В Федеративной Республике Германии каждый год выходят десятки книг, где отражена жизнь страны в годы гитлеровской диктатуры, а иногда и первое время после краха этой диктатуры; интерес к такой тематике не иссякает, в частности, и у подрастающих поколений. Появляются романы, повести, мемуары, претендующие на роль правдивого свидетельства о том, что происходило в стране сорок — пятьдесят лет назад. Иные из подобных свидетельств содержат лишь малую долю истины или даже просто рассчитаны на то, чтобы подогреть интерес к сенсационной теме. Роман Герда Фукса «Час ноль» выделяется в этом потоке книг о недавнем прошлом и новизной материала, и широтой социальной картины, и принципиальностью антифашистской позиции автора.

Советскому читателю Герд Фукс известен как автор повести «Мужчина на всю жизнь» (1978). Русский перевод этой повести вышел в 1981 году. Привлекает внимание, как честно и конкретно-правдиво раскрыт в повести нравственный кризис в рабочей семье, на которую обрушилась безработица. Фуксу принадлежит также сборник рассказов «Ландрю и другие» (1966); в 1973 году появился его первый роман — «Берингер и давний гнев» — здесь идет речь о прогрессивном журналисте, о трудностях его идейного и профессионального становления.

Над романом «Час ноль» Фукс работал шесть лет — именно в этой вещи хотелось писателю осмыслить и высказать то, что издавна глубоко его волновало. В недавнем интервью, появившемся в журнале ГДР «Ваймарер байтреге» (1983, № 4), автор рассказал о том, что привело его к решению написать такой роман. Он родился в 1932 году, и детство его прошло- в годы фашизма. Отец, к которому мальчик до поры до времени был искренне привязан, был местным уполномоченным, «ортсгруппенляйтером» нацистской партии, а с 1939 года и обладателем обувной лавки. Герду Фуксу запомнилось, как отец вступал во владение вновь приобретенным магазином, в то время как бывший хозяин и члены его семьи сидели на чемоданах, приготовившись к отъезду. Лишь впоследствии юный Фукс понял, что обувщик уступил свое имущество нацистскому ортсгруппенляйтеру не по доброй воле, а потому, что опасался расовых преследований и был вынужден эмигрировать. Вторая мировая война, крах гитлеровской диктатуры — все это пробудило в будущем писателе критическую мысль. Подросток стал задавать отцу вопросы, на которые тот, разумеется, не хотел и не мог найти мало-мальски удовлетворительного ответа. Конец войны стал для Герда Фукса переживанием вдвойне, втройне драматическим: рушились прежние представления, погибло то, во что он верил, сошел на нет авторитет отца. Для юноши Фукса начались трудные годы поисков — то, что косвенно отражено в его романе «Берингер и давний гнев». И возникло и крепло желание — разобраться поглубже в недавнем прошлом.

В самом названии романа «Час ноль» имеется элемент полемики. В литературе и публицистике ФРГ это выражение стало своего рода расхожей формулой. В формуле этой, если вдуматься, была заключена глубокая неправда: представление, будто вчерашние подданные Гитлера могли сразу после поражения страны забыть обо всем, что было, и начать «с нуля». Очевидно, что нацистское прошлое в условиях Западной Германии не могло бесследно исчезнуть, испариться, напротив, оно в значительной мере определило судьбы многих людей и страны в целом. Об этом и говорит Герд Фукс: его книга — одно из первых, если не первое, крупных произведений в литературе ФРГ недавних лет, где концепция «часа ноль» опровергается самим ходом действия.

