… — Люся села на тахту, закрыла руками лицо. Плечи ее дрожали, она глухо всхлипывала.

Он прошелся с Маринкой к порогу и назад к окну. Снова сказал:

— Никто тебя с ребенком не гонит. Если тебе некуда деться — оставайся и живи.

Снова он прошел к порогу и к окну. Снова сказал:

— Дом на две половины. Занимай любую, места хватит.

— Папа!.. А у тебя — ушко!.. — сказала ему Маринка и, засмеявшись, стала дергать его за ухо.

Еще с вечера все было решено. Еще с вечера Платон Ушаров знал, что утром полетит к Медвежьей сопке, снимет поисковую партию Красова. Того самого известного геолога Красова, которому каждый год не хватает весенне-летне-осенних месяцев для изыскательских работ и которого каждый год прихватывают в тундре крутые морозы. Его партию приходится в срочном порядке самолетом перебрасывать на базу.

Еще с вечера было решено, что, сняв геологов, Ушаров сделает два репса в бухту Прозрения (нужно перебросить спецгруз), потом предстоял полет на полярную станцию близ Конергино. Что касается дальнейших рейсов, то их пока разрабатывало и утрясало начальство.

Но уже под утро весь стройный график полетел вверх тормашками.

Разбуженный телефонным звонком, Ушаров услышал в трубке размеренный басок командира отряда.

— Старик, срочно собирайся. Тут такое дело: надо помочь районной авиации. Их санитарная машина ушла по вызову, а в Северном — тяжелобольная. С тобой наш хирург полетит. Заврайздравом просит так: если возможно, транспортируйте больную в райцентр, нет — хирург будет оперировать на месте. Попутно захватишь груз для Редьки. Уяснил вопрос? Ну, пока.

Столь непредвиденное сообщение обрадовало Ушарова. Конечно, радости в том, что где-то мучается от боли, а возможно, умирает человек, — мало. Вернее, тут вовсе не до радости. Но Ушарова радовал сам рейс, не причина его, а сам факт: то, что предстоит лететь в Северный. Именно в Северный, а не к Медвежьей сопке иди в Прозрение. И если бы ему сейчас, скажем, предложили лететь в Москву или на берег Крыма, где в разгаре бархатный сезон, это обрадовало бы его куда меньше, чем предстоящий полет в Северный. Даже вовсе не обрадовало бы.

В Северный Платон Ушаров рассчитывал попасть не раньше чем через месяц, когда начнется переброска грузов на дрейфующую в Ледовитом океане полярную станцию. Тогда Северный станет перевалочной базой. И вот почему. Если поставить на карте две точки: одну в глубине чукотского материка, там, где базируется отряд полярной авиации, в котором служит Ушаров, а другую — в глубине Ледовитого океана, там, где находится дрейфующая станция «Северный полюс», то поселок Северный окажется как раз посредине этих двух точек. Он, поселок Северный, всегда остается той точкой, на которой кончается чукотский материк, то есть земля, и начинается Ледовитый океан. Или наоборот, — на которой кончается Ледовитый океан и начинается земля, то есть чукотский материк. И поэтому нет лучше перевалочной базы, чем поселок Северный, для переброски грузов с материка на «СП», когда «СП» пускается в дрейф по юго-востоку Ледовитого океана.

Но в Северный, как уже известно, Платон Ушаров думал попасть не раньше как через месяц. Ибо только через месяц «СП» выйдет на самую подходящую долготу, займет самую подходящую широту в океанском просторе для того, чтобы летчики начали переброску грузов.

И вдруг — на тебе! Командование, словно учло, что сегодня у него, так сказать, исторический день (стукнет сорок), и в качестве сюрприза преподнесло этот нежданный-негаданный рейс. Что ж, огромное спасибо командованию.

Ушаров тут же поднял на ноги свой экипаж. Пока ребята умывались у крыльца гостиницы (экипаж был холостяцкий и все летчики обитали в гостинице), подошел автобус. В девять позавтракали. В половине десятого были на аэродроме.

Чернота ночи медленно расплывалась в утреннюю синь. По до рассвета еще было далеко. Звезды потихоньку, украдкой, точно совершали недозволенное, покидали небо.

А те, что оставались на нем, заметно бледнели, свет их становился тоненьким и блеклым.

Фонари скупо освещали аэродром. Только взлетную полосу жарко обжигали лучи двух лупатых прожекторов, глазевших с высокой крыши диспетчерской. В конце взлетной полосы, присев на хвост, сиротливо стоял их самолет. К нему, густо пыля снегом, бежал веселенький, выкрашенный в белый цвет (а что, неплохо придумали!) бензовоз, неся в своем пузатом чреве живительный напиток для моторов — очищенный, профильтрованный, высококачественный бензин марки «А».

Выйдя из автобуса, экипаж раскололся: четверо пошли к самолету, а Ушаров свернул к диспетчерской.

Дежурил Семен Андреевич Воронков — старый северный волк, командовавший воздухом на этом аэродроме третий десяток лет.

— Привет, Андреич! Какую подлость готовят нам сегодня боги-синоптики? — спросил Ушаров таким тоном, каким говорят люди, не умеющие да и не желающие скрыть большую, нежданно навалившуюся радость.

— Пока ничего такого, погода в норме, — Воронков подал Ушарову задание на вылет, предупредил: — С тобой летит пассажир, прямо до Северного.

— Опять двадцать пять! До каких пор на грузовые машины будут сажать пассажиров? — Похоже, Ушаров пытался возмутиться. Но возмущения не получилось. И голос, и взгляд его свидетельствовали, что говорит он это просто так, скорее для порядка.

Воронков заметил настроение командира и спросил:

— Не к награде ли тебя представили? Я слышал, на некоторых ребят послали в Москву документы.

— На некоторых только послали, а некоторые уже получили: я, например. Так что поздравь и будь здоров, Андреич! — ответил Ушаров и, легонько припечатав широкой ладонью плечо Воронкова, вышел.

В коридоре навстречу Ушарову со скамьи поднялась женщина в просторном, туго набитом ватой пальто (на случай стоградусных морозов, что ли?), круглолицая, загоревшая тем цепким южным загаром, который держится всю зиму, от сезона до сезона.

— Вы не Ушак-паша будете? — улыбнулась она.

Он коротко глянул на нее с высоты своего высоченного роста. Кустистые черные брови его дрогнули, выгнулись, стукнулись друг о дружку и разошлись по своим местам.

И когда брови проделали такую манипуляцию, глаза смотрели на незнакомку и будто говорили: «Да, меня зовут Ушак-пашой. Но зовут так товарищи и друзья. Что касается вас, гражданка, то с какой стати вы меня так называете?»

Так он думал. А спросил другое.

— Что вы хотели? — спросил он.

— Мне сказали, что я полечу с Ушак-пашой. — Она явно была смущена его неприветливостью. И уточнила: — Выходит, что не вы?

— Пойдемте, — бросил ей Ушаров.

Он крупно шагал впереди своей пассажирки, помахивая небольшим чемоданчиком. Одет он был несколько странно: теплая пыжиковая шапка, короткое, подбитое белым барашком пальто (оно было расстегнуто, меховая подкладка отворачивалась при каждом движении) и… лакированные остроносые туфли, отчаянно скрипевшие на снегу.

Он оглянулся, когда пассажирка остановилась, чтобы взять в другую руку объемистый, с раздутыми боками чемодан. Ушаров вернулся к женщине, молча взял у нее чемодан и зашагал к самолету, снова опередив свою пассажирку.

В самолете было холодно. Изо рта густо валил пар. Узкие скамейки вдоль бортов были забаррикадированы ящиками. Взглянув на ящики, Ушаров мигом определил их содержимое: картошка!

— Придется устраиваться на ящиках, — сказал Ушаров, кивнув пассажирке. И хотя женщина не проявляла никакого неудовольствия, заметил; — На грузовых машинах комфорт пока не предусмотрен.

Ушаров ушел в кабину, захлопнув за собой дверцу.

Женщина осталась одна в холодном и темном (электричества почему-то не зажигали) корпусе самолета. Осталась одни на один с ящиками, хранящими ужасно ценную для северян вещь — свежую, в первозданном виде, самую что ни на есть натуральную картошку.

Спустя минуту самолет задрожал как в лихорадке: включили моторы. Машина постояла еще немного на месте, потом поползла, потом побежала по снегу. Наконец оторвалась от земли и стала набирать высоту.

Пассажирка взглянула на ручные часики: десять.

«Через два часа встретимся», — подумала она.

Она расстегнула пальто, ослабила узел пушистого платка: в самолете начинало теплеть от работающих двигателей.

На потолке ржавым светом зажглась тощая, похожая на сливу, лампочка.

В этом самолете было не так уж плохо, как показалось вначале.

— Ася, уже десять! Слышишь, десять! — нетерпеливо сказала женщина.

Женщину эту тоже звали Асей. У нее было смуглое от природы лицо, синие-пресиние глаза и красивые ровные зубы.

Эта Ася стояла у порога крохотной комнатушки, где с величайшим трудом вмещались две узкие кровати и разделявший их столик, плотно придавленный к окну. На ней был дубленый, мелко присборенный в талии полушубок, серый пуховый платок и черные валенки. В одной руке она держала туго набитый портфель, другая рука в красной варежке тянулась к выключателю. Эта Ася собиралась погасить в комнате свет.

— Подожди, сейчас! — мгновенно отозвалась другая Ася. — Сейчас…

Другая Ася торопливо допивала чай, стоя у стола. Чай она пила вприкуску, тихонько и с удовольствием похрустывая сахаром.

— Слушай… — сказала первая Ася.

— Я готова!

Другая Ася схватила с кровати меховую шапку с длинными ушами. Но шапку она сразу не надела, а сунула ее под мышку. Свободной рукой она перебросила со спины на грудь толстую длиннющую косу и проворно завернула ее вокруг шеи — как шарф. Коса была желтая, цвета спелой ржи, и шарф издали выглядел очень эффектно. Потом она нахлобучила шапку, надела полушубок (точь-в-точь такой же, как у первой Аси), втолкнула за борт полушубка два блокнота. И только тогда обнаружила, что на ногах у нее одни меховые носки. Она плюхнулась на колени, полезла под кровать за валенками.

Эта Ася моложе первой Аси. У нее топкие черты лица, тоненький изящный носик, тонкие брови над продолговатыми серыми глазищами. Чуть удивленные, эти глазищи всегда ведут себя неспокойно. Будто им ужасно тесно в границах густых ресниц, будто им все время хочется вырваться из этих границ и упорхнуть куда-то. И если бы к глазам подходило слово непоседливые, Асины глаза следовало бы назвать именно этим словом.

Наконец валенки перекочевали из-под кровати туда, куда им положено было перекочевать, — на ноги.

— Все, пошли!

Щелкнул выключатель. Комната погрузилась в темноту.

В коридоре они столкнулись с квадратным человеком. На сером пальто с изрядно потрепанным каракулевым воротником лежала черная в инее борода. Такой шикарной бороде мог позавидовать любой Дед Мороз. И таким пушистым, вразлет, бровям.

— Не вы ли из райцентра? — спросил бородач. Голос у него оказался тонюсеньким, совсем не соответствующим такой мужественной внешности.

Услыхав, что именно они из райцентра, бородач обрадованно выдохнул:

— Очень, очень хорошо! — после чего представился: — Редька, Тарас Тарасович, начальник здешнего аэродрома.

— Бабочкина, — протянула ему руку в красной варежке старшая Ася и тоже представилась: — Инструктор райкома. А это Ася Антонова из районной газеты.

— Значит, решили в нашей гостинице приземлиться? — спросил Редька на правах радушного хозяина.

— Если не прогоните, — улыбнулась Бабочкина.

— Зачем же? — ответил Редька и как-то плутовато повел глазами. — Но теперь держитесь. Я давно готовлюсь провести с вами дискуссию на тему «Почему районное начальство не жалует нас вниманием?». Согласны?

Бабочкина приняла предложение, пообещав вечером встретиться и потолковать с бородачом. Бородач ткнул короткой рукой, показывая на одну из дверей:

— Мое жилье. Заходите без всяких церемоний.

Обе Аси вышли на улицу. Стоял обжигающий, въедливый мороз. Вокруг распласталась плотная, как глубокой ночью, темнота. Слева от дороги, проложенной бульдозером, тянулись приземистые домики, но окна утонувшие в снегу. Во всех без исключения оконцах светилось: рабочий день давно начался.

«Раз, два, три», — считала про себя Ася Антонова домишки. И вслух подвела итог:

— Семь домов и пять складов.

Таково было хозяйство аэродрома.

От домика к домику перебегали толстые, обросшие снежными наростами провода, а весь аэродром был утыкан четырехгранными бетонными столбами, на которых подслеповато щурились фонари. Как и во всех поселках, забравшихся выше Полярного круга, в Северном в эту пору года за солнце работало электричество. К сожалению, оно слабо восполняло отсутствие небесного светила. Электрические столбы разбегались на три стороны, подступали к самым сопкам, зажавшим полукольцом аэродром. Огромные, похожие на египетские пирамиды сопки подпирали вершинами небо, Отсвечивали белизной снегов.

От аэродрома до поселка было не меньше двух километров. Широкая дорога оборвалась сразу же за взлетной полосой. На смену ей побежала узкая тропинка. Тропинка тянулась по самому берегу Ледовитого океана. Иногда она сбегала с берега вниз, петляла по льду между торосами.

Аси шли гуськом. Впереди Ася Антонова, за ней — Ася Бабочкина. Проходя мимо торосов, Ася Антонова сгребала с них рукавицами снег, подбрасывала его кверху. За ее спиной все время появлялись и таяли пушистые снежные облачка.

Аси не были подругами. Просто знакомые, В любом северном поселке, даже если он районного масштаба, все люди отлично знают друг друга. Все люди в этих поселках встречаются чуть ли не каждый день: на почте, в магазине, в кино. Обе Аси встречались в райцентре по нескольку раз на день. По той простой причине, что редакция районной газеты, где Ася Антонова работала литсотрудником, находилась в здании райкома партии, где Ася Бабочкина работала инструктором орготдела. Встречаясь, они здоровались, иногда перебрасывались словами, но длинных разговоров никогда не заводили. Ася Антонова обращалась к инструктору райкома на «вы» и по имени-отчеству — Ася Николаевна, Ася Бабочкина называла литсотрудницу просто по имени и на «ты».

В любом небольшом поселке люди много знают друг о друге, и Аси считали, что прекрасно друг о друге осведомлены. Кто-то когда-то сказал Асе Николаевне об Антоновой: «Легкомысленная, ветреная девчонка. Двадцать лет, а ведет себя несолидно, каждый день новый поклонник», Потом Ася Николаевна услышала, будто геолог Коля Кудрявцев сделал Антоновой предложение и скоро будет свадьба. Когда об этой несостоявшейся свадьбе забыли, пронесся слух, что Антонова выходит замуж за товароведа Сашу Позднякова. Замужество опять не состоялось. Тогда Ася Николаевна тоже решила: легкомысленная и ветреная. Но Антонова ей нравилась живым характером, остротой языка и бойкостью, с которой она писала свои заметки, зарисовки, очерки. Эти заметки и очерки в газете Бабочкина всегда читала с интересом.

Кто-то когда-то сказал Асе Антоновой о Бабочкиной: «Ханжа, синий чулок. Тридцать лет скоро, а за ней никто не ухаживает. Так и проходит в старых девах. И потом — не имеет своего мнения. Слово завотделом, не говоря уже о секретаре, для нее закон». И вправду, Ася никогда не встречала Бабочкину вне рабочей обстановки. На каток, где по вечерам собирался чуть ли не весь поселок, та не казала носу. Как-то, впрочем, Ася неожиданно встретилась с Бабочкиной километрах в десяти от поселка, когда они с типографскими ребятами шли на лыжах к сопке Колючей. Бабочкина тоже была на лыжах и бежала им навстречу. Поравнявшись с ними, она притормозила, спросила, далеко ли держат путь, и умчалась своей дорогой. И оттого, что даже на такую прогулку Бабочкина отправилась одна, Ася подумала: в самом деле ханжа, синий чулок.

О том, что у обеих командировки в Северный, они узнали, встретившись на аэродроме, за десять минут до вылета. Ася Антонова тут же выболтала цель своей поездки.

— Вчера пришло письмо, правда, анонимное, но это ничего не значит. Пишут, что заведующий торговой базой за полгода ни разу не отправил продукты оленеводам. Сам обарахляется, живет как купец, квартира в коврах, а в тундре у пастухов ни чаю, ни сахару, ни галет. Словом, тот еще тип. Надо выступить.

Когда Ася спросила, по каким делам летит в Северный Бабочкина, та сдержанно ответила:

— В колхозе отчетно-выборное собрание. Есть мнение присмотреться к председателю: поступили некоторые сигналы. — И раздумчиво договорила: — Впрочем, надо разобраться на месте.

«Она умеет писать, значит, будет острая критическая корреспонденция», — решила Бабочкина.

«Раз есть мнение — снимут председателя», — сделала вывод Ася Антонова.

Потом они вместе вышли из самолета, вместе узнали у первого встречного, что на аэродроме есть гостиница для летчиков (но пускают и приезжих), вместе разыскали завхоза, поселились в одной комнате. Теперь они вместе шагали в поселок. Каждая по своим делам.

Тропинка больше не опускалась к океану, а наоборот — все дальше уходила от него. Огни поселка совсем приблизились. У первого электрического столба тропинка вдруг перешла в хорошо укатанную дорогу. По обе стороны ее поднимались дома.

Поселок Северный умещался на одной улице — прямой и, казалось, бесконечно длинной. На улице заливисто лаяли собаки, остро пахло угольным дымом: печки топили каменным углем.

У круглого, как калмыцкая юрта, домика парень в меховой одежде запрягал в нарты собак. Он-то и показал, где находится правление колхоза — рядом.

— А торговый база — далеко идти, — парень говорил с чукотским акцентом, старательно произнося каждое слово. — Магазин будет, больница будет, потом база увидишь.

Колхоз носил странное название «Олений рог», о чем свидетельствовала вывеска над дверью дома правления. У этого дома с высоким крыльцом и пузатой лампочкой, освещавшей вход, обе Аси остановились.

— Я освобожусь и зайду за вами, — сказала Ася Антонова. — Вы не обедайте без меня.

— Хорошо, — согласилась Бабочкина.

Ася Антонова отвернула рукав полушубка.

— Половина одиннадцатого. Часа в три я приду.

— Хорошо, — кивнули Бабочкина. — Буду ждать.

Бабочкина поднялась на крыльцо правления колхоза, а Ася Антонова зашагала дальше по синей заснеженной улице.

Вчера из больницы выписался последний больной: старик Ноко, благополучно перенесший корь. Проводив его, врач Юля Плотникова распечатала письмо, которое так и не успела за два дня опустить в почтовый ящик. Взяв чистый листок бумаги, написала следующее:

Так было вчера. А сегодня у главного и единственного врача поселковой больницы Юли Плотниковой совсем неспокойно на душе. На рассвете привезли больную. В пятидесяти километрах от Северного геологи нашли уголь, сейчас строители разбивают там городок. Оттуда и доставили в больницу с приступом аппендицита молоденькую девушку — прораба Люсю Хананову, По ее словам, это третий приступ. Операция неизбежна. Плотникова послала в райцентр радиограмму, прося срочно выслать санитарный самолет. И вот от заведующего райздравом пришел ответ:

Юля стоит в своей комнате (и кабинет, и склад, и квартира), прислонясь спиной к теплой печке. На столе перед ней лежит радиограмма от Телегина. Рядом с запечатанным конвертом (так и не отправила домой письмо), рядом с тикающим будильником. Юля смотрит на будильник, вернее, на его стрелки. Только что они показывали десять. Сейчас уже большая стрелка переместилась на тройку. С таким же успехом она доберется до шестерки, до девятки. Когда же будут приняты эти обещанные меры?

— Постараемся принять меры… — механически повторяет Юля текст радиограммы. — Принять меры… Меры… Меры…

Но сама она не может медлить. Она что-то должна сделать. Что?.. Запросить еще раз райздрав? Но ведь они знают, как здесь ждут! Дать радиограмму в бухту Прозрения? Возможно, оттуда будет идти через Северный самолет, который сможет высадить здесь хирурга? Связаться с Редькой, просить, чтоб перехватил по радио в воздухе любую машину, посадил на аэродром, приказал летчикам взять на борт больную?

Каждый из этих вариантов почти не имеет шансов на успех. Тогда как же ей быть, ей, Юле Плотниковой, которая только терапевт, а не хирург? Как быть, если в больнице, которой она заведует, не предусмотрено производить операции? Даже стола операционного нет в этой больнице, которая и состоит-то из одной палаты, крохотной перевязочной и комнатушки, где живет она, Юля Плотникова — главный и единственный врач.

Юле совершенно ясно: надо немедленно действовать. Надо сейчас же связаться с Редькой, послать радиограммы. Но прежде чем отправиться на почту, Юля надевает халат, выходит в коридор и, толкнув дверь напротив, заходит в палату.

Люся лежит на койке у стены (единственная занятая койка из двенадцати), закрыв глаза. Бледное лицо, покрытый испариной лоб, липкие черные волосы на подушке. Возле нее на табуретке сидит пожилой мужчина, положив на колени поверх халата большие красные руки. Юля знает, кто он и зачем здесь. Это старший прораб строительного участка Акинфов. Вместе с двумя парнями он привез сюда Люсю. Те двое вернулись назад, а Акинфов остался.

— Я виноват во всем, мне и казниться, — сказал он Юле. И объяснил: — Она татарочка, Люся, всю жизнь на Волге жила. А в наше управление попала по назначению из техникума. Ее в управлении и оставляли, а я настоял: дайте, мол, мне ее на новую стройку, мне, мол, прораб позарез нужен. Вот и дали, и она с охотой поехала. И надо же такому случиться — два месяца не прошло… Не уйду я отсюда, пока здоровой ее не увижу.

Вот так и сидит он возле Люси, не отходя ни на минуту.

Увидев сейчас Плотникову, Акинфов устремляет на нее взгляд, полный надежды. Юля отрицательно качает головой: нет, ничего пока не известно. Акинфов уныло отворачивается от нее. Сестра, возившаяся до этого со шприцем, подходит к кровати, трогает девушку за руку, просит:

— Давай укольчик сделаем, сразу легче станет.

Девушка открывает глаза, видит Акинфова, пытается улыбнуться ему. Он тоже улыбается ей, но как-то виновато, смущенно. Потом он поднимается и, чтобы не мешать сестре, отходит к окну и делает вид, что смотрит на улицу, будто и не затянуты стекла снежным наростом.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Юля, прекрасно зная, как плохо сейчас Люсе.

— Хорошо, — слабым голосом отвечает Люся, и черные глаза ее слегка оживают. — Она снова силится улыбнуться и прерывисто, тяжело дыша, говорит: — Очень хорошо… честное слово. Вы не беспокоитесь… я буду терпеть сколько нужно…

Она действительно держится молодцом, эта девушка из Татарии, заброшенная волей судьбы к Ледовитому океану. И, глядя на Люсю, врач Юля Плотникова начинает думать совсем не о том, о чем следовало бы думать в эту минуту. Юля думает, что когда два года назад она прямо со студенческой скамьи очутилась в Северном, то тоже не испытывала ни робости, ни отчаяния. Хотя Северный мало чем походил на Москву, а больница, в которую она попала, не была похожа на столичные больницы, где она проходила практику. Правда, ни тогда, ни после она не находилась в таком тяжелом состоянии, как эта девушка…

— Это ничего… — снова повторяет Люся. — Даже если самолет придет завтра, я потерплю…

Сестра сделала Люсе укол, девушка тут же погрузилась в дрему.

В коридоре стукнула дверь, кто-то зачиркал веником: должно быть, обметал с валенок снег. Юля выглянула в коридор, увидела Колю Каклю: низенького, черного как жук паренька с веселыми раскосыми глазами, занимавшего на почте сразу три должности — каюра, почтальона и разносчика радиограмм. Через плечо у Коли висела матерчатая сумка с торчащими газетами, в руке он держал радиограмму.

— Тебе, — протянул он Юле радиограмму. Коля был не в ладах со словами, требующими множественного числа, и решительно всем говорил «ты». — Распишись.

Юля торопливо развернула бланк:

Юля мгновенно прикинула: в два часа самолет уже будет в райцентре: Люсю можно смело отправить в районную больницу.

Юля быстро возвращается в палату.

— Ну вот, — громко и радостно говорит она, — самолет будет в двенадцать. — Смотрит на часы: — Сейчас половина одиннадцатого. Осталось полтора часа. Надо взять в колхозе упряжку и собираться на аэродром.

Акинфов порывисто поднимается с табуретки, словно сию минуту должен тронуться в путь, благодарно улыбается врачу. Люся, услыхав голос Плотниковой, открывает тяжелые веки, волнуясь, говорит:

— Я ведь знала, самолет придет…

Помня, что ее ждет на кухне Коля, Юля Плотникова возвращается к нему, ставит на квитанции размашистую закорючку.

— Коля, ты можешь выполнить одно поручение? — спрашивает она и сразу же просит: — Сбегай в правление колхоза, пусть немедленно пришлют упряжку. Надо отвезти к самолету девушку, у нее сродная операция.

— Прямо сейчас? — спрашивает паренек.

— Прямо сейчас.

— Тогда побежал я, — охотно соглашается Коля.

— Да, — неожиданно вспоминает Юля, — если увидишь председателя, передай, что в больнице кончается уголь, осталось только на сегодня. Впрочем, об угле я скажу сама. И Юля уточняет: — Ты понял: нарты для больной?

— Понял, — отвечает Коля, скрываясь за дверью.

Плотникова заходит в свою комнату: надо взять Люсину одежду, которая лежит в ее шкафу.

Редька вспорол ножом консервную банку. Ох, и осточертели же ему эти «Бычки в томате»! От одного запаха тошнит. Сколько раз он давал себе зарок покончить с сухомяткой — и без толку. А колхоз под носом, богатый колхоз, оленеводческий. Свежего мяса сколько хочешь. Языки, печенки, почки… Покупай, жарь, вари и лопай в свое удовольствие. Так нет же — все, видите ли, ему некогда. Из-за этого проклятого «некогда» вся жизнь у него пошла шиворот-навыворот. Из-за этого «некогда» и жениться не успел. Да и как женишься, если он то на остров Шпицбергена с Новой Земли перекочевывает, то со Шпицбергена на остров Врангеля несется, то опять ему охота на каком-нибудь заброшенном клочке земли пожить? Из-за этого «некогда», чего доброго, и умереть не придется. Вот, пожалуйста, — шестой десяток на исходе, а в бороде ни единой сединки.

Размышляя таким образом о неустройстве с питанием, а заодно и о своей неудачливой холостяцкой судьбе, Тарас Тарасович помешивал ложечкой сахар в стакане. Потом поддел вилкой кусочек рыбы, положил на хлеб, поднес ко рту. Но откусить не успел: на стене затрещал телефон.

Редька встал, держа в руке бутерброд, подошел к телефону (телефон был допотопным, с железной ручкой), снял трубку с широким раструбом. Услышав голос дежурного радиста, добродушно сказал:

— Опять ты, золотце, меня тревожишь? Я позавтракать собрался… — Но тут же добродушный тон у него пропал. Теребя бороду, он кидал в трубку вопросы: — Ветер?.. Норд-ост?.. Сила?.. Высота пассажирского?..

Спустя минуту Редька почти бежал к домику радиорубки.

Из-под рук радиста, извиваясь, плыла узкая лента бумаги. Лента несла тревожное сообщение: в Северный идет пурга. Все аэродромы на Северо-Востоке уже закрыты. Пассажирский самолет из Москвы в Прозрение надо посадить в Северном до того, как и здесь все закроется.

— Переходи на связь с пассажирским! — приказал Редька радисту и потянулся к телефонной трубке.

— Первый? — Убедившись, что на проводе первый, распорядился: — Готовьте полосу к приему пассажирского, дайте ему все огни. Ясно? Выполняйте.

Положил трубку, снова подхватил ее с рычагов:

— Третий?.. Третий, слушай меня внимательно. Через пятнадцать минут всякое хождение на аэродроме прекращается. Обеспечьте продуктами все дома с расчетом на десять дней. Садится пассажирский. Двенадцать пассажиров, плюс экипаж. Продукты на всех — в гостиницу. Склады хорошенько задраить! Поняли? Действуйте!

— Связь есть! — повернулся к Редьке радист.

— Веди его на полосу! — коротко бросил Редька и по кинул радиорубку.

На дворе по-прежнему было спокойно и тихо. Поблескивали над головой звезды. Воинственно выбросив вперед тонкий рожок, по небу скользил развеселый задира-месяц. Мороз помягчал, и от этого легко и хорошо дышалось. И никакого волнения не чувствовалось в воздухе: ни ветерка, ни шороха. На посадочной полосе мигали ровные цепочки огней, издали похожие на толстую огненную нить.

Но вот где-то вверху послышался рокот моторов, и вскоре со стороны сопок выплыла машина. На темном небе самолет казался совсем черным. Он описал в высоте один круг, другой и стал медленно опускаться на землю. К самолету подкатили трап. Пассажиры сходили не спеша, поддерживая друг друга на ступеньках. Еще в воздухе они узнали, чем вызвана их вынужденная посадка, поэтому заранее настроились, как говорится, на волну затяжного ожидания.

К Редьке подошел молодой человек. Франтоватые усики, тонкий с горбинкой нос, загорелое до блеска лицо — типичный представитель горного Кавказа.

— Товарищ, скажи, пожалуйста, это поселок Северный? — как-то удивленно спросил он.

— Он и есть, Северный, — ответил Редька, очарованный колоритным южным акцентом. И кивнул головой в сторону рассыпавшихся вдалеке огней. — Вон он, поселок!

— А скажи, пожалуйста, сколько на вашем Севере поселков Северных: один, два, десять?

— По-моему, один наш.

Но молодой человек с усиками не успокаивался.

— Точно знаешь, что один? По географическим данным? — допытывался он.

Редька пригладил рукавицей бороду: признак того, что разговор начинал надоедать ему.

— Тогда скажи, пожалуйста, в поселке Северный больница есть?

— Есть, — уже с тревогой проговорил Редька. — Вы что, заболели?

— Зачем заболел! — весело произнес белозубый южанин и снова метнул в Редьку вопросом: — А врач Юля Плотникова в больнице есть? Высокая, очень красивая блондинка?

— Да, Плотникова Юлия Павловна, — подтвердил Редька. Он тут же попытался вспомнить, блондинка поселковый врач или нет, но так и не смог этого сделать. На всякий случай он сказал: — Пожалуй, блондинка она.

Белозубый пассажир легонько хлопнул Редьку по плечу.

— Ай, как хорошо! — почти вскрикнул он. — Юля Плотникова моя коллега! Первый московский медицинский вместе кончали, два года в одной группе были. Чемоданчик в гостиницу отнесу — к Юле пойду.

Редька бросил скептический взгляд на ярко-голубое демисезонное пальто южанина — удивительно: как это он еще не дрожит? — на его войлочные ботинки (все-таки потеплее обувку надел!), на узкие, кирпичного цвета брюки и строго произнес:

— Через десять минут пурга начнется.

Почему-то это строгое предостережение не произвело на молодого человека никакого впечатления.

— Пурга? Это когда много снега вперед спешит? — довольно беспечно спросил тот и затараторил: — У нас в Тбилиси солнце пятьдесят градусов жарит, кожа трещит, а Ясон Бараташвили боксом идет заниматься. Ясон — это я, — уточнил он и закончил: — Ясон пургу теоретически знает, на практике не видел.

И, еще раз хлопнув Редьку по плечу, белозубый южанин, назвавшийся Ясоном Бараташвили, подхватил с земли небольшой чемоданчик и пустился догонять своих спутников, которые дружной стайкой двигались по направлению к светящимся домикам.

Редька покинул посадочную полосу последним. Он на всякий случай проверил надежность тросов, крепивших к земле самолет, потом обошел вокруг складов, заглянул на бензоколонку, в радиорубку. И только убедившись, что везде полный порядок, отправился в гостиницу, то есть к себе домой.

Тарас Тарасович был удивлен, увидев, что дверь в комнату, где остановилась Бабочкина, настежь распахнута. Оттуда доносился ребячий писк и успокаивающий женский голос. Редька подошел к двери и едва не открыл от удивления рот. Какая-то женщина — конечно пассажирка — пеленала на кровати младенца. На краешке другой кровати чинно примостилась старуха в огромных валенках, в теплой кацавейке, повязанная темным платочком. Над младенцем склонился все тот же южанин и самозабвенно строил малышу пальцами чертиков. Словом, семейка расположилась как нельзя лучше.

— Граждане, — обратился к ним Редька, — эта комната занята, придется вам перейти в общую.

— Товарищ Борода… — вскинул на него невинные глаза южанин.

От такого обращения Редька поморщился.

— Я слышал, — продолжал тот, — что начальник аэродрома имеет не только редкую на весь мир бороду, но и редкое на весь мир сердце. Это же старая женщина, ее дочь и их маленький сын. Они везут сына папе, и папа еще не видел, какой на свете его сын. Им хорошо в такой маленькой отдельной комнате.

— Граждане, поймите меня, — сказал Редька. — Я не против отдельных комнат. Но у меня отдельных нет, и если сюда придут…

Ясон Бараташвили перебил его:

— Если сюда придут, мама, ее дочь и их сын пойдут в общую комнату. — И он приложил руку к сердцу. — Даю слово.

Тарас Тарасович принялся теребить бороду: ну что поделаешь с такими пассажирами? Вздохнув, ушел к себе. И едва успел снять пальто, как в дверь постучали. На пороге стоял Ясон Бараташвили.

— Товарищ Борода… — начал он.

На этот раз Тарас Тарасович уже не морщился: если человек такой навязчивый — это пустой человек, а с такого взятки гладки.

— …Скажи, пожалуйста, что мне надо делать, если я пойду к Юле Плотниковой, а по дороге начнется пурга?

Спасение принес резкий звонок телефона.

— Извините, я занят, — сказал Редька, многозначительно покосившись на допотопный аппарат-вертушку.

Ясон Бараташвили взялся за ручку двери:

— Понимаю. Я подожду в коридоре.

За полчаса, которые Ася Антонова провела в жаркой конторе торговой базы, на улице ничего не изменилось. Те же звезды в небе, та же синева вокруг, так же поблескивает под ногами снег, так же чинно и высоко вытягивается над крышами светлый дым.

Прошло всего несколько часов, как она приземлилась в Северном, а уже можно собираться в обратный путь.

Ася представляет, как бы вытянулось и без того длинное лицо ее шефа, как бы увеличились его маленькие глазки, окажись она сегодня в редакции. «Вы не улетели?» — было бы его первым вопросом. «Представьте, улетела и вернулась». Короткая пауза, редактор глотает воздух и — снова вопрос: «То есть как вернулись?» — «Очень просто. Анонимщик — кляузник и негодяй. Факты не подтвердились. Писать не о чем», — «По вашему, выходит…» Она опережает его: «Выходит, что сто рублей на билеты вылетели в трубу…»

Да, деньги на билеты вылетели в трубу: факты действительно не подтвердились. Анонимщик действительно оказался кляузником. Впрочем, это не так уж плохо, что скверные факты оказались ложью. Заведующий базой — отличный работник. «Энергичный, деловой, толковый», — так говорила о Тюрикове бухгалтер базы. Мало того, она подтверждала слова документами. Перед Асей веером рассыпались на столе эти документы. Четыре нарты, шесть, десять… Упряжки с продуктами для оленеводов аргишем уходили в тундру. Сорок упряжек с продавцами побывали за полгода в тундре. Сорок упряжек!..

— Это в пять раз больше, чем при бывшем заведующем, — сказала Асе женщина-бухгалтер.

Нет, с организацией торговли в оленеводческих бригадах было не только хорошо — отлично! Черненькая, хрупкая девушка-чукчанка — счетовод базы, узнав от Аси о письме, вспыхнула:

— Плохой человек писал, — сказала девушка. — Какие здесь склады были? Щели, снег на товар летел. Мы пустые ящики разбили — склады обшили. Банки консервные у жителей собирали, железо резали — склады обивали. Заведующий с нами работал. Теперь хорошо товару. Зачем плохо писать?

Произнеся такую эмоциональную речь, девушка почему-то смутилась, уткнулась в свои бумаги. А Ася окончательно убедилась в незаурядных деловых качествах и организаторском таланте Тюрикова. Она даже подумала: «Ведь это тоже тема. Корреспонденцию можно так и назвать: «Ответ анониму…» Нужно только повидаться с Тюриковым. Приди Ася чуть раньше, она застала бы его в конторе, но сейчас он находился дома. Его отсутствие — не секрет для сотрудников: заведующий хлопочет дома по хозяйству, готовясь к встрече с женой, которая не сегодня-завтра должна прилететь с материка. Те же сотрудники посоветовали Асе сходить к нему домой.

У крыльца дома мужчина колол дрова — плавник, выловленный из моря, вероятно, еще летом. То, что это именно Тюриков, Ася определила еще издали по приметам: очень высокий, в белой меховой шапке. Кроме этой приметной шапки, на нем были меховые брюки и длинные, за колени, торбаса. Дрова Тюриков колол красиво: при каждом взмахе топора кругляши разлетались на ровнехонькие дольки.

— Здравствуйте! — подошла к нему Ася.

Он распрямился, стал совсем огромным.

— Здравствуйте, если не шутите, — весело отозвался Тюриков, блеснув золотым зубом. Лицо у него тоже было крупное, волевое. Он выжидательно смотрел на незнакомую девушку.

Ася назвалась.

— Вот здорово, что приехали! — сказал он так, словно давно ждал ее появления. — Вашу фамилию я по газете знаю, остро пишете. — Не подозревая, что ей стало неприятно от этой похвалы (Ася терпеть не могла подобных комплиментов), Тюриков сказал: — Заходите в дом, пожалуйста. Я сейчас это хозяйство, — он кивнул на кучу колотых дров, — в чулан перетащу, и весь к вашим услугам.

Ася не пошла в комнату — дверь туда из кухни была закрыта, — а присела у кухонного столика, напротив раскаленной плиты, расстегнула крючки полушубка, достала блокнот и карандаш. Из кухни ей хорошо было слышно, как в сенях возится Тюриков, громыхает поленьями, хлопает дверью.

Ася с интересом разглядывала кухню. Ничего особенного: кухня как кухня, признаков «раскошной жизни» нет и в помине. Цинковый умывальник, под ним таз на табуретке. На окне — аккуратные шторки. За ажурной решеткой над плитой — кастрюли, две сковородки. На стене висит шкафчик для посуды. Он оригинальный, видно, хозяин мастерил его сам. В нем три узких дверцы, и над каждой — дата «выпуска»: число, месяц, год. Цифры выпилены из фанеры, аккуратно наклеены и покрыты, как весь шкафчик, лаком. Но Асю не так восхитил это самодельный шкафчик, как клетка, висевшая рядом с ним. В клетке на тонкой жердочке застыл белый комочек — точь-в-точь живая куропатка. Надо было подойти совсем близко, чтобы понять, что это крохотное чучело. К клетке прикреплена пластинка из жести, на нем серебристая надпись: «Друг пернатых и зверей — Тюриков».

Ася смотрит на шкафчик, на беленькую куропатку, на серебристую надпись на золотистой дощечке и улыбается.

«Надо же, какой выдумщик этот Тюриков!», — думает она.

Впустив в дверь клубы холодного воздуха, входит Тюриков.

— Вот и все! — сообщает он. — Э-э, да вы не разделись. Это непорядок!

— Я ненадолго, — говорит Ася.

— Нет уж, — подходит он к ней. — Раз пришли — будьте гостем. У нас такой обычай.

— Ну, хорошо, — соглашается Ася. Она снимает полушубок и шапку, подает Тюрикову. Потом раскручивает свернутую вокруг шеи косу и отправляет ее на обычное место — за спину.

— Что-то ветерок вроде подул, — замечает Тюриков, вешая ее одежду. И поворачивается к ней: — А я сегодня жену с «материка» жду. По этому поводу пироги затеял. Тесто вон уже подходит, — он показывает на табуретку у плиты, где стоит большая кастрюля, прикрытая холщовым полотенцем. — А радиограммы от нее что-то нету. — И без всякой связи спрашивает: — Не возражаете, если я умоюсь?

— Пожалуйста.

Тюриков Асе положительно нравится: живой, общительный, держится просто. Ася пытается прикинуть, сколько ему лет: «Тридцать — тридцать пять». Потом замечает, что у него седые виски, и щедро накидывает еще пяток.

Вытираться Тюриков уходит в комнату. Оттуда сразу несет холодом.

— Заходите сюда, здесь не так жарко, — зовет он ее.

— Что вы, я, наоборот, тепло люблю, — отвечает Ася и раскрывает блокнот, готовясь без промедления взяться за дело.

— Слышите? — спрашивает он из комнаты. — Вот это да!