В итоге долгих раздумий и проб писатель пришел к выводу, что в обществе его страны трудно, а быть может, и невозможно найти тип, который воплощал бы в себе самые существенные социальные и идейные тенденции изображаемой эпохи. Среди персонажей его романа есть рабочий-коммунист Кранц — он показан достоверно и с искренней авторской симпатией. Но, объясняет Фукс, его нельзя было сделать центральной фигурой романа, для этого он недостаточно «репрезентативен», люди такого склада в ФРГ крайне малочисленны. Большое место в романе занимает образ Вернера Хаупта, молодого учителя, вернувшегося с фронта, честного интеллигента либерального образа мыслей, травмированного в результате войны и физически, и морально. Он очерчен в соответствии с психологической правдой — как натура по преимуществу созерцательная, он мало способен влиять на ход событий. В процессе работы писатель пришел к выводу: героем его романа должна стать «вся деревня» — большая группа людей, неодинаковых и по взглядам, и по общественному положению. Так сложился сюжет широко разветвленного повествования. В нем идет речь о делах и днях одной деревни в Хунсрюке, горной местности в Рейнской области. Действие начинается весной 1945 года и завершается в 1949 году, вскоре после того, как была провозглашена Федеративная Республика Германии.

Герда Фукса увлекла задача — показать, как преломляются исторические события в умонастроении и судьбах разнообразных лиц, находящихся вдали от тех крупных центров, где вершится история. В краткой статье, опубликованной в 1980 году в антифашистском западногерманском ежегоднике «Замлюнг», он изложил свой взгляд на вопрос: «Как писать о фашизме?»

Сегодня уже недостаточно, говорит Фукс, ограничиваться повторением или иллюстрированием тезисов, которые стали общеизвестными. Еще раз выразить отвращение к фашизму, напомнить о его преступной сути, о его связях с крупным капиталом? Все это можно, но этого мало. «Романы и повести читаются потому, что в них описаны люди. Потому, что описаны судьбы людей. Их тайны. Гуманистическое понимание работы писателя исходит, по-моему, из той предпосылки, что у каждого человека — своя особенная жизнь, своя тайна. Писатель раскрывает ее, делает тайное явным силою своего труда. Если раскрывается только то, что было известно и прежде, значит, никакой тайны не было. Ход работы писателя но необходимости индуктивен, это процесс познания. Акт чтения — тоже процесс познания, если автор в состоянии следовать критериям демократической литературы и пишет о том, что поддается проверке». Далее Герд Фукс уточняет: затаенные мысли персонажей интересуют его лишь в той мере, в какой эти мысли претворяются в реальные дела, в поступки. Главное для писателя, считает он, не столько в том, чтобы проникнуть, скажем, в глубины подсознания, в интимные переживания людей, сколько в том, чтобы найти движущие причины их поступков, их социального поведения. В процессе работы писатель познает «дела людей и те судьбы, которые они создают себе сами».

И Герд Фукс приводит конкретный пример, называет мастера слова, чей художественный опыт и гражданский подвиг представляется ему особенно поучительным. «Анна Зегерс описывала не фашизм, а фашистов и антифашистов, а также людей, которые не хотели быть ни тем ни другим. Она описала или, вернее, воссоздала действительность фашистской Германии. Она сделала это столь тонко, столь дифференцированно, что целая библиотека книг о фашизме не могла бы заменить сделанного ею».

Таков, по-видимому, ориентир, который помогал Герду Фуксу в работе над его романом «Час ноль». По широте замысла он и в самом деле приближается к известным романам-эпопеям Зегерс — «Мертвые остаются молодыми», «Решение».

Учиться не значит повторять. Герд Фукс имел возможность на основе собственного жизненного опыта, собственных наблюдений показать действительность Западной Германии на другой день после окончания войны во многом конкретнее, ближе к жизненному материалу, чем это могла сделать автор «Решения». Но он, конечно, не мог — вероятно, даже и не пытался — сравниться с ней по мастерству. Желание создать многофигурную фреску, рассказать о множестве человеческих судеб поставило писателя перед труднейшими задачами. И мы не можем утверждать, что они оказались ему вполне по плечу.

С первых же строк автор вводит нас в остроконфликтную ситуацию. Американские войска вошли на запад Германии, заняли и ту деревню, о которой пойдет в дальнейшем речь, а в соседнем лесу еще осталась группа юных гитлеровцев, вервольфов, — в последние дни войны они держали в страхе своих же сограждан, а теперь не хотят выходить из укрытия… По после динамичного начала темп повествования замедляется. Перед читателем встают все новые лица, иногда они очерчены лишь очень бегло, эскизно; рассказ о событиях первых послевоенных дней перебивается эпизодами прошлого, которые неожиданно, наплывами, вторгаются в повествование; живая речь автора подчас сменяется строгим стилем публицистических вставок, документов, исторических экскурсов. Картина жизни одной деревни перерастает в панораму — писатель хочет передать через биографии действующих лиц закономерности германской истории, иногда недавнего, а иногда и более давнего времени. Богатство материала тут в самом деле впечатляющее. Однако принцип панорамности, которого придерживается писатель, оборачивается и неизбежными потерями. Мозаичность повествования, частые переходы от одного времени к другому, от одного персонажа к другому — все это иной раз затрудняет читательское восприятие. Не все лица, не все эпизоды оказываются эстетически значимыми, не всегда улавливается в них строгая художественная необходимость. Но при всем том Герду Фуксу удалось сказать свое слово о послевоенных днях, показать связь между судьбами отдельных персонажей и судьбой страны в целом.

На первых страницах появляется энергичная седая женщина, зажиточная крестьянка Леа Грунд. Когда-то ее муж был бургомистром деревни, не угодил гитлеровцам и погиб в концлагере. Теперь американские власти назначают бургомистром вдову погибшего, и она с готовностью берется за дело. Лишь постепенно выявляется ее подлинная политическая позиция. Ненависть к гитлеровцам у нее вполне искренняя: эта ненависть уходит корнями в то далекое прошлое, когда католики прирейнских земель сопротивлялись антиклерикальным мероприятиям прусских властей. Леа Грунд преданно хранит память о своем дяде, видном церковном деятеле, противнике Бисмарка; несколько затянутое авторское отступление, экскурс о религиозно-политических распрях в Германии XIX века, в конечном счете оказывается нелишним, помогает увидеть истоки «партии центра», предшественницы нынешней, весьма влиятельной в ФРГ партии ХДС/ХСС. Бургомистр Леа Грунд — пусть она и вдова человека, замученного гитлеровцами, — ни в коей мере не расположена к каким бы то ни было общественным преобразованиям, напротив, именно она представляет в ансамбле персонажей романа те политические силы, которые хотят сохранить и укрепить в послевоенной Западной Германии власть крупных собственников.

Еще менее расположен к социальным переменам американский лейтенант Уорберг, становящийся после краха третьей империи военным комендантом деревни. Свою задачу он — как и посоветовал ему его начальник, полковник, — сводит к тому, чтобы дать немцам возможность «самим разгребать свою грязь». Заместителем бургомистра он назначает рабочего Кранца: пусть этот коммунист возьмет на себя самую неблагодарную черновую работу — до поры до времени… Вообще же Уорберг, как и его подчиненные, глубоко равнодушен к судьбе побежденного народа. Американские солдаты спекулируют, развлекаются, заводят себе немок-любовниц, которым можно платить сигаретами и консервами, выменивают у местного населения нацистские «сувениры»: будет чем похвастать дома. А лейтенант охотно общается в свободное время с местными «именитыми лицами», в сущности от души их презирая, ведь все они то и дело что-нибудь выпрашивают для себя, вот разве только учитель Хаупт держится более или менее независимо, но и он на прямо поставленный вопрос о его отношении к фашизму ничего толком ответить не может.