Ася не понимает, что он имеет в виду. Но Тюриков уже на кухне.

— Похоже, пурга начинается, — говорит он.

Она прислушалась. Такое впечатление, будто на крыше кто-то неуверенно приплясывает. Ася приподняла занавеску на окне: стекла затянуты синим смерзшимся снегом. Тогда она открыла форточку. Снежный вихрь ворвался на кухню, форточку отчаянно стукнуло о стенку.

— Я пойду, пока не поздно, — говорит Ася. — А то мне не попасть в гостиницу.

— Может, переждете? Обо всем поговорим.

— Нет, — решительно отвечает Ася. — Если уж пурга зарядит, не переждешь. Я потом приду к вам.

Она застегивает крючки полушубка, прячет блокноты.

В сенях светло: горит электрическая лампочка. Тюриков приоткрыл дверь на улицу. В тот же миг ветер вырвал из его руки дверь, распахнул ее во всю ширь. И сразу какая-то неведомая сила отшвырнула Асю с порога в глубину сеней. Лицо залепило снегом. С гвоздя сорвалось, полетело на пол корыто, задребезжали какие-то железные банки. Все это длилось одно мгновенье. В следующую минуту Тюриков уже справился с дверью. В сенях становится тихо и светло. Неожиданно Ася видит жестяную табличку, прибитую на низкой дверце: «Туалет». А рядом еще одна табличка на смежной дверце: «Кладовая». И еще одна: «Топливо». Ася тихонько засмеялась: нет, он все-таки чудак, этот Тюриков.

— Вот они, северные штучки. — говорит Тюриков, подпирая вздрагивающую дверь железным засовом. — Никуда вам не придется идти.

А в доме жара. В большой зеленой кастрюле подходит тесто. И если бы не свистело за окнами, не пританцовывало на крыше, не стучало в стены, можно было бы подумать, что никакой пурги вообще не существует на свете.

Ася снова снимает свой полушубок. Неужели пурга затянется надолго? Лучше бы она не ходила к Тюрикову, ведь и так все ясно. Лучше бы сразу шла в правление колхоза, в крайнем случае сидела бы сейчас там вместе с Бабочкиной. Бабочкина, конечно, тоже не пойдет в такую погоду в гостиницу.

— Считайте, что вы моя пленница, — голос Тюрикова оторвал Асю от размышлений. — И пора нам познакомиться, а то так и не знаем, как кого зовут.

— Вас — Лука Семенович, — отвечает она.

— Совершенно верно. А вас?

— Ася.

— А вы умеете, Ася, катать тесто и печь пироги? — неожиданно спрашивает Тюриков.

Ася не умеет этого делать. Но, не желая ударить в грязь лицом, храбро говорит:

— Еще бы! Я любые пироги сварганю.

— Тогда закатывайте рукава, мойте руки и приступим! — шутливо приказывает он.

«А здорово, что я здесь осталась, — неожиданно решает Ася. — С ним куда интереснее, чем с Бабочкиной».

— Ох ты, совсем забыл! — говорит Тюриков. Он подхватывает свисающий с гвоздика штепсель динамика, вставляет в розетку.

В комнату врывается громкий и довольно монотонный мужской голос:

— Внимание! Говорит местный радиоузел. Граждане, жители поселка Северного! По случаю того, что надвигается пурга, всякое хождение по поселку запрещается, так как оно опасно для жизни. Повторяю…

Тюриков весело хохочет:

— Вот деятели! «По случаю того, что надвигается!» Опять проспали.

Ася хохочет вместе с ним.

«Будет пурга!» — определяет Бабочкина, выйдя из правления.

Она не раз видела, как начинается пурга. Сперва где-то в стороне, далеко-далеко мяукнет ветер. И умолкнет. Потом отзовется с другого боку. Опять умолкнет, словно и не было его. Опять откликнется — уже сверху. Снова пропадет.

— У-у-у-у… — и тихо.

— У-у-у-у-у… — и замрет.

Потом оторвет от земли горсть снега, подбросит кверху, прижмет к земле снежную пыль. Пройдется по крыше, швырнет на крыльцо снежинками. Опять успокоится, притихнет. И вдруг погонит, погонит по улице редкие змейки поземки, длинные, юркие, стремительные. Еще раз швырнет снегом, вскинет его к небу тучкой, закружит ее. А потом завоет, засвистит — и пойдет! Уже не змейки, не облачка — крутая снежная лавина поднимется над землей. Завертится, понесется, как тысячи голодных собак, напавших на след медведя. И не остановить, не унять, не успокоить бешеную снежную карусель. Все поглощает тогда это ревущее и стонущее белое месиво: дома, людей, оленьи стада…

«Идти или не идти?» — подумала Ася Николаевна, остановившись на крыльце.

По улице змеясь, стелилась поземка. Мелкий снежок успел припорошить ступеньки. Косая волна белой пыли, сорвавшись с навеса над крыльцом, птичьим крылом полетела на дорогу.

«Может, не идти? Теперь-то уж Опотче не уедет», — снова пронеслось у Бабочкиной. Потом она решительно шагнула вниз со ступеней.

Возможно, она бог весть сколько просидела бы в кабинете председателя колхоза, знакомясь с работой колхоза и дожидаясь его прихода, если бы в дверь не заглянула секретарь поселкового Совета (поссовет и правление находились в одном доме) Верочка Репелетине — маленькая, хрупкая девушка, с румянцем во всю щеку. Ася Николаевна не раз встречала Верочку на сессиях райисполкома. Верочка тоже узнала Бабочкину.

— С приездом вас! — искренне обрадовалась девушка. Вошла в кабинет, протянула Бабочкиной свою маленькую руку. — А мы радиограмму вчера получили, знали, что вы летите.

— Садись, Верочка, садись, — Бабочкина тоже обрадовалась приходу Веры. — Ну расскажи, как вы тут живете?

— Живем, — просто ответила Верочка. — Даже хорошо живем. План по песцу хорошо сделали. План по моржам сделали и по оленям. — Верочка говорила о колхозе. — Баня новая скоро будет, даже котел достали, — Это уже была заслуга поссовета. — А насчет зверофермы мы ругаемся. — Это уже опять касалось колхоза. — Почему райисполком нам звероферму не планирует?

Ася Николаевна знала, что в райисполкоме решили отложить на год создание в этом колхозе звероводческой фермы. И она объяснила почему:

— Ваш колхоз богат оленями, а фермы в первую очередь создают там, где слабо развито оленеводство. Ты, наверное, и сама понимаешь, что это правильно?

— Разве плохо, когда у нас будет большой доход? — прищурила узкие черные глаза Верочка. Она явно схитрила, сделав вид, что не слышала последних слов Бабочкиной. — Может, жалко для нас лисиц? Может, в райисполкоме думают — не получится у нас?

— Этого не думают, — сказала Ася Николаевна. — Но ведь ты знаешь, как трудно завозить с материка, с Амура, к нам лисиц. За год и за два ими не обеспечишь все колхозы.

— Тогда почему мы — потом? — добивалась Верочка. — Мы подсчитали: будет звероферма — будет два дохода. Четыреста тысяч рублей будет, а сейчас двести.

Горячность Верочки нравилась Асе Николаевне. Она любовалась девушкой. Сидит этакий милый ребенок с бесчисленным множеством мелких иссиня-черных косичек, с румяными щеками, перечерченными тонкими зеленоватыми линиями татуировки, сидит и говорит очень умные, правильные вещи. Сколько ей лет? Двадцать два, двадцать три — не больше. Что у нее за плечами? Родилась, наверное, в яранге. Где — и сама, наверное, не знает. Может, в какой-то долине, зажатой сопками, может, на берегу какой-нибудь безымянной речки. Отец и мать, конечно, всю жизнь кочевали. В стойбище, наверно, еще был шаман. Одними и теми же заклятьями он лечил оленей и людей, прогонял злых духов, исполнял обряды и уродовал татуировками лица маленьких девочек. А потом у Верочки была другая жизнь: школа-интернат, работа учетчиком в колхозе и еще одна школа — партийная в окружном центре.

Верочка не догадывалась, какие мысли вызвал их разговор у Бабочкиной.

— А вы не поедете на инвентаризацию? — спросила немного погодя Верочка. — Опотче сегодня собирался в Долину Ветров.

— То есть как собирался? — удивилась Ася Николаевна. — Ведь на субботу назначено отчетно-выборное? Секретарь парторганизации где-то в тундре, теперь уезжает председатель.

— Разве за четыре дня не вернется? — ответила Верочка. — В Долину стадо пригнали. Вчера пастух на усадьбу пришел, говорит, они уже кораль поставили, ждут Опотче.

— Странно, — Ася Николаевна строго свела к переносице брови. — Почему же никто в правлении не сказал мне об этом?

Верочка не знала этого: возможно, потому, что Ася Николаевна просто не спросила. Но Верочка твердо знала другое — Опотче обязательно поедет в Долину Ветров. Полчаса назад, идя в поссовет, Верочка видела у его дома оленей. Правда, их еще не запрягали, поэтому он мог еще и не уехать.

Ася Николаевна сразу же собрала со стола бумаги, сунула их в портфель, оделась.

«Странно, очень странно, — думала она, покидая контору. — Знает, что я здесь, и уезжает, не соизволив показаться. Чувствует свое шаткое положение и оттягивает встречу?..»

По счету дом Опотче — десятый от правления. Вот первый… Вон второй…

Ветер крепчает с каждой секундой. Змейки поземки уплотнились, они уже не стелются низко по земле, а несутся на уровне колен, набивают снегом валенки. Ветер рванул полушубок за полы, завернул обе полы назад. Бабочкина повернулась спиной к ветру.

«Главное — застать Опотче дома…»

Она снова пошла вперед, лицом к ветру, придерживая одной рукой полы полушубка.

Третий… дом… Вон четвертый…

Впереди, пересекая улицу, пробежал человек. За ним, ныряя в волнах поземки, промчалась свора молчаливых собак.

Пятый дом… Вон шестой…

«А если он уехал?.. Безобразие, надо обсудить на бюро».

Огромный кулак ветра уперся в грудь, перед глазами вырос снежный столб. Ася Николаевна поспешно поворачивается — идет спиной к ветру.

Седьмой дом… Следующий восьмой.

Пурга уже бьется над головой, снег иголками впивается в лицо. Дороги не стало, домов тоже. Белая, колючая масса с диким воем несется по улице, хлещет по ногам, по лицу. Рядом с Асей Николаевной проносится, высоко подпрыгивая, пустая железная бочка.

Откуда-то сверху кидает обрывки слов невидимый репродуктор:

— Граждан… По случ… надвиг… пурги… хожден… запреща…

Придерживаясь рукой за степу дома, Ася Николаевна добирается до крыльца, смутно видит вынырнувшие на миг из снежной кутерьмы две оленьих морды.

«Значит, не уехал», — облегченно думает она, нащупывая дверную ручку.

Порыв ветра вталкивает ее в сени.

«Сложная штука — судьба человека, — размышлял Ершов, бреясь перед зеркалом в душевой. — Кто бы подумал, что здесь, у черта на куличках, мне уготована такая встреча?»

Подперев языком щеку, он тщательно водил по коню бритвой и потихоньку напевал любимую арию: «Что день грядущий мне готовит?» Виктор Ершов знал, что ему несет сегодняшний день: неожиданную встречу с Асей.

Прочистив бритву и растерев одеколоном лицо, Ершов изучающе посмотрел на себя в зеркало. Что ж, вид более чем удовлетворительный. Отутюженный воротничок черной рубашки эффектно подчеркивает бледность кожи и светлые волосы. Нет, явно неплохой вид. Пожалуй, он, Виктор Ершов, нисколько не изменился с тех пор, как они расстались с Асей.

С Асей…

С Асей Бабочкиной…

Она по-прежнему Бабочкина…

А возможно, просто пожелала оставить девичью фамилию…

Сегодня, не в пример вчерашнему и многим предыдущим дням, у Ершова превосходное настроение. Еще вчера днем, до встречи с председателем местного колхоза, у него, что называется, кошки скребли на душе. Впрочем, кто другой, очутись он в его положении, чувствовал бы себя лучше? Танкер, на котором он ходил старпомом, полтора месяца назад бросил якорь у берегов Северного. Тогда никто не знал, что та минута была для корабля роковой. Назад танкер уйти не смог: зажали льды. В пароходстве сочли, что посылать на выручку ледокол — слишком большая роскошь. Танкер остался здесь зимовать. Капитан и часть команды улетели в Хабаровск, Ершову же поручили танкер и руководство восемью членами экипажа. Обмен радиограммами с начальством наводил на грустные размышления: его обещали отозвать, но, несмотря на решительные вопросы «когда?», сроков не называли. Словом, положение было не ахти. Перспектива торчать в полярную ночь на полумертвом корабле, таскаться по торосам в поселок за продуктами, договариваться с председателем о мясе, упряжках и прочем, что и говорить, незавидная перспектива! Он проклинал все на свете и сутками не выходил из капитанской каюты, куда перебрался на правах старшего.

Вчера покинуть танкер его заставила необходимость. За неделю на почте могли скопиться для него письма, их надо было забрать. Радиограмм, безусловно, не было, иначе их принес бы прямо на судно мальчишка-почтальон. На почте его ждали четыре письма от Светланы и одно от матери. Ничего особенного в письмах жены не было: в основном охи да вздохи по поводу его неудачной зимовки. Мама беспокоилась о его здоровье, советовала тепло одеваться и, если есть возможность, пить на ночь чай с малиновым вареньем. Он прочел письма, сунул их в карман и отправился в правление колхоза.

На удивление, председатель был на месте. Вероятно, у него только закончилось какое-то совещание: в кабинете плавали тугие космы дыма. Трое чукчей, важно восседавшие за столом, не могли устроить такую дымовую завесу, если бы даже два часа подряд не выпускали изо рта своих трубок.

Ершов быстро договорился насчет продуктов, а когда, выписав в бухгалтерии накладную, зашел опять в кабинет, здесь уже был мальчишка-почтальон. Председатель молча читал радиограмму. Потом он положил бумажку на стол и негромко сказал что-то по-чукотски. И, словцо специально для Ершова, перевел по-русски:

— Райком инструктора в колхоз шлет, — он посмотрел в бумажку, уточнил: — Бабочкина. Собрание делать будет.

Ершов не ослышался: именно Бабочкина.

«Не может быть», — мелькнуло у него в первую секунду. И тут же он подумал: «Может, однофамильцы?»

— Бабочкина? — переспросил он. — Уж не Ася ли Николаевна?

Вместо Опотче ему ответила черненькая, с татуировкой на щеках девушка. Он и не заметил, когда она появилась.

— Ася Николаевна, — обрадованно закивала она головой и, широко улыбаясь, спросила: — Она друг ваш, да?

Все нацелили глаза на Ершова, а древний старик чукча, сидевший почему-то на председательском месте, даже вынул изо рта трубку, чтобы дым не мешал ему лучше видеть Ершова.

— Да, мы знакомы по Хабаровску, если это та Ася Николаевна, — ответил он.

— Та, та, — снова закивала девушка. — Там партшкола есть, она училась. Точно знаю.

— Тогда она. — Ершов уже вполне справился с собой. — Никогда не думал, что здесь окажутся знакомые.

Вечером он не знал, куда себя девать. Раскупорил бутылку коньяка. Налил стопку, вторую. Хмель не брал. Всплывали обрывки разговоров с Асей. Казалось, раз и навсегда забытых разговоров. Завтра он с нею увидится. «Не ожидала? Ну, как живешь?..»

Вот и наступило «завтра». Интересно, как она встретит его: удивится, смутится, обрадуется, останется равнодушной?

Стук в дверь заставил его отойти от зеркала.

— Товарищ старпом, я вам сюда принес. — Кок в неизменной белой куртке и чепчике-блине поставил на стол поднос.

— Напрасно. Я бы вышел в салон, — сказал Ершов.

— А-а, — безнадежно махнул рукой кок, — на салон смело можно замок вешать, никто ключ не спросит. Механик еще в пять утра понесся нерп стрелять. Прохоров взял привычку раньше обеда не просыпаться…

«Непорядок, — подумал Ершов, — расшаталась дисциплина».

— С завтрашнего дня, — повернулся он к коку, — никому еду в каюты не давать. Тем, кто не явился вовремя к столу, тоже не давать. — И добавил: — Включая меня. Объявите всем.

— Есть объявить, — уходя, вяло отозвался кок.

Ершов снял крышку с судка. Ага, оленьи языки! От такого не откажешься. Подцепив вилкой один язык, он перекинул его на тарелку. Нет, недаром считается, что оленьи языки — пища богов. В какой-то книжке он читал, что на Аляске убивали тысячи оленей, бросали туши в тундре на растерзание волкам, а языки отправляли самолетами к столу королей бизнеса. В самых фешенебельных ресторанах Нью-Йорка и Вашингтона оленьи языки — редкость в меню.

«Подлая аристократия, — рассуждал Ершов, с наслаждением пережевывая мягкие кусочки ароматного мяса. — Понимает толк в деликатесах».

Да, так куда ему, собственно, направить сейчас стопы: на аэродром, в правление? И прилетела ли она вообще? Пожалуй, прилетела: самолеты, как правило, приходят в первой половине дня. Сейчас пятнадцать двенадцатого. Что ж, сперва можно заглянуть в правление. Если ее нет, тогда — на аэродром.

Ершов вышел на палубу.

«Вот это погодка!» — обрадовался он взбунтовавшейся вдруг природе.

У трапа, прижавшись к палубной надстройке, притопывал ногами вахтенный матрос.

Ершов подошел к вахтенному, достал сигареты.

— Закуришь?

— Спасибо. Только что накурился.

Спички гасли одна за другой. Так и не прикурив, Ершов спрятал в карман пачку.

— Зря вы, товарищ старпом, идете, — сказал вахтенный. — Задуло-то не на шутку.

— Ерунда! — ответил Ершов. На всякий случай он отвернул уши шапки, завязал их у подбородка. Спросил: — Стармех вернулся?

— Вернулся. Две нерпы притащил.

— Ну добро, — кивнул Ершов, берясь за поручни трапа, И уже через плечо бросил: — Если заночую в поселке, тревоги не поднимайте.

С каждой минутой идти становилось труднее. Ветер настолько осатанел, что то и дело сталкивал Ершова с тропы. Тропу быстро заметало. Вскоре она вовсе исчезла под снегом. Но ветер дул в спину и заставлял чуть ли не бегом двигаться вперед.

«Врешь, дойду, — мысленно твердил Ершов. — Два километра по льду, а там — поселок…»

Вокруг Ершова все гудело, ревело, клокотало. Теперь он шел, не видя, по сути, куда идет. У одного из торосов он остановился. Держась руками за скользкую глыбу льда, перевел дыхание. Вдруг услышал резкий, как выстрел, треск. Лед раскололся в десяти шагах от него. В узкой расщелине кипела черная вода, выплескивалась на лед.

«Какого черта я тащусь? — зло подумал Ершов. — Куда тащусь?»

Он оглянулся назад. Что-то большое, черное мелькало в перекатах снежных волн. Конечно же, корабль! Выходит, он не так уж далеко отошел от него.

Ершов глубоко втянул голову в поднятый воротник шинели и, защищая рукавицами глаза от снега, пошел на танкер — грудью к ветру.

В стороне, где стоял танкер, с тяжелым скрежетом кололся лед.

Ушаров был взбешен. Он сидел в кресле бортрадиста с надвинутыми на голову наушниками и настойчиво вызывал «Пингвина». Рядом замер бортрадист Митя Ветров, молоденький, безусый паренек. Напряженно, так, что не шевелился ни один мускул, Митя смотрел на своего командира.

— «Пингвин»!.. «Пингвин»!.. «Пингвин»!.. Я — «Льдина-четырнадцать»… Я — «Льдина-четырнадцать»… «Льдина… четырнадцать»…

В наушниках трещало, шумело, скрежетало. В эфире шла какая-то чудовищная свистопляска.

— «Пингвин»!.. Я «Льдина-четырнадцать»!..

Самолет находился на подходе к Северному: осталось десять минут лету, а аэродром все молчал. Напрасно Ушаров считал, что виноват новичок радист. Прошло ровно десять минут, как он сам ловит и не может поймать проклятую землю.

— «Пингвин»!.. «Пингвин»!..

И вдруг земля отозвалась.

— Я «Пингвин», — послышался в наушниках забиваемый шумом голос.

— Почему не отвечаете? Я «Льдина-четырнадцать». Иду к вам.

— У нас пурга… Принять не можем…

— Что значит, не можете? — свирепо спросил Ушаров. — Почему молчали раньше?

«Пингвин» на какое-то мгновение пропал, потом далекий голос повторил:

— У нас пурга… Принять не можем. Идите Крестовый.

— Ветер? — Платон Ушаров уже не пытался сдержать злости.

— Норд-ост, тридцать метров в секунду… Ожидается пятьдесят.

— Я сяду, давайте посадку!.. На борту хирург, у вас тяжелобольной…

Но «Пингвин» твердит свое:

— Идите Крестовый…

— Перестраховщики! — язвительно ответил ему Ушаров.

Но «Пингвин», вероятно, не услышал. «Пингвин» снова пропал.

— Под нами Северный, — спокойно произнес за спиной Ушарова штурман.

Ушаров обернулся к штурману, увидел, что Саша Рокотов, второй пилот, управляющий сейчас машиной, тоже выжидательно смотрит на него.

— На Крестовый! — сказал Ушаров и принялся снова вызывать злополучного «Пингвина».

Прошло какое-то время, прежде чем с земли ответили.

— «Льдина-четырнадцать», я вам сказал… — назидательно начал «Пингвин».

Ушаров перебил его:

— Запишите радиограмму!

— Давайте, — смиренно согласился «Пингвин».

— Северный. Больница. Плотниковой, — отчетливо произнес Ушаров. Секунду он молчал, потом раздельно начал: — Кружусь над Северным. На борту хирург. Посадку не дают. Ухожу Крестовый. Буду зависимости погоды. Злой. Ушак. Все.

— Вас понял, — ответил «Пингвин».

Ушаров уже собирался снять наушники, как услышал сквозь потрескивание английскую речь.

— Ол райт, Ушак-паша! — донесся далекий голос.

Ушаров ничуть не удивился такому приветствию.

Сколько раз, находясь неподалеку от воздушной границы с Аляской, его окликали радисты американских аэродромов. И не просто окликала. Он мог наперед сказать, что последует за этим любезным приветствием.

— Ол райт, Ушак-паша! — повторил американец, полагая, что его не слышат.

— Ну, ну, — иронически произнес Ушаров, — чем ты меня сегодня порадуешь?

— Лети к нам! — последовало предложение. — Такой северный асс, как Ушак-паша, всегда найдет себе подходящее дело в Америке. Твои мальчики могут быть спокойны…

— Слушай, тебе не надоело людям головы морочить? — перебил его по-английски Ушаров.

— Не будь дураком! — вместо ответа продолжал американец.

— А пошел ты… — уже по-русски выругался Ушаров. Он резким движением скинул с головы наушники, передал их Мите.

— Опять Америка шикарную жизнь обещает? — спросил, не поворачиваясь, Саша Рокотов.

— А что им остается делать? — пробасил Ушаров. — Циркачи!

Молоденький бортрадист Митя Ветров (это был его первый рейс после училища) вытаращил на Ушарова глаза: он только сейчас понял, с кем разговаривал его командир.

— Америка?!

Ушаров хлопнул его по плечу, усаживая тем самым в кресло:

— Полетаешь, парень, сам научишься с ними дипломатию поддерживать. А пока лови Крестовый.

Пожалуй, только в эту минуту Ушаров заметил, что хирург спит. Блинов спал, сидя на чемоданчике, где хранился его инструмент, привалясь спиной к дверце кабины. Он спал с открытым ртом, упершись ногами в кресло Саши Рокотова, а головой — в железную дверцу. И, как иногда бывает у спящих людей, выражение лица у Блинова было недовольное и предельно тупое. Вообще Ушаров не любил отрядного хирурга, известного своей нагловатой циничностью, а сейчас он вызвал у него чувство гадливости. Ушаров окликнул его и, дождавшись, когда тот откроет глаза, сказал:

— Северный закрылся, мы идем на Крестовый.

— Закрылся? — равнодушно зевнул хирург.

— Подвиньтесь, Блинов, я пройду, — угрюмо потребовал Ушаров, подступая к дверце, и зачем-то ткнул острым носком туфли в чемоданчик, на котором сидел тучный, не по годам рыхлый Блинов.

Блинов отодвинулся от дверцы, и Ушаров вышел из кабины.

Похоже, что пассажирка собиралась выброситься из самолета: стоит у выхода, в руках держит сумку. Увидев Ушарова, она улыбнулась (и что за способность у людей ни с того ни с сего улыбаться?).

— Опаздываем? — спросила она, показав на свои ручные часы. — Уже пять минут первого.

— Вам не повезло, — сказал Ушаров. — Северный нас не принял.

— Почему?

— Там пурга.

— Так что же, что пурга?

— В пургу, как известно, аэродромы закрываются. Так что встреча с родственниками пока откладывается.

— У меня не родственники, муж там…

— Тем печальнее, — ответил он.

Неожиданно женщина начала часто моргать, в глазах появились слезы.

«Этого еще не хватало», — раздраженно подумал Ушаров. Он приблизился к ней.

— Во-первых, отойдите от двери…

Женщина послушно прошла в нос машины.

— Во-вторых, сядьте…

Она послушно села.

— А в-третьих, сидите и ждите, когда вам скажут выходить.

Он умолк, считая, что пассажирка все поняла, вернулся в кабину.

Самолет шел на высоте трех тысяч метров. Воздух был похож на морскую воду, прильнувшую к широким окнам кабины. Казалось, протяни руку — и черпай ее пригоршнями из моря. Сверху в море таращились крупные звезды. Далеко внизу лежало выстланное облаками дно.

Белые, дымчатые, черные, как отгоревший шлак, облака бежали навстречу друг другу, сталкиваясь, разбивались друг о друга, сходились в кучу, тяжело ворочались и снова уплывали куда-то. Облачное дно было до головокружения шатким, как палуба гигантского корабля в шторм.

Самолет рассекал винтами, разрубал крыльями сердцевину этого моря, раскинувшегося между облаками и звездами. И плыл, плыл один в огромном пространстве, полном покоя и тишины, нарушаемой только рокотом собственных моторов.

А где-то там, за облачным барьером, за этим живым дном воздушного моря билась, неистовствовала пурга.

Саша Рокотов обернулся к Ушарову, стоявшему в раздумье за спинкой пилотского кресла.

— Поведешь?

Ушаров молча кивнул. Рокотов уступил ему место, Ушаров сел в кресло, положил на штурвал руки. Была отличная видимость. Вот они, звезды и созвездия: Полярная, Большой Ковш, Алькор, Дельфин. Вот они, облака: крутые, тяжелые, накрепко отгородившие землю. Вот он, воздух, густо-голубой, бьется о стекло… Хорошо!.. Хорошо, да?

В общем-то, да. А в частности? Невезучий он в частности человек. Так и не придется ему в день своего сорокалетия встретиться с Юлей.

Пурга… Тот, кто не встречался с нею в пути, тот, кто не видел ее своими глазами, кто не ощутил ее своим телом, кто не слышал ее тревожного, пронзительного завывания, кто не чувствовал на лице ее игольчатых уколов, тот, чьих губ ни разу не коснулась ее шершавая, твердая, как наждак, пыль, тот, чья грудь ни разу не обледенела от ее холодного дыхания, — тот никогда не представит себе, что это такое.

Пурга…

Ее надо видеть.

Она рвет метровый лед на море, поднимает на воздух могучие льдины, сталкивает их лбами, громоздит друг на друга.

Пурга…

Она срезает с сопок многопудовые козырьки, гонит к подножью снежные лавины.

Пурга…

Она разбивает оленьи стада, срывает яранги, переворачивает на трассе грузовики.

Пурга…

Ее надо слышать.

Она идет с Ледовитого океана. Тысячи тонн снега несет бешеный ветер. Тысячи тонн снега, переворачиваясь в воздухе, обрушиваются с океана на тундру. Огромный простор вечных льдов, земли и неба кипят, охваченные пургой.

Северный утонул в пурге. Она бьется в окна, в двери, в стены домов. Люди не выходят на стук. Все двери взяты на крепкие засовы.

Пурга мечется по улице, раскачивает провода, трясет телеграфные столбы. «У-у-у-у-у; у-у-у-у», — захлебывается она в стоне.

И свирепеет, свирепеет…

Пурга ломится в дом…

Девять тысяч километров до Москвы. Три тысячи — до Магадана… Ни на одной порядочной карте не нашлось точки для Северного. Тем более для домика заведующего базой. И никто третий в огромном мире не знает, что делают в этом домике двое людей. Никто этого не знает, кроме них самих…

— Ой, как вкусно, — говорит Ася, откусив уголок румяного, еще горячего пирожка. — Честное слово, очень вкусно!

Пироги немного подгорели, но в общем получились ничего. Особенно если их жевать, запивая чаем.

— Видите, а вы хотели от меня сбежать. Лишились бы такой трапезы, — отвечает Тюриков.

Они пьют на кухне чай с пирогами. Странная температура стоит на кухне. У плиты — жара, у дверей — холод. В одном углу от жары потрескалась штукатурка на потолке, другой угол затянут серебряной изморозью. Держишь руки над столом — рукам тепло, поднесешь к окну — замерзают. Под столом мерзнут ноги, хотя они в валенках. А лицу жарко. Несмотря на тройные рамы, занавески на окне ходят ходуном. А в общем неплохо, если учесть, что на дворе такая пуржища.

Ася чувствует себя с Тюриковым непринужденно. И десятый, нет, сотый раз она думает о том, как правильно сделала, что осталась у него. Окажись она сейчас вместе с Бабочкиной, та непременно стала бы пичкать ее всяческими прописными истицами.

— Вот так и живем, — жуя пирог, говорит Лука Семенович. — Пурга, мороз, ночь. А дело не ждет. Верите, забыл, когда книгу в руках держал. Все некогда.

Ася задерживает на нем взгляд. Она не сомневается, ему и вправду некогда. Тюриков здесь год, а сделал столько, сколько за пять лет не сделали его предшественники.

— И ведь что обидно, — тянется он за новым пирогом. — Никто не оценит. Вот сдвинули мы с мертвой точки торговлю в тундре. Думаете, спасибо от колхоза получили? Как бы не так, у Опотче дождешься благодарности! Или — утеплили склады, пять своих упряжек завели. Думаете, в райцентре заметили, похвалили? Написали хоть строчку?

И хотя он вовсе не жалуется, а говорит просто так, даже с веселой лукавинкой в глазах, Асе хочется сделать для него что-то очень хорошее.

— Я обязательно напишу о вашей базе, — говорит она. — И о вас.

Ася не делала секрета из своей поездки. Она еще раньше рассказала Тюрикову о письме, полученном редакцией. Сейчас он вспомнил о нем.

— Ну, скажите, как не злиться? Пишут всякую ерунду.

— Стоит обращать внимание! — говорит Ася. — Еще хватает на свете типов, для которых нет большей радости, как оклеветать другого. И столько еще этих типов, просто не поймешь, откуда они берутся. Будь моя воля, — Ася сжимает кулачок, стучит им по столу, — я бы их всех вот так!

Тюриков смотрит на Асю и весело смеется:

— Я знал, что вы приедете, но не знал, что вы такая, — неожиданно произносит он.

— Какая? — не попинает Ася.

— Вы красивая, — он в упор глядит на нее.

Ася краснеет, ерзает на табуретке, не зная, что ответить. Наконец, решила перевести все в шутку:

— Вы опять делаете мне комплименты. Но я совсем не красивая, может только симпатичная. А потом, откуда вы знали, что именно я приеду?

Странные огоньки, вспыхнувшие до этого в его глазах, пропали.

— Откуда знал? — Он встает, тянется к совку, чтобы подбросить угля, поворачивается к ней от плиты, разводит большие руки, смеется: — Должны же нас когда-нибудь посетить газетчики. А кроме вас, кто мог приехать?

Абсолютно верно. В редакции районной газеты — четверо: шеф, секретарь, литсотрудник, машинистка. Кому мотаться по командировкам, как не литсотруднику, то есть не ей, Асе?

— Вы догадливы, — сказала Ася.

— Хоть это тоже комплимент, но я не обижаюсь, — он смотрит на нее по-прежнему просто и дружески.

Спустя минуту он спрашивает:

— Признайтесь, не было бы этого пасквиля на меня, вы бы не приехали? Я вас, газетчиков, знаю. — Он шутливо грозит ей пальцем. — Напиши вам что-нибудь хорошее, смотришь — десять строчек в газете дали. А сообщат, что там-то и там живет эдакий негодяй, вы сразу туда и целый подвал строчите. Так или нет?

— В общем нет, но бывает и так.

Ася вымыла чашки, поставила в шкафчик посуду. А дальше чем заняться? Посмотрела на часы: девять вечера. Ого, уже десять часов она сидит у Тюрикова! Десять часов назад началась пурга. Конца ей, кажется, не видно. Может, взяться за статью? Нет, сегодня начинать, пожалуй, не стоит. Тогда чем же все-таки заняться?

Тюриков, словно подслушав ее мысли, предлагает:

— Хотите, покажу свое семейство?

Вот и нашлось занятие.

— С удовольствием, — соглашается Ася.

Они перебрались в комнату. Здесь гораздо холоднее. Не один, как на кухне, а два угла комнаты сверху донизу облепила изморозь. Одна стена выходит на север, и в эту степу неистово колотит ветер. Но в комнате уютно. На стенах — две шкуры нерпы, «Девятый вал» Айвазовского. На полу — большущая шкура белого медведя. Кровать покрыта пушистым зеленым одеялом. Шкаф для одежды. Ничего лишнего, и все на своем месте. На письменном столе — лампа под оранжевым абажуром. А рядом с лампой… что это? Да, да, обыкновенная вышивка. На куске полотна, натянутом на легкий обруч, зеленеет тундра, а чуть поодаль, над высокими сопками, повисло оранжевое солнце. Вышивка не закончена, у солнца пока что недостает одного бока, и в том месте, где должен быть бок, торчит игла с коротенькой ниткой в ушке.

Ася переводит удивленный взгляд с вышивки на Тюрикова.

— Это вы?! Ой, как здорово! — Она не в силах скрыть восхищения. — Честное слово, здорово!

— Ерунда, — говорит Тюриков. — Балуюсь на досуге. Совсем не мужское занятие.

— Пусть не мужское, зато какая будет картина! — восторгается Ася. И думает! «Он просто удивительный человек!»

Тюриков немного смущен. Он прячет вышивку в ящик стола и извлекает оттуда пузатый альбом.

— Начиная от дедов, вся родословная здесь, — прихлопывает он рукой по альбому. — Вам объяснять?

— Конечно, иначе не пойму, — отвечает Ася.

Фотографии разместились в хронологическом порядке.

Сперва — коричневые, с виньетками, на плотной бумаге. Дед Тюрикова в молодости. Бабка в молодости. Дед жены, бабка жены. Деды в молодости носили бравые усы. Молодые бабки украшали высокие прически массивными, похожими на вилы гребнями. Потом потянулись отцы и матери по обеим линиям. Они чинно восседали в деревянных-креслах и просто на скамейках, окруженные многочисленными домочадцами. Бумага этих фотографий была попроще, над ними не так усердно трудились ретушеры.

Ася перевернула следующий лист в альбоме. Большеглазая полная женщина в легком платье держала на руках мальчика.

— Жена и сын, — сказал Тюриков.

Мальчик был вылитый отец: крупный, с выпуклым лбом, пухлыми губами.

— Он с мамой летит? — спросила Ася о сыне.

— Нет, остался у бабки, — сказал Тюриков. — Не хочется срывать с занятий. А главное, Запорожье — не Северный, там культуры больше, а заодно и витаминов.

Ася кивнула: да, конечно, ребятам нужны и витамины, и солнце, и речка летом. Хотя на Севере тоже полным-полно детишек: и тех, что здесь родились, и тех, кого привезли сюда родители. И, надо сказать, что все они растут, живут и чувствуют себя неплохо. Но это вовсе не значит, что Тюриков непременно должен забирать в Северный сына. Правда, она не сомневается, что он со временем это сделает. Человек, которого потянула на Север романтика, обязательно захочет приобщить к этой романтике своего Андрюшку или Сережку. А в том, что Тюрикова привела в их края романтика, Ася нисколько не сомневалась. Она выросла на Севере и считала, что все, кто живет здесь или приезжает сюда, приезжают и живут только потому, что влюблены в Север… И потому, что она так считала, она спросила Тюрикова:

— Вы, наверное, теперь жалеете, что так поздно покинули свое Запорожье? Столько лет потеряли. Но я знаю одного человека, — его в пятьдесят забросила сюда романтика, и он говорит, что только здесь стал по-настоящему счастлив.

Тюриков поднял на нее глаза.

— Сколько вам лет, Ася?

— Двадцать.

— Так вот, когда вам будет сорок, вас уже никуда не забросит романтика. — Он помолчал, затем сказал: — А там, черт его знает: может, и романтика.

— Вы отрицаете романтику в сорок и в пятьдесят лет? — удивилась Ася. — Да я знаю столько геологов, полярников…

Тюриков перебил ее:

— Упаси бог! Ну кто бы заставил меня сюда тащиться, если бы не романтика.

— Вот видите! — победоносно воскликнула Ася.

Асе порядком надоело разглядывать фотографии незнакомых людей. И как только Лука Семенович, взяв пустое ведро, пошел в сени за углем, она поспешила закрыть альбом. Одна фотография выпала из альбома, легла на стол оборотной стороной. Крупными размашистыми буквами разбежалась надпись. Ася машинально прочитала ее: «Никите Буренкову. В память о совместном проживании в доме отдыха «Красный луч». Перевернула фотографию. Прислонившись спиной к березе, стоял Тюриков, щурился от солнца. Потом она слова повернула карточку, еще раз перечитала надпись. И ей вдруг стало жалко незнакомого человека Никиту Буренкова, который по неизвестной причине не хранит у себя эту фотографию, предназначавшуюся именно для него.

Громыхнула дверь, вернулся Лука Семенович.

— Разве это честно? — сказала Ася, протянув ему фотографию. — Подписываете на память и оставляете у себя.

Неужели она сказала такое, от чего следует пугаться? А Тюриков, похоже, испугался. Вернее, испугались его глаза. Они вдруг округлились, метнулись по сторонам, прищурились, снова метнулись.

— Что вы на меня так смотрите? — растерялась Ася.

Она поняла, что поступила некрасиво: она не имела права читать надпись на чужой фотографии, да еще лезть со своими умозаключениями.

— Да нет… я так, — ответил наконец Тюриков. — Он уехал раньше срока, Буренков. Не успел отдать.

Фу ты! Выходит, никаких неприятных воспоминаний, связанных с этой карточкой, у Тюрикова нет. Это ей просто показалось, что она огорчила его. Вот дура! Ася облегченно вздохнула.

— Ну и метет, — сказал спустя минуту прежним ровным голосом Тюриков. — В дровник снегу надуло — за день не выгребешь. — Он засыпал в плиту сразу ведро угля, сказал Асе: — Давайте подумаем, как нам размещаться. Вы занимайте кровать, а я на кухне на шкурах устроюсь. Идет?

Ася не стала отказываться от привилегии занять кровать хозяина: все равно Тюриков настоит на своем. Спать она решила не раздеваясь: в свитере и брюках теплее. На кровати было два одеяла, на одно можно лечь, другим укрыться, а сверху еще набросить полушубок. Раз Тюриков собирается спать в меховом мешке, одеяло ему не нужно.

Тюриков внес из сеней несколько оленьих шкур, Ася помогла ему расстелить их на полу, возле плиты. На шкуры положили меховой мешок.

— Вот у вас, Ася, здесь много говорят о культуре, — без всякой связи начал он. — Дескать, сейчас в северных поселках появилась армия интеллигенции. А о том, что эта интеллигенция гнилая, молчат.

— Это как же понимать — гнилая? — Расстилая шкуры, Ася наступила ногой на косу и сердито откинула ее за спину.

— Возьмите наш Северный. Кажется, все есть. Тут вам и врач, и учителя, и председатель колхоза, и завклубом, и библиотекарь, и культармейцы. Все они считаются новой интеллигенцией, проводниками культуры.

— Ну да, — подтвердила Ася, поднимаясь с пола.

— А если заглянуть в корень? — Тюриков все еще сидел на корточках на шкурах и снизу вверх смотрел на Асю. Глаза у него стали сухими, ноздри нервно вздрагивали, губы сжались.

Ася ждала, что он скажет дальше, еще не понимая смысла этого разговора. И Тюриков сказал:

— Врач Плотникова крутит с одним летчиком, а у него, по слухам, семья: жена, дети. У Опотче застрелилась жена… Сам Опотче трех слов не свяжет, а руководит колхозом. Учительница Геутваль родила неизвестно от кого ребенка, а сама воспитывает детей. Секретарь сельсовета — форменная дурочка. Хватит примеров?