В середине действия романа — наплывом, через воспоминания Уорберга, фамилия которого по-немецки звучит «Варбург», — выясняется и его предыстория. Еще в 1933 году его родители сменили особняк в Гамбурге на квартиру в Бруклине. (Известно, что правительство США очень неохотно впускало в пределы страны эмигрантов из гитлеровской Германии, но лица, располагающие капиталом, получали и въездные визы, и американское гражданство.) Подросток, которого в немецкой школе дразнили из-за его еврейской внешности, попал в американскую школу, где его снова стали дразнить, на этот раз за то, что он немец. Но за годы, прошедшие с тех пор, Уорберг проникся безразличием к своей бывшей родине и при первой возможности возвращается в Штаты. Искоренение фашизма на немецкой земле — не его забота.

А происходит ли искоренение фашизма, а возможно ли оно вообще в социально-политических условиях ФРГ? Герд Фукс отвечает на этот вопрос логикой действия своего романа, отвечает честно, не облегчая и не упрощая своей задачи. Да, конечно, нацистское государство разгромлено, его главари исчезли с лица земли. Но многие из тех, кто процветали и наживались при фашизме, продолжают процветать и наживаться — на новый лад, в новых условиях. Мотив живучести фашизма, разработанный в лучших книгах писателей-реалистов ФРГ, проходит и через роман Герда Фукса, обретает в нем новую конкретность. Гитлер ушел — гитлеровцы остаются: так обстоит дело во всей стране, так обстоит дело и в той деревне, о которой рассказано в романе «Час ноль». Влиятельные люди деревни, те, кто главенствовал в ней в годы третьего рейха, присмиревшие было на первых порах после окончания войны, довольно быстро опять выходят на поверхность, восстанавливают свое прежнее привилегированное положение. Изменились лозунги, изменились формы господства, но основы прежней социальной структуры остались незыблемыми.

Разгром гитлеровского рейха на первых порах дает повод передовым трудящимся надеяться на торжество социальной справедливости, пусть частичное, пусть на отдельных участках. Слесарь Кранц, назначенный заместителем бургомистра, принимает свое назначение всерьез, берется за трудное дело: он организует на развалинах мебельной фабрики Цандера мастерскую на кооперативных началах. Деревенские бедняки получают работу и заработок, а беженцы, переселенцы, остро нуждающиеся в простейшей мебели, могут удовлетворить свои нужды. Довольны и работники мастерской, довольны и те, кто приобретает их продукцию. Непрочность этой ситуации раскрывается с помощью наглядной психологической детали. «Время от времени в одном из окоп цеха появлялось лицо Цандера. Средь шума машин нельзя было разобрать, что он кричит. Они видели лишь искаженное злобой лицо, иногда он грозил им кулаком. В ответ они смеялись и подмигивали ему. Однако начиная с июня смеялся уже Цандер. В Штутгарте выступил с речью американский государственный секретарь Бирнс. С тех пор Фриц Цандер смеялся, глядя на них в окно». Проходит еще немного времени — и бывший фабрикант с благословения американских оккупационных властей снова берет в свои руки и помещение, и станки, набирает и увольняет рабочих по собственному усмотрению. А Кранц, забаллотированный на выборах в местные органы самоуправления, вынужден уехать из деревни.

Фабрикант Цандер как бы воспроизводит в малых масштабах судьбу и образ действий тех промышленных магнатов, которые на протяжении долгих лет финансировали Гитлера, воздерживаясь от прямого участия в его политических авантюрах. В годы фашистского господства Цандер был «меценатом» нацистов, не вступал в их партию, но поддерживал щедрыми пожертвованиями гитлеровских штурмовиков и держал всю округу в своих руках. А в послевоенные годы его постепенно оттесняет его сын Олаф, быстро забывший, что еще совсем недавно он был одним из активных деятелей местного отделения гитлерюгенда. Теперь он один из руководителей недавно созданной в деревне организации ХДС и, не краснея, уверяет, что всегда, мол, ненавидел нацизм. Олаф более образован, чем отец, нахватался экономических познаний и управляет предприятием более гибко и ловко, чем Цандер-старший. Так романист демонстрирует на конкретном примере характер перемен в Западной Германии первых послевоенных лет и пределы этих перемен. Изменилась политическая фразеология, методы управления. Но отношения эксплуататоров и эксплуатируемых остались, в сущности, теми же.

На многофигурном полотне Герда Фукса мелькают разнообразные лица, обрисованные иногда в общих контурах, а иногда и несколько более конкретно. При всем внимании писателя к сути классовых отношений, он далек от социологического схематизма. Обозреватели ежегодника «Замлюнг», высоко оценившие роман «Час ноль», верно отметили, что Фукс не превращает никого из персонажей в рупор авторской мысли, но дает каждому из них жить своей жизнью. Люди, с которыми мы, хотя бы бегло, знакомимся по ходу действия романа — будь то слесарь Виганд, избавившийся после конца войны от своей фашиствующей супруги, или ловкий спекулянт по прозвищу «летчик», или всплывающая в воспоминаниях Уорберга служанка в гамбургском доме его родителей, тайная поклонница фюрера, — всё это личности по-своему нестандартные, в чем-то чудаковатые, так или иначе колоритные. В характеристике отдельных персонажей, как и в сюжете романа в целом, писатель иногда очень неожиданно сочетает драматизм с гротеском.

Верный творческим принципам, которые он для себя выработал, Герд Фукс хочет охарактеризовать каждого из показанных им людей не по их мыслям и переживаниям, а по их делам — психологический анализ, интроспекция мало свойственны его писательской манере. Но есть в романе несколько персонажей, чей внутренний мир представляет для писателя острый интерес. У каждого из них, как говорит Фукс, «своя тайна», и в эту тайну романисту хочется проникнуть.

На первом плане действия братья Хаупты — вернувшийся с фронта Вернер, становящийся учителем, и пятнадцатилетний Георг. Они выросли в интеллигентной семье, отец был директором местной школы, а мать музыкантшей. В их доме сохранялся, насколько это было возможно, дух молчаливой оппозиции фашизму. Что заставило юного Георга возглавить в последние дни войны банду вервольфов? Только ли повеления эсэсовских наставников? Даже и после того, как эсэсовцы исчезли в неизвестном направлении или попрятались, зарыв в землю свои мундиры и ордена, Георг и его сообщники не сразу, и очень неохотно, выходят из своего лесного убежища; почему? Для этих юнцов все рушилось, они ни во что не верят, ни к чему не стремятся, разве только хотят, чтобы их оставили в покое. И Вернеру Хаупту очень долго не удается вывести младшего брата из состояния душевного одичания и озлобленности. Для романиста очевидно, что Георг Хаупт — не частный казус, а явление по-своему типическое для Германии тех лет, да и для послевоенного капиталистического мира в целом. Герд Фукс одним из первых, если не первым, попытался исследовать это явление.

Георг Хаупт — как, очевидно, и многие его сверстники, — в сущности, и не был убежденным нацистом. Это один из тех, кто вступали в гитлерюгенд «как все», повиновались приказам «как все». И что-то человеческое, очевидно, сохранялось в нем даже в самые злые времена, ведь он, как выясняется, не захотел — вопреки нацистским приказам — выдать приятельницу родителей, которая укрывалась в их доме, чтобы избежать Освенцима. Банду вервольфов сплачивает не верность обанкротившейся нацистской программе, а скорей дух мальчишеской бравады, жажда самостоятельности, соблазны «вольной» жизни с оружием в руках и тайными запасами продовольствия. А главное — отсутствие той идеи, той цели, ради которой стоило бы честно жить и трудиться.

И тут стоит вспомнить, что сам Герд Фукс — почти что сверстник Георга Хаупта. Говорить о каких-то автобиографических мотивах было бы, конечно, нелепо. Но Для самого романиста его юный герой — человек своего поколения, тип, хорошо ему известный.