— Ой, вы наверное, все преувеличиваете! — ни минуты не задумываясь, ответила Ася. — Все это, наверное, слухи.

— Какие там слухи, — он безнадежно махнул рукой. — Об этом знают и в поселке, и в тундре. А что толку? Вот вам и передовая, здоровая интеллигенция.

— Нет, я не верю, — резко качнула головой Ася.

— Вы не верите, другой не верит, — перебил ее Тюриков, — и ни у кого не хватает смелости вывести их на чистую воду.

— А вы возьмите и выведите, если убеждены, что они такие, — горячо сказала Ася. — Это же неправильно: сидеть и ждать, пока кто-то сделает что-то. Я, например, только так бы поступила. — И она так тряхнула головой, что тяжелая коса чуть было снова не перескочила со спины на грудь. Ася вовремя водворила ее на место.

Тюриков молчал. Он смотрел на раскрасневшуюся, возбужденную Асю и молчал.

— Что же вы не отвечаете? — спросила она.

— Я могу сказать. Вы красивая, Ася. Если бы я был помоложе, влюбился бы.

Она не обиделась, не вспылила, не смутилась. Она по-детски хлопнула серыми глазищами и доверчиво сказала:

— В меня еще никто не влюблялся.

— А вы?

Ася покачала головой. Нет, она тоже не влюблялась. Ни разу. Ни в кого. Есть ребята, которые ей нравятся, но одно дело нравиться, а другое — влюбиться.

Вот какие признания сделала Ася Луке Семеновичу Тюрикову. И, сделав их, не чувствовала никакой неловкости. Во-первых, Тюриков чудесный человек. А во-вторых, с точки зрения своих двадцати лет Тюриков казался Асе не то чтобы очень старым, но далеко не молодым. Во всяком случае, отцу ее подружки Тони тоже сорок лет. И Тоня очень даже запросто посвящает его в свои сердечные дела. И ничего, решительно ничего дурного нет в том, что один из немаловажных Асиных секретов узнал сейчас Тюриков. Видно, так уж по-особому устроены пожилые люди, если те, кто еще очень молод, не задумываясь, открывают им иногда даже самые сокровенные тайны…

— Спокойной ночи, — сказала Ася, направляясь в комнату.

— Спокойной ночи, — ответил ей Тюриков из кухни.

Ася долго не могла уснуть. Мешала не пурга, которая содрогала дом. Уснуть не давали мысли.

«Обязательно расскажу Бабочкиной о разговоре с Тюриковым, — думала она. — Надо же что-то делать, если здесь такой председатель, такая врачиха…»

Последней ее мыслью перед тем как уснуть была мысль о себе: «И почему это я думала, что в меня нельзя по-настоящему влюбиться?.. А вот Тюриков говорит — можно. Говорит — красивая я. Ему-то виднее…»

Пурга ломится на почту.

Чего она хочет? Дать срочную радиограмму в Москву: «Не бойтесь, москвичи, у меня не хватит сил дойти до вас!» Послать «молнию» в Магадан: «Берегитесь, магаданцы, до вас-то уж я доберусь!» Чего она хочет? Чего она ломится в маленький домик почты? Все равно ей не откроют. Все равно никто третий в огромном мире не узнает, что делают в этом домике двое людей. Никто этого не узнает, кроме них самих…

Коля хорошо придумал. Уселся на полу перед открытой дверцей печки и читает. В печке жарко горит уголь. От этого Колины меховые брюки прожарились так, что к ним не притронешься. Тепло коленкам, тепло груди, лицу. К тому же из печки на книжку падает красный свет, и читать гораздо интереснее, чем при обычной электрической лампочке. Электричество он выключил специально, чтобы свет не мешал спать Оле.

Оля спит уже часа два. Руки лежат на столе, голова — на руках. Так и спит. Теперь она может спать хоть целые сутки, хотя и на работе. Кто же в такую пургу придет на почту? Коля отлично знает, что никто сюда не явится, поэтому он давным-давно заложил на засов входную дверь, устроился в Олиной комнате, топит печку и читает. Считается, конечно, что они с Олей дежурят.

Оля не только телефонистка почты, она еще и Колина сестра. Им нередко приходится дежурить в один день и в одни часы. А вот пурга впервые застала их на дежурстве вместе. Сперва Оля тоже читала книжку. Она называется «Алые паруса». Читала, читала, не выдержала и уснула. Что ж особенного — пусть спит, если хочется.

Но сам Коля ни за что не уснул бы, пока не дочитал. Тем более такую книжку, как «Алые паруса». Коля сам живет на берегу моря, сам не раз ходил в море на вельботе. Но разве их море сравнишь с теми морями, что в книжке? Те моря теплые, вода в них голубая, люди ходят по берегу босиком, и им нисколечко не холодно.

А разве есть в их Северном такие смелые капитаны, как капитан Грэй? Ну, есть в колхозе бригадир Тантикин. Ходит в море на моржей. Летом его вельбот попал в сильный шторм. Тантикин не растерялся: и вельбот привел к берегу и убитого моржа притащил на буксире. Но Тантикин — не капитан Грэй.

Или разве есть у них в поселке такие девушки, как Ассоль?

Очень обидно, что Оля уснула, не дочитав такую книжку.

Книжка, которая лежит у Коли на коленях, тоже интересная. В тайгу приехали комсомольцы и строят город. Разбили палатки среди деревьев и целыми днями пилят лес. Один из парней — Глеб Скворцов — пошел охотиться, его застала в лесу гроза, он заблудился. И вот весь палаточный городок отправился искать Глеба. Одну группу повел плотник Миша Скворцов — брат Глеба. Люди сутки бродили по тайге. Многие ни с чем вернулись в городок. Не возвращались только ребята, которых повел Миша. Они пришли только на третий день, но с ними был и Глеб.

Коля перевернул страницу, задумался. Он всегда подолгу думает, когда читает книжку.

Вот тайга. А какая она? И как она шумит? Так же, как сейчас шумит за стеной пурга или сильней? И как выглядят живые деревья? Кто выше, сосна, береза или дуб? И как они пахнут?

Только один раз в жизни Коля видел настоящее дерево: елку. Ее привезли осенью в поселок пароходом, потом поставили на Новый год в клубе, украсила игрушками. Тогда многие чукчи приезжали из тундры поглядеть на живое дерево. Седые старики удивленно открывали рты, ощупывали и нюхали колючие зеленые иглы так же подозрительно, как это делал вначале Коля.

А других деревьев Коля не видел.

И еще он думал. Как это можно жить среди деревьев? Выйдешь из дома, а назад дорогу не найдешь. Ведь все деревья похожи, кругом ничего не видно. Не то, что в тундре, когда все вокруг открыто. Или почему это у русских бывают одинаковые фамилии? Вот Глеб Скворцов. И брат у него Скворцов. Они с Олей тоже брат и сестра, но он — Какля, а она — Каляны. Нет, если вся семья будет иметь одну фамилию, так можно всех перепутать. Правда, у всех русских есть имена, а многие чукчи, особенно старики, имен не имеют. Но все-таки надо давать людям разные фамилии. Так уж наверняка никого ни с кем не перепутаешь.

Коля перевернул еще одну страничку. Опять задумался.

Пожалуй, не стоит ему учиться на капитана. Пожалуй, напрасно еще вчера он видел себя в морской шинели, точь-в-точь такой, как носит командир танкера, который ходит к ним на почту за письмами. Чтоб быть капитаном, надо долго учиться. Опять иди в седьмой класс, потом кончай десятилетку, потом — училище. А он не любит математики: всегда были тройки. Нет, когда тебе уже скоро шестнадцать лет, тут надо спешить. И самое верное дело — стать хорошим охотником. Если стать хорошим охотником и поймать много песцов, могут послать в Москву на сельскохозяйственную выставку. Ездил же в Москву его сосед — охотник Кергин! А в Москве — деревья живые, с запахом. По дороге до Москвы тайга. Увидишь и сосны, и березы, и дубы. Если ехать поездом, можно выйти на остановке и потрогать руками кору и листья. Да, лучше всего так и надо сделать: идти летом в колхоз, в бригаду охотников. Теперь уже Опотче не скажет ему, как осенью, «мало лет». Тогда, может, было мало, а теперь на целый год прибавилось.

Если хорошенько разобраться, то самая лучшая специальность в их поселке все-таки охотник. Ну, например, Оля. Она телефонистка. А что особенного? Зря он когда-то ей завидовал. Сиди все время за столом и передавай в трубку радиограммы, которые тебе приносят. Или записывай радиограммы, когда их передают с аэродрома радисты. Еще бы на аппарате передавать, а то — в телефонную трубку. В одном он завидует Оле: ей целых девятнадцать лет. Тут никто не скажет: мало.

— А ты сидишь еще?

Коля вздрогнул от неожиданного голоса.

— Спи лучше, — сонным голосом сказала ему Оля. — Хочешь, мы на столе вдвоем ляжем?

— Я читаю, — ответил Коля.

— А я на столе лягу. Если сидеть и спать, шея болит.

Оля зажгла керосиновую лампу, потому что электричество давно отключили, начала собирать со стола бумажки. В комнате стало совсем не так, как раньше. Красный свет, падавший на книжку, пропал. Уголь в печке сразу побледнел, и Колины мечты тут же куда-то убежали.

— Ай-я-яй, — сказала Оля. — Как же так? Давно радиограмма пришла — и лежит. Катя дежурство сдала и не сказала. — Оля держала в руках радиограмму.

— Кому пришла? — спросил Коля.

— В больницу, доктору.

Коля подошел к сестре. Та вертела в руке запечатанную по всем правилам радиограмму: только адрес виден.

— Почитаем, — сказала Оля, — может, не очень важная. — И она царапнула ногтем по ленточке, склеивавшей радиограмму.

— Нельзя, — решительно сказал Коля. — Чужие новости читать нельзя.

Сестра удивленно посмотрела на него.

— Почему нельзя? А если бы я принимала?

— Ты не принимала, поэтому нельзя.

Не слушая его, Оля разорвала ленточку. В тот же миг Коля выхватил у нее бумажку, сунул за пазуху. Узкие черные глаза его стали вдруг злыми, огнистыми.

— Нельзя читать! — крикнул он. — Это важная новость! Сама забыла, а доктор ждет! Я там был, знаю: они самолет ждут!

— Самолет? — Оля засмеялась. — Кто прилетит сейчас? Такая пурга три дня идет. В такую пургу лучше печку топить и спать.

И тут Коля вспомнил: доктор говорила об угле. Доктор говорила, что в больнице кончается уголь, осталось совсем мало. Доктор собиралась идти в правление, договариваться, чтобы привезли уголь. Но она, конечно, не успела, потому что началась пурга. Как же так? Он сидит, читает, а там, может, все замерзают. Там девушка, за которой так и не пришел самолет.

— Оля, — как-то жалобно сказал Коля. — У доктора нет угля. Там очень больная девушка… Я возьму мешок в кладовке, отвезу…

— Сейчас?!

— А если больная девушка замерзнет? — спросил он.

— Ты не дойдешь.

— В коридоре — нарты. Если положить уголь на нарты и толкать…

— Ты не дойдешь, — упрямо повторила сестра.

«Если не дойду — не стану хорошим охотником, — вдруг подумал Коля. — Если не дойду — не увижу тайгу и деревья». И он спокойно, с упорством настоящего мужчины сказал:

— Я дойду. Только ты помоги мне насыпать уголь в мешок.

— Слышишь? — Оля скосила глаза на печку.

Можно было и не показывать. Выло не только в печке. Выло на чердаке, и казалось, что там бегают олени, стучат в потолок копытами. Выло за окном, а по стенам кто-то все время колотил палками, будто выбивал тяжелые медвежьи шкуры.

— Женщины всегда боятся, — неожиданно сказал Коля. — В тайге, когда идет гроза, тоже страшно. Но мужчины не боятся. Иди и помоги мне взять уголь.

Оля смотрела на брата. И когда это он так вытянулся? Уже выше нее! Совсем недавно у него были узкие, костлявые плечи. Теперь плечи залезли прямо в рукава пиджачка, а воротник рубашки совсем не сходится на шее. Неужели ее брат уже настоящий мужчина?

— Я сейчас, — сказала Оля. — Я наберу тебе угля.

Пурга ломится в гостиницу…

Вот-вот она высадит окна. Вот-вот снимет с петель двери. Вот-вот прошибет своим ледяным лбом стены. Вот-вот она разбудит людей. Но умаявшиеся в дороге люди крепко спят.

Спит бабушка в теплой кацавейке. Спит ее дочь, чья-то молодая жена. Спит туго запеленатый сынишка бабушкиной дочери. Спит начальник автобазы, возвращающийся из отпуска. Спит ответственный торговый работник, летавший по делам в Москву. Спят, забыв о пурге, все обитатели гостиницы. Спят все, кроме двоих. И пока все спят, никто третий в огромном мире не знает, что делают эти двое. Никто этого не знает, кроме них самих…

— …Туп… туп… туп… туп…

Шаги удаляются от двери. Минута — и снова под дверью:

— Туп, туп… Туп, туп…

«Чертов грузин! — мысленно ругается Редька. — Все пассажиры как пассажиры: устроились себе и спят. А этот — третий час шатается по коридору.

При каждом «туп, туп» Редька оглядывается на дверь, ждет, пока удалятся шаги, и снова берется за бумаги. В кои веки выдался у него свободный день — (спасибо пурге!), — в кои веки решил привести в порядок свое бумажное хозяйство: проверить счета, накладные, составить нужные заявки, а тут — радуйтесь! От этого «туп, туп» уже трещит голова и нет никакой возможности сосредоточиться.

— Туп, туп… Туп, туп…

Тарас Тарасович поднимается, выходит из комнаты.

Спина грузина — в глухом конце коридора. Редька идет в другой конец коридора — на кухню. Смотрит на термометр, торчащий из котла. В доме водяное отопление. Неплохо — девяносто градусов. Заглядывает в топку. Тоже неплохо: пламя гудит вовсю, низ котла охвачен голубыми языками.

«Видать, кочегарил», — думает Редька о грузине.

В коридоре они сталкиваются.

— Товарищ Борода…

— Вы бы отдыхали, гражданин, — как можно вежливее говорит Редька. — Люди уже спят давно.

— Зачем спать? — искренне удивляется грузин. — Дома моя мама сейчас обед собирает, чахохбили на стол ставит, думает: где мой Ясон, мальчик дорогой?

— Волнуется мама? — покоренный открытой улыбкой Ясона, любопытствует Редька.

— Разве есть на свете мама, которая не волнуется о своем мальчике?

И вдруг Ясон изменил тему:

— Товарищ Борода, — он взмахнул рукой, и его часы, сдвинутые на запястье, очутились перед глазами Редьки, — через пять минут десять. Отбросить десять — получаем двенадцать. В Москве куранты бьют. У тебя приемник есть, зови меня последние известия слушать. — И, не дожидаясь приглашения, Ясон взялся за ручку двери.

В приемнике трещало и скрипело. Совсем глухо, будто со дна пропасти долетали голоса дикторов: мужской и женский.

— …В Кустанайском крае идут дожди, совхозы продолжают вывозить на элеваторы хлеб…

— Бригада солистов Большого театра выехала с гастролями на БАМ.

— …В Киев прибыла польская делегация. В первый день посетила. Софийский собор, в оперном театре слушала «Богдана Хмельницкого».

Сообщение о делах в стране сменила зарубежная информация. Москва, очень далекая, еле слышимая Москва передавала о том, что делается в мире…

— Да-а-а, — произнес Редька, потихоньку теребя бороду. — Неспокойно живется на земле. — Помолчал. — Не дай бог атомная начнется, одна пыль от нас останется.

— Зачем начнется? — Ясон потряс копной смоляных волос. — Совсем не начнется. Во всяком случае, я не хочу, чтоб начиналась. Ты тоже не хочешь. Раз никто не хочет — значит, не будет.

— Так-то оно так, — неторопливо промолвил Редька. — Только еще никто не спрашивал у противника разрешения начать войну. И ни в какие времена противники не согласовывали вопрос о ее начале. Бухнут — значит, началась.

— Извини меня, товарищ Борода, — сказал Ясон, — я не люблю о войне говорить. Лучше песню слушать.

Ясон крутнул регулятор, и приемник неожиданно ворвалась громкая музыка. Ясон прищелкнул языком, прикрыл глаза, мечтательно протянул:

— «Аида»… Красивая музыка!

Он перевел регулятор, звук стал тише. И долго сидел, не шевелясь, закрыв глаза, слушал.

Когда замерли последние аккорды и приемник зашипел, точно в середине его жарилась на сковороде картошка, Ясон открыл глаза, поднялся.

— Люблю оперу, — негромко сказал Ясон. — Море звуков. Нырнешь, а дна нет. — И вдруг, будто очнувшись, весело произнес: — Верь мне, товарищ Борода, все люди против атомной. Значит, не позволят начать.

— А ты сиди, — неожиданно для самого себя сказал Редька. — Рано еще спать.

— Спать не буду, — ответил Ясон. — Лежать буду, думать. — Он протянул Редьке руку. — Спасибо за известия.

У порога Ясон остановился:

— Скажи, пожалуйста, сколько такая пурга будет?

— Чукчи так говорят, — охотно откликнулся Редька. — Не ушла к концу третьих суток, прибавляй еще трое суток. Не ушла к концу шестых — накинь еще трое. На десятый день обязательно пропадет. Но будем надеяться, что эта больше трех дней не продержится. Сразу вас и отправим, задерживать не станем.

— Зачем сразу? — Ясон отошел от порога. — Держи хоть целый день! Мне в больницу идти надо, Юлию Плотникову видеть. Ты задержи самолет, пожалуйста.

Редька улыбнулся в бороду — ему явно начинал нравиться этот чудаковатый парень, — развел руками:

— Ничего не поделаешь: это не мое право.

— По-твоему, я в Северном буду — Юлю не увижу!

— По-моему, так.

— Ты, товарищ Борода, не знаешь Ясона Бараташвили. — Ясон заметно волновался.

— Не знаю, — подтвердил Редька.

— Ясон получил сорок дней отпуска. И Ясон сказал маме: у тебя есть сын Коста, мой младший брат. Коста служит в армии и не имеет отпуска. Я полечу к Коста посмотреть, как он живет и служит. Моя мама всегда плачет, когда дети собираются в дорогу, даже если дети едут к бабушке Сулико за двадцать километров от Тбилиси. Этот раз мама плакала всю неделю. Но я уехал. Отпуск имею сорок дней, прошло десять. Я не полечу этим самолетом. Отдыхай, товарищ Борода.

И, произнеся такую речь, Ясон Бараташвили ушел.

Борода вернулся к своим бумагам. Посидел, посидел, подошел к двери, прислушался: шагов не слышно.

«Ай да грузин! — подумал он. — С Кавказа на Чукотку к брату в гости! Это вам не фокус-мокус!»

Он снова сел за свои счета и квитанции. Но он настолько привык к шагам за дверью, что теперь ему не работалось без них.

Пурга ломится в дом Опотче…

Быть может, она мстит хозяину за то, что он не поехал в тундру — уж там бы она расправилась с ним! Быть может, она просто пытается выманить его на улицу и там, на улице, доказать, насколько она сильнее его? А возможно, ей хочется ворваться в двери, чтоб увидеть, что делают люди, которых она пленила в этом крошечном домике?

Пурга ломится в дом Опотче. И никто третий во всем огромном мире не знает, чем заняты здесь два человека. Никто не знает, кроме них самих…

Что он за человек, Опотче, председатель?

Бабочкина сидит с ним целый день в одной комнате, и за весь день Опотче произнес не больше десяти фраз.

«Что он за человек?»

Все анкетные сведения о нем Ася Николаевна знает. Перед тем как выехать, читала в райкоме его учетную карточку и биографию. Ему тридцать три, в детстве был пастухом. Только в пятнадцать сел за букварь. За тринадцать лет окончил две школы: семилетку и школу партийных кадров. В партии пять лет. Три года — председатель. В этом колхозе год. До этого жил в соседнем районе. К ним перевелся не из каприза, не из прихоти. Позапрошлым летом вельбот, на котором он возвращался с женой и сыном из бригады в поселок, напоролся на льдину (случилось это под утро, когда на вельботе все уснули, в том числе и моторист). Вельбот рассекло надвое, люди очутились в воде. Спаслось только трое из десяти, Жена и сын погибли вместе с другими. Через полгода Опотче попросился в их район. Вот, пожалуй, и все, что знала о нем Бабочкина.

Ну, а что он за человек?

Она сидит с ним целый день, и весь день он молчит.

— Как же вы хотели уехать, получив мою радиограмму?

— Надо ехать, я обещал, — услышала она скупой ответ.— В сопках три стада, туда Горохов вчера поехал, молодой зоотехник, недавно в колхозе, помочь надо.

— Но можно на день-два отложить инвентаризацию.

— За два дня олени съедят там ягель. Какой смысл тянуть с подсчетом?

— А когда же вы собираетесь проводить отчетно-выборное?

— В субботу, как решили.

— Придется выехать в бригады?

— Нет. Пастухи к усадьбе приведут на забой стада. Все соберутся на усадьбе.

— Да, но надо же как следует подготовиться к собранию.

— У нас все готово.

Этот разговор состоялся в первые минуты после того, как пурга втолкнула ее в дом Опотче. С тех пор она не раз пыталась заговорить с ним. Он отвечает односложно: «да», «нет», «не знаю», «хорошо», «плохо».

— Долго может продолжаться пурга?

— Не знаю.

— Как у вас с торговлей в бригадах?

— Хорошо.

— Болеют олени копыткой?

— Нет.

— Как идет охота на песца?

— Хорошо.

— А как с летней охотой на моржей?

— Было плохо.

После таких ответов пропадает желание спрашивать.

…Дом разделен на две половины: одна — председателю, другая — зоотехнику Горохову. Перегородка в доме тонкая, слышно, как у зоотехника все время плачет ребенок.

Дом разделен не поровну: у зоотехника Горохова — комната и кухня, у Опотче — всего лишь одна комната. В этой кухне-комнате одно окно. Внутренняя рама не оклеена, поэтому из щелей не только дует, но и сыплет снегом. На подоконнике полно снегу. Страшным холодом несет с потолка. И дверь в сени ничем не обита, в нее дует. Словом, кухня-комната продувается насквозь. Продувается так, что на полке не умолкает звон посуды.

Но хотя хозяин, как видно, не очень позаботился утеплить свое жилище, у него есть все, что необходимо для более или менее приличной жизни: кровать, стол, этажерка, приемник, веник у порога, посудная полка и плита. Плита, правда, неуклюжая — чуть ли не в полкомнаты. В один прием она пожирает два ведра угля, а теплом не балует. Возможно, если бы не выдувало…

Ася Николаевна устроилась на табуретке возле приемника. Взяла первую попавшуюся книгу с этажерки, раскрыла, но читать не читает. На плечи наброшен полушубок, хотя от плиты до приемника два шага.

Опотче сидит на полу у самых дверей, строгает ножом короткие толстые палочки — копылья для нарт. Он в меховых брюках, торбасах и легкой кухлянке. Даже у самых дверей в такой одежде холод не проймет. У него широкое коричневое лицо, скуластое, гладкое. Узкие, совсем черные глаза и такие же черные, прямые волосы. Широковатый, но в общем-то правильный нос, по-мальчишески припухлые губы. Голова у него наклонена сейчас вниз, волосы свисают над глазами.

Бабочкина то и дело бросает взгляд на председателя. Странный перед нею человек.

Еще днем она показала ему письма, поступившие в райком. Не много, не мало — четыре письма. Под каждым — по десять, двадцать подписей. Кое-где вместо подписей — крестики и чернильные отпечатки пальцев — роспись неграмотных. В чем обвиняли письма? В невежестве (грубый, нечуткий), в обмане (уменьшает пастухам заработки), в очковтирательстве (в пургу пропало стадо, а олени значатся в отчетах), в отлынивании от дела (на усадьбе не бывает, сидит в тундре, в бригаде каких-то дальних родственников).

Бабочкина внимательно следила за выражением лица председателя, когда тот читал письма. Выражение было безучастным, ни холодно, мол, ни жарко. Так же безучастно он вернул ей письма, сказал:

— Проверяйте. Если правда, в партии меня держать нельзя. — И добавил: — Председателем тоже.

Прошло не меньше часа, прежде чем Опотче сказал:

— Есть в письме подпись бригадира Тагро. Он на усадьбу при мне не приезжал. Сейчас только стадо сюда ведет. Есть подпись его жены, она неграмотная. Как могли они расписаться?

Больше он об этом не вспоминал. А Бабочкина тогда же подумала: «Поговорю с каждым, кто подписывался». Решила потому, что до этого у нее было совсем иное мнение: прочитать письма прямо на собрании, пусть люди встают и говорят открыто, пусть сами все решают. Пусть решают, может ли быть вот таким председатель.

Бабочкина снова взглянула на Опотче. Поза его оставалась неизменной.

«Интересно, мы всю ночь так молча и просидим: он — у дверей, я — на табуретке? Абсолютно непонятный человек».

— Давайте включим приемник, — предложила она и тут же подумала: «Как я раньше не догадалась?»

Опотче кивнул, не поднимая головы: дескать, согласен.

И на коротких и на длинных волнах Москва отвечала сплошным хрипом. Минск, Киев, Ленинград — такой же треск, гудение, писк. Попался Магадан. Слышимость была вполне хорошей, но магаданский диктор тут же любезно сообщил дорогим слушателям, что передача закончена.

Ася Николаевна водила по шкале волосок: слева — вправо, справа — влево. Простуженные голоса певцов, сиплая чужая речь, искаженная музыка сменяли друг друга. Ни одна станция не прослушивалась нормально. В водовороте звуков на мгновенье прорезалась русская речь и пропала.

Бабочкина повела волосок назад, отыскивая потерявшуюся станцию. Нашла. В первую секунду ничего не поняла: слова русские, а произношение явно чужое. Потом догадалась: «Голос Америки». Выключать не стала, решила послушать.

Гортанным голосом, нажимая на каждое слово и напропалую искажая ударения, какая-то женщина поведывала миру о судьбе некой Мэри — своей подруги.

Сперва Ася Николаевна равнодушно слушала наивную до глупости историю Мэри, но чем дальше развивались события, тем становилось ей смешнее.

— Моя подруга Мэри, — сообщала рассказчица, — имела очаровательную квартирку. Муж Мэри — Говард писал очень маленькие труды по экономике, из-за чего семья жила в полном достатке. По вдруг в одни прекрасный день мою подругу постигло несчастье. Говард погиб в авиакатастрофе.

Вот тут-то и началось главное. Захлебываясь от восхищения, она пустилась перечислять все блага, которые свалились на Мэри после смерти мужа.

— Поскольку Говард незадолго до смерти купил шикарный автомобиль, который выгодно застраховал, Мэри получила солидную сумму по страховке! Кроме того, Говард имел голову, чтобы застраховать свой последний маленький труд. И Мэри снова получила деньги. Если учесть, что жизнь Говарда тоже была застрахована, Мэри опять получила деньги. Владельцы авиационной компании не забыли мою подругу: они уплатили ей за смерть Говарда. Таким образом, мы имеем, что бюджет Мэри после смерти мужа увеличился. Театры, кинематограф и рестораны — к ее услугам. И моя подруга не теряет времени.

После такого заявления она оставила Мэри в покое и принялась за ее детей.

— Старший из этих двух чудесных мальчиков — Джон, — вещала она. — Он собирается поступить в колледж. Что будет иметь Джон, если бог поможет ему попасть в колледж? Он, может, выхлопочет себе стипендию. Но если Джон не получит стипендии, у него есть еще один выход: хлопотать о временной денежной помощи из средств, которые жертвуют студентам богатые дома. Если же и это не удастся, есть третий выход. Он находится в том, чтобы никогда не вешать нос и не терять надежду. Я уверена, что Джон использует все три выхода.

Ася Николаевна не выдержала и рассмеялась. Опотче поднял на нее глаза, убрал рукой со лба волосы. Он тоже улыбался — впервые в этот день.

— Самый верный выход у Джона — третий, — сказал он. Встал с пола, стряхнул с кухлянки и брюк древесную стружку.

— А ведь это преподносится под маркой: «Завидуйте американцам!», — сказала Бабочкина, выключая приемник.

— Пускай им нерпы завидуют, — ответил Опотче. Потом сказал, показав на кровать: — Вам спать надо.

«А где он устроится?» — подумала Бабочкина.

Опотче будто подслушал вопрос.

— Я, однако, до утра провожусь с ними, — он кивнул в сторону копыльев.

Лед, который поставили в кастрюле на плиту, успел растаять. Опотче налил в кружку тепловатой воды, выпил и уселся на прежнее место.

«Вот это любезность! — подумала Бабочкина. — Возможно, он думает, что я могу при нем раздеваться?..»

А спать ей в самом деле хотелось. Веки отяжелели, слипались. Будильник на столе показывал час ночи. Она поднялась и вдруг сказала:

— Я действительно лягу. Но вы отвернитесь, пожалуйста.

Опотче неожиданно смутился. Даже когда поднимался с полу (она все еще стояла у плиты), не смотрел в ее сторону. А поднявшись, сказал:

— Извините, совсем не догадался, — и вышел в сени.

Бабочкина не слышала, когда он вернулся в комнату.

Уже засыпая, она подумала о том же, о чем думала весь день:

«Что он за человек, Опотче?»

И еще подумала; Верочка Репелетыне говорила о каком-то моряке. Он здесь и он ее знает. Кто бы это?

За стеной по-прежнему плакал ребенок. Но она уже ничего де слышала.

Пурга ломится в больницу…

Она оцепила дом, таранит его бревенчатые степы. Темным пятнышком мелькает в сонме пурги домишко больницы. Девять тысяч километров до Москвы… Три тысячи — до Магадана… Много! Даже до Крестового целая тысяча километров! И ниоткуда — ни из Москвы, ни из Магадана, ни из Крестового — не придет сегодня помощь. И нигде — ни в Москве, ни в Магадане, ни в Крестовом — не узнают, что делают люди, запертые пургой в больнице. Никто не узнает, кроме них самих…

«Какой идиотизм! Кто придумал эту дурацкую специальность терапевта?! В городе, в клинике — ладно, а здесь?! Врач — и не способен оперировать!..»

И тут же другая мысль:

«Не завезла уголь… уголь кончается… Хозяйка!..»

А на смену ей третья, мучительная, острая, как боль:

«Что делать?!»

Мысли теснились одна за другой.

Да, операция аппендицита — самая легкая. Но это в клинике, в больнице, где есть хирург. Тридцать минут, сорок, самое большее час — и наложены швы. Три дня — и человек поднимается с постели. Шесть дней — сняли швы. На девятый — выписывают. «Спасибо, доктор, большое спасибо, до свидания!» Свидание, как правило, не повторяется.

Но Юля помнила один случай. Кажется, она уже была на четвертом курсе. Как-то утром ее разбудил плач в коридоре. Набросила халат, вышла. У соседки Анны Антоновны были красные глаза, лицо — в слезах. Она прижимала к груди телеграмму, бессмысленно повторяла одну и ту же фразу: «Толик, сыночек… сыночек мой!..» Потом Юля читала эту телеграмму: «Горечью сообщаем ваш сын Анатолий скончался после операции аппендицита». Тогда у Юли не укладывалось в сознании: как мог сильный, крепкий Анатолий погибнуть от такого пустяка? Позже Анна Антоновна ездила куда-то на Камчатку, где работал до смерти сын, выяснила подробности. Его оперировал во время приступа терапевт — единственный врач на маленьком прииске. Неумелая операция закончилась трагически. Тогда же Юлин отец, такой же терапевт, как и она, сказал ей: «Терапевт может брать в руки скальпель только в одном случае — если уверен в себе. Если у него сто шансов на успех».

Если уверен в себе… А она, уверена она в себе? Когда-то на практике она оперировала больного с аппендицитом. Но рядом были ведущий хирург, операционная сестра…

Юля стояла у печки в пальто, в валенках, в рукавицах. Печка в крохотной комнатенке, служившей ей жильем, была холодная. Последний мешок угля, который наскребли в дровнике, она распорядилась отнести в палату. Сейчас от угля осталась половина. Хорошо, если хватит до утра.

Через несколько часов после того как перегорело в печке, в комнате не осталось и признаков тепла. На столе стояла кружка с водой — сейчас в ней лед. В чернильницу была воткнута ручка — ее уже не выдернешь. Спичечная коробка примерзла к подоконнику. Шкаф покрылся изморозью.

Раздеться и лечь в постель невозможно. Для этого нужно снять пальто, валенки, а снять их тоже невозможно.

«Завтра такой же холод будет в палате…» — думает Юля.

Палата — единственная комната в доме, где сейчас тепло. Там можно сбросить пальто и платок, даже можно устроиться на ночь на свободной койке. Но Юля не пойдет туда. Не пойдет, потому что больше не может выдерживать взгляда прораба Акинфова. Стоило ей зайти в палату, как прораб поднимал на нее глаза. И молча смотрел минуту, другую. Так смотрят только на преступника.

Когда стало ясно, что самолета не будет, он спросил:

— Значит вы, — он сознательно нажал на «вы», — сделаете операцию?

— Еще есть время, подождем, — ответила она, стараясь быть спокойной.

Взгляд Акинфова стал тяжелым.

— Сколько вам лет? — спросил он.

Она ответила.

— В сорок втором, в партизанах, разведчику разорвало миной ногу. Началась гангрена. Я сделал ему операцию: обыкновенной ножовкой отпилил ступню. Парень остался жив. Тогда мне было девятнадцать — на шесть лет меньше, чем вам.

— Все могло кончиться иначе, — сказала она.

— Возможно, — отмстил Акинфов. — Я это знал, хотя и не был врачом.

После этого она еще несколько раз заходила в палату. Иногда Люся, услышав шаги, открывала глаза. Как и раньше, пыталась улыбнуться.

К вечеру Люсе стало лучше — обманчивое состояние, вызванное частыми уколами. Этого могли не понимать Люся и Акинфов, но она знала: ждать можно только до завтра. Завтра нужна операция: утром, самое позднее — днем. Завтра вечером, возможно, будет уже поздно.

«Что делать?..» — в сотый раз мучительно спрашивала себя Юля.

Кто-то вышел из палаты в коридор.

«Сестра, — решила Юля. — Наверное, за мной…»

Она пошла к двери и столкнулась на пороге с Акинфовым. Юля отступила назад, позволяя ему войти в комнату. Возможно, ей показалось, будто на лице прораба мелькнуло недоумение: то ли от того, что она так одета, то ли его удивил иней, покрывший все вещи. Но в следующую секунду лицо Акинфова снова стало непроницаемо-жестким.

— Где в этом поселке уголь свален? — спросил он ее.

Юля сразу догадалась о его намерении. И все-таки она зачем-то уточнила:

— Вы хотите идти за углем? В пургу и среди ночи?

Акинфов не пощадил ее:

— Когда заведующая оставляет больницу без топлива, его надо доставать другим.

Юля почувствовала, что ее охватывает злость. Что он, собственно, хочет от нее? В чем он пытается ее обвинить?

И по какому праву он так разговаривает с нею?

— Уголь свален на берегу моря. От больницы — четыреста метров. Если пурга не собьет вас прямо у дома и если вы найдете дорогу — принесете. Да, сперва его надо отколоть от глыбы. В хорошее время на это уходило два-три часа. Лома у меня нет.

— Вы думаете…

— Думаю, — решительно перебила она, — что вы никуда не пойдете. До утра угля для палаты хватит.

Кажется, в его глазах мелькнуло прежнее удивление. Мелькнуло и пропало.

— Честно говоря, — сказал он после паузы, жестко выговаривая слова, — я бы не сидел здесь на вашем месте. Залезть в нору и не показывать носа — мало радости для вас и для других.

Он повернулся и ушел. Так же неторопливо, грузно ступая, как и появился.

Пусть идет! Пусть думает, что хочет! Она не собирается ничего ему доказывать!.. И какие она может привести доказательства! Сказать ему, что ее уважают в поселке? А уважают ли? Ведь всякое уважение — вещь относительная! Крикнуть ему, что он врет — она не сидит, прикованная к больнице!.. Но разве ее выезды в тундру такая уж великая заслуга? Будь на ее месте другой врач, он делал бы то же самое. Когда в бригаде умирала роженица, другой точно так же пошел бы к ней. Другой, возможно, не так бы, как она, изнемог, переходя через сопки, чтобы попасть к больной. Другой тоже спас бы женщину…

Что ему скажешь, этому прорабу, если он прав?

Юля присела на кровать, беспомощно опустила руки. В комнате стало еще холоднее. Снег свободно проникал через трубу в печку, сыпался на пол из поддувала. «Взг-взг-взг», — визжала под окном пурга. «У-у-у-у-о-о-х», — стонало на крыше.

Воротник пальто у подбородка покрылся льдинками — от теплого дыхания.

Юля провела варежкой по воротнику — льдинки не отставали. Она оторвала одну льдинку вместе с комочком меха, положила на стол. Оторвала еще одну льдинку, еще…

«Что делать? Что дел…»

Она выщипывала с воротника кусочки меха с дрожащими на концах крохотными льдинками, аккуратно складывала их на столе, одну к одной, одну к одной. Потом открыла шкаф, из стопки книг взяла одну. Посмотрела оглавление. Раздел «Хирургия брюшной полости» начинался на 145-и странице.

Часы показывали три ночи, когда она поднялась и пошла в палату.

Люся спала. Даже при скупом свете керосиновой лампы, забранной в оранжевый колпак, было видно, как бледно лицо девушки. Ни кровинки не было в лице. Одеяло на груди лежало неподвижно, будто и не дышит под ним человек.

Акинфов покинул свое обычное место: сидел перед открытой дверцей печки на перевернутой табуретке. Локти уперлись в колени, широченные ладони подпирали лицо.

Он повернул к ней голову. Слабый свет не позволял увидеть выражение его глаз.

— Если к утру пурга не кончится, — сказала Юля, — буду оперировать сама.

Акинфов как-то дернулся, словно хотел встать, но неожиданно передумал. Потом резко кивнул ей, точно выразил согласие.

Сестра, дремавшая на стуле в другом конце палаты, оторвала от тумбочки голову, сонно спросила: «Вы меня?» — и тут же поднялась, подошла к печке.

Юля взяла стоявшую рядом табуретку, тоже понесла ее к печке, села рядом с Акинфовым. У печки лежал мешок с углем.

«Ведра два осталось», — определила на глаз Юля и начала расстегивать пуговицы на пальто.

Здесь пальто было ни к чему.

Пурга несется с Ледовитого океана. От самого полюса тянет снежную дорогу. Не счесть километров этой дороги! Не взвесить тучи снега, переворачивающиеся над землей!

Ветер и снег…

Снег и ветер…

И ничего другого не существует больше на свете.

Пурга бушует в Северном. Ухватив за горло дома, трясет их деревянное тело. Заталкивает поглубже в трубы дым, забивает в топках огонь. Тарабанит разбойным стуком в окна, ломится в двери тяжелым плечом сугробов. Сотнями пьяных голосов горланит на улице песни. И не прогонишь ее, не укротишь.

Пурга бушует в Северном. Все, что плохо лежало, — выметено из поселка. Все, что непрочно держалось, — сорвано, унесено в тундру.

Пурга бушует в темноте полярной ночи. Где дома, где сугробы, где столбы — не разберешь. Все исчезло, перепуталось в сплошном водовороте ветра, снега, тьмы…

Но что это за пятно чернеет, придавленное к сугробу? Вот пятно шевельнулось, распалось надвое, и два пятна двинулись вперед.

Это человек ползет по снегу, толкая впереди себя нарты. Голову он просунул под нарты, одной рукой упирается в снег, другой держится за полоз. Метр… еще метр… А пурга следит за человеком, не отстает от него. Она позволяет ему проползти только эти два метра. Потом она кидается под нарты, переворачивает их, вдавливает человека лицом в снег. И сразу отстает от него.

Человек минуту лежит неподвижно, потом медленно поднимает голову, ползет к нартам, хватается руками за ее края, одним рывком ставит тяжелые нарты на полозья. И тут же пурга снова набрасывается на него, силится вырвать из рук нарты. Но теперь он цепко держит их за оба полоза, держит так, что не отнять.

«Здесь», — думает человек.

Он толкает нарты влево, и они проваливаются в какую-то яму. Человек падает в ту же яму. Он долго трет глаза, осматривается. Снежная яма вырыта пургой перед самой дверью. Под дверью — ступеньки. Человек ощупывает их: одна, две, три, четыре…

«Магазин», — разочарованно определяет он.

Всего на один дом ошибся он.

Человек приподнимается из своего укрытия и смотрит вправо. Ему кажется, что он видит желтое пятнышко в том месте, где стоит нужный ему дом. Но пурга уже вспомнила о человеке, ударом в лицо заставила его опуститься в яму.