Нам запомнилось признание Фукса (в интервью, которое упоминалось выше): в первые годы после войны его поэтическим кумиром был Готфрид Бенн — талантливый мастер стиха, чье творчество отмечено самым крайним пессимизмом, отчаянием, неверием в жизнь и в людей. Творчество Бенна — своего рода поэтическая сублимация тех безысходно мрачных настроений, которые были свойственны многим его соотечественникам и в годы фашизма, и после его краха. Дистанция между Готфридом Бенном и вымышленным персонажем из романа Фукса, конечно, громадная. Однако образ молодежного «антигероя» Георга Хаупта обнажает реальные корни тех проявлений нигилизма, цинизма, которые мы находим в западной литературе вплоть до сего дня.

В ходе действия романа мы видим, как Георг Хаупт постепенно, нерешительно, с колебаниями и рецидивами, начинает оттаивать. Типичность его фигуры подтверждается параллельно развертывающейся судьбой другого бывшего вервольфа, рабочего паренька Улли Шнайдера, который под влиянием вице-бургомистра Кранца начинает излечиваться от своей беспредметной злобы.

В сюжете романа есть и такой примечательный параллелизм двух линий. Вернер Хаупт, заботясь о младшем брате, внутренне корит себя за то, что в семье не смогли предотвратить превращения честного подростка в фашистского волчонка. Но и коммунист Кранц, младший брат которого тоже попался на удочку нацистам — вступил в «штурмовой отряд», вернулся с войны физическим и духовным инвалидом, — горько упрекает себя за подобное же упущение. Он задумывается над тем, как случилось, что брат, которого он воспитывал и опекал, все же ускользнул из-под его влияния. Быть может, именно потому, что он, Кранц-старший, слишком настойчиво пытался подчинить брата-подростка своему контролю, преподносил ему собственные взгляды как окончательные истины, не подлежащие обсуждению?

Так — именно благодаря параллелизму судеб нескольких молодых немцев — встают острые нравственно-психологические проблемы. Автор задумывается и приглашает читателя к размышлению над тем, как получилось, что значительная часть немецкой молодежи, даже рабочей и крестьянской молодежи, пошла за фашистами, а не за антифашистами.

Вернемся к образу Вернера Хаупта, ибо в нем наиболее наглядно воплощено проблемное, аналитическое со-держание романа. Образованный, мыслящий молодой человек, по натуре честный и совестливый, который, не приемля взглядов нацистов, участвовал в войне, привык быть политически пассивным (и остается таким в известной мере до конца романа), возвращается с фронта с острым чувством вины. Это чувство не угасает с течением времени, а, скорей, усиливается, превращается в незатихающую боль. Когда Вернер в разговоре с младшим братом мимоходом презрительно упоминает нацистов, Георг зло спрашивает: «А кем были вы? Что сделали вы, чтобы помешать им?» И Вернеру нечего ответить. В нем крепнет убеждение, что за преступления гитлеризма отвечают не только гитлеровцы. В доверительной беседе он сознается: «Я думал, что смогу остаться в стороне. Так думали миллионы. Гитлеру дали власть не его сторонники. Это мы привели его к власти. Миллионы, которые хотели оставаться в стороне. Мы виновны, мы, которые терпели его». Примечательное признание.

Интересны страницы, где описана деятельность Вернера Хаупта в качестве учителя деревенской школы, вновь открытой после войны. Он встречается в классе с угрюмо молчащими подростками: по жизненному опыту они старше своих лет, а знаний, даже самых элементарных, им явно недостает, да они и не очень стремятся к знаниям — им, в сущности, на все наплевать. Вернер чувствует, что ему надо бы прямо, откровенно заговорить с учениками о фашизме, о причинах войны и национальной катастрофы — только так он мог бы вывести этих ребят из состояния недоверчивой молчаливости и безразличия ко всему. Но Вернер смиряется перед властью обстоятельств, ведет уроки, как велено, по старым программам, до откровенного разговора так дело и не дошло.

Происходит то, что Вернер Хаупт в первые дни после воины счел бы невероятным: бывший заместитель директора школы, отъявленный фашист Мундт, отстраненный было от педагогической работы, возвращается в школу, восстановленный в прежнем звании «штудиенрата». К былой нацистской фразеологии он, конечно, уже не будет прибегать, а в сущности — ни в чем не изменился… На этом фоне особенно наивными кажутся планы Хаупта-отца, который после американского плена и долгого отсутствия собирается вернуться на родину, чтобы бороться за «подлинно демократическую реформу» народного образования в западногерманском государстве!

Послевоенная атмосфера духовного разброда, крушение демократических надежд, всеобщая погоня за жирным куском и доходным местом — все это усиливает настроения растерянности и горечи у честных людей, подобных Вернеру Хаупту, сбивает с толку людей морально неустойчивых. Иные повороты судеб персонажей кажутся неожиданными, но, по сути, достаточно ясно мотивированы. Внимательно обрисована трудная, ломаная судьба молодой женщины Ханны Баум, чья честность и трудолюбие способны — по крайней мере в начале романа — внушить симпатию к ней. Ханна, как и многие другие персонажи, прошла через нелегкие житейские испытания, от случайной любовной встречи с офицером вермахта, впоследствии погибшим на войне, у нее родился внебрачный ребенок. Ханна и Вернер Хаупт тянутся друг к другу, читателю кажется, что оба они могут найти счастье вместе, помочь друг другу залечить душевные травмы, которые по-разному живут в них обоих. Но в романе «Час ноль» главенствует тот трезвый, обостренно критический взгляд на послевоенную действительность, который исключает возможность «хэппи-энда» даже и на отдельном участке. Ханна в конечном счете поддается соблазнам «сладкой жизни», коммерции, спекуляции и остается эмансипированной холостячкой, богатеет, погрязает в мещанском довольстве.

Понятно, что критическое острие романа направлено не только против вчерашних нацистов, со всей пестрой сворой их прихлебателей и последышей, но и против тех заокеанских сил, которые тайно или явно им покровительствуют. На них возлагают свои надежды былые оруженосцы фюрера, даже и те, что притихли в глухой провинции. Мимоходом, но достаточно выразительно обрисован «политический салон» парикмахера Кипа, сам парикмахер, разглагольствующий под щелканье ножниц о мировой политике. «Он поставил на американцев. С самого начала он ставил только на американцев». И просвещает своих клиентов: «Когда-нибудь они разругаются с русскими в пух и прах. Это же только вопрос времени… Уже, говорят, началось строительство огромных складов вооружения. Сообщают о крупных сосредоточениях американских войск. Подразделения вермахта будто бы уже собраны в лагерях… Было бы просто смешно. Нельзя же бросить псу под хвост лучшую армию мира». Иные ходят к Кипу только по необходимости и отмахиваются от его воинственных речей. А иные, быть может, и прислушиваются…

Эпилог романа открывается историческим отступлением, которое, казалось бы, не имеет отношения к действующим лицам и их судьбам. Речь идет о мятежнике, который бежал из крепости и был поймай; в 1803 году ему отрубили голову на площади в Майнце, при его казни присутствовало тридцать тысяч человек. «Казнили не просто какого-то преступника. Казнили надежду, немыслимую, безумную надежду на власть, которая будет принадлежать не господам во фраках и котелках, но простому рабочему человеку в рабочей блузе, на власть веселую, власть смеющуюся и добродушную». Этот трагический экскурс в прошлое Рейнской области воспринимается в контексте действия романа как своего рода символ. Он знаменует крушение надежд народа да торжество справедливости. Но одновременно он напоминает и о том, что в Германии — точнее, на западе Германии — есть свои стародавние традиции освободительной борьбы и что память о погибших борцах живет, пусть незаметно, затаенно, в глубинах народного сознания.