Человек немного посидел, потом потрогал веревки, крепившие на нартах поклажу. Потом стал на колена, уперся спиной в задок нарт и начал выталкивать их из ямы.

Гораздо позже, через несколько дней, он рассказывал своей сестре, какую злую шутку сыграла с ним под конец пурга. Он уже почти был возле дома, когда пурга сильнее прежнего накинулась на него, отбила у него нарты, отшвырнула их назад — к магазину. Но даже когда он вновь подтянул их к дому, ему еще долго пришлось разгребать руками снег, приваливший двери. А еще дольше — стучаться в двери.

Несколько рук втянули человека в сени. Те же руки затащили в дом нарты. И Юля Плотникова ахнула, увидев перед собой мальчишку-почтальона.

— Я привез уголь, — сказал Коля. — Я не успел раньше… И радиограмма тебе есть…

Ему помогли раздеться, повели в палату отогреваться. Юля вскрыла радиограмму:

«Кружусь над Северным. На борту хирург. Посадку не дают. Ухожу Крестовый…»

Она присела на краешек кровати, положила на спинку руку, уткнулась в согнутую руку подбородком.

«Ушак, Ушак! Как же ты не смог сесть? Ведь ты должен был сесть! Другой мог не сесть, а ты должен был…»

Юля почувствовала: еще минута и она заревет. На виду у всех… Хотя и главный врач больницы.

А в Крестовом тихо. В Крестовом мороз тридцать градусов. Воздух тугой, как резина, снег крепкий, как цемент, — пила не возьмет. В пору устраивать оленьи гонки. Или нестись с головокружительной скоростью на санках с сопки. Впрочем, ни один нормальный человек не станет предаваться таким развлечениям ночью. Для этого день есть.

Ушаров открыл глаза от взрыва хохота. Он и не заметил, как вздремнул. За столом, где шла игра в преферанс, во всю глотку ржали ребята. Ушаров локтем оттолкнулся от кровати — кровать заскрипела. Смех несколько утих.

— Не спишь, Ушак? — спросил его Рокотов. — Подсаживайся к нам. Мы Ветрову уроки игры преподносим, — сказал он, кивнув в сторону молоденького бортрадиста. — Третий раз продувается.

— Не хочется, — вяло отозвался Ушаров, вытаскивая из-под кровати унты.

— Никак не втолкуешь ему, что в распасовку взятки не берут, — продолжал Рокотов. — В летчики записался, а погоду делать не умеет. — И Рокотов наставительно сказал Мите: — Если экипажу не дают вылет по причине погоды, экипаж делает погоду сам: режется в преферанс или пропускает по маленькой. Вопросы будут?

— Понял, — бодро ответил Митя.

Но оптимистический тон никак не соответствовал выражению Митиного лица. На Митином лице была написана крайняя растерянность, лицо и уши горели, лоб был мокрый, словно парень умаялся от тяжелой работы. Хохотали, вероятно, по его адресу, отчего радист и был так смущен. Ушаров посмотрел на Митю, сказал Рокотову:

— Обрадовались чистой душе! — И Мите: — А ты в долгу не оставайся — это же разбойники!

Он натянул унты, снял с вешалки пальто и шапку.

— Далеко? — спросил его Рокотов.

— Так, пройдусь.

Ночь была морозная, светлая. По небу торопливо бежал зеленоватый месячишко, проглатывая на миг попадавшиеся навстречу звезды. Летный городок лежал как на ладони. От центральной дороги к домам разбегались тропинки, темнея на снегу. Ушарову хорошо был знаком этот городок. Так же, как десятки других лётных городков на Севере. В каждом из них он не раз бывал, в каждой гостинице не раз дневал и ночевал. Вон в этом доме живет начальник аэродрома. Жена начальника удивительная женщина: три года подряд дарит мужу по двойне, и все девчонки. В доме — собственный детский сад. Следующий дом — баня. Отличная банька с парной. А этот сугроб не убирают специально: для любителей окунуться в снег после изрядной пропарки. Дальше — клуб. Рядом — библиотека.

Дойдя до последнего дома, Ушаров повернул назад. Воздух приятно пощипывал лицо.

«Закручивает мороз, градусов тридцать пять, не меньше», — решил он.

Прошел мимо гостиницы — в противоположный конец городка. Снег певуче поскрипывал под мягкими подошвами унт, серебрился под ногами, У последнего дома Ушаров снова развернулся на сто восемьдесят градусов. Возле гостиницы остановился, закурил, поднялся на крыльцо, сел на боковую скамейку.

Курил и думал. О чем? Обо всем сразу. Но главное — о том, что паршиво сложился день. Можно было, конечно, отметить с ребятами — как-никак круглая дата. Но в общем не этого хотел он — не выпивки в честь сорокалетия. Затевать сейчас петрушку с днем рождения совсем не стоило.

Ушаров щелчком отшвырнул окурок, достал новую папиросу. За домом заскрипели шаги, кто-то прокашлялся простуженным голосом. Невысокий мужчина в летной куртке поднимался на крыльцо. Ушаров затянулся, сверкнув огоньком. Летчик толкнул дверь вовнутрь и вдруг остановился, повернулся к Ушарову:

— Так и есть, он самый! — Он уже хлопал Ушарова по плечу. — Здорово, Ушак!

Перед Ушаровым стоял старый знакомый — Федор Заводилов.

— Здравствуй, Федор, здравствуй, дружище! — гремя басом, тряс его за руку Ушаров. — Каким чудом?

— Прозрение не принимает. Семьсот километров отмахал сюда — и вот загораю.

— То же самое, — сказал Ушаров. — Чуть было не сел — вернули.

Заводилов уселся рядом на скамью.

Лет пять назад Заводилов был вторым пилотом у Ушарова. Потом сам летал первым пилотом, пока его не перебросили на другую базу. Последние три года они встречались редко, случайно попадая на один аэродром.

— Ну где ты и как? — спрашивал Заводилов. — Слыхал, ты на Врангеле фокус показал: на одном моторе при южаке садился?

— Было, — ответил Ушаров. — А в общем, все так же: куда прилетишь, там и дом. Скоро начнем грузы на «СП» перебрасывать. Все веселее будет.

Они не виделись больше года, Заводилов вспомнил об этом.

— А у меня за это время прибыль: сын родился.

— Поздравляю, — искренне сказал Ушаров.

— Угадай, как назвал?

— Трудно.

— Платошкой. Платон Федорович Заводилов. Звучит? А знаешь, почему Платоном?

— Нет.

— В честь тебя.

— Мог бы и получше имя придумать. Но все равно поздравляю!

— А как твой парень, растет?

— Растет, в седьмой ходит.

— Не женился, случайно?

— Пока нет.

— Постой, — вспомнил Федор, — ты, помнится, закругляться собирался. Передумал?

— Да вот, видишь, пока здесь, — ответил Ушаров. — Север, сам знаешь, притянет магнитом — не оторвешься. Что-то мне в средних шпротах летать не хочется.

— Не хочется, значит не переселяйся. — И Федор тут же предложил: — Пойдем ко мне, у меня кое-что есть, хлебнем за встречу.

— Давай, — согласился Ушаров, — все равно ночь кувырком пошла. Я только в диспетчерскую загляну: как там прогноз на завтра.

— Ладно, жду, — ответил Федор. — Шестая комната — моя.

В сводках о погоде ничего утешительного не было: завтра на всем побережье океана ожидалась та же пурга. Значит, предстоит затяжное отсиживание в Крестовом. Пробежав глазами скупые сводки метеобюро, Ушаров покинул диспетчерскую.

Встреча с Федором как-то встряхнула его. Возможно, виной были его вопросы: «Не женился?», «Закругляться передумал?..»

Год назад Платон Ушаров твердо решил, что с Севером надо кончать. Десять лет отлетал здесь — хватит.

За эти десять лет среди полярных летчиков о нем сложились легенды. Пилотская братия называла его «северным ассом». Она, эта братия, перекроила его фамилию: в глаза и за глаза он стал Ушак-пашой. Он знал, что всеми этими легендами обязан Северу. Север научил его посадкам вслепую, посадкам, когда отказывали сразу оба мотора. Север научил взлетать и в пургу и в туман.

Но со всем этим пора было расстаться. Был Вовка — сын. И уже десять лет (с тех пор, как умерла жена) Вовка жил с его матерью в Ярославле. Мальчишка рос, у мальчишки начинал формироваться характер. И ограничиваться высылкой денег домой становилось невозможным, Надо было переселяться в свой Ярославль, браться самому за воспитание Вовки. И вот, когда все было решено, появилась Юля. Сперва пассажирка (мало ли навязывают ему пассажиров!), потом знакомая. Потом…

Отношения у них были странными. Ни одного объяснения, ни одного слова о своих чувствах. Только то, что говорили глаза. В ее глазах он всегда читал радость при встречах. Они всегда были слишком короткими, эти встречи, — от посадки до вылета. В его глазах она, вероятно, мало что могла прочесть. Он никогда ничего не обещал наперед. С нее тоже не брал обещаний.

— Когда же снова ждать? — полушутя-полусерьезно спрашивала Юля, провожая его к аэродрому.

— Не знаю.

— В этом месяце, в будущем?

— Тоже не знаю.

— Кто же знает?

— Аллах! — Он поднимал кверху руки.

И так весь год: все десять или двадцать встреч, когда его забрасывала в Северный судьба. И с каждой встречей его все больше тянуло к Юле.

Ушаров любил эту девушку. И не от одиночества, но от однообразия летной жизни родилась его любовь. Ему все нравилось в Юле: и то, что она стриглась под мальчишку, и то, что она больше любила молчать, чем говорить, и то, что у нее был спокойный, не по годам ровный характер. Ему правилась ее серьезность, ее сдержанность. Ему нравились ее каштановые волосы, ее глаза, губы. Все это давно стало для него родным. Но несмотря на это, он никогда не говорил ей о своем чувстве. У него была причина так поступать. Была причина, удерживавшая его от решительного шага.

«Мне сорок лет, ей — двадцать пять. Ей двадцать пять, Вовке — тринадцать», — не раз думал он. И в то же время он понимал, что так не может длиться до бесконечности.

В этот раз, вылетая в Северный, Ушаров решил выяснить все до конца, поставить все точки над «i». Сказать ей не о том, что любит, а спросить ее: готова ли она быть с ним всегда? Здесь или где-то в другом месте — это уже не имело значения. Главное — быть с ним. Он ничего не пытался предугадывать: как она ответит, как на него взглянет? Важно было, чтоб эти несколько часов, которые он будет в Северном, стали их первыми общими часами.

«Нет, не стали бы, — вдруг подумал Ушаров. — Там тяжело больной человек. Операция. Какое могло быть признание?»

Только теперь он вспомнил, что его давно ждет Федор.

Сколько же прошло, как он покинул диспетчерскую? Ушаров посмотрел на часы: два ночи. Значит, он вышагивает по городку полтора часа.

«Федор обидится, надо идти», — подумал он.

На крыльце задержался, взглянул вверх. Чистое небо, мягкие звезды. У месяца немного расперло щеку, будто от флюса. Ни малейших признаков непогоды. В синем свете мирно дремлет заснеженный городок. А где-то пурга. В Северном, возможно, умирает человек. И возле него сидит Юля, проклинает свою беспомощность и тщетно ждет Блинова, который дрыхнет сейчас у горячего радиатора. Хотя при чем Блинов?

«Виноват я. Я, и никто другой. Надо было плюнуть на запрет и идти на посадку. Если из ста остается хотя бы один шанс на удачу, его нельзя упускать».

Сейчас он не думал о том, как рискованно было садить машину при таком ветре. Сейчас он считал, что совершил ошибку, отказавшись от риска. Сейчас он был уверен, что самолет приземлился бы удачно, Блинов давно был бы и больнице. В крайнем случае он, Ушаров, подучил бы еще один строгий выговор от начальства за недисциплинированность…

В глубине души он понимал бесполезность вот такого риска. И тем не менее ругал себя за то, что послушался «Пингвина», повернул на Крестовый, упустил тот единственный шанс, который мог оказаться удачным. Теперь его мучит совесть. Теперь он десятый раз задает себе один и тот же вопрос:

«Что с больной? Что с Юлей?..»

Он вошел в гостиницу, осторожно открыл дверь в шестую комнату. Свет из коридора упал на стол. На столе — бутылка коньяка, закуска. В комнате — дружное посвистывание носами. Ушаров потихоньку прикрыл за собой двери.

Это даже к лучшему, что Федор уснул, не дождавшись его. Пить ему совершенно не хотелось: ни за встречу с Федором, ни за свое сорокалетие.

Пурга ломится в дом Тюрикова. И не понять: то ли крыша рушится в доме, то ли… Ася рывком поднялась на кровати, отпрянула к стенке.

— Мерзавец! Негодяй!..

Пощечина щелкнула, как выстрел.

«В лицо, надо бить в лицо!» — мелькнуло у нее. Ладонь ее снова обожгла ноющая боль.

— Негодяй!.. — повторила она.

Минуту назад все это только снилось. Кто-то тяжело дышит рядом, кто-то большой и страшный обхватил ее за шею и тянет, тянет куда-то… Она силилась проснуться, чтоб отогнать этот неприятный сон. Открыла глаза и испуганно вскрикнула. В тот же миг послышался шепот Тюрикова: «Глупенькая, это я…» Ася подскочила, сон как рукой сняло. В темноте она не видела его лица, но чувствовала. Удар оказался точным. Второй — тоже по лицу.

В комнате на мгновение стало очень тихо.

«Пусть только полезет еще, — пронеслось в это мгновение у Аси. — Пусть полезет, убью…»

— Глупенькая, — опять на шепоте произнес Тюриков. — Что особенного?.. — Он часто, прерывисто дышал. — Что особенного… никто не узнает.

— Слушайте, вы, Тюриков! — зло и громко сказала Ася. — Сейчас же зажгите свет!

Опять стало тихо. И опять его невнятный шепот. Еще секунда, и он очутится рядом. Он в десять раз сильнее ее… Ох, как она ненавидела в эту минуту заведующего образцовой базой!

— Слушайте, Тюриков! — почти крикнула она, задыхаясь от ненависти. — Если вы не зажжете свет и не уйдете, я… «Что я? Пожалуюсь его жене, заявлю в милицию?!»

— …Вы что забыли, зачем я к вам пришла? Я официальное лицо.

И сразу подумала: «Господи, что я плету?»

Пауза затянулась. Похоже, ее слова отрезвили его.

— Зажгите свет! — снова потребовала она.

Сперва Тюриков что-то невнятно пробормотал, потом отошел от кровати, споткнулся о стул. Наконец щелкнул выключатель. Еще и еще раз.

— Света нет, — сказал он каким-то чужим, неестественным голосом. — Оборвало провода…

«Врет», — подумала Ася, но сказала другое:

— Тогда зажгите лампу. И поскорее!

Тюриков долго чиркал на кухне спичками, шарил руками на полке. В кухне появился слабый свет, и оттуда сразу потянуло запахом стеарина. Свечу он поставил на умывальник, чтоб свет лучше проникал в комнату, а сам отправился в сени.

Ася с омерзением думала о случившемся.

«Негодяй! А еще пек пироги к приезду жены! Мерзавец!» — мысленно твердила она.

Острое напряжение, которое до этого владело ею, сменилось вдруг какой-то слабостью. Было стыдно от одной мысли, что Тюриков посмел так поступить. Сейчас надо было сделать одно: встать и уйти, хлопнуть дверью, И еще раз сказать на прощанье, что он негодяй.

Ася спрыгнула с кровати.

«Ничего, что пурга. Как-нибудь доберусь до соседнего дома. Безразлично, кто в нем. Лишь бы здесь не оставаться…»

Она быстро сунула ноги в валенки, одернула свитер, обернула вокруг шеи косу. Сейчас она еще не то скажет этому паразиту. Сейчас, она возьмет свой полушубок, и ее ноги здесь больше не будет.

Скрипнула дверь. Пригнувшись под низкой притолокой, вошел из сеней Тюриков. От холодного воздуха качнулось, задрожало пламя свечки. Ася не решалась выйти на кухню.

«Как я буду смотреть на него?.. Негодяй!..»

В кухне что-то забулькало, запахло керосином.

«Лампу заправляет», — догадалась она.

Ася слышала, как Тюриков закручивал головку лампы, протирал стекло, зажигал спичку.

«Который час?» — подумала она.

Часы мирно тикали под рукавом ее свитера. Стрелки показывали шесть утра. Оказывается, уже утро!

Она решительно шагнула к двери.

Плита горела. Выходит, он топил всю ночь. На полу была свернута его постель: оленьи шкуры и меховой мешок. Тюриков зажигал лампу. Он не обернулся. Лампа сразу разгорелась, не хуже электричества осветила кухню.

— Не делайте глупости, — сказал он обычным, слегка веселым голосом, увидев, что она надевает полушубок. — Там метет хуже вчерашнего! Так что никуда вы не пойдете!

— Пусть вас это не волнует, — холодно ответила Ася.

— Пока вы у меня, я за вас отвечаю.

Заведующий базой как ни в чем не бывало смотрел на нее: как будто ничего и не случилось между ними. Ни замешательства, ни смущения — ничего этого не было на его лице.

— Неужели отвечаете? — едко спросила Ася.

Неожиданно Тюриков засмеялся:

— Ну, допустим, я сделал глупость…

— Слушайте, не притворяйтесь! — оборвала она его. — Скажите спасибо, что я не знаю вашей жены. Я бы рассказала ей, что вы из себя представляете.

— Она не поверит, — по-прежнему весело ответил он. И добавил: — А потом ведь я могу сказать, что вы сами пришли ко мне. Пришла, приставала…

Нет, с таким типом она больше не могла находиться рядом. Она толкнула дверь.

Дверь была заперта.

— Видите, — сказал Тюриков, — вы не уйдете. Ключ у меня в кармане.

Первым желанием Аси было схватить что-нибудь тяжелое и запустить им в Тюрикова. По она решила вести себя иначе. Она решила убить его словами.

— Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

— Давайте, Ася, забудем, что было, — неожиданно сказал он. — Если бы вы были старше…

— То что бы было? — с вызовом спросила она.

— Смотрели бы на жизнь проще. — И добавил: — Не боитесь, я не трону вас больше.

Ася молчала. Нет, этого Тюрикова не проймешь никакими словами.

— Все равно о том, что было, никто не узнает, — Тюриков уже сидел на табуретке. — Я не скажу, вам тоже невыгодно говорить. Значит, никто не узнает. Но будем откровенны. Вы считаете меня негодяем. А я думаю иначе. Вот вы красивая, умная, защищаете чистоту морали. А жизнь есть жизнь. И чистоты в ней мало. Да и что плохого в том, что захотелось обнять красивую девушку.

И оттого, что Тюриков произносил все это открыто, ничуть не смущаясь, выдавал свои мысли за непреложную истину, он стал просто невыносим.

«Отличный работник, деловой человек! — вспомнила Ася слова пожилой бухгалтерши торговой базы. И тут же почти грустно подумала: — И такая гадина».

— Вот что, Тюриков… — Она сняла полушубок, повесила на вешалку у порога. — Я, конечно, останусь. Но если вы приблизитесь ко мне, имейте в виду, я плюну вам в лицо.

И она демонстративно уселась за столик — напротив Тюрикова. И смотрела на него тоже демонстративно-вызывающе.

«Ну, какую гадость вы еще скажете? — говорил ее взгляд. — Говорите, пожалуйста. Мне теперь все равно. Я вас презираю».

Тюриков тоже, впился в нее глазами. И в этих глазах тоже был вызов: дескать, попробуй-ка, переубеди меня!

Ася не выдержала этого поединка взглядов, отвела глаза в сторону, а когда снова посмотрела на Тюрикова, увидела самодовольную ухмылку на его лице. И вдруг… Она даже испугалась того, что пришло ей и голову. Она сама не поняла, почему именно в эту минуту вспомнила о фотографии. Фотографии, которая подписана Никите Буренкову… Почерк на фотографии и почерк… анонимного письма… один и тот же почерк.

— Скажите, Тюриков, зачем вы сами на себя писали анонимку?

Лицо Тюрикова стало медленно багроветь: сперва щеки, потом лоб, шея…

— Что?! — глухо опросил он.

— Анонимку, которую я вам читала, — повторила Ася, — ведь вы сами написали?

Руки Тюрикова лежали на столе. И эти руки начали медленно сжиматься в кулаки. Тюриков тяжело поднялся. Огромный, с багровым злым лицом, с большими кулаками, он возвышался над столом в двух шагах от нее. Асе стало страшно.

«Зачем я сказала?.. Зачем?» — было первой ее мыслью в эту минуту. А в следующую минуту она громко произнесла:

— Даже если вы сейчас меня убьете, все равно анонимку писали вы! — Ни один мускул на ее лице не дрогнул, когда она говорила это. — Но вы этого не сделаете, потому что на базе все знают, что я у вас. А потом — убить человека труднее, чем изнасиловать женщину.

Позже она сама удивлялась, откуда взялось у нее в то время столько смелости, откуда появилось такое хладнокровие и такая выдержка.

Рассказывая на следующий день обо всем Бабочкиной, Ася говорила, что в ту минуту она так испугалась Тюрикова, была так уверена, что он набросится на нее с единственной целью — задушить, что начала нести всякую чепуху, лишь бы не выдать своего страха. Но Тюриков не сделал к ней даже шага. Он повернулся и ушел в комнату.

Гораздо позже из комнаты донесся тревожный голос Тюрикова:

— И что вы теперь напишете?

— Я еще не решила, — сухо ответила она ему из кухни.

Пурга ломится в дом Опотче. И не попять: то ли это она рыдает за стеной, то ли за стеной заходится в плаче соседский ребенок. Не понять, пурга ли колотит в стену, или кое-то стучит в нее кулаком…

Асе Николаевне снится, будто в стенку стучит соседка. Она не видит ее лица, но слышит ее далекий, как из подземелья, голос. «Ни щепотки молока нет», — жалуется соседка. А другой, мужской голос совсем рядом отвечает: «У меня молока не бывает. Я не пью молоко». — «Что же мне делать?» — с отчаянием спрашивает женщина. «Что делать…» — эхом отзывается мужской голос.

Ася Николаевна ворочается на койке. На секунду она открывает глаза, как в тумане, видит Опотче. Он стоит посреди комнаты и натягивает на себя еще одну кухлянку.

«Замерз», — соображает Ася Николаевна.

Просунув голову в кухлянку, Опотче кивает ей: спите, мол, спите! Асе Николаевне хочется спросить у Опотче, почему это у соседки такой беспокойный ребенок — всю ночь плачет. Но веки ее сами собой смыкаются, Опотче куда-то пропадает.

…Пурга ломится в дом Опотче. И не понять: то ли это она грохочет дверью, то ли кто-то хлопает дверью, покидая дом…

Ася Николаевна снова видит сон. По комнате ходит Опотче, от двери — к плите, от плиты — к столу. Тяжело бухают по полу его мягкие торбаса — бух, бух, бух… Словно Опотче нарочно подковал торбаса, чтоб все слышали, как они грохают. И вдруг он начинает стучать кулаками и кричит не кому-нибудь, а ей, Асе Николаевне: «Я найду молоко!» А кто-то другой, не она, нет, какая-то другая женщина, лица которой она не видит, тихо просит его: «Не надо. Разве можно?.. Не надо…»

Так бывает часто. Ты спишь, тебе что-то снится, и ты во сне понимаешь, что все это снится, что стоит тебе проснуться, и все, что только что снилось, растает, исчезнет. Иногда тебе нравится твой сон и ты продолжаешь спать дальше, боясь потревожить свое видение. Иногда ты заставляешь себя проснуться, поднять голову, открыть глаза, чтобы отогнать неприятный, страшный сон. Иногда как хочешь, так и поступаешь ты со своими снами. Хочешь — смотришь их, не хочешь — гонишь прочь.

Ася Николаевна не хотела смотреть дальше свой сон. Она сделала над собой усилие, оторвала от подушки голову, открыла глаза и окликнула Опотче. Никто не отозвался.

Она позвала громче.

В комнате было тихо. Тихо и темно. Только у соседей по-прежнему плакал ребенок. Вероятно, в плите догорел уголь, потому что чугунная дверца не излучала больше красный свет. Но в комнате было тепло. И возможно поэтому голова сама тянулась к подушке.

«В сени вышел», — подумала Ася Николаевна, натягивая на голову одеяло, чтобы не слышать, как плачет соседский малыш.

…Пурга ломится в дом Опотче. И не понять, то ли это она хохочет под окнами, то ли это в доме смеются люди.

Не попять, пурга ли это заводит на разные голоса разговоры, или это в доме разговаривают люди, каждый своим голосом.

Ася Николаевна спит. И во сне слышит, как где-то рядом громко разговаривают. И понимает, что это не сон. Ото живые голоса: мужской и женский. И в эти голоса вплетается еще чей-то голосок, тоненький, точь-в-точь комариный писк. Надо проснуться… Надо во что бы то ни стало проснуться… Ведь кто-то пришел к Опотче… Кто-то пришел к нему в пургу… Кто-то… Ну вот, еще одно усилие, и можно открыть глаза…

В комнате светло красным светом — от плиты. Сколько же она спала, если плита так успела раскалиться? Наверное, несколько часов. И тихо в комнате. Только дребезжит на полке посуда. А где же люди, голоса которых она слышала?

«Показалось, что ли?..»

Ах, вот оно что — это у зоотехника разговаривают. Теперь смеются. Опять что-то говорят. Женский голос. Мужской…

— Агу-гу-гу… Агу-у-у, — нараспев тянет женщина и смеется.

— Гу-гу-у-у, — тянет мужчина и тоже смеется.

«Опотче… — узнает по голосу Ася Николаевна. — Как же он там очутился?..»

Голоса на мгновенно умолкают. Потом опять женщина весело тянет:

— Агу-гу-лечки, гу-у-лечки…

— Гу-гу-гу, — подтягивает Опотче.

И вдруг слышится тоненький, взвизгивающий восторженный голосишко.

— И-и-и-и, и-и-и, — выводит голосишко.

Женщина и Опотче хохочут.

«Ребенка развлекают, — догадывается Ася Николаевна. И думает об Опотче: — Надо же, пошел успокоить ребенка. А мать не могла…»

А веки у Аси Николаевны все-таки тяжелые. Голова клонится к подушке, и рука сама собой натягивает на голову одеяло. Чтоб не слышать, как звенит на полке посуда, как гудит в плите, как воет за окном.

…Пурга ломится в дом Опотче. И не сосчитать, сколько раз в эту ночь просыпалась Бабочкина. Не понять, то ли снилось ей все это, то ли так было на самом деле.

Пурга ломится на танкер…

Белые волны перекатами обдают палубу. Раскачивается ванты. Содрогается капитанский мостик. Задраены снегом иллюминаторы…

Снег и ветер вокруг.

Ветер и снег…

И тысячи километров до Хабаровска. Два километра до поселка… И ни там — в Хабаровске, ни здесь — в поселке никто не знает, что делает временный капитан зажатого льдами танкера. Никто не знает этого ни в Хабаровске, ни в поселке…

— Товарищ старпом, ваше приказание выполнено: вся команда в салоне. Подавать завтрак или подождать вас?

Ершов почему-то смутно соображает, чего от него хочет кок.

— Товарищ старпом, — снова начинает кок, — вся команда…

Ершов провел рукой по лицу, повернулся на бок. Ну вот, теперь он хорошо видит кока и, кажется, понимает, в чем дело.

— Так как, товарищ старпом?

— Меня не ждите, — сказал Ершов.

— Вам сюда принести?

— Не надо, — ответил Ершов и широко зевнул.

Кок повернулся, собираясь уходить. Ершов окликнул его, попросил воды.

— Может, рассольчику? — догадливо предложил кок, заметив на столе банку с солеными огурцами. — Лучше помогает.

— Давай, — согласился Ершов. Он залпом выпил весь рассол из банки, спросил: — Как там наверху?

— Жмет, — односложно ответил кок. — Ночью так тряхнуло, думал, амба нам.

— Я слышал, — сказал Ершов и снова зевнул. — Ладно, иди, я посплю.

И только ушел кок, Ершову опять захотелось пить. Пришлось подняться. У воды почему-то был отвратительный вкус. Он выпил подряд два стакана, взял со стола сигарету, пошел к койке. Пару раз затянулся и бросил. После сигареты голова совсем отяжелела, напало подташнивать.

«Фу ты, — подумал Ершов, — так можно допиться до чертиков. Вчера, пил, позавчера пил… Под душ бы сейчас…»

Но вставать и лезть под душ ему не хотелось. Худшего состояния, чем у него, казалось, трудно придумать. Даже салажонок, попавший впервые в крепкую качку, чувствует себя лучше.

«И какого дьявола я пью?..» — задал он себе риторический вопрос. И подумал о том, что в таких местах, как этот Северный, наверное, спивается немало людей: от безделья.

«Хватит, точка, — сказал себе Ершов. — Больше не пью». Но тут же он вспомнил, что такой же зарок давал себе вчера.

Вчера, вчера… Вчера он собирался встретиться с Асей. И не встретился…

Похоже, Ершов протрезвел.

Да, так зачем он все же шел к ней вчера? Сказать, что у него есть жена и двое пацанов? Похвастаться, что у его жены есть немало незаурядных качеств? Например, проверять, когда он спит, его карманы — не припрятана ли там трешка, не появилась ли вдруг любовная записка? Или порадовать ее признанием, что до мелочей помнит вечер, когда он уходил от нее, от Аси, даже помнит ее последние слова? За этим, что ли, отправлялся он вчера разыскивать ее?

Ершов привстал. Взбил кулаком подушку, привалился к ней спиной.

Нет, он все-таки вовремя повернул назад. Во-первых, пурга, с ней шутки плохи. Чего доброго, нырнул бы под лед, прямо на обед моржам или нерпам. Во-вторых…

Он закурил, бросил на пол обуглившуюся спичку.

Во-вторых, все могло черт-те чем кончиться. Он мог просто не уйти от Аси. До жены дошли бы слухи. От слухов недалеко до персонального дела. Впрочем, слухов могло и не быть: он мог не остаться с нею. Скорее всего, так бы и было. Да, он наверняка не остался бы у нее. Она наверняка не захотела бы этого…

Неожиданно его передернуло, будто током полоснуло лицо. Такое случалось с ним не часто. Только тогда, когда он вспоминал некоторые моменты из их прошлой жизни. Всего год они были вместе. Ася работала тогда лектором в Доме просвещения, он плавал третьим штурманом. Но эти «некоторые моменты» не пропадали из памяти. Так же, как из памяти не уходила и она сама.

Ну, хотя бы вот этот — момент номер один. Как-то за ужином она сказала (так твердо умела говорить только она): «Виктор, если ты будешь твердить одной мне, что твой капитан пьяница и бездельник, — я перестану тебя уважать. Если ты трусишь заявить об этом открыто в пароходстве, я могу сделать это за тебя». Он не трусил, он просто не хотел связываться с капитаном. Вместо него «связалась» она, и капитана поперли с флота.

Момент номер два. Его старый приятель по мореходке Костя Пахомов ушел от семьи. Спустя месяц он заявился к ним в гости с очередной подругой. Не дослушав его восторженного: «Знакомьтесь!», Ася сказала: «Я считаю тебя негодяем, Пахомов. Ходить тебе сюда не стоит». Оскорбившись за друга, Ершов после этого двое суток ночевал на судне.

Были еще и моменты помер три, четыре, пять… Те моменты, когда он понимал, что она выше, сильнее его. И это его бесило, унижало его мужское самолюбие. А потом появилась Светлана, дочь главного капитана пароходства. С ней было легче и проще, чем с Асей. Вдобавок, Светлана была тем зарядом, который мог вывести его на орбиту капитанской карьеры…

Ершов снова закурил.

Все-таки хорошо, что он повернул вчера назад. И дело не в пурге, не в той дурацкой трещине среди торосов. Не в этом дело. Что бы он сказал ей? Что теперь все понял и жалеет, что потерял ее? Что карьеры не получилось, жар-птица не поймана? Что когда-то он боялся быть подавленным ее, Асиной, волей и что сейчас его уже не волнуют столь высокие проблемы? Все оказалось проще, чем он думал. Есть жена, а у жены есть привычка проверять по ночам, когда он спит, его карманы. Есть теща, а у тещи есть привычка постоянно жаловаться, что не хватает денег. Есть Жорка и Славка, у которых покамест нет ярко выраженных привычек, хотя не исключено, что мама и бабушка постараются передать им свои.

Вот о чем размышлял Виктор Ершов, лежа в каюте корабля, содрогающегося от пурги под самым носом у Северного полюса.

Пурга несется с Ледовитого океана… Ветер и снег… Снег и ветер… И ничего другого не существует на свете. Пурга бушует в Северном… Два человека ползут по снегу. Ах, если бы они могли подняться и идти во весь рост! Если бы они могли подняться, то давно были бы у цели. Но пурга прижала их к земле, и единственное, что они могут, — это ползти. Правда, сперва, пока их путь лежал среди торосов, они шли, то низко сгибаясь под ударами ветра, то прячась от него за торосы. Но как только выбрались на равнину, пурга повалила их наземь. Теперь они ползут.

«Доползем или нет? Да или нет? — думает один. — Леший меня дернул показывать ему дорогу!..»

«Если это называется пургой, — думает другой, — тогда что такое пекло? Он страдает из-за меня. Если мы погибнем, виноват я один…»

Ползут два человека. Снег под ними и снег над ними. Тот, что под ними, — жестче наждака. Стоит коснуться его щекой, и будто по коже полоснули напильником. Снег, что над ними, — сыпучий, в нем — заряд адской силы. Этот заряд таранит в спину, в бока, бьет по голове.

«Который час?» — думает один.

На груди, в кармане тужурки у него лежат часы. Большие, как блюдце, серебряные часы, которые верно служат ему четвертый десяток лет. Они никогда не подводили, эти часы. И сейчас они стучат так же исправно, как и его сердце. Но пока он не переступит порог жилища, пока не очутится в тепле, стрелки часов останутся для него невидимыми.

«Который час? — думает он. — Было девять утра, когда мы вышли. Сколько прошло с тех пор?.. Ему тяжелее, чем мне. Надо держаться ближе к нему, а то отстанет. Тогда, считай, крышка…»

«Когда человек тонет в воде — это понятно, думает другой. — Когда человек гибнет в пурге — это глупо. Почему я должен утонуть в пурге?.. Нельзя отставать от него. Он мудрый товарищ. Он заставил меня надеть тулуп и эти… как они?.. Ага, торбаса… И этот… как он называется?.. Ага, малахай… Он мудрый человек…»

«Проклятый грузин! — думает один. — Что он — влюблен в эту врачиху?.. Чтоб он сдох со своей любовью!.. Надо же такое, к бабе ползком — тьфу… Главное, не вырываться вперед, не то он отстанет…»

«Бедная бабушка Сулико — думает другой. — Если бы ты знала, где сейчас твой Ясон! Бедная мама Ясона! Вы не знаете, что такое пурга! Лучше растопиться на солнце, чем встретиться с пургой!.. Я начинаю от него отставать. Нельзя отставать от него…»

В дикой снежной пляске ползут по снегу два человека. Наверное, так же ползут солдаты под смертоносным огнем врага. И если это длится долго, у них немеют руки, отнимаются ноги, становится непослушным тело. И на смену многим прежним желаниям приходит одно: остановиться, замереть, не двигаться, расслабить мускулы, дать им покой. Приходит желание уснуть. Хотя бы на одну, на две минуты. Но они — ползут.

«Если я остановлюсь — крышка, — думает один. — Где поселок?.. Будь он трижды богом проклятый!..»

«Если я остановлюсь, — думает другой, — меня проглотит мороз. Мне нельзя отставать от Бороды».

Два человека продолжают ползти вперед.

Над ними стонет пурга.

А в Крестовом нет пурги. В Крестовом мороз сорок градусов. А в двенадцать дня появилось какое-то подобие рассвета. Воздух из темно-синего стал светло-синим, вернее светло-серым.

На аэродроме поют моторы. Одни машины приземляются, другие взлетают. Те, что приземляются, прилетают с юга и с запада, те, что взлетают, — берут курс на юг и на запад. Путь на восток по-прежнему закрыт. Поэтому гостиница, как и вчера, битком набита летчиками и пассажирами.

Ушаров ходит по коридору: тридцать шагов в один конец, тридцать в другой. Два часа назад он проводил Федю Заводилова. Машина Федора ушла на юг — на Магадан. Сейчас она уже где-то на подходе к Анадырю. Зашел в диспетчерскую, узнал: надежд на вылет никаких. Вернулся в гостиницу. И вот меряет шагами коридор: тридцать шагов в одни конец, тридцать — в другой.

Сволочная это штука — торчать в гостинице в ожидании погоды. Уйму времени губят люди в гостиницах северной трассы! Как близнецы, похожи друг на друга эти гостиницы, разбросанные от Баренцева моря до Берингова пролива. Особенно похожи зимой, когда их заносит снегом. В Воркуте и в Салехарде, в Крестовом и в Певеке, и в бухте Прозрения. Словно одна рука строила их. Все, как правило, одноэтажны, все, как правило, с низкой трубой, денно и нощно пыхтящей дымом. Все, как правило, разрезаны пополам длинным коридором. Справа — кухня с водяным котелком и обширной плитой, слева — кладовая. А дальше — комнаты слева, комнаты справа. Комнаты потеплее — для пилотов, похолоднее — для пассажиров. Одеяла шелковые, пуховые — для пилотов, верблюжьи — для пассажиров. И одинаково противны всем — и пилотам, и пассажирам — часы ожидания.

В эти часы и пилоты и пассажиры во всех гостиницах великой северной трассы до мелочей похоже коротают время, — спят, едят, режутся в «дурачка», забивают «козла», дуются в благородный преферанс, дремлют над припасенной специально в дорогу книжонкой, тянут спирт или пропускают «Голубой Дунай» — предательскую смесь спирта и коньяка. Это называется «делать погоду».

Тридцать шагов — это шесть дверей слева, шесть — справа. Итого двенадцать комнат.

В комнате Ушарова — шум и гам. Стучат по столу костяшки.

— Дубль шесть! — кричит Саша Рокотов.

— Шесть — пусто! — это уже радист Митя.

Сражались вчера, сражаются сегодня, могут сражаться неделю и две.

За соседней дверью — такой же галдеж.

— А ты мне скажи, почему мы не строим на свайном фундаменте? — настырно допытывается у кого-то баритон. — Думаешь, сваи не для Чукотки? Нет уж, дудки! У меня в портфеле такие цифры и расчётики — мина здешним строителям. И подложу!

Следующая дверь чуть приоткрыта. За дверью мягкие женские шаги. Вероятно, женщина укачивает на руках малыша.

— Ве-те-р по морю гу-ля-ет и ко-раб-лик подго-няет, — нараспев монотонно декламирует она.

У дверей на кухню курят двое: пожилой, низенький человек в меховой безрукавке и кряжистый парень в толстом зеленом свитере. На груди у парня замерли в упряжке два белых оленя. Не дойдя двух шагов до них, Ушаров поворачивает, слышит последние фразы человека в безрукавке:

— Я ему только сказал: если вам кажется, что у нас на Севере не любят свежие огурцы, то пусть вам это не кажется. После этого он не имел мне что ответить. Летом наш прииск получит огурцы. Но это мне стоило десять литров моей крови…

Докурив папиросы, оба пассажира исчезают. Ушаров видит, как за ними закрываются двери в комнаты. Эти двое отвлекли его внимание. Он, кажется, о чем-то думал сейчас? Да, о Северном — о чем же он может думать? Черт знает что с ним творится! Сутки не спит, и сутки не выходит из головы Северный. Вернее, не Северный — больница. С кем-то стряслась беда, он вез хирурга — и не довез. Даже не попытался приземлиться. Мало ли что мог приказать «Пингвин»!.. Ерунда какая-то получилась.

«Старею, что ли? — подумал он. — Старею и боюсь рисковать?»

Больше всего мучила неизвестность: что там в больнице, в каком состоянии больная? Сколько он ни пытался установить с Северным связь, Северный не отвечал Крестовому. Разговор по радио с командиром отряда ничуть не утешил его.

— Моли бога, старик, что не пошел на посадку. Угробил бы себя и машину, — назидательно втолковывал ему отрядный.

Отрядный не отменил задания, приказал дожидаться в Крестовом, пока не откроется Северный.

Но кто скажет, когда он откроется?

Ушаров поравнялся с кухней. Оказывается, на кухне есть люди, вернее, одни человек: пассажирка, которая летит в Северный, С той минуты, как приземлились, Ушаров не встречал ее. Хотя знал: остановилась она в этой же гостинице (где же ей еще остановиться?). Она, пожалуй, не видит его, потому что лицо ее повернуто к окну. Полная рука подпирает, щеку. Неожиданно Ушаров вспомнил свой далеко не вежливый разговор с нею, когда он прогнал ее от дверцы самолета, и ему захотелось как-то сгладить свою вину. Чем-то утешить эту женщину.

Он подошел к кухонному столику, за которым она сидела, дружески спросил:

— Вы давно в этих краях живете?

Женщина чуть вздрогнула от неожиданности, повернулась к нему, вытерла платочком мокрые глаза.

«Кислая особа», — слегка поморщился Ушаров, не терпевший женских слез.

— Ох, в первый раз я сюда, — негромко сказала она и опять поднесла к глазам платок.

И как тогда, во время полета, Ушарова снова начала раздражать эта женщина. Такая, чего доброго, возьмет и заголосит, запричитает. Но она не заголосила. Она вытерла насухо глаза, безо всякой связи сказала:

— А вы туфли свои сняли… Я думала, как это вы в них по морозу ходите? — Она еще раз взглянула на его унты, добавила: — В таких меховушках совсем другое дело.

Ушаров, конечно, мог бы объяснить ей, что только перед тем, как подняться в воздух, он надевает легкие туфли, чтобы спастись от жары в кабине. В другое же время он, как и прочие северяне, предпочитает им унты или меховые ботинки. Впрочем, не он один. Так поступают все северные летчики. Он мог бы сказать все это, но вряд ли такая проза интересовала женщину. Она уже говорила совсем о другом:

— Как подумаю, куда меня занесло, — сердце заходится. Дико здесь и пусто. И сынишка у меня в Запорожье остался. Вот и разрывается сердце.

Ушарову показалось, что женщина снова собирается заплакать. И, чтобы предотвратить это, сказал первое, что пришло на ум:

— Надо было сына сюда забирать. Здесь ребята растут — хоть куда парни.

— Нельзя, — покачала головой женщина. Вздохнула и повторила: — Нельзя его сюда. Вот лечу, а сама не знаю, может, скоро и назад вертаться.

Ни тогда, ни после Ушаров так и не понял, чем было вызвано неожиданное откровение женщины. Он ни о чем не спрашивал, ничем не пытался заслужить ее расположение, а она вдруг заговорила о себе.

— Плохо у меня с мужем получилось. Не такой он, как другие, людей он не любит. Ни друзей у него, ни приятелей. Куда ни поступит, все какие-то дела против других заводит. И хоть бы что серьезное было, а то так, — она вяло махнула рукой. — Характер уже такой, что ли. Устала я с ним. На работе нигде не держится, всем на свете недоволен. Уж расходиться решила, а вот куда за ним еду. Не знаю, что будет, а еду. Клялся, что на новом месте другую жизнь начнет… А вы говорите, почему без сынишки?

Ушаров многих знал в Северном. Еще бы, поселок маленький, русских — по пальцам перечтешь. Слушая невеселую исповедь женщины, он перебирал в памяти своих тамошних знакомых. Но, как ни странно, не видел среди них того, о ком она рассказывала.

— И давно ваш муж в Северном? — спросил он.

— А вы там кого-нибудь знаете? — в свою очередь спросила она.

— Почти всех. Но его, пожалуй, не знаю.

Женщина помолчала. Потом негромко и просто ответила:

— И хорошо, что не знаете. Может, и впрямь переменится человек.

Коридор неожиданно наполнился голосами. Захлопали двери. На кухню в полном сборе ввалился экипаж Ушарова. С ними был и Блинов. Лицо хирурга распухло от долгого сна, под глазами нависли мешки. Рокотов постучал пальцем по часам на руке.

— Ушак, ровно два.

Ушаров повернулся к женщине:

— Пойдемте с нами в столовую. Мы вас славным обедом угостим.

Блинов понимающе осклабился, подморгнув Ушарову.

— Пойдемте! — настойчивее предложил Ушаров, не удостоив хирурга взглядом.

— Спасибо, — ответила она и покачала головой. — Не хочу есть. Посижу лучше здесь.

Надежде Петровне Тюриковой действительно не хотелось есть. А последний раз она ела сутки назад — еще в Хабаровске.

Пурга бушует в Северном. Ломится в дом Опотче.

Ася Николаевна открыла глаза. Комната была красной — от раскаленной плиты. Потому что спать уже совсем не хотелось, Ася Николаевна поняла, что уже день. Не утро, а день.

Она вытянула из-под одеяла руку, посмотрела на часы, которые так и не сняла перед сном. Часы стояли. Она негромко, вполголоса окликнула Опотче. Ответа не последовало. Тогда она приподнялась на кровати, осмотрелась. Опотче в комнате не было.

Обрадовавшись, что он, вероятно, вышел в сени, она поспешно встала, оправила смявшиеся брюки, взяла с табуретки валенки, сушившиеся у духовки, надела их. Валенки были горячие, ноги сразу попали в тепло. Потом повернула выключатель, но электричество не зажглось. Увидев на столе лампу, догадалась, что оборвало электропроводку: Опотче приготовил лампу.

Ася Николаевна зажгла лампу. Умылась. Поискала глазами зеркало, чтобы расчесаться. Складное зеркальце стояло на столе рядом с бритвенным прибором. Помазок был еще мокрым. Выходит, он недавно брился, Опотче.

«Где же он?» — подумала Бабочкина.

Прошло порядочно времени, как она хозяйничает в комнате, а Опотче не появляется. Ася Николаевна толкнула дверь в сени. Из сеней на нее глянула пустая, ледяная темнота. Пол был завален снегом, в снегу застыли глубокие следы. Сомнений не было: Опотче ушел, Бабочкина закрыла дверь. Стояла у порога, силясь сообразить, куда он мог отправиться в пургу.

Ходики на стене, как назло, тоже не шли. Стрелки остановились: маленькая — на двойке, большая — на двенадцати. То ли они замерли на двух ночи, то ли на двух дня. Ася Николаевна качнула маятник. Ходики весело затикали, отсчитывая минуты неизвестного времени.

«Как в сказке — чем дальше, тем непонятнее», — подумала она.

Неожиданно она вспомнила ночной разговор за стеной. Вот где Опотче — у соседей! У соседей сейчас тихо, ребенок не плачет, уснул, наверное. Что он, Опотче, прячется от нее, что ли? Во всяком случае, гоняться за ним по соседям она не собирается. Хочет он того или нет, но она дождется его в его собственной квартире. Правда, ведет он себя по меньшей мере странно. Вместо того, чтобы поговорить с нею о делах, он вчера предпочел весь день молча строгать копылья, а ночью отправился развлекать ребенка. Что ж, пусть развлекает, если ему это правится. Ей неплохо здесь и одной. Похоже, что, уходя, он даже позаботился о ней. Плита горит, у плиты — два полнехоньких ведра с углем. На стол выложены галеты, сахар, стоит чистая тарелка, на тарелке — ложка. Ешьте, мол, не стесняйтесь, ешьте все, что найдете. А найти не так-то трудно, особенно если ты изрядно проголодался.

Ася Николаевна подошла к плите, приподняла крышку, заглянула в кастрюлю.

«Трогательно, — чуть иронически подумала она. — И когда он варил?»

Мясо не только было готово, оно разомлело и отделилось от костей и так вкусно пахло, что закрыть снова крышку было невозможно.

Поев, она вымыла посуду. Ставя тарелку на полку, нечаянно задела локтем алюминиевую кружку, кружка упала на пол, закатилась под кровать. Пришлось извлекать ее оттуда кочергой. Только поставила кружку на место, как в стенку легонько постучали.

— Вы уже встали? — спросил за перегородкой женский голос.

— Да, — Ася Николаевна подошла к стене.

— Здравствуйте! — поздоровалась через стенку женщина. — А я все прислушиваюсь, встали вы или нет. Там Опотче вам записку оставил и передал, чтоб вы не волновались насчет собрания, он послезавтра вернется.

— Откуда вернется? — не поняла Ася Николаевна.

— Так он же уехал, — ответила женщина.

— Уехал?! Куда?!

— В тундру, на инвентаризацию. Там и муж мой.

— Не может быть! — не поверила Ася Николаевна.

— Уехал, — повторила женщина. Голос у нее был совсем юный, и, если бы Ася Николаевна не знала, что за перегородкой живут только трое: молодой зоотехник Горохов с женой и грудным сынишкой, она бы подумала, что с ней разговаривает девчушка-подросток. Вероятно, женщина подошла ближе к степе, потому что голос ее вдруг стал гораздо громче.

— Сейчас уже не страшно, — говорила она, — ветер к сопкам повернул, он погонит оленей в спину. А вот ночью я так испугалась за Опотче. Я уже думала — он погиб, когда за молоком пошел.

«За молоком? За каким еще молоком?»

И вдруг Ася Николаевна вспомнила: ей снился какой-то разговор о молоке. Или это не во сие было?

— За каким молоком? — в ту же минуту спросила она.

— Разве вы не слышали? — удивилась женщина. — Сережка так плакал. Он у нас искусственник, мы его сухим молоком кормим, а молоко кончилось. И Опотче пошел за молоком. Но если бы вы знали, как я боялась за него. Завмаг живет в конце поселка. Опотче вернулся уже под утро. Я даже не знаю, как благодарить его. Теперь Сережку сутки не разбудишь.

Женщина умолка. Молчала и Ася Николаевна. Больше ей не о чем было спрашивать и нечего было сказать этой женщине. Она спокойно спала в то время, когда Опотче, рискуя жизнью, доставал молоко соседскому Сережке. Она, видите ли, принимала все за сон…

— Вы меня слышите? — донеслось из-за перегородки.

— Да, — ответила Ася Николаевна. И спросила: — Который сейчас час?

— Три, — ответила женщина. И опять заговорила об Опотче. — Он просто удивительный человек, поэтому его и уважают здесь так. А муж мой просто преклоняется перед ним.

Записку Ася Николаевна нашла на столе. Она лежала, придавленная пачкой галет. Записка была протокольно сжатой.

«Да, товарищ Бабочкина, — с грустью подумала она. — Вы отдохнули, насмотрелись снов, а в это время вам приготовили поесть. Кушайте на здоровье. Что ж вам еще делать?»

Она подошла к ходикам, перевела стрелки, подтянула гирю. Пальцы стали черными — обычное явление в квартирах, где сутками топят углем. Поискав глазами тряпку и не найдя ее, Ася Николаевна достала из кармана брюк носовой платок, намочила его под рукомойником и вытерла ходики. Намочила еще раз, насухо отжала и сняла пыль с приемника. От приемника перебралась к этажерке, потом к полке с книгами. Чем больше чернел платок, тем больше было у нее желание навести в этой холостяцкой комнате чистоту. Хотелось взять щетку, окунуть ее в мел, пройтись щеткой по стенам. Хотелось до блеска вымыть полы, погрузить в мыльную пену, отутюжить занавески. Хотелось сделать что-то очень хорошее, такое, что заставило бы улыбнуться Опотче, такое, что обрадовало бы его. Письма, которые она собиралась проверять, ее сейчас нисколько не заботили. Быть может, они не вымышлены. Но они не имели никакого отношения к тому, что сделал Опотче этой ночью.

Стоило только хорошенько поискать, и в доме все нашлось: и мел, и щетка, и тряпка, и ведро. Ася Николаевна засучила рукава и взялась за работу.

Еще вчера она удивилась обилию книг у Опотче. Ими были заставлены все самодельные полки, не считая журналов и тоненьких брошюр на этажерке. Снимая с обложек пыль, она рассматривала книги. Юрий Рытхэу, Джек Лондон, Гюго, Стендаль, сказки Пушкина… Книги стояли вперемежку, авторы их не выстраивались, как в библиотеке, в алфавитном порядке. Только на верхней полке, где расположились книги В. И. Ленина, номера томов следовали строго один за другим. Среди вишневых переплетов белыми перьями торчали закладки.

Ася Николаевна взяла один из томиков, открыла страницу, где была закладка. Прочла обведенные красным карандашом строчки:

«Патриотизм — одно из наиболее глубоких чувств, закрепленное веками и тысячелетиями обособленных отечеств».

Поставила книгу на место, протянула руку к другому томику. Закладка отогнула семьдесят вторую страницу. Здесь целый абзац был схвачен красными скобками. Ей хорошо были известны эти ленинские слова: «Старому миру, миру национального угнетения, национальной грызни или национального обособления рабочие противопоставляют новый мир единства трудящихся всех наций, в котором нет места ни для одной привилегии, ни для малейшего угнетения человека человеком».

Видно, не раз и не два страницы вишневых томов заставляли задумываться Опотче. Видно, многое волновало его, когда он припадал к роднику ленинских мыслей.

Вот о чем думала Ася Николаевна, вытирая пыль с книжных корешков.

Неожиданно она наткнулась на толстую тетрадь в твердом переплете. Рядом была еще одна — такая же. На первой странице тетради было крупно написано: «Дневник». Глаза Аси Николаевны скользнули по строчкам первой странички:

«Если бы у меня была мать, она сказала бы, где я родился. Если бы был отец, он вспомнил бы, в какой день это было. Но их нет. Старик Арэ говорил, что место моего рождения — берег реки Койнергиргин. Старик Арэ кочевал в одном стойбище с моими родителями. И еще говорил он мне: «Ты пришел на землю в страшный день. Было лето, но стало холодно, как зимой. Было солнце, но его проглотила нерпа. Ветер вырвался из капканов и принес снег. Зеленая трава стала белой. Река перепрыгнула через берег и набросилась на ярангу, где лежала твоя мать. Твоя мать ушла к Верхним людям в ту минуту, когда ты пришел на землю. Через год к Верхним людям ушел твой отец». Это я узнал от Арэ мальчишкой, когда настоящие пастухи еще не доверяли мне водить самому стадо».

Ася Николаевна не сомневалась: в ее руках невыдуманная, быть может, самая интересная из тех, что ей когда-либо встречалась, повесть. Но читать ее она не имела права. И она решительно поставила на место тетрадь.

…Заканчивая мыть пол, Ася почувствовала, что в комнате что-то изменилось. Но что? От удивления она даже перестала выжимать тряпку, огляделась по сторонам. Ах, вот что — необычная тишина! Не вздрагивает дверь, не звенит на полке посуда, не гудит в плите, не воет за окном. Все это куда-то пропало. Все это сменила тяжелая, глубокая тишина.

Ася Николаевна открыла двери. Двери поддавались туго, мешал снег в сенях.

Она протиснулась в образовавшуюся щель, плечом нажала на дверь.

Так тихо бывает, должно быть, в могиле. А на земле только тогда, когда кончается пурга. Со всех сторон к дому подступают сугробы: косые, прямые, круглые, острые. Валяются оборванные провода. Торчат из-под снега поваленные столбы, куски железа, углы ставен — угрюмые свидетели снежного разгула. А вокруг — ни звука, ни шороха.

— Ну вот! — вслух сказала Ася Николаевна. — Вот и все!

И посмотрела на часы — четыре. Четыре дня.

С чего же начать остаток неожиданно ожившего дня? Три неотложных дела у нее. Немедленно разыскать Асю Антонову, встретиться с теми, чьи подписи стоят под письмами об Опотче. Познакомиться в бухгалтерии с хозяйственной деятельностью колхоза. Начинать надо с Аси.

Но прежде всего она домоет пол.

Перед тем как отправиться в путь, Коля кладет на грудь под кухлянку пачку газет, подвязывает кухлянку кожаной веревочкой. Радиограмму он заталкивает в рукав кухлянки, под тугую резинку.

— Я пошел, — говорит он телеграфистке Кате Пеничейвыне, с которой сегодня вместе дежурит.

— Беги, — говорит Катя и так встряхивает головой, что в ее ушах начинают маятниками качаться красные сережки.

Но бежать Коля ничуть не собирается. Даже если бы очень хотел, все равно не побежишь, так как вся улица забаррикадирована сугробами.

Сугробы стоят вдоль и поперек улицы, под прямыми и косыми углами друг к дружке. Некоторые поднялись выше крыш, некоторые улеглись на крыши верхушками, некоторые со всех сторон окружили дома, будто заарканили их.

Коля выходит на крыльцо. С крыльца ему видна вся улица: в один конец и в другой. Видны люди, копошащиеся сейчас на улице. И хотя на дворе не очень-то светло, потому что месяц совсем тоненький, а электрические лампочки не горят, Коля безошибочно знает, кто и чем занимается.

Вон на столбе темная фигура. Это колхозный электрик Яша Умилик чинит оборвавшуюся проводку. Вон возле домика пекарни целая группа людей машет лопатами, раскидывая по сторонам снег. Это пекарь Юра Акилькак со своей семьей расчищает подступ к дому. Где-то справа скрытый сугробами урчит бульдозер. Тоже ясно: Миша Кергин прокладывает дорогу.

А вон прямо по сугробу поднимается на крышу человек с метлой. Этого человека, заведующего базой, Коля узнает за километр. От домика, где живет заведующий, идет женщина, Коля знает и ее. Она — корреспондент газеты. Вчера утром она приходила на почту, послала в свою газету радиограмму. Наверное, она пурговала у заведующего базой, а сейчас идет по своим делам. Возможно, даже снова зайдет на почту и даст в свою газету новую радиограмму.

Коля сбегает с крыльца и идет по улице в сторону моря. И не просто идет, а переваливает через сугробы. Поднимается и спускается, поднимается и спускается. Или обходит их стороной. Так он идет до самой аптеки. А у домика аптеки останавливается. Вернее, не у домика, а у большущего круглого сугроба, накрывшего домик. Домика нет, есть только дверь, от которой уже раскидали снег, и труба на макушке сугроба. Вокруг трубы топчется целая свора мальчишек и девчонок с санками. Они гогочут, как гаги во время весеннего перелета.

«Хорошо! — думает Коля. — Где другую такую горку в поселке найдешь?»

— Дай съехать, — просит он ребят, взобравшись на вершину горки.

— Хочешь на моих? — спрашивает Танечка Степанова, дочь учительницы Анны Ивановны, и дает ему свои санки.

Коля усаживается на санки, отталкивается рукой от трубы и несется вниз. За ним — кто на санках, а кто кубарем — катятся мальчишки и девчонки.

— Хочешь еще? — спрашивает Танечка, подпрыгивая перед ним, чтобы вытрусить снег из рукавов пальто.

— Нет, — говорит Коля. — Ты катайся, а мне некогда.

И он продолжает путь. Вот и кончился поселок. Кончилась земля. Дальше начинается море. То ли месяц побелел, то ли небо посветлело, то ли звезд зажглось больше, но воздух почему-то стал более голубым, более прозрачным.

С берега Коле хорошо виден танкер. Сейчас он черный-черный, и кажется, что до него совсем недалеко. Но это только кажется. Целый час пройдет, прежде чем доберешься туда. Вон сколько торосов торчит между берегом и кораблем. И хотя они красивы с виду, хотя они похожи сейчас на голубые, сверкающие комочки застывшей пены, по ним не так-то легко идти.

Да и спешить Коле вовсе не хочется. И если говорить честно, ему не очень хочется идти сейчас на танкер. А идет, потому что надо отнести газеты и эту самую радиограмму, которая лежит у него в рукаве и которую, наверное, ждет капитан. А если бы не эта радиограмма, он сел бы сейчас прямо на снег и сидел бы так долго, долго. Сидел бы и думал. Не потому что он вообще любит думать, а потому что…

Он так задумался, что едва не угодил ногой в лунку. Небольшая лунка предательски замаскировалась под тенью тороса. Коля вовремя отпрянул назад, но не пошел дальше, а присел на корточках у воды, бросил в лунку кругляшок льда. Кругляшок не пошел ко дну, а остался плавать на темной неподвижной поверхности.

Коля сидел у лунки, кидал в воду льдинки и думал. Не потому что он вообще любил думать, а потому что… Эх, и жалко, что еще не все в поселке знают, что случилось с ним, с Колей. А случилось с ним такое, точно он второй раз родился. И все началось с того, что он повез в больницу уголь. Не вспомни он об угле, никогда в жизни не узнал бы, что на земле есть человек, которого зовут Ясон Бараташвили. Вот если бы он, Коля, умел писать книжки! Он ничего бы не пропустил в этой книжке. Сперва он написал бы, как два человека в пургу ввалились в больницу. Нет, лучше начать с того, как доктор Юля Плотникова готовилась оперировать девушку со стройки. Коля помогал даже тащить в палату тяжелый стол для операции. Потом он помогал сестре Маргарите Сергеевне наливать в лампы керосин. А когда уже девушку хотели нести на стол, ввалились эти двое. Доктор Юля Плотникова испугалась, когда увидела, что у одного совсем белые щеки. Она терла спиртом ему щеки и все время говорила:

— Сумасшедший! Ты такой же сумасшедший, как и был! Это счастье, что ты жив!

А потом произошло то, чего Коля никогда не забудет, даже если пройдет сто лет. Вместо доктора Юли операцию делал человек с примороженными щеками. Все помогали ему, потому что всем, кто был в больнице, доктор Юля Плотникова дала белые халаты, всем завязала марлей лица, всем сказала: будете помогать. Коля держал над головой керосиновую лампу. Начальник ихнего аэродрома, который привел к больницу Ясона Бараташвили, и пожилой дяденька, который привез в поселок больную девушку, тоже держали лампы. Лампы освещали только часть стола и руки хирурга. Юля Плотникова подала хирургу тоненький блестящий ножик. Коля видел, как этот ножик дотронулся до тела. Но как только показалась кровь, Коля сразу закрыл глаза.

Открыл их, когда почувствовал, что в руках начинает качаться лампа. Больше он не закрывал глаз. Больше он не отрывал их от рук в тонких резиновых перчатках, которые мелькали над столом. Ох, как долго мелькали над столом эти руки! Коля очень удивился, когда позже услышал, что операция шла всего полчаса. Тогда ему казалось, что она длится целый день.

Все кончилось неожиданно. Девушка застонала. Хирург повернулся к ней и сказал:

— Почему мы стонем? Больно? Не верю, вам не больно. Все. Конец. Больше у вас нет аппендицита.

Девушку уже перенесли на кровать, а он, Коля, все еще не знал, что делать с лампой: держать над головой или нет? Не знал, пока возле него не очутился хирург.

— Спасибо, мальчик, — сказал он. — Молодец, мальчик. — И взял у него лампу. Да еще и подмигнул ему, да еще и улыбнулся. Вот тогда и заметил Коля, какие у хирурга зубы. Они были белее, чем самый молодой снег, и, наверное, могли светиться в темноте. Хирург сверкал этими зубами и говорил доктору Юле Плотниковой:

— Юлечка, Ясон очень хочет чаю. Крепкого грузинского чаю, какой заваривает бабушка Сулико.

Такой человек заслужил целый год пить самый крепкий, самый сладкий чай, И чай мигом сварили. Его пили все: начальник аэродрома, дяденька со стройки, доктор Юля, хирург Ясон Бараташвили, сестра Маргарита Сергеевна. Все пили чай, кроме него, Коли. Он просто сидел за столом и смотрел на хирурга. И правильно делал, потому что чай можно пить каждый день, а живого хирурга он видел первый раз.

Живой хирург рассказывал о Грузии, о своей больнице и о своей бабушке Сулико. Коля помнил по географии, где находится Грузия. Он помнил, что горы там повыше сопок, что на них растет лес и что в Грузии даже на горах живут люди. Но он никогда не думал, что люди в Грузии не такие белые, как русские люди. Он даже хотел спросить, у всех ли в Грузии такая смуглая кожа, такие черные глаза, как у хирурга? Но он не спросил об этом, решив, что и так все ясно.

Живой хирург рассказывал о винограде и о теплом море. О таких морях Коля читал в книжках. Тут ничего не скажешь — это хорошие моря. А вот насчет винограда он немножко сомневался: неужели есть ягоды вкуснее желтой морошки или синей голубики? Живой хирург ругал солнце за то, что оно сожгло ему недавно нос, и хвалил пургу за то, что она все-таки оставила целыми его щеки. Живой хирург громко хохотал и десять раз повторял одно и то же:

— Какой ты молодец, Юлечка! Какой ты молодец!

Доктор Юля тоже много смеялась и называла хирурга «мой Ясончик».

Эх, если бы Коля умел писать книжки! Он написал бы все, как было. И, возможно, только где-нибудь в конце немножко добавил о себе. О том, что уж очень хочется ему стать хирургом. И что с того, что надо долго учиться? Если сильно захотеть, то можно и учиться. Не так-то и много ему еще лет — всего шестнадцать…

Коля сидел у лунки, бросал в нее льдинки. Льдинки не уходили ко дну, они, как парусники, покачивались на воде.

Моторы рвут воздух. Воздушные струн взбивают над землей мелкие облачка снежной пыли. А серебристый красавец ИЛ-12 и не думает трогаться с места.

К самолету только что подали трап, так что даже самые нетерпеливые пассажиры еще не успели взобраться в машину. Самым нетерпеливым пассажиром оказалась та самая бабуся, которую Ясон Бараташвили самочинно вселил вместе с дочкой и внучонком в комнату двух Ась. Бабуся обвешана таким множеством узелков, что ей никак не справиться со своей ношей на узкой лесенке трапа. Бабуся всеми силами пытается преодолеть подъем, а узелки всеми силами норовят стащить ее вниз. В результате бабуся топчется где-то посередине трапа, заставляя топтаться на месте выстроившуюся за нею шеренгу людей.

Начинается обычная в таких случаях довольно энергичная перепалка:

— В чем там дело?!

— Гражданин, что вы стали, как пень?..

— А при чем здесь я?!

— Слушайте, нельзя ли быстрее двигаться?

— Не толкайтесь! Я вам не муж!..

— Ну что там, в самом деле? Околеешь здесь на морозе!..

— Вот уйдет самолет, будет номер!..

Вот так и переругиваются. Хотя каждый знает, что самолет без него не поднимется. Хотя каждый в душе понимает, что постоять лишнюю минуту на ядреном морозном воздухе после заточения в прокуренной гостинице — одно удовольствие. Что это укрепляет нервы, плюс закаляет организм. Каждый знает, каждый понимает и каждый тем не менее считает своим долгом подать голос недовольства.

А бабуся все никак не справится со своими узелками.

— Гражданин в белых валенках! — кричит Редька мужчине, стоящему на ступеньку ниже от бабуси. — Помогите женщине, или не видите?

Пассажир в белых валенках будто специально ждал этой команды. Свободной рукой он подхватывает несколько бабусиных узелков, и бабуся мигом устремляется вперед. Очередь качнулась, посадка вошла в свое русло.

— До свидания, товарищ Борода, — говорит Ясон Бараташвили Редьке. Он ставит на снег свой маленький чемоданчик, стягивает с правой руки перчатку, подает руку Редьке. Жмет его руку так, что Тарас Тарасович слегка морщится. — Вернусь домой, — говорит он, — расскажу о тебе всем друзьям. Они поднимут за тебя бокалы солнечной хванчкары. Расскажу о тебе своему другу Давиду. Он напишет о тебе песню и будет петь в своих концертах. А сам я напишу тебе большое письмо. До свидания, товарищ Борода.

— Да-а-а, — негромко тянет Тарас Тарасович. И еще раз тянет. — Да-а… Бывает же такое…

В следующую минуту Редька говорит:

— А я, признаться, думал, у тебя любовь.

Ясон шевельнул чернющими бровями, поднял их выше, еще выше.

— Думал, ты в нашего доктора влюблен, — видя, что его не понимают, объясняет Редька. — А любовь штука такая, что и в пургу пойдешь.

Теперь Ясон все понял. И он сказал:

— У меня есть бабушка Сулико и мама Марго. Есть три брата и три сестры. Есть много друзей, и среди них — Юлечка Плотникова. Но я не сказал тебе, что у меня есть жена Тамара и два сына. Я не сказал, что доктор Тамара и доктор Юлечка вместе зубрили анатомию и жили в одной комнате московского общежития. Я понятно рассказал, товарищ Борода?

Они еще раз пожали друг другу руки.

Уже когда моторы взвыли на полную мощь, когда машина задрожала, как норовистый конь, готовясь к прыжку в высоту, дверца самолета неожиданно открылась и показался Ясон.

— Товарищ Борода! — прокричал он Редьке. — Ты говорил: три дня пурга будет — получился день. Почему пурга нарушает расписание?

— Правильно нарушает! — крикнул ему с земли Редька.

Спустя минуту самолет задрал хвост и побежал по взлетной полосе, таща за собой длинную снежную шлею.

Редька побрел в городок. Его одолевал сон, глаза слипались сами собой. Тело ныло каждой мышцей, каждым суставом. Сильное напряжение, перенесенное сперва по дороге в больницу, а потом в самой больницу, когда шла операция, сейчас давало себя знать. Его мозг, глаза, слух, мышцы требовали одного — отдыха. Но идти к себе он не хотел. И не потому, что в опустевшей гостинице его встретит одинокая тишина, а потому, что нет уже в гостинице веселого белозубого грузина.

«Пойду в диспетчерскую, — решил Редька, — узнаю, когда ожидается Ушак».

Если у мужчины неожиданно начинает тоскливо ныть под ложечкой, ему лучше в это время быть на людях.

Обе Аси завтракали в гостинице. А точнее, пили чай с хлебом, маслом и колбасой. Ася Антонова пила чай вприкуску, похрустывая сахаром. Ася Николаевна пила внакладку, тщательно размешивая сахар ложечкой.

Они встретились час назад и вот-вот расстанутся. Ася Николаевна всю ночь просидела в правлении колхоза, изучая разные сводки и отчеты. Она еще долго пробудет в Северном, дождется возвращения Опотче, проведет отчетно-выборное собрание. Ася Антонова всю ночь проспала в гостинице и самое позднее через полчаса она улетает домой.

Ася, ничего не утаивая, рассказала о Тюрикове. Все до капельки. Даже то, как она до смерти испугалась его сжатых кулаков, его свирепого взгляда.

— Бедная моя Аська, — Бабочкина вдруг провела ладонью по Асиным волосам цвета спелой ржи. — Досталось же тебе.

— Чепуха! — ответила Ася, отправив за щеку толстый квадратик сахара.

— Убей меня, — помолчав, сказала Бабочкина, — но я не понимаю, зачем ему понадобилось писать гадости на себя? На других — понимаю, а вот на себя?

— Хитрый ход.

— Ход?

— Ну да. Приедут — разберутся, все окажется не так, а совсем наоборот. И он пожнет лавры героя.

— Чересчур сложный путь. Все равно что брать себя правой рукой за левое ухо.

— Ох, и обвел бы он за нос редакцию, если бы не та карточка.

— Жалко, что я не знала этого вчера, — заметила Бабочкина.

— Почему вчера?

— Потому что письма об Опотче тоже он писал. Сам поставил подписи и крестики.

Серые Асины глазищи вдвое увеличились.

— Как же вы узнали?

— Он сам рассказал.

— Сам?!

Старшая Ася смотрела на младшую.

— Ночью он нашел меня в правлении. Признался, что писал, не подумав. Хотел отомстить Опотче за то, что тот не продал ему собак для упряжки. Просил простить ему, никому не говорить.

— А о письме в редакцию сказал?

— Нет.

— Тогда это тоже какой-то ход. На что же он рассчитывал?

— Не знаю. Но когда я слушала его — верила. У него не ладится с семьей. Больше всего он боялся, чтоб о письмах не узнала жена. Вчера она как раз к нему прилетела.

Ася недоуменно смотрела на Бабочкину: что это она так разжалобилась? И голос будто не ее, пропали обычные волевые нотки. Мягкий какой-то стал голос у Бабочкиной.

— Я не знала, что вы такая добренькая, — упрекнула Ася. — Не хватало еще таким, как Тюриков, верить! Может, скажете, и писать о таких не надо: ведь Тюриковы не типичны? Нет уж, я его таким, как есть, покажу, чтоб другим неповадно было. С его гнилой философией и со всем прочим.

— Ты горячая, Ася, — сказала Бабочкина. — Это хорошо. Но тебе надо научиться верить людям и уметь их прощать. Я говорю не о Тюрикове, а вообще. Это мое мнение.

— Ах, опять мнение! — вспыхнула Ася и, чтобы досадить Бабочкиной, спросила. — Значит, председателя снимут?

— Почему снимут?

— Но ведь было мнение.

Ася Николаевна вдруг рассмеялась. Пожалуй, Ася Антонова впервые видела, чтоб Бабочкина так весело смеялась.

— Дуреха ты, Ася, — сказала Бабочкина. — Хочешь знать мое мнение об Опотче? Он отличный человек.

Младшая Ася пожала плечами.

— Не будем ссориться, — Бабочкина улыбнулась. — Пиши, что считаешь нужным, я не навязываю тебе свое мнение. А я сегодня сама побываю у Тюриковых, познакомлюсь с его женой.

Бабочкина встала из-за стола, потянулась к полушубку.

— Ты опоздаешь, уже без четверти десять, — сказала она.

— Сейчас, — ответила Ася Антонова, продолжая допивать чай.

Ася Николаевна надела варежки, доложила руку на выключатель.

— Ася!..

— Я готова! — Ася Антонова схватила с кровати меховую шапку с длинными ушами. Шапку она сунула под мышку, одной рукой проворно завернула вокруг шеи косу.

Щелкнул выключатель, комната погрузилась в темноту.

Позднее утро ничем не отличается от ночи. Вверху плывет развеселый задира-месяц, водят хоровод звезды, десятки фонарей освещают городок аэродрома. Электрический свет гонит иссиня-черную темноту к сопкам. И темнота вьет у их подножья плотные гнезда. Сопки стоят величественные и угрюмые, подпирая небо острыми пиками снежных вершин. В сравнении с ними домики на аэродроме кажутся вырезанными из картона, совсем игрушечными.

От гостиницы к взлетной полосе пролегла хорошо укатанная дорога. Будто и не было вчера лютой пурги, будто и не лежал весь городок под снегом, будто и не срезал ветер проводов, повергнув в темноту все дома. Словно и не было ничего этого. Словно и вчера озорно перемигивались над городком огни, весело скрипел под ногами снег, стелилась от гостиницы эта дорога.

Когда они подошли к самолету, посадка уже началась. Обе Аси удивились, что на грузовой самолет набралось столько пассажиров. Шесть мужчин, среди которых были и летчики, поднимали в машину кого-то на носилках.

— С кем это несчастье? — тревожно спросила Ася Антонова.

— Девушка со стройки, — ответила Ася Николаевна. — Вчера один пурговавший здесь хирург спас ее от смерти: оперировал гнойный аппендицит. Но оказалось, что у нее ко всему поврежден позвоночник. Месяц назад сорвалась с карьера и никому не сказала. Теперь появились боли. Решили забрать ее в районную больницу.

Как только носилки скрылись в машине, в дверях появился высокий летчик в расстегнутом коротком пальто на белой барашковой подкладке, в лакированных остроносых туфлях. Он подал обе руки молоденькой женщине в беличьей шубке и легко перенес ее по воздуху в самолет. Появился другой летчик, выбросил из самолета на землю невысокую лесенку. Потом из машины, не воспользовавшись лесенкой, выпрыгнул Редька. Он тотчас же заметил двух Ась и направился к ним:

— Неужели улетаете? — огорченно спросил он. — Так и не поговорили.

— Отчего же, поговорю! — сказала Бабочкина. — Я остаюсь.

— Вот это дело! — воскликнул Редька и в знак великого удовлетворения осторожно пригладил рукавицей свою шикарную бороду.

Пассажиры гуськом, друг за дружкой поднимались в машину.

— Что мне отвечать, если спросят, когда вы вернетесь? — спросила Ася у Бабочкиной.

Бабочкина молчала. Она не слышала Асю. Глаза ее были прикованы к морякам, грузившим в эту минуту в самолет чемоданы. Один подавал с земли, другой принимал, стоя в дверях самолета. Третий — он, вероятно, был их начальник — просто наблюдал за погрузкой. Улетал этот, третий, потому что он тут же поднялся по лесенке, наспех пожал двоим руки, и те двое отошли от трапа. Бабочкина шагнула к машине. Еще один шаг… Остановилась. Повернулась к Асе. Смуглые щеки заливала краска, глаза блестели.

— Ты что-то сказала? — растерянно спросила она.

— Что мне ответить, если спросят, когда вы вернетесь? — Ася никак по могла попять, почему так взволнована Бабочкина.

— Когда вернусь? — механически переспросила Бабочкина. — Не скоро. Я еще поеду к оленеводам в тундру после отчетно-выборного…

Бабочкина словно только сейчас заметила стоявшего рядом Редьку.

— Я сегодня до обеда буду в гостинице. Вот и потолкуем обо всем. — Потом она спросила его: — Откуда у вас моряки взялись?

— Танкер тут зазимовал, — ответил он. — Льдами прихватило. Теперь до июля простоит.

— Вот как, — сказала Бабочкина. И все сразу прозвучало в этом «вот как»: удивление, легкая грусть, ирония, раздумье.

— Мне пора, — сказала Ася, недоуменно глядя на Бабочкину. — Зайдете со мной в машину?

— Нет, ты иди, — ответила та. — Иди одна.

Ася вошла в самолет самой последней. Махнула рукой Бабочкиной. Ася Николаевна тоже помахала ей. Оба моряка, будто по команде, улыбнулись Асе и тоже замахали ей руками. Один послал ей воздушный поцелуй.

Ася Антонова поискала глазами, где бы ей сесть. Свободное место было возле моряка.

Едва она опустилась на широкую скамью, вытянувшуюся вдоль борта, как машина тут же легонько качнулась и побежала до земле.

Пропеллеры дружно таранят голубизну неба. Слабо подсиненный воздух бьется в стекла кабины. Самолет летит на юг — прямо на белый серпик месяца, зацепившегося за горизонт.

Одиннадцать человек — пять пилотов и шесть пассажиров — несутся по воздуху навстречу этому белому серпику месяца. Над ними — небо, под ними — громады сопок.

Сопки, сопки, сопки… Седые, изрезанные ущельями. Стройные и осевшие, с крутыми и оползшими боками, с острыми вершинами и с вершинами, обглоданными временем. И нет ни края, ни конца этим сопкам…

В пути всегда мечтается. Независимо от того, по каким линиям лежит этот путь: по воздушным, морским или железнодорожным, И если люди в пути не спят, они непременно мечтают. В пути их непременно одолевают разные думы. Тот, кто летал самолетом, подтвердит, что на высоте мечтается ничуть не хуже, чем в вагонном купе. Или в каюте корабля. Или в уютной «Волге».

Самолет летит на юг — навстречу бледному серпику месяца.

В кабине молчат. Каждый занят своим делом. Платон Ушаров ведет машину. Рядом в своем кресле сидит Саша Рокотов и строчит кому-то письмо. Письмо начал самопиской, а дописывает карандашом. Ничего не поделаешь: на высоте трех километров в ручке не держатся чернила. Штурман что-то колдует над картой. Бортмеханик чинит старенький высотомер, неизвестно откуда им добытый. Молоденький радист Митя Ветров тихонько вызывает на связь «Моржа».

Молчание прерывает Митя.

— Интересно, — говорит он, ни к кому определенно не обращаясь, — появится сегодня в эфире Аляска?

Ему никто не отвечает.

— Может, все-таки появится? — задает он снова столь же риторический вопрос.

— Митя, — не поворачиваясь и не меняя позы, говорит Рокотов, — заруби себе на носу. Мальчики из Америки вспоминают о нас только в циклон. Когда им кажется, что наша песенка спета. Тогда они дают нам свой пеленг, обещая за приземление виллы и девочек. Запомнил, Митя? Повтори.

Митя Ветров молчит, он больше ни о чем не спрашивает. Рокотов через плечо посылает ему последнюю фразу:

— Обменяться с ними комплиментами ты сможешь в следующую пургу. Вопросов нет?

Митя молчит. И все молчат. Каждый занят своим делом. Каждый занят своими думами.

Ушаров ведет машину, а из головы не выходит разговор с Юлей. Вчера он сказал ей все, что собирался сказать. Она не ответила ни «да», ни «нет». Она промолчала. Лучше бы она ответила «нет», тогда не было бы такой гнетущей неопределенности. Тогда было бы все ясно… И все-таки неопределенность лучше, чем «нет». Неопределенность — это надежда. Надежда на то, что… Впрочем, на что ему надеяться? Между ними пропасть в пятнадцать лет. Когда он учился летать, женщина, которую он любит, только родилась. Когда он учился летать в воздухе, она училась ходить по земле. Что ж, все правильно. Летчики раньше других выходят на пенсию. Через пару-тройку лет он тоже станет пенсионером. Да, все правильно… И все-таки неопределенность лучше, чем если бы она сказала «нет».

«В отпуск поеду в Крым, — решает Саша Рокотов. — Ох, и набултыхается мой Андрюшка в море». И Рокотов пишет в Омск отцу, что нынешним летом он обязательно поедет с женой и сынишкой в Крым.

«Эх, предложили бы они сейчас Ушаку посадку на каком-нибудь мысе Уэлса, — думает радист Митя Ветров. — Я бы им сказанул под первое число. Господа далекие, сказал бы я, господа, живущие за Беринговым проливом! Зарубите себе на носу: чихал я на вас с высокой колокольни! Поняли? Повторите!..»

Но есть в кабине человек, который ни о чем сейчас не думает, ни о чем не мечтает. Это хирург Блинов. Он спит. Примостился на своем чемоданчике с инструментом, уперся ногами в кресло Ушарова, привалился спиной к дверце — и спит. Возможно, он разозлился на всех: послали помощь оказать, проболтался столько в воздухе, а помощь его не потребовалась. Возможно, ему не правится, как относятся к нему вот эти ребята, летчики, особенно Ушаров?

Возможно, он разозлился на них за то, что они частенько обрывают его шуточки и считают, что на Север он потянулся за длинным рублем. Возможно, разозлился на все это Блинов и решил себе спать.

А за низкой дверцей кабины разместились пассажиры. В отличие от летчиков они не заняты сейчас никакими делами, Поэтому возможности мечтать и размышлять у них куда больше.

Рядом с Асей Антоновой сидит моряк. Напротив — пожилой мужчина в торбасах и кухлянке. Ася сразу определила, что ее спутник напротив — эскимос. У эскимосов лица крупнее, чем у чукчей, скулы круче, прямее нос. А если он эскимос, значит не оленевод, а охотник: летом бьет в море моржей и нерп, зимой ставит капканы на песца.

Эскимос-охотник и с отводит глаз от девушки, которая лежит на носилках, поставленных в проходе между скамьями. Глаза у Люси Ханановой закрыты, черные ресницы лежат на бескровных щеках. Но Люся не спит. Спать не дает тупая, ноющая боль. Ноет шрам, появившийся после вчерашней операции, ноет где-то в спине. Люсе ужасно надоело лежать не двигаясь, хочется повернуться на бок. Но стоит ей пошевельнуться, как боль усиливается, становится резкой и нестерпимой. Люся старается не думать о боли.

«И ничего со мной не случится, — мысленно говорит она себе, — полежу немножко в больнице, опять вернусь на стройку. Обязательно к Акинфову. Уже будет лето, поставим вместо палаток домики. Из больницы я им всем напишу. Сразу как прилепим, так и напишу. А Акинфов уже дома. Наверное, уже рассказал ребятам, как мне повезло в Северном с операцией…»

Иногда Люся открывает глаза. Тогда к ней склоняется женщина в беличьей шубке и вполголоса, но так, что все слышат, спрашивает:

— Ты что не спишь, Люсенька?

— Не хочу спать, Юля Павловна, — отвечает девушка. — Вы не волнуйтесь, мне хорошо.

Потом она снова сводит веки, а Юля Плотникова откидывается к стене и продолжает пристально смотреть на круглое окошечко, врезанное в противоположный борт самолета. Светлые глаза ее при этом то щурятся, то округляются, будто она все время с кем-то разговаривает. И она действительно мысленно разговаривает.

Прежде всего с заведующим райздравом Телегиным.

Да, она признает, она не имела права без его разрешения покидать больницу и готова нести наказание. Но, во-первых, она уже дважды просила такое разрешение, а он не отвечал на ее радиограммы. Во-вторых, вопрос, который она собирается ставить перед райздравом, — вопрос не праздный. В конце концов Телегину пора понять: их поселку нужен хирург. Не терапевт, а хирург. Лучше — и терапевт и хирург. Полтора года работы убедили ее в этом. И решение вопроса нельзя откладывать. Вот зачем она прилетела. Что касается ее, то она готова работать в любом другом месте, куда ее направят. Но лишь там, где нужен именно врач-терапевт. Где врач-терапевт не будет попадать в такое дурацкое положение, как попадает она.

И еще есть человек, с которым мысленно разговаривает Юля Плотникова. И этому человеку она говорит: «Ушак, милый Ушак! Я не могу вот так сразу сказать «да». Нельзя же так: раз — и уже жена. Я должна во всем разобраться. Я люблю тебя, но я должна разобраться, прежде чем ответить тебе. Ты тоже должен хорошо разобраться в себе… Потом уже будет поздно. Потом может быть плохо и мне и тебе…»

Внезапно молчание нарушил голос моряка.

— Девушка, вы живете в Северном? — обратился он к Асе.

— Нет, — говорит она, — а что?

— А вы не из райцентра? — снова спрашивает он.

Ася не успела ответить: в разговор вмешался мужчина в торбасах и кухлянке.

— Я живу Северный, — говорит он. — Двадцать лет живу. — И неожиданно для всех представился: — Охотник Умка, лечу районный центр. На большое собрание лечу, слово держать буду. Все охотники района будут знать, как мы песца берем, завидовать будут.

— Да? Это интересно, — подчеркнуто любезно кивнул моряк и тут же обратился к Асе: — Вы случайно не слышали такой фамилии — Бабочкина?

Ася повернулась к нему.

— Бабочкину? Да ведь я ее знаю. Она провожала меня на самолет. А вы с ней знакомы?

— Да, — ответил он. И уточнил: — Был знаком.

— Как же вы ее не узнали? — удивилась Ася. — Мы все время стояли возле машины. — И вдруг Ася вспомнила, как смотрела Бабочкина на этого моряка, когда он грузил свои чемоданы. И она сказала: — По-моему, она вас узнала, она смотрела на вас.

— Не может быть, — ответил моряк. — Она подошла бы ко мне, если бы узнала.

Асе потребовалось одно мгновение, чтобы все увидеть снова. Бабочкина рванулась к самолету. Остановилась. Повернулась к Асе. Щеки ее пылали, глаза блестели…

— А по-моему, — ответила Ася, — по-моему, она узнала вас, но не захотела к вам подойти.

Прошло несколько минут, прежде чем моряк снова повернулся к Асе.

— Скажите, она все такая же строгая, деловая и черствая?

То ли потому, что Ася уловила фальшь в его голосе, то ли потому, что этот моряк с первой минуты не понравился ей, но она сказала:

— Ничего подобного. Не строгая и не черствая. Вы ее просто плохо знали. — И отвернулась от него.

«Ничто не вечно под луной, — философски размышлял минуту спустя Ершов. — Напрасно я с ней не встретился. Пусть бы она меня выставила, но надо было встретиться. Теперь поздно. Точка. А все — мое проклятое малодушие… Она, конечно, выставила бы меня… Да, ничто не вечно под луной. Как и этот полет в металлической оболочке: через час приземлимся. Через два дня буду дома…»

И откуда было знать Ершову, что в это время Ася Бабочкина тоже думала о нем. Но думала не о том, что она его по-прежнему любит. Нет, у нее было достаточно времени — несколько лет, чтобы понять, что не тому человеку отдала она свою первую любовь, что человек этот давно и навсегда ушел из ее сердца. Другое тревожило ее. Почему он так постарел, почему таким желчным, испитым стало лицо, откуда взялась эта ранняя сутулость? Вот что взволновало ее, когда она неожиданно увидела Виктора Ершова.

«А ведь ему только тридцать, — с горечью думала она, возвращаясь вместе с Редькой в гостиницу. — Всего тридцать…»

Разные, совсем незнакомые люди летят в грузовом самолете из поселка, над которым день назад бушевала пурга. По-разному текут их мысли.

Самолет идет на юг. Таранят голубизну неба пропеллеры. Впереди, на горизонте, висит бледный серник месяца. Внизу беспорядочно громоздятся сопки…

В воздушном океане царит покой: ни бурь, ни циклонов. Чист воздушный океан: ни облачна в нем. Возможно, завтра он взбунтуется так же, как день назад. Но сегодня он тих и спокоен, этот океан.

Самолет идет на юг.

Николай с вечера нахлестался: пил долго, уже не шло, но он через силу вливал в себя дерущий глотку спирт, ругался с Венькой, будто тот сидел рядом, а не удрал вчера из поселка, стучал по столу кулаками, а то, притихнув вдруг, плакал пьяной слезой, просил Веньку остаться, не бросать его здесь одного и нес что-то такое о святости мужской дружбы, о подлости измены, которую во веки веков не простит. И уже не помнил, как повалился в одежде и валенках на топчан.

К утру он проснулся от холода, оторвал от подушки чугунную голову, спустил на пол ноги, и на мгновенье все качнулось, поплыло в глазах: колченогий стол со следами вчерашнего, пустой Венькин топчан, выбеленное морозом окошко, припадавшее прогнившим подоконником к самому полу, — словом, качнулась и поплыла вся грязная покосившаяся хибара с пометенным вспученным полом, с закопченными стенами, с железной печкой у порога и одним промерзлым, в инее, углом. Голая лампочка, свисавшая с потолка на проводе, оплетенном сажей, ржавенько осветила все это.

Пошатываясь, Николай прошел к столу, взял кружку — хотелось пить. Отхлебнул из кружки и тут же, передернувшись, выплюнул, — оказался спирт. С брезгливостью выплеснул в угол остаток, поплелся к порогу, где стояло ведро с водой. Сверху ведро затянуло коркой льда, Николай кружкой разбил лед, жадно напился. И совсем замерз от холодной воды. Надел полушубок и шапку, сел на свой топчан и закурил. Папиросный дым не таял в промерзлом воздухе хибары, пластался над столом, заволакивал лампочку.

— Сволочь!.. — зло сказал Николай, имея в виду уехавшего Веньку. — Скоти-и-ина, — снова сказал он, но уже с тоской, обиженно.

У него были основания костерить Веньку. Венька втравил его в это дело, перетащил из Полярного сюда. Николаю неплохо было в Полярном: работал на стройке, зарабатывал, был бригадиром, его уважали. Венька сбил его с толку, а сам оказался хлюпиком, бабой, размазней. Только начали работать, Венька тут же скис: неделю ничего не жрал, его мутило и выворачивало, и он предложил все бросить, вернуться в Полярное. Николай не соглашался. Венька презрел большую деньгу и уехал…

— Черт с тобой! — вслух сказал Николай. — Не пропаду…

Честно говоря, ему было не легче, чем Веньке: и ему не по себе от этой новой работенки. Его тоже мутило, выворачивало, и кусок не лез в глотку. Но он не хотел отступать. Предстояли великие деньги, это был случай, фортуна, другого такого случая в жизни не жди. Три-четыре месяца — и он вернется с капиталом к жене и сыну, с тем, чтобы уж никогда не подаваться на Север. Ради этого можно было и сломить себя. А Венька — тряпка, Венька не смог…

Николай не протрезвел еще, хмель витал в голове, придавал решительности его рассуждениям. Вообще-то Николай пил редко: по праздникам да когда заваливалась черная хандра. Вчера, после малодушного побега Веньки, на него тоже напала хандра, и он нализался. Хорошо еще, что проснулся вовремя: четыре утра, пора выходить. Можно было бы и плюнуть, отложить все на завтрашнюю ночь и отоспаться, но он уже решил, что пойдет, поднялся, застегнул полушубок, набил карманы патронами, взял ружье, пнул ногой дверь в сени и оставил ее раскрытой, чтоб сени освещались лампочкой из комнаты.

В тесных сенях и одному-то было не повернуться. Под ноги Николаю попалась собачья шкура, он запнулся об нее, отшвырнул носком валенка к степе, — на кучу других собачьих шкур: черных, пегих, белых. Подтащил за веревку к дверям большие санки с бортиками, свалил на них два тяжелых мешка с окоченевшими тушами собак (в сенях было так же морозно, как на дворе), выволок санки за порог, бросил на мешки лом и, не заперев хибару, поволок санки к заливу.

В хибаре этой до приезда Николая и Веньки никто не жил из-за ее ветхости, наполовину сорванной крыши, обвалившейся трубы. Пряталась она в сугробах, на отшибе поселка, от нее до залива было рукой подать. Стоял зимний северный октябрь, залив сковал метровый лед, и прорубь, которую они с Венькой пробили, каждый день затягивало. Николай спустил санки с крутого берега к проруби, поработал ломом и вытряхнул в прорубь содержимое мешков. Он вернулся к хибаре, забросил в сени мешки и лом, взял ружье и рогатину и поплелся с санками в сторону поселка.

Ночь была светлая, морозная, с белесой луной и белесыми звездами. Поселок спал, разлегшись на пологой возвышенности, чернел домами, и только в стороне, где находились электростанция и горнорудный комбинат, посвечивали огни. Было три места, куда мог направиться сейчас Николай: заброшенный сарай на пустыре за поселковым гаражом, да двор продуктовой базы, да еще угольный склад, примыкавший к котельной электростанции. Во всех этих местах собирались на ночь своры бездомных собак, которые заполонили поселок и которых Николай с Венькой взялись уничтожить и тем самым очистить горняцкий поселок от собачьей скверны.

Николай решил направиться в заброшенный сарай: до него ближе и там наверняка нахлопаешь. Идею с сараем подкинул сам председатель поссовета Климов, дядька молодой, деловой и, в общем, стоящий мужик. Когда договаривались с ним насчет отстрела и толковали о цене: двести рублей (тогда ходили старые деньги) за голову, не считая шкуры, когда решали, что отстрел нужно вести только по ночам, дабы днем не вызывать неприятных чувств у населения, особенно у детей, когда все это обсуждали, тогда-то Климов и вспомнил о сарае. Есть, дескать, заброшенный сарай, можно договориться, чтоб столовая выбрасывала туда к ночи объедки, собаки учуют, и там их будет легко укокошивать. Венька тогда держался героем. Развалясь на стуле в председательском кабинете, он дымил в лицо Климову «беломориной» и, как заправский отстрельщик, хвастался, что за месяц изведет всех собак, пусть их будет «хоть пять тыщ». Он заявлял, что можно бы справиться и быстрее, если бы не сдирать с них шкуры, а просто отправлять в прорубь. Но какой же псих, — говорил Венька, — лишится живой копейки: за шкуры здорово платят, любой пушник оторвет их с руками. Климов морщился, слушая Веньку, и сам Николай брезгливо кривил губы, не представляя, как это Венька будет снимать шкуру с убитой собаки, а тот молол и молол языком. Венька ставил свои условия: требовал жилье, полушубки, валенки, ружья, патроны.

А теперь Венька постыдно сбежал.

— Герой! — бубнил Николай, которого все время не покидали мысли о Веньке. — Черт с тобой!..

Он вышел на пустырь. Осторожно, стараясь не скрипеть валенками по снегу, направился к сараю, одиноко темневшему на голом пригорке. Голубевшим под луной снег был густо испещрен цепочками собачьих лап, убегавших к сараю. Так было вчера, и позавчера, и всю последнюю поделю.

Только вчера, и позавчера, и всю последнюю неделю они пробирались к сараю вместо с Венькой. На полпути до него расходились, подкрадывались с двух сторон: Николай — со стороны распахнутых дверей, Венька — с тыла, где в стене было выломано несколько досок. Стоя на почтительном расстоянии от сарая, Николай вскидывал ружье и посылал в распахнутые двери два выстрела. Тогда туча испуганных собак, давя друг друга, визжа и лая, вываливалась из дверей, сплетенная в огромный клубок, и вываливалась из дыры в тыльной стене сарая, чтобы броситься наутек. И тогда надо было бить и бить из ружей в этот живой, воющий клубок. Потом они складывали добычу на санки, тащили санки к своей хибаре. Самым паршивым делом было снимать шкуры. Веньку начало мутить с первого дня. За неделю он стал зеленым, с ним случилась истерика…

«Герой!» — зло твердил про себя Николай. Но не столько злость, сколько обида прожигала его, — так нестерпимо было ему одному пробираться среди ночи к этому проклятому сараю.

Все он сделал, как и в прошлую ночь. Послал два выстрела в распахнутые двери и, когда в дверях появился этот огромный, воющий клубок давящих друг друга собак, он стал бить и бить по нему из ружья, быстро выхватывая на кармана полушубка патроны и загоняя их в ствол. Когда все смолкло, Николай повесил на плечо ружье, поволок санки к сараю, стал подбирать и складывать на них добычу. И удивился, как много он настрелял одним заходом — ничуть не меньше, а пожалуй, больше, чем в прошлые ночи с Венькой.

Он решил заглянуть в опустевший сарай — не осталось ли там? Шагнул под темную крышу, включил фонарик и сразу же вскрикнул от острой боли, пронзившей ногу. Той же ногой он отбросил от себя наскочившего на него большого рыжего пса, прижался спиной к степе и выставил рогатину. Ружья он снять не мог — руки его были заняты фонариком и рогатиной, да он и не подумал в этот миг о ружье: пес снова с рыком подступал к нему, обнажив клыки. Рыжий взвился в прыжке, но отлетел прочь от удара рогатиной. Опять кинулся на Николая и опять отлетел прочь. Когда он ринулся на него снова, Николаю удалось всадить ему в пасть рогатину, однако здоровенный пес дернулся с такой силой, что Николай не устоял на ногах. Он выронил фонарик, тот погас, но рогатины Николай не выпустил. Их жуткая схватка в темноте длилась несколько минут. Из последних сил Николай все-таки подмял под себя пса и обеими руками вцепился ему в шею. И когда пес захрипел, а потом и вовсе обмяк, Николай откатился в сторону и еще долго не мог отдышаться и найти в себе силы подняться на ноги.

Он нащупал на земле фонарик, включил его, и тот неожиданно стрельнул пучком света. Рыжего пса, которого он только что душил, в сарае не было: он ушел через дыру, куда вели кровавые следы. Луч фонарика наткнулся на лохматую собаку, лежавшую в луже замерзшей крови, и Николай все понял. Они в Венькой раза три встречали в поселке дородного рыжего пса, бродившего в паре с лохматой белой лайкой. Новая профессия уже успела отложить на них свой отпечаток, заставляя приглядываться ко всякой встречной собаке, и потому Венька, узрев впервые эту парочку, изрек: «Глянь, какую мадмазель рыжий отхватил. Похоже, не бродячие, за хозяином живут». Выходит, Венька, ошибся: рыжий и его «мадмазель» тоже были бродяжками. Лохматую «мадмазель» он, видимо, уложил первым выстрелом, поэтому она и осталась в сарае. И рыжий не бросил ее. Когда же Николай вошел в сарай, пес пытался расправиться с ним. Николай поднял «мадмазель» за задние лапы, вынес из сарая и бросил на санки.

Он с трудом дотащил свой груз до хибары, с трудом втянул в сени тяжелые санки и вошел в свою берлогу. Он еле держался на ногах, по лицу его тек пот, смешанный с кровью, — как ни удачен был его поединок с рыжим, тот все же крепко хватил его когтями по щеке. Николай достал квадратное зеркальце и, глядя в него, промыл щеку спиртом. Рана была глубокая и рваная, сочилась кровью, и он заклеил ее куском газеты. Потом точно так же промыл спиртом следы клыков на ноге. Здесь укус был пустяковый — помешал валенок.

Покончив с этим, он вымыл спиртом руки, одним махом выпил стакан спирта, разбавленного на треть водой, бросил в рот корку черствого хлеба, валявшуюся среди окурков и рыбьих костей на неприбранном столе, вывернул лампочку, так как выключателя в хибаре не было, и, как был в полушубке, валенках и шапке, повалился на свой топчан.

«К чертям, все к чертям! — подумал он, еще не успев заснуть. — Надо сматываться… Назад в Полярное… Высплюсь и уеду… А лучше сразу домой. Да, лучше сразу домой… Завтра же…»

Если бы Анна Степановна Зинина, умершая год назад, увидела хибару, в которой жил на краю света ее младший сын Коленька, увидела его самого, немытого, нечесаного, заросшего, и узнала, какому делу посвятил себя ее любимец, если бы все это она увидела и узнала, то о ней случился бы столь сильный нервный удар, от которого она либо воскресла бы из гроба, либо умерла бы вторично.

Но что делать, если сто раз доказано, какую роковую роль может сыграть с человеком случай. Не будь его, и все сложилось бы иначе (бог знает как, но все-таки иначе!), и не пошла бы жизнь петлять вкривь и вкось да выкидывать замысловатые коленца.

Нечто подобное произошло и с Колей Зининым.

Жарким летним днем Коля Зинин, высокий, симпатичный, хорошо сложенный парень, ехал трамваем из института к себе в общежитие. Он сдал последний экзамен за третий курс строительного факультета, получил летнюю стипендию, вкусно пообедал в пельменной, в кармане у него лежал билет до Херсона, где жили его родители и куда он должен был через три дня отбыть на все лето: отдыхать, купаться в Днепре, отъедаться в родительском доме после студенческой жизни с ее беспорядочными делами, бутербродами на ходу и жидкими обедами, с ее веселым бездействием меж сессиями и бессонными ночами во время оных, с ее торопливыми радостями и быстрыми печалями. Короче, у Коли Зинина было превосходное настроение и все для него впереди было так ясно и безоблачно.

Покинув трамвай, он зашел в магазин, находившийся рядом с общежитием, выпить газированной воды. Было очень жарко. В этот магазин он заглядывал каждый божий день, знал в лицо всех продавцов и сам давно примелькался им. Он зашел в магазин, совершенно ничего не подозревая. В отделе «Пиво-воды» за прилавком стояла новая продавщица — молоденькая девчонка. Он мельком взглянул на нее, опять-таки еще ничего не подозревая, и попросил стакан газировки.

— С малиновым? — спросила новая продавщица.

— Нет, чистой.

— А я всегда-а-а с мали-и-иновым пью. Вку-у-усно, — сказала она, длинно растягивая слова.

Он посмотрел на девушку и только теперь по-настоящему увидел ее. Она была не просто хорошенькая, она была прехорошенькая. Золотистые волосы — и ярко-черные крупные глаза под узкими темными бровками. Ровный носик с тонко вырезанными ноздрями, точеная лебединая шейка и бледно-розовые щечки. И когда он все это увидел — и волосы, и глаза, и шейку, и носик, — он понял, что это ОНА.

Спустя полчаса Коля Зинин снова был в магазине и пил газировку с малиновым сиропом. Он не был застенчивым парнем и на сей раз заговорил с черноглазой продавщицей, как старый знакомый, и пригласил ее в кино. Она не удивилась притворно, не хмыкнула строптиво, как сделала бы другая, а только сдвинула темные бровки, на секундочку задумалась и сказала:

— Хорошо. Только на такой сеанс, чтоб я в одиннадцать была дома. Позже мама не разрешает приходить.

Через два дня Коля Зинин был по уши влюблен в Геру. Днем он торчал у прилавка, за которым она стояла, бродил возле магазина, заходил и снова выходил, нетерпеливо дожидаясь, когда у нее окончится рабочий день. Тогда они шли в кафе или в кино. Потом он провожал ее на трамвае в конец города, куда уже подступали этажи новостроек и где на кривых неосвещенных улочках еще толпились ветхие деревянные домишки с покосившимися заборчиками, садиками и палисадниками. В одном из таких домиков и жила Гера с матерью, а отец Геры давно умер. Они долго прощались у калитки, за которой время от времени незлобно потявкивала собачонка. Но как только часы на его руке показывали без пяти одиннадцать, Гера убегала в дом, а он возвращался к себе в общежитие и всю дорогу, и в общежитии, и во сне, и утром думал о ней.

Коля Зинин с легкостью сдал в железнодорожную кассу свой билет и забыл думать о поездке в Херсон. Когда через десять дней от летней стипендии остались рожки да ножки, он с той же легкостью, с какой распростился с билетом, расстался с двумя новыми костюмами, снеся их в скупку, и написал родителям, что тяжело заболел и что не может к ним приехать. Вскоре он получил из дому телеграмму: «Сынок, днями выезжаю. Мама», а также солидный денежный перевод. Он поскорей отправил домой срочную депешу: «Отложи приезд. Поправляюсь. Подробности письмом», и послал коротенькое письмо, в котором просил родителей не волноваться и не приезжать к нему, так как болезнь его оказалась не опасной, как считали сперва врачи, и он скоро приедет сам.

Свои послания он сочинял весело, не заботясь о том, как воспримут их отец и мать, ибо все, что не касалось сейчас его любви, не могло заботить его. С каждым днем он любил Геру все сильнее и спрашивал ее, любит ли она его.

— Не знаю, — отвечала она. И, подумав, добавляла, мило растягивая слова: — Наве-е-ерное, люблю-ю. Иначе зачем бы я с тобой ходи-и-ила?

Эти ее «не знаю» и «наверное» бередили ему душу и заставляли ревновать ее к тем парням, что откровенно заглядывались на нее и пытались завязать знакомство.

И тут ему пришла удивительно простая и прекрасная мысль: он должен жениться! И он сказал об этом Гере.

— Не знаю, — подумав, ответила она. — Как мама… Она, наверное, будет против.

— При чем же мама? Женимся-то мы с тобой! — горячо убеждал он ее. — Ведь ты меня любишь? Любишь или нет?

— Люблю, — отвечала она. — По-моему, люблю.

— Так при чем тут мама? Познакомь меня с ней, — настаивал он. — Давай вместе пойдем к ней и скажем. В конце концов тебе девятнадцать, а мне двадцать один!

— Нет сперва я скажу ей сама, — решила Гора.

На другой день, когда он зашел в магазин, она шепнула:

— Вечером пойдем к нам. Я все сказала маме, она хочет тебя увидеть.

И ранним вечером Коля Зинин, встреченный лаем маленькой пятнистой собачонки, чей голос он постоянно слышал за забором, простаивая в темноте у калитки с Герой, не без трепета вошел в незнакомый дом. Каково же было его удивление, когда вместо свирепой тигрицы, какой рисовалась ему Герина мать, его встретила совсем молодая женщина, невысокого роста, с девичьей фигурой, удивительно похожая лицом на Геру и казавшаяся вовсе не матерью ее, а старшей сестрой. Когда они вошли, она что-то готовила на кухне, но тут же стряхнула с рук муку, вытерла их о фартук и приветливо подала руку:

— Здравствуйте, Коля. Вот вы, значит, какой — покоритель сердец! Ну, познакомимся, я — Зинаида Павловна. — И сказала Гере: — Забирай его и комнату и накрывай на стол. У меня все готово.

Когда сели ужинать в тесной комнатушке (домик состоял из кухни да этой комнатушки) и включили свет, Зинаида Павловна при электричестве и вовсе превратилась в молоденькую девушку. Она держалась так просто, голос, жесты и движения ее были так молоды, что Коля невольно сравнил ее со своей мамой — его мать, имевшая пятерых сыновей, младшим из которых был он, выглядела бы рядом с Зинаидой Павловной старухой.

С Колей Зинаида Павловна обращалась, как с равным, и он быстро отрешился от неловкости, держался непринужденно.

— Теперь, ребята, давайте поговорим серьезно, — сказала Зинаида Павловна, когда они поужинали и Гера, убрав посуду, подала чай.

— Я знаю, Коленька, о вашем намерении жениться, — Зинаида Павловна по-хорошему улыбнулась ему. — Гера мне вчера сказала, и вот я все время думаю. Честное слово, я не против. Если вы любите друг друга, то это просто замечательно. Ведь правда же, вы любите друг друга?

— Конечно! — с чувством сказал Коля.

— Но где же, Коленька, жить и на что жить? — попросту спросила его Зинаида Павловна. — Вот вы оба подумайте и ответьте мне: где и на что? Неужели здесь? — Она скептическим взглядом окинула свою комнатушку, тесно заставленную старенькой мебелью, увешанную по стенам истертыми коверчиками, полочками с какими-то статуэтками и скляночками, горшочками с комнатными цветами.

— Нет, зачем же? — немедленно ответил Коля, понимая, что всем им жить здесь тесно. — Мы снимем комнату.

— А на какие деньги, Коля? У тебя стипендия, Гера получает гроши. Хотя она и кончила десятилетку, но что это за работа — ученицей продавца? — говорила Зинаида Павловна, дружески называя Колю на «ты». — Ребята, поймите меня, ведь это жалкое существование! А если появится ребенок? Для нормальной жизни нужны деньги, а их нет. Ты меня слышишь, Гера?

Было видно, что Гере весь этот разговор не по душе. Она сидела, потупясь, все время молчала и краснела.

— Деньги всегда можно найти, — ответил за Геру Коля.

— Где же, Коля? Где вы их найдете?

— Ну, заработаю, конечно, — Коля смутился от столь прямого вопроса Зинаиды Павловны. — Я могу работать и учиться. Ничего особенного.

— Ничего вы, Коля, здесь не заработаете, — вздохнула Зинаида Павловна, снова переходя на «вы». — Сейчас хорошие деньги платят только на Севере. Я не говорю о пройдохах и спекулянтах, эти везде умеют делать деньги. А если нормальный человек хочет заработать, то только на Севере. — И обернулась к дочери: — Гера, ты помнишь Толика, сына Пантелеевых? Носатый такой, некрасивый. Помнишь, его еще «дурачком» дразнили? А вот уехал на Север, через пять лет богачом вернулся. Тогда уж и женился, и то два года жену выбирал.

— Мама, что ты сравниваешь? Ведь он геолог, — пожала плечиком Гера. У нее была привычка, разговаривая, слегка передергивать правым плечом.

— Я никого ни с кем не сравниваю, просто вспомнила Пантелеевых, — ответила ей Зинаида Павловна. И, покачав энергично головой, сказала: — Нет-нет, так нельзя! Нельзя начинать с пустого места! Хотя, честное слово, Коля, вы мне нравитесь. Но подумайте, разве я не права? Вот скажите, как вы сами считаете: права я или нет?

Коля Зинин не знал, что ответить: его ошарашил такой поворот. Выходит, она против их женитьбы? Такое радушие к нему — и вдруг против? Что же делать? Нужно как-то убедить ее, — соображал он. — Гера молчит — значит, нужно ему. Гера надулась и сидит с каменным лицом…

— Конечно, вы правы, — волнуясь, сказал он. — Но собственно… собственно, я тоже могу поехать на Север! — неожиданно заявил он, хотя минутой раньше и не помышлял об этом. И стал говорить все быстрее: — Могу поехать на полгода или на год, даже на два… Вы меня не знаете, Зинаида Павловна! Я не боюсь работы. А через год я вернусь. Гера, как ты думаешь?.. В общем, я решил — еду! — с полным убеждением сказал он.

— Ну, если так… — в голосе Зинаиды Павловны звучало что-то похожее на удивление. — А ведь серьезно, Коля, почему бы не рискнуть?

— А как же институт? — недоуменно спросила Гера, переводя взгляд с матери на Колю.

— Ну… тут уж надо выбирать: или-или, — ответила ей Зинаида Павловна.

— А что институт? Институт не помеха, — решительно заявил Коля. — Переведусь на заочное. А лучше всего возьму на год академический отпуск.

— Вот сейчас вы оба рассуждаете разумно, — сказала Зинаида Павловна. — Коля уедет, вернется, сыграем свадьбу, и все будет по-человечески. Нужно только хорошенько обдумать, куда лучше ехать. По-моему, самое верное — завербоваться, это уже гарантия. Завтра я что-нибудь разузнаю у себя в мастерской, — обещала Зинаида Павловна, имея в виду шляпочную мастерскую, где она шила дамские шляпки.

Их разговор самым неожиданным образом был прерван появлением позднего гостя. Это был невысокий, начинающий седеть мужчина, пучеглазый, с толстым коротким носом, с укрупненными скулами.

— Матвей Софронович, познакомься с Колей, — сказала ему Зинаида Павловна и добавила: — Он собирается ехать на Дальний Север.

— Вот как? Это хор-р-рошо! — приподняв и опустив кустистые брови, произнес Матвей Софронович, шепелявя от того, что не имел двух передних зубов, и подержал в своей короткой твердой ладони руку Коли, который привстал из-за стола.

И больше ничего не сказал Матвей Софронович, а стал усаживаться за стол.

— Чай будешь? Я подогрею, — говорила ему Зинаида Павловна. — Молодежь уже уходит. Гера, проводи немножко Колю, подыши свежим воздухом. Но особенно не задерживайся.

И сразу все они, кроме Матвея Софроновича, повставали с мест, и Коля Зинин стал прощаться.

Поздний вечер уже опал на землю темнотой. Неполный месяц стоял высоко, белел Млечный Путь, и все небо от края до края разубралось звездами. Где-то в саду щелкал соловей, лениво перебрехивались собаки. Теплый, душистый воздух трепыхал и колыхался в ночи, и у Коли Зинина все трепыхало и колыхалось в душе. Он обнял Геру, притянул к себе:

— Ты меня любишь?

— Конечно…

— Поклянись!

— Ну, кляну-у-усь…

— Ты меня будешь ждать?

— Бу-у-уду…

Он поймал губами ее губы.

— Коля, не надо… Не уезжай…

— Нет, я уеду… Я уеду, — говорил он, целуя ее. — Твоя мама права, деньги нужны… У тебя щеки холодные… и губы…

— Не знаю… что-то холодно…

— Возьми мой пиджак… Такая ночь теплая…

Бог мой, чего не сделает любовь! Ровно через десять дней Гера провожала Колю на Север. Он завербовался в Магадан. В институте он выхлопотал академический отпуск, придумав тысячу свалившихся на него бед: смерть несуществующей бабушки, тяжелая болезнь отца, за которым он должен ухаживать, и еще, и еще нагородил всяких ужасов.

Блистал солнечный день, и все блистало вокруг: вокзальные окна, рельсы, бляхи носильщиков, поручни вагонов. Блистали золотистые Герины волосы, ее шелковая кофточка, ее глаза и губы. На Геру засматривались, оглядывались — какая красавица! Она ела вафлю возле вагона, куда Коля уже занес свой чемодан, и он в миллионный раз спрашивал ее:

— Ты меня любишь?

— Конечно, — отвечала она, подергивая плечиком. — Зачем бы я пошла тебя провожать?

Поезд тронулся. Гера помахала высунувшемуся из тамбура Коле, постояла немножко и пошла к выходу, не спеша доедая вторую вафлю и рассеянно поглядывая по сторонам изумительно красивыми черными глазами.

В день отъезда Коля написал домой небольшое письмецо:

«Милые, мамочка и папа! У меня все хорошо, даже сверх того — отлично. Обстоятельства сложились так, что я сегодня уезжаю в Магадан. Все подробности — почему это случилось и почему так спешно, сообщу с дороги или когда приеду на место. Главное, вы не волнуйтесь. В институте я взял академический отпуск, так что все улажено. В общем и целом, хочу стать самостоятельной личностью. Ждите писем. Желаю здоровья. Берегите себя. Целую. Ваш Коля».

Так Коля Зинин отправился на Север.

Прибыв в Магадан, он понял, что вербовщик, суливший золотые горы, нагло обманул его. На магаданской «бирже», куда из разных городов и городишек стекались завербованные, господствовала полная неразбериха. В грязном, заплеванном помещении «биржи», похожей формой постройки на конюшню или коровник, толкалась тьма народища. Курили, сморкались, харкали на пол, собирались группами, шептались. Все мечтали о хороших заработках, каждый норовил разузнать адрес большой деньги. Говорили о каких-то шахтах, вольфрамовых рудниках, золотых приисках, называли поселки с такими мудреными именами, что язык сломаешь. И все это было напрасным, потому что всем и всеми распоряжалась инспекторша, восседавшая в кабинете с отчаянно скрипевшей дверью. Под этой дверью выстаивали часами. Входили робко, вылетали стремглав, обзывали инспекторшу ведьмой, сучьей дочкой и еще покрепче.

Инспекторша гаркала басом, курила папиросу за папиросой и лаялась хуже любого мужика.

— Специальность есть? — вылупилась она на вошедшего Колю.

Специальности он не имел. Но он и не робел перед грозной инспекторшей, и с достоинством сказал, что хотел бы попасть к геологам.

— Какие тебе геологи? — было ему ответом. — В геологи от нас не посылают. Что делать умеешь, спрашиваю?

— Видите ли, я закончил три курса строительного института… — начал было он, но инспекторша оборвала его.

— Значит, на стройку. В Полярное штукатуры нужны. — Она уже писала что-то на его документах. — Бери свои бумаги, ступай к Свечкину, завтра отправка.

— Простите, я не хотел бы на строительство, — вновь сказал он с достоинством, так как уже прослышал, что строителям платят не ахти.

— Не хочешь — не надо. Гони назад подъемные, кати домой. Мы никого не задерживаем, — мирно сказала инспекторша. — Ишь, гусь — явился без специальности и подавай ему геологов! Фрукт!

Колю Зинина покоробило: с ним никогда еще столь грубо не разговаривали, и будь у него деньги, он швырнул бы их инспекторше и хлопнул дверью. Но денег у него не было.

— Валяй к Свечкину, — сказала инспекторша, прекрасно понимая его безвыходное положение, и гаркнула: — Следующий!..

Поймав, наконец, лысенького, плюгавенького Свечкина, бегавшего рысцой туда-сюда по «бирже») с прилепленной к губе сигаретой (за ним гурьбой бегали побывавшие у инспекторши завербованные), и выяснив, наконец, когда будет отправка в это самое Полярное, Коля Зинин покинул «биржу» и отправился в город на поиски столовой и промтоварного магазина. Во-первых, его мучил голод, во-вторых, нужно было срочно купить телогрейку и сапоги. Стоял июль, но тепла было всего восемь градусов, пиджак и сандалеты никак не согревали.

Он шел по улице, глядел по сторонам. Так вот он, значит, какой, Магадан — столица колымского края… Неуют и тоскливость разлиты в природе. Густой синий воздух, синие глыбы туч ворочаются над домами, будто хотят обрушиться на плоские крыши. Черные сопки сцепились в хоровод, плечом к плечу прильнули — стоят мертвые. И тяжелая сырость набилась в коридоры улиц, украшенных чахленькими лиственницами, похожими на елочки-заморыши. А на Чукотке, — так болтали на «бирже», — и того хуже: девять месяцев зима и ни деревца на сотни километров.

«Пусть!.. Ничего!.. Что я, трус? — взбадривал себя Коля. — Здоровый, сильный… Ерунда! Полярное так Полярное!..»

И оказалось, право же, что можно жить и на Чукотке. Захудалому приморскому поселку Полярное прочили судьбу крупного порта, а пока здесь все строилось: дома из дикого камня, пекарня, Дом культуры, причал, портовые сооружения и всякое другое. И все Полярное было набито строителями, как сельдями бочка. Слетелись со всех концов земли: и добрые люди, и так себе, и совсем отпетые. И с ними Коля Зинин.

У Коли был веселый нрав, он был общителен (студенческая жилка!) и потому легко вошел в новую жизнь и ничуть не унывал. Голая тундра кругом, да сопки развалились по горизонту, да море холодное месит черные волны у самого поселка? Не беда! Напротив, — интересно! Двадцать топчанов, один дощатый стол на всю компанию, сорок вонючих портянок, брошенных на грязные сапожищи, и храп на все голоса? Что ж такого — переживем! Снег в августе и первая пурга в сентябре? А чего ты, собственно, хотел, — ведь Север!

За месяц он стал заправским штукатуром: мастерок так и плясал в его руке, выгоняя по стенам квадратные метры. Еще через месяц его назначили бригадиром и бригаду поставили на внутреннюю отделку Дома культуры. Он получил первую получку и ахнул — две с половиной тысячи! На подобное он не мог рассчитывать даже после института: оклад молодого инженера — 800 целковых. Он прикинул и подсчитал: через год он уедет с баснословным капиталом: 30 тысяч!

А в общем-то было паршиво. Бани не было — мылись кое-как, а в основном не мылись. Столовой не было — сидели на консервах и галетах. Закрутили морозы — пошла отлетать штукатурка; со стен рушились пудовые пласты. Раствор замерзал под руками, становился каменным — не разобьешь. Бились так и эдак, но приспособились. Поставили посреди зала электродвижок (полы еще не были настланы), наделали для обогрева «козлов», безбожно расходовали энергию, поднимали «козлы» на леса, сушили стены.

Случалось, на Колю Зинина нападала тоска зеленая. Тогда хотелось кинуть все к чертям и податься назад: в институт, в свою комнату, где жили они втроем: он, Костя Малышев и Гришка Беззубов, все из одной группы. К Гере хотелось податься. Несколько раз он напивался. И тогда жаловался своему соседу по топчану, Веньке Зайцеву:

— Эх, Венька, Венька… Не знаешь ты, почему я здесь!.. И не узнаешь, не скажу!

А Венька понимающе отвечал ему столь же нетвердым языком:

— Все мы по тому по самому, ясно?.. По тому по самому… за деньгой, ясно?

Свою биографию Венька Зайцев мог уместить в три строки: «От роду 23 года, родителей не помню, рос в детдоме. Был осужден на пять лет. Недавно освободился. Работаю сварщиком на причале».

Венька — коренастый крепыш, рожа улыбчивая, горит веснушками. Когда его спрашивали, за что он сидел, Венька напускал на сбоя таинственность и нехотя ронял;

— Было дело под Полтавой…

Венька был пристрастен к картишкам, играл в очко. По вечерам уходил «в левый угол», — там у топчана Кузьмы Чмырева собирались картежники. Играл Венька, как сам говорил, с переменным успехом: сегодня сорвет банк, назавтра все спустит. Но однажды просадил Кузьме одним махом всю получку и перестал ходить «в левый угол». Кузьма зовет, другие зовут, а Венька посмеивается:

— Сказал — отрезал! От такого досуга без штанов останусь. Лучше дома посижу, радио послушаю.

«Дома» — это означало на своем топчане, а «радио послушаю» — это уже просьба к Коле, чтоб спел под гитару.

У Коли Зинина был хороший баритон, он неплохо играл на гитаре, и пел он с удовольствием. Случалось, вся топчанная братия, все двадцать человек подключались к Коле, когда он заводил дурашливую студенческую песенку «На полочке лежал чемоданчик», и получался такой хор, что дрожали дощатые стены барака. Бывало и так: возьмет Коля гитару, побренькает нехотя, нехотя помурлычет. А потом споет одну, другую, и пойдет, пойдет — настоящий вечер сольного пения начнется. Тогда и картежники бросают карты, и сони не спешат залечь на боковую.

Колю Зинина любили: за песни, за веселость. Все знали, что есть у него невеста, все не раз передержали в руках фотографию Геры и так захватали ее, что светлые Герины волосы стали на карточке черными, а на белой кофточке ярко отпечатался чей-то грязный палец. И приговор, естественно, был единодушным — красавица! Из-за Геры Венька Зайцев прозвал Колю Романтиком.

— Романтик ты, — сказал ему Венька, увидев впервые карточку Геры. — Пока ты здесь цемент лопатишь, она замуж выскочит.

И стал звать его Романтиком. С его легкой руки и пошло: Романтик да Романтик.

Гере он писал через день. Письма получались длинные, слова сами лились из-под руки на бумагу. О своей любви писал, о полярной ночи и поющих пургах, о лупах, которые здесь огромны, как шар земной, о северном сиянии, полыхающем в большие морозы. О том, что у него уже куча денег, что живется ему отменно и что не зря он сюда приехал. По этим письмам, восторженно-лирическим, невозможно было представить ни барака, где он жил, ни двадцати нар сопревших портянок, сохнущих по ночам у топчанов на валенках, ни мерзлой глины, которую он месил пудами, ни всей прозы его бытия.

Гера тоже писала ему, и письма ее отличались удивительным постоянством излагаемых новостей: она работает, иногда ходит в кино, иногда что-нибудь читает, а в общем, все у них по-старому, и Зинаида Павловна передает ему большой привет.

Домой он писал гораздо реже. Узнав, что он оставил институт и подался бог весть куда, его родители переполошились. Мама слала ему письмо за письмом, прося его опомниться и вернуться. Если он решил жениться на такой хорошей девушке, — писала она, — то они с отцом были бы только рады. Но зачем бросать институт, уезжать на край света? И так далее и так далее. Все четыре брата сочли своим долгом написать ему примерно то же самое. Он ответил лишь старшему брату Кириллу, ответил коротко и ясно: «Если ты, милый брат, никогда не любил, ты ничего не поймешь. А поэтому не берись судить меня». Брат ответил еще более лаконично: «Дурак! Вернись в институт!»

Когда отец и мать поняли, что упрямство его несломимо, он стал получать из дому посылки. В них был лук (от цинги!), шерстяные носки (от морозов!), малиновое варенье (от простуды!), носовые платки, нитки, иголки и многое другое, что вполне было кстати.

Коля заранее позаботился о подарках ко дню рождения Геры, приходившемуся на самый конец февраля, Коля телеграфом перевел в центральный гастроном и в ЦУМ по пятьсот рублей и пространно изложил свою просьбу: у девушки день рождения… по такому-то адресу… целиком и полностью полагаюсь на ваш вкус… не откажите далекому северянину…

Гера ответила ему телеграммой: «Коля, подарки получила, Очень довольна. Большой привет от мамы».

Это была ее первая телеграмма ему.

А в мае, когда еще сугробился снег, но полярная ночь уже ушла и солнце вовсю зарумянилось над тундрой, торопя приход весны, Коля получил вторую телеграмму от Геры: «Немедленно приезжай».

Он встревожился: что могло случиться, почему «немедленно»? Не зная, что и думать, он послал Гере телеграмму: «Объясни, чем это вызвано. Ничего не понимаю». В ответ ему принесли новую телеграмму: «Нужно срочно приехать, иначе все рушится. Зинаида Павловна».

Венька Зайцев, не задумываясь, разгадал загадку:

— Романтик ты, голова два уха! Говорил, уплывет твоя красотка! Тебе ее мать ясно пишет: «все рушится». Мотай, пока не поздно, раз сама мамаша вызывает.

Коля забегал по начальству. Отпуск ему еще не полагался, и все же его отпустили на десять дней, учитывая дальность дороги и вероятность нелетной погоды в пути.

Город наплывал на него сквозь трамвайные стекла зеленью деревьев, пестротой афиш, витринами магазинов и разворачивался, разворачивался перед ним, как в сказке. После однообразия белых сугробов, да голых сопок, да деревянных промерзлых бараков с уборными перед окнами здесь действительно все было сказочно-прекрасным: люди в летней одежде, с букетами сирени, пионов, ландышей в руках, книжные киоски на улицах, асфальт под ногами, голубая река и резной парапет моста, по которому бежал трамвай…

Радость и тревога попеременно перекатывались у него в груди. Радость — от того, что он здесь, в знакомом, почти родном городе, что скоро он увидит Геру, ради которой он готов на все, решительно на все, а тревога… тревога отчего-то тоже не покидала его и время от времени, не спрашиваясь позволения, сдавливала сердце.

Он сошел на знакомой, остановке. Вот его бывшее общежитие. Вот магазин… двери распахнуты… За прилавком «Пиво-воды» стоит пожилая толстая женщина… Нехорошее предчувствие обожгло его. Он спросил у этой женщины, как ему увидеть Геру.

— Она сегодня выходная, — ответила та, не без интереса разглядывая его. Видимо, ее удивило, что в такой теплый день на нем толстый свитер с засученными рукавами, кирзовые сапоги, а под рукой — телогрейка с воткнутой в рукав зимней шапкой.

Тогда он взял такси и поехал к Гере.

Все было на месте: домик о двух оконцах, глядевших сквозь палисадник на кривую немощеную улочку, калитка, наклонившийся забор, из-за которого ломилась на улицу цветущая сирень, пятнистая собачонка, с лаем кинувшаяся к нему.

— Тобик, Тобик!.. — послышался из сеней голос Геры.

Она вышла на крылечко в ярком, как вся эта весна, халатике, всплеснула руками и протяжно воскликнула:

— Ко-о-оля!.. Мама, Коля приехал! — сообщила она в сени.

И вся тревога, все опасенья разом скатились с него: Гера и Зинаида Павловна были рады его приезду. Он сразу это почувствовал.

— Ох, какой ты! Настоящий северянин! — говорила ему Зинаида Павловна. — Гера, брось в чуланчик его рюкзак… А мы тебя еще вчера ждали. Вам с Герой нужно завтра же расписаться. Наш дом идет под снос, мы можем получить две отдельных квартиры, но надо все быстренько оформить, — просто объяснила ему Зинаида Павловна.

И Коле Зинину стало все так ясно, что яснее не могло быть. Так прекрасно, что прекраснее тоже не могло быть. Он глубоко вздохнул и сказал:

— Тогда… я умоюсь! Нет, лучше сразу схожу в баню.

В загсе учли, что он прилетел с Севера, и расписали их с Герой без всяких откладываний. Все было предельно скромно: в загсе распили бутылку шампанского; штатный фотограф пощелкал аппаратом, вручил квитанцию, сказал, когда приходить за карточками. Дома отметили событие обедом, длившимся с середины дня до вечера. Посторонних за обедом было двое: старый вздыхатель (так за глаза называла его Гера) Зинаиды Павловны Матвей Софронович и соседка Дарья Ефимовна, худенькая, седовласая женщина с чистыми голубыми глазами и тихой улыбкой, обиженная бездетностью.

Нужно сказать, что Коля Зинин не такой представлял свою свадьбу. Он хотел все сделать с размахом, шумно и весело, хотел, чтобы рядом были ребята из института — Костя Малышев, Гришка Беззубов, хохотушка Лена Пузыркина, староста их группы. Однако Зинаида Павловна рассудила иначе, и, поразмыслив, Коля счел, что она права. Устрой он такую свадьбу, он сразу сел бы на мель: его денежки разлетелись бы в пух и прах. А впереди — квартира. Нужны мебель, посуда, масса других вещей, необходимых для жизни. И с костюмом Зинаида Павловна была права. Уж коль он приехал бог знает в чем, то костюм ему, безусловно, нужен, и в кирзовых сапожищах в загс не пойдешь. Но зачем покупать сверхдорогие туфли и экстрамодный костюм, если вскоре он снова отправится в какую-то немыслимую дыру? Зинаида Павловна ни на чем не настаивала, она просто высказывала свои соображения, и Коля соглашался с нею.

После обеда Гера с Зинаидой Павловной взялись мыть посуду, Дарья Ефимовна придремнула в стареньком креслице, а Коля с Матвеем Софроновичем вышли в сад покурить и подышать воздухом цветущих яблонь. Яблони цвели рясно, весь небольшой сад и земля вокруг были усыпаны бело-розовым цветом.

Матвей Софронович расспрашивал Колю о Севере, и тот рисовал все в лучших красках. У Матвея Софроновича была привычка, слушая, все время покивывать головой и приговаривать: «Хорр-рошо!» или «Ты скажж-жи!» Водка, хотя выпито было крайне мало, ударила ему в лицо: он был красным — горели шея и уши.

— А медведи белые там по улицам ходят? — спрашивал Матвей Софронович.

— Нет, не — ходят, — отвечал Коля.

— Ты скажж-жи! А волки бегают?

— И волки не бегают.

— Ты скажж-жи!..

Матвей Софронович умом не отличался, был недалек и косноязычен, говорил «иффект», «лоно природы», «магазин», «итить», но сам себя он считал остряком. Выпивая рюмку, он отчаянно морщился, громко крякал, вскрикивал: «Фу-ух, и как ее пенсионеры пьют!» — и первым принимался хохотать.

Вскоре их позвали пить чай, с тортом, конфетами и засахаренным прошлогодним вареньем. Потом еще раз вымыли посуду, и все ушли, оставив молодых одних.

Дальнейшая неделя пролетела, как один день. Коля бегал насчет прописки, добывал нужные справки, провожал Геру на работу, встречал с работы. Потом они обязательно шли в кино. Потом ехали домой. К ужину непременно являлся Матвей Софронович, который, как оказалось (прежде Коля этого не знал), не был женат и с которым Зинаида Павловна месяц назад вступила в фиктивный брак, с тем, чтобы уж наверняка получить две отдельные квартиры, — так объяснила Коле Гера. Тогда же Коля в шутку спросил ее, почему бы Зинаиде Павловне на самом деле не стать женой Матвея Софроновича Кожемяки, раз он ее «старый вздыхатель».

— Раньше мама не выходила замуж из-за меня, — ответила Гера. — Не хотела, чтобы у меня был отчим. Но, по-моему, он просто ей не нравится, А вообще, я не знаю.

Подобные сообщения, вроде этого фиктивного брака Зинаиды Павловны с Матвеем Софроновичем, нисколько не занимали Колю. Он в одно ухо впускал сию информацию, в другое выпускал. Его волновало иное: дни бежали, близилось время отъезда, а уезжать ему не хотелось. Сперва он задержался на два дня, затем — еще на три, и в конечном счете набралась целая неделя. Каждый день он намеревался заглянуть к ребятам в общежитие, съездить в институт, и каждый день что-нибудь мешало ему заглянуть и съездить. На семейном совете было решено, что он пробудет в Полярном до получения квартиры, а это произойдет осенью или в середине зимы. Но встал вопрос, как быть с институтом: академический отпуск у Коли кончался первого сентября.

— Ерунда, переведусь на заочное отделение, — с присущей легкостью решил он. — Работаю на стройке, вполне по профилю.

Наконец настал день отъезда. Гера провожала его на самолет. Перед посадкой они стояли, облокотись на барьерчик, за которым с гулом взлетали и садились пассажирские авиалайнеры. Одной рукой Коля обнимал жену за плечи. Гера ела эскимо, разглядывала летное поле.

— Ты меня любишь? — спрашивал он.

— Глупый, ведь я твоя жена, — отвечала она и чмокала его в щеку холодными, в шоколаде, губами.

— Пиши мне часто, слышишь? — просил он.

— Хорошо, — обещала она.

Через полчаса он улетел. Все деньги, более двадцати тысяч, он оставил Гере, с собой взял — лишь бы хватило добраться до места.

На другой день, пересев в Анадыре из ИЛа на «Аннушку», он прибыл в Полярное и был приятно удивлен: снега здесь не стало, сопки оголились и сделались черными, тундра ярко зеленела, море вскрылось, и только у берега громоздились зеленоватые глыбы летающего льда да одинокие ледовые поля колыхались в угрюмом море. Словом, и в Полярном наступило лето с белыми днями и такими же белыми ночами, когда по светлому небу бродят в обнимку луна и солнце.

Коля показывал фотографии, запечатлевшие его пребывание в загсе, его поздравляли, опять в один голос называли Геру красавицей и откровенно завидовали ему. Венька Зайцев, дурачась, спрашивал, нет ли у Колиной жены сестры, такой же красавицы? Он, Венька, хоть сейчас же покатил бы к ней. А потом Венька, без шутовства, сказал:

— Эх, Романтик, до чего мне влюбиться хочется! Честно тебе скажу: я еще ни с одной девчонкой не целовался. Пять годков на курорте отбухал, соображаешь?

Бетонщик же Кузьма Чмырев высказался иным образом:

— А меня на смазливой девахе сам черт не женит. С такой не жизнь, а каторга в песках Сахары. С нее глаз не спускай, иначе враз скурвится, да еще ревнуй ее. От такой любви в два счета шкелетом станешь.

Родителям о своей женитьбе он не сообщил: они разволновались бы, узнав, что он прилетал с Севера, а к ним не заехал, даже не дал знать, что находится близко от них, — десять часов поездом. Он испытывал чувство вины перед ними: нужно, нужно было их проведать! Нужно было хоть на пару дней съездить с Герой в Херсон, познакомить ее с отцом и мамой! Он сам недоумевал, почему не сделал этого, и переживал по сему поводу. И решил он тогда, что уж если так случилось, то и не стоит им ничего сообщать. А когда он навсегда покинет Полярное, они с Герой немедленно отправятся в Херсон. К тому времени все уляжется и перемелется.

И вдруг, спустя недели три, из Херсона пришла телеграмма, подписанная старшим братом, жившим в Одессе: «Мама умерла. Похороны четверг. Ждем тебя. Кирилл». Коля пришел в ужас, не хотел верить. И разум, и сердце его сопротивлялись этой страшной вести: как, почему? Всего месяца полтора назад, перед отлетом к Гере, он получил письмо, написанное маминой рукой. В нем и намека не было, что она болеет. Наоборот, писала, что они с отцом здоровы, дома все благополучно…

Телеграмма пришла во вторник. До четверга оставалось два дня. Он не успевал. Вернее, он успевал, если бы вылетел тотчас же. Но у него не было денег. Правда, он мог запять: у того же Веньки Зайцева, у Кузьмы, у других. Хотя уезжавшим одалживали со скрипом (чего доброго, не вернется — плакали денежки!), но ему бы поверили. Однако радио передавало по всей Магаданской области плохую погоду: дожди и туман, он боялся застрять в дороге.

Словом, Коля метался. Венька Зайцев советовал лететь, сам предлагал деньги. Начальник стройучастка Селиванов, сочувствуя Коле, лично звонил на аэродром, узнавал насчет возможности вылета. Ответили, что магаданский аэропорт закрыт из-за тумана. И стало ясно, что лететь Коля не может.

В эту ночь Коля Зинин плакал, накрыв подушкой голову. Видел маму живую, представлял ее лежащую в гробу, и его душили слезы. Утром, опухший, с красными глазами, он поплелся на почту. Послал телеграмму: «Вылететь из-за погоды не могу. Убит горем. Сердцем и мыслями с вами. Коля».

Позже пришли письма от братьев. Коля узнал, что мама умерла скоропостижно, от разрыва сердца. Смерть подстерегла ее ночью, во сне. Братья просили его писать отцу: тот резко сдал, совсем пал духом.

Коля сразу же написал ему. Просил отца мужаться, крепиться, писал, что всем им в равной мере тяжело сейчас. Но что же делать, если такова судьба каждого человека, будь он гений или дурак, — уходить из жизни? Значит, нужно смириться с этой участью и найти в себе силы не предаваться отчаянию.

Лето промелькнуло быстро: было — и уже нет его. В сентябре Полярное снова по макушку погрузилось в снега. Вновь затарахтел в будущем Доме культуры электродвижок, вновь пошли в ход «козлы». Штукатурку вела лишь одна Колина бригада, дело двигалось медленно, работы было непочатый край. На всех объектах не хватало людей. Многие уехали из Полярного, вернее, удрали, не вернув подъемных, на их место прибыли новые. В Колиной бригаде не было никакого постоянства, а в их бараке, прозванном «топчанным салоном», половина топчанов пустовала.

Но Коля Зинин ни о каком бегстве не помышлял. Он стойко переносил морозы, свою нелегкую работу и свой барачный быт, зная, что все это временное и проходящее. С институтом он все уладил: перевелся на заочное отделение, получил программу и учебные задания на весь седьмой семестр. С учебниками тоже более-менее утряслось. В ответ на его просьбу Костя Малышев с Гришкой Беззубовым прислали ему несколько нужных книг, похищенных во имя прежней дружбы в библиотеке, о чем свидетельствовали жирные печати на титульных листах.

От Геры регулярно приходили письма. Зинаида Павловна тоже писала ему. Именно она держала его в курсе всех домашних дел. Из последнего ее письма он узнал, что они с Герой ездили смотреть новый дом и остались очень даже довольны: район хороший, дом девятиэтажный, с лифтом и лоджиями. Заселение обещают в марте, это уже твердо, а пока в доме идут отделочные работы. Еще она писала о себе: как ей надоело работать в мастерской, она совсем испортила себе глаза на этих дамских шляпках и с удовольствием бросила бы работу и сидела бы дома, занимаясь домашними делами.

И вдруг пришло от нее повое письмо, полное восклицательных знаков. Во-первых, Зинаида Павловна сообщала Коле (по секрету), что Гера готовится стать матерью. Во-вторых, и этому посвящалась основная часть письма, она просила его согласия, нет, просила даже его разрешения на покупку дачи. Такой удивительный случай, — писала Зинаида Павловна, — знакомая ее знакомой срочно продаст чудесную дачу вместе со всей обстановкой. Там и сад, и веранда, и летом в саду поет соловей. Главное же, главное, — сообщала она, — дача находится совсем неподалеку от их будущего дома: всего двадцать минут автобусом. По мнению Зинаиды Павловны приобретение дачи было бы невероятным счастьем для них. Вот почему, если он не против, они с Герой немедленно купят эту дачу, денег почти хватает. Разумеется, это те деньги, что он оставил Гере, и те, что прислал после. Не хватит всего тысяч десять, но это пустяки, — уверяла Зинаида Павловна. Можно договориться с хозяйкой дачи, и та потерпит. Ведь мебель покупать не к спеху, дом еще не готов, и уже ходят слухи, что заселение будет не в марте, как обещали, а гораздо позже: возможно, в июле, а то и в сентябре. И если он, Коля, до сентября останется в Полярном, то он, конечно же, еще заработает, и тогда вполне хватит на обстановку для новой квартиры, — рассуждала в письме Зинаида Павловна.

Коля не был против. Он только опасался, что владелица дачи не согласится ждать недостающую сумму, а потому занял под расписку у Кузьмы Чмырева десять тысяч и отправил Гере.

В феврале, в самый разгар лютых морозов, Зинаида Павловна поздравила его с рождением сына. Гера еще находилась в больнице, и Зинаида Павловна, во всем советовавшаяся с Колей, спрашивала его, согласен ли он, чтобы мальчика назвали Андреем, в намять о Герином отце.

Коля занял без всякой расписки у Веньки тысячу рублей и отправил их в центральный универмаг своего города, изложив в восторженных словах свою просьбу. Позже Гера написала ему по этому поводу: «Господи, какой ты глупый! Ведь я все приготовила заранее: пеленки, распашонки, чепчики. А тут вдруг приносят из ЦУМа такое количество. Куда теперь все это девать?..»

«Ничего, чем больше, тем лучше!» — посмеивался он, читая письмо. Рождение Андрюшки он отметил по всем правилам: ахнул всю получку. В одно из воскресений в «топчанном салоне» все ходило ходуном: пели, пили и плясали до утра. Коля со всеми целовался, всем клялся в любви и дружбе и свалился на свой топчан полумертвым.

Весну и лето 1959 года Коля Зинин провел в Полярном, работая на том же Доме культуры. И не рвался уезжать: нужно было расплатиться с долгами, и в первую очередь с прижимистым Кузьмой Чмыревым, которому Коля уже начал выплачивать долг по частям.

В августе, на смену коротенькому, хотя и зеленому, но вовсе не теплому лету, прискакала зима, закрутила над Полярным первая пуржишка, пока еще веселая и не злая, и дни пустились укорачиваться в свете, готовясь перелиться в долгую полярную ночь.

И вот тут-то Колю Зинина вновь подстерегла та самая случайность, не будь которой, все сложилось бы иначе. Бог знает как, но только бы иначе.

Однажды он приболел и не пошел на работу. Обметало горло, был жар, и он решил денек отлежаться и полечиться горячим порошковым молоком. Венька в этот день дежурил по бараку: мел полы, кочегарил печку, топил в ведрах лед — «делал» воду для питья. И, когда все сделал, побежал в медпункт раздобыть для Коли лекарства. Вернулся он с аспирином, но о нем вспомнил после. А вбежав в комнату, сперва потряс газетой, развернул ее перед Колей, шлепнул по ней рукавицей и сказал Коле с веселым придыханием:

— Во, Романтик, читай!.. Вот это повезло, так повезло! Да куда ты пялишься? Во где читай — объявление!

И Коля Зинин прочей взятое в рамочку (отчего-то в жирную черную рамочку, вроде бы похоронное) объявление: «Горняцкому поселку Террикон срочно требуются стрелки для отстрела бродячих собак. Оплата хорошая, по соглашению. Обращаться в поссовет».

Он ничего не понял в этом объявлении, главное, не понял, какое отношение оно имеет к сияющей Венькиной роже, и попросил Веньку объяснить.

— Ты что, Романтик, не смыслишь? — вылупился на него Венька. — Ты глянь, свежая газета! Да мы с тобой в этот Террикон двинем — озолотимся. Фордами станем, нет, этими самыми… Морганами, у которых банки свои! Ты только не трепи никому, а то каждый пожелает! А газетку я спрячу. Дай сюда газету!.. — Он вырвал у Кола газету и затолкал ее себе под матрас. — Шиш теперь узнают: одна газета на весь барак, а я скажу — видеть не видел!

Однако Коля опять-таки ничего не понял из этой запальчивой тирады и снова попросил Веньку пояснить. Венька сдернул с головы шапку, плюхнулся на свой топчан и, сияя всеми своими веснушками, пустился рассказывать. Сидел с ним в колонии один тип, а у типа был дружок на воле, так тот дружок отстрелом бродячих собак промышлял, и он, Венька, точно знает, что за это дело бешеные деньги платят. Значит, нужно им с Колей немедленно сниматься с места и катить в Террикон.

— Брось, — отмахнулся Коля. — Какие мы с тобой стрелки? И потом — собаки… Бр-р-р-р!..

— Ну, как знаешь, — Венька решительно натянул на голову шапку. И, вспомнив про аспирин, сказал: — На, жуй свои таблетки, а я потопал… Узнаю, где этот самый Террикон, и завтра ты меня только видел!

Он сделал, как сказал: взял да и улетел на другой день в Террикон, находившийся в семистах километрах от Полярного.

Коля Зинин подивился бесшабашности Веньки и подумал, что такие Веньки только из исправительных колоний и выходят: все им нипочем! А через несколько дней он получил от Веньки «молнию». Телеграмма была пространна, сокращений Венька не признавал.

«Срочно прилетай сюда, в этот самый Террикон, — писал Венька. — Дело верное и пахнет мильоном. Если будешь тянуть резину, вызову кого другого, хотя бы даже Кузьму или мало ли кого. Найду в два счета. Уже веду переговоры, и будет своя хата. Как прилетишь, жми прямо в поссовет, председатель Климов скажет, где я, а ты скажи, что мой напарник. Ему все одно, ему хоть десять человек давай, да нам какой смысл? Сами с усами, так что справимся. Даю тебе сроку ровно четыре дня. Закругляюсь и жму руку. Лети, не пожалеешь. Венька Зайцев. Постой, еще скажу. Дело верное, в сто разов лучше штукатурки. Еще раз Вениамин Зайцев».

Спустя три дня Коля Зинин полетел к Веньке.

Он не уехал из Террикона, как намеревался после побега Веньки, а махнул на все рукой, сцепил зубы и остался. И к Новому году покончил в поселке с собаками.

К тому времени он здорово поднаторел в своем занятии, и оно уже не казалось ему презренным и низким. У него появились свои секреты по части уничтожения собак, свои хитрости. Например, после той ночи, когда он отправился на промысел один, без Веньки, он понял, что вести отстрел таким способом, как вели они, слишком долгая морока. И на другой же день внес в это дело новшество. Он приволок к сараю лестницу, пропилил под крышей квадратную дыру, заделал проем в тыльной стене сарая, а снизу к входным дверям привязал длинную веревку. Благо, двери закрывались наружу, так что вся собачья орава, сбегавшаяся на ночлег в сарай, попадала в ловушку, стоило лишь сильно потянуть за веревку и захлопнуть двери. После этого оставалось спокойно стрелять по собакам в дыру, стоя на лестнице. В результате такой остроумной организации труда Николай резко увеличил добычу собак в сарае на пустыре. При отстреле собак, обитавших на захламленном дворе продуктовой базы, он прибегнул к иной уловке: соорудил из пустых ящиков и бочек некое подобие большой будки, накидал туда пакли, стружек и всякой ветоши, словом, устроил для них эдакое утепленное жилье. Собаки клюнули на это: набивались ночью в будку, и по ним удобно было стрелять.

За эти три месяца Николая уже все знали в поселке: одни понаслышке, поскольку именно он был причастен к ружейной пальбе, тревожащей по ночам зимний сон Террикона, а другие и в лицо, так как Николай Зинин появлялся то в магазине, то на почте, то заглядывал в поссовет, а то и забредал в новый Дом культуры поглядеть кино. И нельзя сказать, чтобы люди с должным пониманием относились к нему и к его занятию, которое Климов, оформляя их с Венькой на должность стрелков, назвал «благородной очистительной миссией». Люди просто-напросто сторонились его, брезгливо отступали в сторону при его появлении, фыркали и отворачивались, как будто от него исходило зловонье. Даже Климов на людях старался не замечать его. Еще в самом начале, когда они с Венькой только взялись за работу, Николай спросил Климова, как тот будет контролировать их: сам ли будет являться к ним в хибару, дабы воочию удостовериться в количестве убитых собак, или перепоручит кому другому, и Климов, неприятно морщась, поспешно сказал: «Сами, сами ведите учет. Будем считать, что мы друг другу доверяем!..»

Однако больше всего донимала Николая поселковая ребятня. Дети страшились его и, завидя издали его высокую фигуру в черном полушубке и стоптанных валенках, бежали прочь с криком: «Собачник, собачник идет!», а когда он проходил мимо, мальчишки похрабрее высовывались из подъездов или из. — за угла дома и прокрикивали вслед ему те же слова: «Собачник, собачник!..»

Но здоровый оптимизм уберегал Николая от возможности впасть в уныние или ожесточиться. Напротив, благодаря своему оптимизму, он довольно-таки скептически взирал на подобное отношение к себе жителей поселка. О взрослых он думал так: «Дурачье, лжегуманисты чертовы! Гнать палкой бездомную собаку и не кормить ее, — это, по их разумению, нормально. А укуси тебя бешеная собака, что ты запоешь?» Детям он мысленно говорил другое: «Глупцы вы ослоухие! Для вашей же пользы стараюсь! Бездомные псы заразу разносят. Да если их не трогать, они так расплодятся — по улицам не пройдешь! Что ж, по-вашему, пусть плодятся и дичают?..»

Короче говоря, Николай ни на что не обращал внимания, а честно делал свое дело, и к концу года все было кончено.

Но Рыжего он так и не убил. После схватки в сарае Рыжий долго не оставлял его в покое. Один раз пес подстерег Николая вечером, когда тот возвращался из кино, и Николай едва отбился от него. Однажды Рыжий появился под окном его хибары, принялся дико выть и скрести лапами мерзлый снег. Николай выстрелял из форточки, но не попал, и Рыжий убежал. Он стал опасаться Рыжего и даже днем, выходя за дверь, всовывал за голенище валенка острый нож с тяжелой костяной ручкой. Потом Рыжий пропал из поселка: скорее всего совсем одичал и убрался подыхать в тундру. Как бы там ни было, но до последнего дня Николай не обнаружил Рыжего среди убитых собак.

В первых числах января 1960 года он получил от поссовета очень крупную сумму, сдал на пушной склад последнюю партию шкур (шкуры тоже принесли ему немалый куш) и мог катиться на все четыре стороны. Но сразу выехать он не смог по причине навалившейся на поселок пурги. Пурги пошли косяком, с перерывами в сутки и меньше, и над Терриконом три недели сряду сшибались лбами ледяные ветры, переворачивая над домами груды сыпучего снега. Все ревело в природе, стонало поголосило страшными голосами.

Эти три недели Николай безвыходно провел в своей хибаре, отчаянно скрипевшей и хрустевшей под ветром всеми своими деревянными суставами. У него в достатке было консервов и макарон, а в печку он отправил все дерево, какое можно было сжечь: топчаны, стол, табуретки, санки, часть прогнивших половиц, полки, висевшие в сенях, и прочие ненужности. Все эти дни он читал запоем, растянувшись на матрасе возле печки и пристроив рядом свечу, так как пурга в первый же день безжалостно посрывала электропровода и выдула их вон из поселка. У него скопилось изрядное количество библиотечных книг, которые он собирался сдать в день отъезда (к ужасу молоденькой библиотекарши, «Собачник» был активнейшим читателем), и он сперва заново прочел «Войну и мир», включая последние философские главы, сквозь которые, правда, с трудом продирался, а продравшись, решил, что они есть ненужный привесок к хорошему роману, а потом взялся за Чехова и Куприна.

Пурга кончилась, но потребовалось еще несколько дней, чтобы расчистить бульдозерами улицы от несметных заносов и пробить дорогу к небольшому аэродрому за поселком. Тогда Николай Зинин положил на аккредитив свой капитал, вылетел в Хабаровск, а вечером того же дня снял отдельный номер в прекрасной гостинице прекрасного города на Амуре.

Целую неделю он блаженствовал в этом номере, наслаждаясь чистотой и всеми благами цивилизации: по два раза на день мылся в ванной, часто менял рубашки и галстуки (он накупил себе хорошей одежды), вкусно ел в ресторане, щедро раздавал чаевые. Ему было приятно ловить на себе предупредительно-услужливые взгляды дежурных по этажу, и внимательно-заискивающий взгляд швейцара, неусыпного стража ресторана, и оценивающие взгляды двух девушек, живших в соседнем номере, — по-видимому, они были не прочь покороче сойтись с ним. Скорее всего, все эти люди принимали его если не за министра, то за какую-то важную шишку, возможно, за молодого, однако уже преуспевшего ученого, который завалился с Севера (таков уж Север!) в затасканном полушубке и разбитых валенках и на глазах у всех превратился в элегантного молодого человека с хорошими манерами, сорящего налево и направо деньгами.

Потом он прилетел в Москву, опять поселился на несколько дней в гостинице, набил подарками два чемодана, в субботу сел в ночной экспресс, а утром в воскресенье подъехал на такси к девятиэтажному дому, с длинными, как огромные сосули, неоновыми фонарями у подъездов, с красными, зелеными и желтыми лоджиями, взиравшими на улицу, поднялся в лифте на пятый этаж, нажал кнопку звонка и попал в объятия Геры, Зинаиды Павловны и Матвея Софроновича (чуть позже он узнал, что фиктивный брак по обоюдному согласию они стали считать законным), а затем и маленького Андрюшки, которого Зинаида Павловна выхватила спящим с кроватки и стала пробуждать его возгласами:

— Андрейка, проснись, папа приехал!.. Смотри, это твой папа! Ну, поцелуй его, поцелуй!.. Обними папочку!..

Николай не извещал о своем приезде, тем неожиданней и радостней была их встреча. Его целовали, снимали с него пальто и шляпу, предлагали ванну с дороги, но тут же, забыв об этом, тащили из коридора в комнату — показывать квартиру, потом тащили в коридор и на площадку — показывать такую же квартиру Зинаиды Павловны. Его опять целовали, задавали вопросы и, не дослушав, задавали новые. Кончилось тем, что вскоре все они сидели за столом, поднимали рюмки за его приезд, за крепкую семью, за здоровье Андрюшки, за Север и тому подобное, ели домашнюю, стряпню и столичные деликатесы, привезенные Николаем, и всем было весело. Матвей Софронович, опрокидывая рюмку, опять изрекал: «Фу-ух, и как ее пенсионеры пьют!..» и первым принимался хохотать. Этот фокус Матвея Софроновича очень нравился годовалому Андрюшке. Едва раздавался басовитый хохот, как мальчонка начинал шлепать в пухлые ладони и заливался восторженным смехом. Он был красивый мальчуган, большелобый, румяный, кудрявенький, с крупными, как у Геры, черными глазами.

Николай задыхался от счастливого сознания, что он дома, что рядом Гера, что у него такой прелестный сын, такая славная, хлопотливая теща. Толстоскулый, краснощекий Матвей Софронович тоже безмерно правился ему.

— А медведи там белые по улицам ходят? — громогласно вопрошал Матвей Софронович, трубно сморкаясь в клетчатый, наглаженный платок.

— Нет, не ходят, — смеясь, отвечал Николай.

— А волки бегают?

— И волки не бегают.

— Ты скажж-жи!..

В общем, все радовало и умиляло Николая в собственном доме. Квартира казалась ему царским дворцом: две комнаты, газ, кафель, ванная, паркет, уборная отдельно. Правда, обстановка была плохонькая, по сути, ее и не было. Николай узнал даже облупленный комодишко, перекочевавший сюда из старого дома, — но какое это имело значение? Позже Гера по этому поводу скажет ему, мило растягивая слова:

— А, Ко-оля, все деньги дача сожра-ала. Такая морока с ней. Но мама с Матвеем помеша-а-ались на даче.

— А ничего дача? — спросит он.

— Так себе, — ответит она, привычно пожав плечиком. — Сам увидишь. Нужен хоро-о-оший ремонт. И мебели там никакой…

За столом просидели несколько часов, пока Андрюша не начал хныкать и тереть ручонками глаза. Гера унесла его в другую комнату, стала укачивать, а Зинаида Павловна вдруг «вспомнила», что их с Матвеем Софроновичем звали сегодня в гости и что это такие люди, к каким нельзя не пойти. Она заторопилась и увела Матвея Софроновича, хотя тот был не прочь посидеть еще и пропустить еще по рюмочке.

Когда дверь за ними захлопнулась, Гера вышла из спальни, сказала Николаю:

— Коля, ты тоже ляг поспи, у тебя глаза слипаются. А я Андрюшины мелочи простирну.

— Милая моя жена, какая сегодня стирка? Сегодня все на свете отменяется! — Он обнял ее и крепко прижал к себе.

Гера задохнулась в его руках.

— Ко-оля, не надо… Я серьезно… Там, знаешь, сколько накопилось, — говорила она, прерывисто дыша и желая освободиться из его рук. — А мне завтра… Ко-оля!.. Мне к восьми на работу…

— Дурочка, завтра ты бросишь работу и будешь сидеть дома, — отвечал он, целуя ее. — Ты знаешь, сколько я денег привез? Не зря же я из Полярного в Террикон перебрался.

— Ко-оля, не надо…

— Я привез… Ну, как ты думаешь, сколько? — весело спрашивал он. И назвал сумму.

Гера замерла в его руках. Крупные черные глаза ее тоже замерли, уставясь прямо в его глаза.

— Не может быть! — испуганно прошептала она. — Ты с ума сошел!..

Дачей Николай занимался сам. И вообще он сам занимался решительно всем, что касалось быта его семьи, и это доставляло ему удовольствие. Месяца два он хлопотал с устройством квартиры: покупал мебель, ковры, торшеры, переделывал проводку, подвешивал дорогие люстры, доделывал недоделки строителей, какие повсюду в большом количестве обнаруживаются в новых домах, и когда квартира, по словам Зинаиды Павловны, стала, как игрушка, он переключился на дачу. Дача, действительно, требовала крупного ремонта: нового фундамента, новой крыши, полов, крыльца, удлинения веранды и многих иных переделок. И тут ему крепко помог Матвей Софронович. Он работал механиком в одном стройтрестовском гараже и имел немало стоящих знакомых. Матвей Софронович свел с ними Николая, те в свою очередь свели его со своими знакомыми, Николай щедро угощал, платил не скупясь, и вскоре к его даче потянулись грузовики с кирпичом, глиной, щелевкой, листовым железом. Потом пришли рабочие: плотники, бетонщики, кровельщики. К концу мая все было закончено.

В этой двухэтажной даче, похожей на расцвеченный корабль, бросивший якорь среди зеленых деревьев, они прожили все лето. И было здесь чудесно. Во дворе росло с десяток фруктовых деревьев, на пухлых грядках, возделываемых Зинаидой Павловной, топорщились перья лука и чеснока, зеленели редис и салат, зрели помидоры; вдоль дорожек цвели и осыпались пионы и розы, на смену им распускались пышные георгины, у веранды ковром стелились голубенькие матиолы. А сразу за забором поднимался грибной сосновый лес, со двора в него вела узкая калиточка. В лесу пели птицы, стучали костяными носами дятлы, скакали белки. Желтогрудые синички обирали на яблонях гусеницу, залетали на веранду. Шишки, падая с медной сосны, стучали по крыше сарая, скатывались на песчаную дорожку во дворе. Выпадали шумные ливни, срывались грозы, зарницы полоскались в вечернем небе, — и было неизмеримо прекрасно жить на даче.

— Две полного счастья нам только коровы не хватает, — шутила Зинаида Павловна. — Чтоб и парное молочко свое. Что б к Сергеихе за ним не бегать.

На даче Зинаида Павловна расцвела, по-прежнему выглядела молодо, хотя было ей уже пятьдесят пять и этой весной она вышла на пенсию, покинула шляпочную мастерскую. Теперь она занималась Андрюшей, цветами и грядками. В Николае она не чаяла души и постоянно твердила ему:

— Клад ты, Коленька, настоящий клад! Повезло Гере, еще как повезло! Где такого другого мужа найти?

Гера соглашалась с матерью: да, у нее прекрасный муж, да, она счастлива с ним! Годив Андрюшу, Гера располнела, лицо ее округлилось, и стала она настоящей русской красавицей. У нее был спокойный характер, она никогда не раздражалась, не выходила из себя, так же, как, впрочем, никогда не предавалась безудержному веселью, не хохотала громко, не взвизгивала от восторга. Она нежно любила Андрюшку, часами не спускала его с рук, любила наряжать его. Она не оставила работу, как хотел бы Николай, более того — перешла из гастронома продавцом в обувной магазин «Каблучок» и хотела поступать на вечернее отделение в торговый техникум. Не суетливая, наоборот, несколько медлительная, Гера меж тем все успевала делать вовремя: не опаздывать на работу, хотя с дачи ей приходилось добираться двумя автобусами, которые не очень-то придерживались расписания, успевала накупить в городе нужных продуктов, а вернувшись на дачу, успевала поиграть с Андрюшей, сходить с мужем в кино, а вечером — посидеть над учебниками, повторяя за девятый и десятый классы. Правда, домом заправляла неугомонная Зинаида Павловна, имевшая, в отличие от дочери, весьма суетливый и даже крикливый нрав, так что Гера не занималась стряпней, стирками, ношением воды из колонки на улице и прочими хозяйскими делами.

Николай без памяти любил Геру, и ему казалось, счастье его безгранично и беспредельно. Он выполнял любое ее желание, не давал ей поднимать ведра с водой, не позволял выносить помои, сам мотался в город за продуктами, чтоб она не носила тяжелые сумки.

В августе Гера успешно сдала экзамены в техникум. Это было для всех для них праздником, и его по-семейному отметили. В сентябре стали поговаривать о переезде в город. Предстояло расстаться с роскошной дачей. А дача в самом деле была роскошна. Николай ухлопал на нее едва ли не весь свой капитал. Деньги, правда, еще были, но так как тратили их, ни в чем себе не отказывая, они могли быстро кончиться. А было еще немало такого, что хотелось бы сделать и приобрести и что требовало немалых затрат: купить машину, построить гараж, провести на дачу водопровод, оборудовать паровое отопление. На это денег не хватало, и Николай стал подумывать о том, не съездить ли ему еще разок на Север. Он совершенно определенно знал, что Террикон был не единственным поселком, терпевшим бедствие от расплодившихся собачьих орд. Такой напасти подвергались и другие северные селения, но и в тех, других селениях, отчего-то не находилось желающих вести отстрел собак. Со слов Климова Николай знал несколько таких поселков, можно было списаться с поссоветами и все выяснить.

Он не стал ничего заранее говорить домашним, а сказал лишь тогда, когда пришел ответ из Лысой Сопки. Его приглашали приехать, предлагали те же условия, что были в Терриконе. Николай изорвал на почте полученное на «до востребования» письмо, написанное на бланке поссовета, и, вернувшись из города на дачу, сообщил Зинаиде Павловне, что хочет на несколько месяцев отправиться в свои холодные края.

— Это же прекрасно, Коля! — немедленно одобрила она его решение. — Я знала, что рано или поздно ты поедешь. Какой дурак откажется от таких сумасшедших денег?

— Деньги-то сумасшедшие, да вы не знаете, как они достаются, — угрюмо сказал Николай. Ему хотелось, чтобы теща хоть для блезиру стала его отговаривать, но у нее не хватило на это ума.

Вошедший со двора Матвей Софронович, узнав новость, сперва удивился:

— Ты скажж-и-и! — протянул он. А потом похвалил: — Молодец. Будь я помоложе, сам махнул бы с тобой. Хоть бы разок живого белого медведя за хвост подержал. — И он захохотал.

Вечером вернулась с работы Гера. Только она и не обрадовалась, узнав, что он намерен уехать. И когда легли спать, она стала говорить ему:

— Не надо, Коля, зачем? Опять я одна останусь, мне скучно будет. — Она поцеловала его, что с нею редко случалось: Гера не любила нежностей. От природы она была холодновата, ласки Николая оставляли ее равнодушной, а порой (он это чувствовал) просто были неприятны ей.

А утром она сказала:

— Знаешь, Коля, если ты решил, то поезжай. Только пусть это будет последний раз, хорошо? — И спросила. — Ты опять на ту же стройку в Террикон поедешь?

— Ну, зачем на ту же? — ответил он. — Там полно новых строек. Долечу до Магадана, будет видно.

В октябре он улетел в Лысую Сопку, весной 1961 года вернулся. Той же осенью он списался с поссоветом поселка Ледовый, улетел в Ледовый и пробыл там до февраля 1962 года. В этих поселках было все так же, как в Терриконе. Он поселялся в заброшенных халупах на окраине, стрелял по ночам собак, люди сторонились его, дети страшились его и дразнили «Собачником», но он не обращал на все это внимания, честно делал свое дело, честно зарабатывал свои деньги, зная, что все это временное явление, что придет день, он уедет навсегда и никогда не вспомнит ни о Терриконе, ни о Лысой Сопке, ни о Ледовом.

За время своих поездок он ни разу не встретил никого из знакомых северян, если не считать минутной встречи в хабаровском аэропорту с Венькой Зайцевым.

Он прилетел из Ледового в Хабаровск и зашел в здание аэровокзала купить папирос в буфете. Багаж ему получать не требовалось: Ледовый он покинул с пустыми руками, а все нужные покупки ему предстояло сделать в Хабаровске, а затем в Москве. Зал аэропорта кишмя кишел народом, по радио беспрерывно передавали названия рейсов, и в этом плотном гуле людских голосов, заглушающем даже радио, Николай не сразу сообразил, что чей-то вскрик: «Романтик!» относится к нему.

Но тут же его с силой дернули за рукав полушубка, и Николай, оглянувшись, увидел сияющую веснушчатую рожу Веньки.

— Романтик, здоров!.. Как я тебя заметил, а?.. Глянул — он самый, понял?.. Ты куда и откуда?.. — Венька на радостях не переставал трясти Николая за борта полушубка.

— Здоров, Венька, здоров, друг! — отвечал Николай и тоже на радостях обнимал Веньку. — Домой лечу, только приземлился… Да что мы стоим? Пошли в ресторан, раз такое дело.

— Какой тебе ресторан? Нам посадку объявили!.. Ты познакомься, познакомься, это жена моя, Надя!.. — Венька подталкивал к нему девчонку в белой кроличьей ушанке, такую же улыбчивую, как Венька, и так же усыпанную веснушками.

— Мы в Крыму были, в Крыму, понимаешь? — торопливо объяснял Венька. — Вот бы на часок раньше прилетел — мы со вчерашнего тут загораем!.. А ты где сейчас работаешь?

— Да так, с геологами ходил…

— А мы с Надюхой на старом месте, в Полярном. Там, будь Спок, строечка развернулась!.. А она крановщица у меня, Надюха, на причале работает… Слышь, у нас уже первый пароход швартовался, продуктов навез — завались!.. — Говоря всё это, Венька то обнимал Надю, то дергал Николая за рукав полушубка, то пинал ногой свой чемодан, стоявший на кафельном полу с вышарканной на нем краской.

— Слышь, а ты тогда там остался? — Венька завращал глазами, давая попять, что Наде не нужно знать, где это «там».

— Да нет, я сразу уехал, — ответил Николай. И вдруг вспомнил: — Слушай, я ведь тебе долг не вернул. Тыща рубликов старыми, помнишь? — Николай уже расстегивал полушубок.

— Почему не помню? Факт, помню.

— Держи теперь новыми, — отсчитал Николай деньги.

— Давай, если богатый, — просто сказал Венька и заторопился: — Ну, бывай… Мы пошли, а то без нас «Илушка» отчалит…

Он подхватил свой чемодан, Надя забросила на плечо раздувшуюся авоську, и они побежали на посадку. Николай не успел еще сделать двух-трех шагов, как Венька снова очутился рядом, на сей раз без Нади и без чемодана.

— Слышь, Романтик, а ты своей жене сказал насчет Террикона? Ну, чем мы там занимались, сказал? — запыхавшись, спросил он.

— Не помню… А что? — ответил Николай.

— И не говори, — скривился Венька. — Слышь, не говори! Я Надюхе до смерти не скажу. И после смерти не скажу, понял? Иначе запрезирает, понял? — выдохнул Венька и пропал в толпе.

Так они встретились с Венькой и так расстались.

Николай вернулся домой и больше не ездил на Север.

Дома его ждали перемены: Гера порвала с матерью и Матвеем Софроновичем. Для Николая это было полной неожиданностью. Но, когда Гера все рассказала ему, он счел, что она поступила правильно. Оказывается, Гера сном-духом не знала, что у нее есть родная тетка, Акулина Гавриловна, старшая и единственная сестра ее покойного отца, о которой Зинаида Павловна никогда ей ничего не говорила, просто-напросто скрывала существование тетки. А та все-таки нашла Геру, приехала к ней, и от Акулины Гавриловны Гера узнала, что в смерти отца повинен никто иной, как ее мать. Герин отец, еще совсем молодой парень, работал на промтоварной базе, а ее мать в молодости была большая модница и требовала от отца все новых нарядов, и он в конце концов сделал крупную растрату. Товарищи по работе любили его и, узнав об этом, решили собрать деньги, погасить растрату и спасти отца от суда. Они и собрали деньги, но не полностью. Отец просил мать продать часть ее нарядов и дополнить недостающее, но та отказалась. Она убеждала отца, что ему ничего не будет, а если и осудят на год, то лучше ему отсидеть этот год, чем лишиться хороших вещей. Он любил ее и не стал настаивать. Его осудили на два года, в тюрьме он заболел и умер.

— После всего, что я узнала, я просто не могу ее видеть, она противна мне, — говорила Гера Николаю. — И потом — почему они с Матвеем должны сидеть на нашей шее? Ты еще не знаешь — они себе тоже купили дачу, через три дома от нашей. Дача — дрянь, но все равно — откуда, ты думаешь, у нее взялись деньги? Конечно, я дала. Как любящая дочь. Она мне голову прогрызла: я, видите ли, ей обязана, она меня растила, кормила! Хорошо, я не отрицаю: растила и кормила. Но теперь хватит, возврата не будет. Сколько можно! — спокойно и жестко говорила Гера, и, зная характер жены, Николай понимал, что примирения не будет.

Они превосходно зажили втроем: он, Гера и Андрюшка.

Год пошел за годом. У них все было: квартира в городе, дача за городом, «Победа», гараж, водопровод на даче и крупная сумма на сберкнижке. К концу 1963 года они сменяли за хорошую доплату свою двухкомнатную на трехкомнатную, полностью обновили мебель, и на том запросы их почти иссякли. Зимой они жили в городе, в мае перебирались на дачу и не покидали ее до октября. Гера закончила техникум и заведовала в «Каблучке» секцией мужской обуви, Николай, давно забросивший институт и не помышлявший больше о высшем образовании, заведовал хозяйственной частью в училище обувщиков, куда устроился благодаря связям жены. Он располнел, у него появилось брюшко, и вид у него был очень солидный. Даже близкие знакомые, не говоря уже о неблизких, звали его теперь Николаем Ивановичем, ибо звать такого представительного человека Колей или Николаем было бы неприлично.

С тех пор, как жарким летом 1957 года студент Коля Зинин сдал в железнодорожную кассу билет до Херсона, он не бывал в родном городе: отец его умер, когда он был последний раз в Ледовом, а братья жили в других городах, они не писали ему, и сам он не испытывал потребности писать им. Он жил своей семьей, жил счастливо, а братья жили своими семьями, и, видимо, тоже были счастливы и не нуждались в переписке с ним.

Иное дело — Гера и ее мать. Родные люди, живут рядом — и вдруг полный разрыв. Николай Иванович постепенно пришел к выводу, что это нехорошо. Сменив квартиру, они не виделись зимой с Зинаидой Павловной, но как только переселялись на дачу, встречи становились неизбежными. Неказистая, крытая дранкой дачка Зинаиды Павловны, с крошечным огородцем при ней и двумя вишнями, поскольку других деревьев сажать было негде, находилась в сорока метрах от их дачи, и не встречаться с Зинаидой Павловной и Матвеем Софроновичем, который, кстати, тоже вышел на пенсию и постоянно маячил на улице то с ведрами, то с молочным бидоном, то с бутылками пива в авоське, было невозможно.

Зинаида Павловна не раз, сталкиваясь с Николаем Ивановичем, хватала его за локоть и со слезами говорила:

— Коленька, да образумь ты ее! Как это можно, ну, скажи, как это можно? Сколько она будет меня игнорировать? Скажи мне, откуда такая черствость? Я ведь мать ее, ты понимаешь? Я ее вырастила!

— Что я могу сделать, Зинаида Павловна? — отвечал он. — Вот вы станьте на мое место и подумайте: что я могу в этом случае сделать?

— Зажралась она, барыней стала! Конечно — такие деньги! Сама машину водит: на работу — на «Победе», с работы — на «Победе»! — всхлипывала Зинаида Павловна. — Все это Акулина натворила… Ненавижу ее!

Матвей Софронович при встрече тоже поминал о ссоре Геры с матерью, но поминал по-своему.

— Ты скажж-ж-жи, до сих пор не помирятся! И кто их выдумал, этих баб? Адам их выдумал на нашу голову, святой Адам! — Он всхохатывал, крутил седой головой и приглашал Николая «пройтись» к пивному ларьку.

Несколько раз Николай пробовал говорить на эту тему с женой.

— Не вспоминай мне о ней, — отвечала Гера. — Зачем она мне врала? Говорила, что у папы туберкулез был и он у нее на руках умер. И о тете Акулине скрывала, боялась, что от нее все узнаю. А сколько наших денег к ней уплыло! Знать ее не хочу, — категорически заключала она и плотно сводила губы.

Иногда же, услышав от него первые слова о Зинаиде Павловне, Гера ласково просила, мило растягивая слова:

— Ко-оля, не надо. Ну, пожа-а-алуйста… Ты же знаешь, что я не злая, пра-а-авда? Ведь я ни капельки не злая. — И она, как котенок, терлась румяной щекой о его плечо.

Когда случалось бывать в компаниях, Гера всегда старалась представить мужа с лучшей стороны.

— Он у меня романтик, — говорила она. — Его так все и звали на Севере — Романтиком. Он столько раз летал туда, прямо к Ледовитому океану! Видите, у него шрам на щеке? Это он лед колол, и осколок впился. Зимой там воды не бывает, обыкновенным топором колют лед и топят воду. Коля, расскажи сам что-нибудь о Севере, — просила она его.

— Что же рассказать? Север есть Север, — отвечал он с видом бывалого северянина. — О нем не расскажешь, его нужно своими руками пощупать.

Ну, и рассказывал чего-нибудь такого — о рудниках да о стройках, или вспоминал какую-либо часто необычную историйку, случившуюся с кем-то в пургу, от кого-то когда-то услышанную.

В марте 1965 года Гера родила второго сына, Вову, а Андрюшка той же осенью пошел в первый класс. Из Вологды к ним приехала Акулина Гавриловна, оставшаяся после недавней смерти мужа одинокой вдовой, так как детей у нее не было. Это была спокойная женщина, с широким добрым русским лицом, с тихим голосом, — и она занялась домом и детьми, как занималась этим когда-то Зинаида Павловна, с той лишь разницей, что делала она все без шума, никогда не повышая голоса, словно ее и не было в доме.

Вот так спокойно и жили они, в полнейшем достатке, в полнейшем согласии и мире, до лета 1967 года, пока не случилась первая беда.

Июль пришел очень жаркий. Днем все раскалялось, ночи стояли немилосердно душные. На день окна на даче закрывали и загораживали шторами от солнца, на ночь все распахивалось, и звезды вместе с луной лезли прямо в комнаты. От духоты и воя поселковых собак людям плохо спалось, сон их был неглубоким и нервным.

В одну на таких душных ночей, когда на чьей-то даче тонко и протяжно завыла собака, Николай Иванович подскочил с кровати и, крича сонным, хриплым голосом: «Рыжий!.. Рыжий!..», подбежал к окну и стал сбрасывать с подоконника во двор горшки с цветами. Гера проснулась, разбуженная стуком бьющихся горшков, включила свет и увидела, что наделал ее муж.

— Коля, что с тобой? Зачем ты выбросил цветы? — Гера ничего не могла попять.

— Собака воет, — буркнул он и пошлепал назад к кровати. — Закрой окно.

— Ну и что? Они каждую ночь воют. При чем же цветы? — рассердилась Гера.

— Закрой окно! — раздраженно крикнул Николай Иванович и накрыл подушкой голову.

Геру поразило его непонятное поведение и раздраженный тон. Она закрыла окно, выключила свет и легла на свое место, с краю кровати, но больше не могла уснуть. Она тихо лежала и слышала, как сопит и хмыкает под подушкой муж, — он тоже не спал.

Затем случилась еще одна странность. Гера с Николаем Ивановичем ужинали вдвоем на веранде. Дети уже поели и ушли с Акулиной Гавриловной в лес поискать черники. Было около восьми вечера. Солнце еще не село, и на веранде стоял розовый полумрак от штор, закрывавших цветные стекла. Гера заметила, что муж перестал есть и каким-то странным, косящим взглядом уставился на нее.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила она.

Муж побледнел и четко сказал, не спуская с нее странно косящих глаз:

— Ты мадмазель, вот ты кто. Я это давно заметил, только молчал.

— Что еще за мадмазель? — пожала она плечом.

— А ты так можешь? — спросил он ее, вытягивая к ней бледное лицо с покрасневшим шрамом на правой щеке, и дважды гавкнул: — Гав, гав!.. — И снова спросил, впившись в нее остекленелыми глазами: — Ты так можешь?

— Коля, перестань дурачиться, — сказала Гера. — Что за глупые штуки? Ешь, и пойдем в лес. Ты ведь слышал: я сказала тете Акулине, что поужинаем и найдем их в лесу.

Николай Иванович резко тряхнул головой, потом виновато усмехнулся и стал пить чай.

Вскоре случилось и вовсе страшное, и тоже средь ночи. На сей раз вой собаки разбудил Геру. Она привстала, намереваясь пройти к окну и закрыть его, как вдруг обнаружила, что это воет во сне муж.

— Коля, Коля, проснись!.. — стала тормошить она его.

— А?.. Что?..

Николаи Иванович подхватился и сел на постели. Луна ярко светила, и Гера хорошо видела, как муж открыл глаза, как глаза его вдруг испуганно расширились, лицо перекосилось, И тут же он набросился на нее, стал рвать на ней рубашку, терзать и душить ее, хрипло выкрикивая:

— Ах, Рыжий!.. Сволочь!.. Загрызть меня хочешь?.. Не выйдет, не выйдет!..

Гера чудом вырвалась из его рук, выбежала из комнаты.

— Тетя Акулина, тетя!.. Андрюша!.. Спасите меня!.. — звала она на помощь.

Она запуталась в своей длинной, разорванной ночной рубашке и упала, не добежав до крутой деревянной лестницы, ведущей в нижние комнаты, где спали Акулина Гавриловна и дети.

Николай Иванович бежал за ней. Он успел включить свет, и он тоже кричал жалким, дрожащим голосом:

— Гера, Гера, прости меня! Я не знаю, что со мной было! Гера, милая!.. Прости!.. Вот, на колени встану!..

— Уйди, уйди!.. Не подходи ко мне!.. — Гера билась на полу в истерике.

Насмерть перепуганная Акулина Гавриловна уже поднялась к ним. Она вся тряслась и не могла взять в толк, что здесь случилось, видя лежавшую на полу Геру в изодранной в клочья рубашке и полуголого, в одних трусах, Николая Ивановича, который, стоя на коленях, почему-то просил прощения.

На той же неделе Гера встретилась с профессором Артемовым в его клинике. Высокий, средних лет профессор, смуглый, с широкими черными бровями и такими же черными, пронзительными глазами, внимательно выслушал Геру и задал ей несколько вопросов:

— Скажите, не наблюдались ли за вашим мужем какие-либо странности в детстве?

— Профессор, я не знала его в детстве, — ответила Гера.

— Возможно, что-то рассказывали его родители?

— Я не знала его родителей, — ответила она.

— А где работает ваш муж? Характер его занятий?

— В училище обувщиков. Он заведует хозяйственной частью.

— Ваш муж вспыльчив, бывает злым? Как он ведет себя в семье?

— Он очень добрый, профессор. До этого мы очень хорошо жили. Коля в душе романтик, любит Север. Он долго работал там на больших стройках. Вы знаете, ведь там очень тяжелые условия, но Коля ездил туда с удовольствием. Ему нравились трудности.

— Скажите, а эти собаки… Вы не замечали: возможно, он боялся собак? Возможно, в детстве его покусала собака? Он не говорил вам?

— Нет, его не кусали, иначе он бы сказал мне. А бояться мужчине собак — это же смешно! В нашем дачном поселке они всегда водились, кто на них обращает внимание? Просто в этом году они жутко воют по ночам. Я сама не могу спать. И у мужа все началось из-за воя. Я вам говорила, что он сорвался с кровати и выбросил во двор горшки с цветами. Уверяю вас, это что-то нервное, но его обязательно нужно полечить. Я вас очень прошу, профессор! — Гера волновалась, щеки ее пылали, глаза увлажнились. Она комкала в руках платочек и без надобности щелкала замком сумочки.

— Хорошо, — сказал профессор Артемов. — Привозите к нам мужа.

— Я? — удивилась Гера. — Как же я его привезу? Ведь он не согласится, он считает, что вполне здоров. А я боюсь его, профессор, и за детей боюсь. Нужно как-то по-другому. Я слышала, у вас есть свои методы… как забирать таких больных…

— Хорошо, сделаем по-другому, — согласился с нею профессор Артемов.

В начале августа Николая Ивановича поместили в психиатрическую лечебницу.

Без малого год он находился в больнице и покинул ее вполне здоровым. Сперва, по возвращении домой, жизнь в семье Зининых носила характер, заметно отличный от прежней жизни. Гера относилась к мужу настороженно, избегала оставаться с ним наедине, она помирилась с матерью и переселила к ней детей. Но прошел месяц, другой, вновь настала весна, вновь переехали на дачу, и, так как за Николаем Ивановичем не наблюдалось решительно никаких странностей, все мало-помалу стало возвращаться в прежнюю колею. Дети снова жили с родителями, Николаи Иванович работал в том же училище обувщиков, на той же должности заведующего хозяйственной частью, он был полон сил и энергии, по-прежнему горячо любил жену и детей. Он продал старую «Победу» и приобрел новую «Волгу». На работу они с Герой ездили на машине, оставляли ее во дворе «Каблучка», расходились по своим службам, а в конце дня, сделав нужные покупки, возвращались на дачу, и за рулем сидел то Гера, то сам Николай Иванович.

Теперь Зинаида Павловна по сто раз на день появлялась в их доме, убегала к себе на дачу и снова прибегала, она заметно постарела, сморщилась и поседела, но по-прежнему была хлопотлива, суетлива и криклива, однако все эти ее качества не мешали доброй Акулине Гавриловне мирно уживаться с Зинаидой Павловной. У обеих женщин была одна задача и одна цель: сделать все для того, чтобы Вова и Андрюша были ухожены и сыты, чтобы Гера и Николай Иванович тоже были ухожены и сыты. Оттого в доме никогда не кончались стирки и постирушки и без конца готовилась сытная еда.

В конце лета Гера опять начала замечать за мужем неладное. Он стал задумываться. Вернее, не задумываться, а происходило это так: Николай Иванович ни с того ни с сего вдруг сильно бледнел, взгляд его вперивался в одну точку, становился бессмысленным, и в это время он уже никого не замечал и не слышал. Длилось это не больше минуты, и когда Гера окликала его, он вздрагивал, говорил: «А?.. Что ты сказала?» — и виновато улыбался.

Однажды они возвращались на «Волге» из города. Гера вела машину, Николай Иванович листал свежий «Огонек». Впереди на дороге появился мальчик на велосипеде, рядом бежала белая собачонка. Занятый «Огоньком», Николай Иванович не глядел на дорогу, а когда бросил взгляд, то сейчас же вскричал:

— Дави их, дави!.. Это мадмазель!.. Дай я сам, я сам! Ах, сволочь!..

Он схватился руками за руль, плечом оттеснил Геру к дверце. Машина шла на медленной скорости, Гера успела нажать на тормоз, успела засигналить. Мальчик, услыхав гудок, оглянулся, испуганно сжался, увидев, что на него движется машина, и полетел с велосипедом в некрутой кювет. «Волга» тоже сползла носом в кювет, в трех метрах от мальчика. Мальчик выбирался из-под придавившего его велосипеда, собачонка бегала вокруг него и весело тявкала, повиливая хвостом. Николай Иванович уже не держался за руль, он был до невероятности бледен, лицо его затекало потом.

— Гера, что случилось?.. Что случилось?.. — бормотал он. — Не понимаю, ничего не понимаю… — Он хватал жену за руку, пытаясь поцеловать ее руку. — Ну, прости меня, прости!.. Не презирай меня, прости!..

— Перестань, перестань!.. Помоги мальчику!.. — отталкивала его Гера. Она еще не пришла в себя от испуга, лицо ее горело, и дышала она часто и громко.

Потом она резко отпахнула дверцу и выбралась из машины. Но мальчику уже не нужна была ее помощь. Увидев Геру, он проворно поднял с земли велосипед, быстро вывел его на тропку, вскочил на седло и, пугливо оглядываясь, помчался по тропе, проложенной в картофельном поле, к видневшемуся за полем селению, а за ним неслась белая собачонка.

Гера решила завтра же съездить к профессору Артемову и все рассказать ему. Но вечером того же дня произошло еще одно событие, избавившее Геру от необходимости встретиться с профессором.

Они поужинали рано, в седьмом часу. Пришли Зинаида Павловна с Матвеем Софроновичем. Стол накрыли на веранде, детей тоже посадили с собой, хотя обычно Вову и Андрюшу кормили отдельно. Николай Иванович за ужином молчал, почти не ел, и вид у него был удрученный. Когда убрали и вымыли посуду, у всех нашлись свои дела: Зинаида Павловна с Матвеем Софроновичем отправились к себе поливать огород, с ними убежал и старший сын Андрюшка, Акулина Гавриловна ушла за вечерним молоком к Сергеихе на соседнюю улицу, младший сынишка возился во дворе в песочнице. Гера вымыла голову и похаживала вдоль веранды, суша на вечернем солнышке волосы. У нее были длинные, роскошные золотистые волосы, и Гера, похаживая по дорожке, обрамленной цветущими георгинами, встряхивала мокрые волосы, поднимала вверх длинные пряди, подставляла их медным лучам. Все это время Николай Иванович оставался на веранде: сидел в плетеном кресле и читал все тот же свежий «Огонек».

Во двор вбежал Андрюшка, радостно вскричал:

— Мама, мама, смотри, что я принес! Смотри, какая собачка! Пусть она у нас живет, я ей сделаю будочку!

Он подбежал к Гере, держа на вытянутых руках крохотного кудлатого щенка, рыженького, с едва прорезавшимися глазами.

— Смотри, мама! — ликовал Андрюшка. — Давай дадим ему молочка, он сразу к нам привыкнет! Я его нашел на улице!

К ним подбежал Вова и стал подпрыгивать, желая дотянуться до щенка, и просить братика:

— Дай мне, дай мне! Я тоже хочу подержать!

Но тут с крыльца сбежал Николаи Иванович. Глаза его таращились, рот перекосился.

— Где ты взял эту мерзость? — крикнул он сыну неузнаваемо злым голосом. — Сейчас же убей его!

— Папа, посмотри, какой он хоро…

Андрюша не успел договорить. Николай Иванович с силой дернул его за руку, и Андрюша с плачем отлетел на морковную грядку. Щенок оказался на земле, Николай Иванович схватил его за загривок, и он вылетел на улицу, высоко взмыв над воротами.

— Коля, что ты делаешь?! Идиот, идиот!.. — истерично закричала Гера, бросаясь поднимать плачущего Андрюшу.

Вова тоже испуганно заревел, и весь двор наполнился плачем и криками.

— Где мое ружье?.. Где ружье?.. — не кричал, а просто-таки вопил Николай Иванович, безнадежно оглядываясь по сторонам. И унесся в дом, продолжая неистово вопить: — Венька, Венька, где ружье?.. Сейчас мы их, сейчас!.. Забивай доски, а я на лестницу!..

Сбежались соседи, примчались Зинаида Павловна и Матвей Софронович. Позвонили в клинику. Когда поздно вечером приехала зеленая машина и в дом вошли дюжие санитары. Николай Иванович встретил их с покорной улыбкой. Он давно утих, затравленно глядел на домашних, и в глазах его была жалкая виноватость перед ними.

— Простите, простите… — бормотал он, садясь в машину. — Простите меня… Зачем же презирать?.. Ведь это просто… просто «очистительная миссия»…

Еще дважды Николай Иванович выходил из больницы домой, но вскоре его вновь помещали в клинику, ибо рецедивы учащались и болезнь его прогрессировала. Последний раз его забрали в 1971 году и более не выпустили. Сперва Гера навещала его, Зинаида Павловна и Матвей Софронович тоже ездили к нему на свидания, но в последний год они перестали наведываться в клинику по той причине, что болезнь Николая Ивановича достигла той стадии, когда он перестал их узнавать, а видеть его самого было для близких несносной мукой: Николай Иванович совершенно лишился разума, и речь его представляла собой какое-то нечленораздельное мычание.

В один из морозных февральских дней профессор Артемов вел у себя в лечебнице показательный обход больных со студентами-практикантами.

Профессор Артемов и двое его ассистентов переходили, сопровождаемые толпой студентов, из палаты в палату, представляли студентам больных, излагали симптомы болезни и методы лечения. Потом профессор Артемов долго беседовал со студентами, разместившись с ними в небольшом зало, где обычно показывали фильмы выздоравливающим, отвечал на их многочисленные вопросы, и все это заняло у него полный день.

Когда, простившись со студентами, он подходил к своему кабинету, в коридоре навстречу ему поднялась со стула женщина.

— Здравствуйте, профессор, — ровным голосом сказала она и скупо улыбнулась. — Я давно ожидаю вас, Можно с вами поговорить?

— Пожалуйста, пожалуйста, — профессор отпер дверь и пропустил ее в кабинет.

Она показалась ему знакомой, но вспомнить, где он видел эту красивую женщину, он не мог.

— Присядьте, пожалуйста, — указал он ей на стул.

Женщина села, сняла перчатки, расстегнула верхнюю пуговицу котиковой шубки.

— Я вижу, вы меня не узнаете, профессор, — сказала она. — Я — Зинина, у вас почти уже три года безвыходно находится мой муж.

Теперь профессор узнал ее. Жена Зинина осталась такой же красивой, какой была семь лет назад, когда впервые пришла к нему, обеспокоенная странным поведением мужа.

— Да-да, я помню вас, — начал он и умолк, подыскивая слова, которые в какой-то мере смягчили бы удар от того, что предстояло ей сейчас услышать о муже.

Но она опередила его, сказав:

— Я знаю, профессор: мой муж больше не вернется домой.

— Да, вы правы, — сказал профессор, сочувствуя ей. — К сожалению, болезнь не поддается лечению. Ваш муж до конца своих дней останется в клинике.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому мне нужна от вас справка для суда.

Профессор понял, о чем идет речь.

— Насколько я догадываюсь, справка нужна вам для развода? — уточнил он.

— Да, — ответила Гера. — Я встретила человека и собираюсь замуж.

— Что ж, — сказал профессор, — это ваше полное право. Такую справку мы вам дадим. Вам придется обратиться за ней к доктору Иваницкому. Но сегодня его уже нет в клинике.

— Спасибо, профессор. Я зайду завтра. Вы даже не представляете, как мне его жалко, — все тем же ровным голосом сказала она. — Он был романтик, очень любил Север. И вообще — добрый человек.

Но профессору что-то не понравилось в этих ее словах. Смуглое лицо его стало предельно строгим, и он сухо сказал:

— Охотно верю. — И спросил: — У вас все ко мне?

— Да, профессор. Извините меня за беспокойство, — Гера поднялась. — До свидания и еще раз спасибо.

На улице, за высокой каменной больничной оградой, стояла Герина «Волга». Короткий зимний день угас, на дворе стемнело, с неба сыпался мелкий колкий снег. Гера открыла дверцу, села за руль.

— Ну и долго же ты, — зевнул сидящий в машине мужчина. Лица его в темноте нельзя было разглядеть. — Что-нибудь узнала?

— Узнала. Слава богу, все в порядке, — сказала она. — Этот профессор милый человек: завтра мне дадут справку.

Она обняла сидевшего рядом мужчину, тихо спросила:

— Ты меня любишь?

— А как ты думаешь? Зачем бы я таскался с тобой по психбольницам? — ответил он в темноте и снова сдержанно зевнул.

— Боже мой, как я люблю тебя! — прошептала она. Они посидели немного молча.

— Поехали, что ли? Чего здесь стоять? — сказал мужчина.

Гера включила фары и повела машину на дачу. Теперь она и зимой жила на даче, где было паровое отопление, ездила на работу на «Волге» и регулярно навещала Акулину Гавриловну и своих детей на городской квартире.

Мне часто снятся белые снега Чукотки. И пурги по ночам поют под окнами. И несутся с холмов табуны рогатых оленей, шумит в их ветвистых рогах растревоженный ветер. И сполохи северного сияния обжигают небо цветным огнем. И тяжелая волна отлива с хлопотливым гулом заглатывает во тьму холодного зеленого океана береговую гальку. И слышится неумолчный гомон — это в скалах над морем закипает птичий базар. Пронзительно вскрикивают гаги, гортанно гугукают бакланы, трубно кричат гуси-белоголовки.

Каждую зиму я решаю: придет весна, возьму билет на самолет — и туда, на берег Ледовитого, в село Медвежьи Сопки. Предвижу встречи, разговоры. «Ну, как живешь на материке? Мы думали, тебя солнце растопило, раз не едешь так долго!»

Но время идет, поездка откладывается. И все чаще снится мне Чукотка, белая земля России. Все чаще вижу я село Медвежьи Сопки, его людей, моих добрых друзей и знакомых. И, не злая, далеко ли, близко ли тот час, когда снова попаду туда, я хочу рассказать об этом селе и его обитателях.

Первым в Медвежьих Сопках просыпается Коравье. Коравье — это имя и фамилия, все вместе. Когда он родился, ни его мать, ни кто другой из родни знать не знали, что на свете живут люди, у которых есть имена и отдельные фамилии. Коравье — и хватит. Означает это — Олений дух. Имя дали неспроста. Дух священного Оленя должен был отпугивать от новорожденного злого духа Келлы — родного брата черта.

Теперь Коравье, когда-то самый малый человечек кочевавшего по тундре стойбища, стал самым древним жителем в селе Медвежьи Сопки. Как всякий старый человек, он не любил долго держать по ночам свои глаза закрытыми. Разные на то причины. То постель его из оленьих шкур затвердеет камнем — никак не пристроишься, не улежишь, как высоко не накладывай ворсистые шкуры. То подушка давит шею, хотя мох в ней свежий, пухлый — сам щипал в укромной низинке. То одеяло из шкуры молодого олешка неладно спутается в ногах…

Наворочавшись и накряхтевшись, Коравье поднимается. Он покидает постель как бы по частям. Сперва от подушки отрывается круглая и голая, как бубен, голова. Потом из-под одеяла высовываются худые костлявые плечи. Наконец показываются выгнутые колосом ноги.

Вот такой он, Коравье! Коричневое лицо потрескалось от морщин, широкий нос приплюснут, а в узких щелках раскосых век едва видны черные глаза-кружочки, да ресницы как будто присыпаны пеплом.

Посидев немного и отдышавшись, он тянется к одежде, лежащей рядом на полу. Одевается долго. Сперва натягивает меховые, вытертые на коленях и на задних местах штаны, потом торбаса и наконец кухлянку, совсем новую, густошерстную. На дворе лето, но Коравье не привык одеваться иначе. Это молодые носят всякие пальто да ботинки, а ему и летом в мехах не жарко.

Прошаркав по черным полам пустого дома, он выходит на улицу, и сразу задыхается, поперхнувшись утренним холодным воздухом.

Из сеней, поджав усохшую переднюю лапу, выползает сонная лайка. Пока Коравье прочищает кашлем горло, собака с хрипом зевает, широко растягивая беззубую розовую пасть, и, присев на задние лапы, молча смотрит туда, куда глядит Коравье, — на солнце.

Когда Коравье ложился спать, солнце висело над сопками почти на такой же высоте — три ладони от земли, но с правого края сопок. Теперь оно слева. Значит, солнце спало за сопками куда меньше, чем спал Коравье, и вышло на небо гораздо раньше того, как он вышел из дому.

— А-а, тоже много спать не умеешь, — сочувственно говорит солнцу Коравье. — Тоже стариком стало.

Глаза его лишь смутно различают очертания сопок, а солнце видится ему расплывчатым желтым пятном. И потому он продолжает говорить солнцу:

— Разве таким ты раньше было? Раньше ты сильное было, долго вверху каталось. Где теперь твоя сила? Думаешь, не видит Коравье?

И он не мигая смотрит на солнце, словно ожидая ответа.

Но солнце молчит.

— Ладно, молчи, если лень языком ворочать, — говорит ему Коравье. — Коравье сам видит.

Он вздыхает, отворачивается от солнца и, устав стоять, садится на каменную плиту возле дома, заменяющую скамейку.

Собака бредет за ним, с трудом вспрыгивает на камень, усаживается рядом с Коравье. Она стара. Шерсть на загривке свалялась. На плешивых боках проступают ребра, одно ухо оборвано, в хвосте запутались сухие колючки. Собака тяжело, с присвистом дышит, вывалив язык и раздувая мехами бока.

Село еще спит под светлым покровом солнечной ночи. Коравье знает, что двери в домах заскрипят не раньше, чем солнце поднимется еще на три ладони. Тогда будет шесть утра. А пока все спят.

Одному Коравье не спится. Может, если б была рядом живая душа, сказала ему: «Спи, Коравье, отдыхай. Я тебе подушку поправлю, одеяло подоткну. Спи», — если б кто сказал ему так, может, и не маялся бы он по ночам, не сверлили бы голову разные думы. Но Коравье в доме одни, как месяц в пустом небе.

Правда, есть у него дочка Кумлю, есть сын Рыпель, есть зять и невестка, и внуки есть. Но сын далеко, в райцентре живет, он человек ученый и большой начальник. Года три назад приезжал Рыпель в село по каким-то своим ученым делам, зашел к Коравье, посидел немного, подарил ему кисет для махорки, бисером расшитый, — невестка послала. Тогда был у них большой разговор. Завел его Коравье, он давно к этому готовился. Но сын рассердился, разговор оборвал и ушел от Коравье.

Конечно, Коравье понимает Рыпеля — нелегко выполнить сыну то, о чем он просит. Но ему, Коравье, тоже когда-то было нелегко, и он тоже долго уговаривал своего отца не ходить к Верхним людям, а остаться в стойбище.

Он и сейчас помнит, как это было.

Тогда пурги уже спрятались в сопки, весна поила водой землю, а солнце было не таким старым, как теперь, и сильно прогревало воздух. Однако в стойбище не радовались этому, потому что олени выбили копытами и съели весь мох, изголодались и озверели: сильные загрызали слабых, важенки накидывались на оленят, и надо было поскорей уходить на новые пастбища.

Но старый отец Коравье уходить не хотел. «Пошли меня к Верхним людям, — просил он Коравье. — Там я стану молодым и здоровым, получу богатые пастбища».

Он просил и плакал, как ребенок, и Коравье пошел к шаману. Они просидели с шаманом всю ночь, и тот решил: «Пусть уходит. Пусть станет молодым и здоровым».

Утром мать сварила на костре много мяса, вскипятила чай, и они — повеселевший отец, заплаканная мать и он, Коравье — сели есть. Они ели мясо и пили терпкий чаи до полудня и, наверно, сидели бы у костра до вечера и до следующего утра, если бы отец не сказал: «Надо кончать еду, надо уходить мне. Ты хороший сын, Коравье».

Мать выгнала из яранги собак, не дав им догрызть кости и долизать большой закопченный котел, а Коравье отправился познать себе в помощь молодого соседа-пастуха. Когда пришел пастух, входной полог плотно прикрыли, и в яранге стало темно. Мать села на шкуры, отец растянулся рядом, положил ей на колени голову. Коравье набросил на шею отца петлю чаата.

«Ты хороший сын, Коравье», — снова сказал отец и закрыл глаза. Мать громко заплакала, а Коравье с соседом стали тянуть за концы чаат. У Коравье дрожали руки, и он крепко сжал веки, чтобы не выпустить слезы…

Потом были похороны, и все стойбище шло за нартами, на которых везли в сопки отца. Его опустили в каменную нишу, обложили мясом убитого оленя и завалили камнями. Нарты разрубили на мелкие щепки, разбросали щепки вокруг могилы. А когда пришел вечер, люди стойбища свернули яранги и отправились со стадом в кочевье.

Коравье знал, что отец его, молодой и здоровый, водит сейчас оленей по Другой Земле, по богатым пастбищам, где растет высокий мох и сочный ягель. Ловко набрасывает на рога петли чаата, попадает первой пулей в глаз волка и легко вскидывает на плечо тяжелые туши нерп. Знал Коравье и другое — отец его никогда не встретится на этих пастбищах с матерью Коравье и не встретится никогда с женой самого Коравье, потому что женщины умерли своей смертью. Ведь нельзя стать здоровым и молодым, если уходишь к Верхним людям сам, надо, чтобы тебя послал туда твой сын. Можно, чтобы послали и другие родственники, но лучше всего, если это сделает сын.

Потому Коравье и хочет, чтобы к Верхним людям послал его сын Рыпель, а не дочка Кумлю. С Кумлю он об этом даже не говорит, хотя видится с ней чаще, чем с сыном. Кумлю с мужем пасут в тундре оленей и каждую осень подгоняют к селу большое стадо на забой.

Коравье совсем не понимает, почему мужа Кумлю перестали звать Выквиле, а зовут Бригадир, а Кумлю — не Кумлю, а Чумработница, как не понимает и того, отчего сын Рыпель именуется теперь. Степан Иванович. Но в конце концов Коравье все равно, как зовут по-новому его детей. И когда Кумлю и Выквиле являются в село, Коравье никогда не называет их по-новому, Коравье любит эти дни, когда они являются в село. Еще стадо не подошло к лагуне, еще где-то у дальних сопок шумят и постукивают друг о дружку рога бегущих оленей, а Кумлю и Выквиле быстрее оленей мчатся в село. Они забирают в интернате своих детей, его внуков, и все вместе приходят к нему. Коравье любит, когда они бывают все вместе, хотя дом тогда становится похожим на растревоженную лисью нору, наполняется криком и визгом, отчего у Коравье так шумит в голове, точно там летает семья оводов. Зато в такие дни внуки угощают его разноцветными сладкими палочками, завернутыми в красивые бумажки, и позволяют гладить их по стриженым головам.