Романист намеренно оставляет основных своих героев как бы на полпути. Не избавился еще от гнетущей растерянности Вернер Хаупт, неясно, как сложится в будущем жизнь студента Георга Хаупта, неизвестно, что ждет на новом месте неподкупного и неугомонного Кранца. Незавершенность сюжетных линий, иногда и неполнота характеристик — все это вряд ли можно отнести только за счет недостаточной литературной опытности автора. В этой незавершенности отражается и сама ситуация первых послевоенных лет — переходная, переломная. Отражаются и те проблемы послевоенной германской действительности, которые не разрешены по сей день и о которых Герд Фукс говорит всем ходом действия своего большого повествования, взволнованно и честно. Роман, несмотря на свою невеселую концовку, не оставляет впечатления безнадежности уже потому, что принципиальная позиция автора песет в себе начало надежды.

Т. Мотылева

Банда подростков, которые называли себя вервольфами[1] и в последние дни войны прямо-таки тиранили местное население, окопалась в роще, когда американские войска уже подходили к деревне; у них имелась противотанковая пушка, и они выстрелили один раз, но, когда американский танк, бывший у них на прицеле, развернулся и выстрелил в ответ, банда разбежалась.

Впрочем, два человека, примчавшиеся в рощу в то же самое время, чтобы отговорить мальчишек от их безумного намерения — ведь эсэсовская часть, сколотившая и вооружившая банду, уже исчезла тогда в предрассветном тумане, — застали там еще пятерых. Трое лежали, раненые, на земле возле орудия, двое были невредимы; главарь банды Георг Хаупт пытался забинтовать ногу одному из раненых, а Улли Шнайдер запихивал второму раненому перевязочный пакет под рубашку. Третий лежал лицом вниз.

Оба прибежавших — Шорш Эдер, хозяин гостиницы «Почтовый двор», и Валентин Шнайдер, каменщик из Верхней деревни, — успели с помощью мальчишек вытащить из рощи раненых и убитого еще до того, как американская артиллерия превратила ее за несколько минут в дымящийся хаос. И лишь когда в пустой сторожке на свекловичном поле они оказали раненым первую помощь, все заметили, что Георг Хаупт исчез. Шнайдер, коренастый человек под шестьдесят, пристально посмотрел на Улли, своего сына, на его коричневую рубашку, на свастику, на всю эту мишуру, которую нацепил на себя мальчишка, и тяжело ударил его кулаком по лицу. Потом Эдер и Шнайдер взвалили на себя раненых, а Улли — убитого.

Георг Хаупт, главарь банды, крепко державший ее в руках, будто в воду канул. Три недели спустя его обнаружил лесник в графских владениях, но потерял его след. В середине мая Георга задержала американская охрана, когда он пытался проникнуть на территорию бывшего склада вермахта. Лейтенант Уорберг, военный комендант, приказал запереть его в камеру следственной тюрьмы, находившейся во дворе здания суда. Он понятия не имел, что ему делать с пятнадцатилетним мальчишкой. Конечно, можно было отправить его в лагерь для интернированных, но лейтенант Уорберг колебался.

Проблема решилась в конце мая, когда из плена возвратился Вернер Хаупт, старший брат Георга. Лейтенант Уорберг тут же согласился отпустить мальчишку, как только ему позвонила Леа Грунд и попросила об этом. От исчезнувших родителей парня, сказала Леа, нет пока никаких вестей.

Георг не отреагировал на распахнувшуюся дверь камеры. Не шевельнулся он и когда брат легонько дотронулся до его руки. Только чуть прикрыл веки, словно его внезапно потянуло в сон. Затем медленно поднялся, и они вышли из камеры.

Вернер переулками привел его к Лее Грунд, приходившейся им теткой. В кухне, куда набилось в тот день много народу, стало вдруг очень тихо, когда Георг проследовал за братом наверх, в комнатушку, отведенную для них теткой.

— Ложись, — сказал Вернер, стянул с брата башмаки и накрыл его одеялом.

Вернеру Хаупту было двадцать восемь лет, но в военной форме он выглядел стариком. Понятно, что первым делом по возвращении он отправился в родительский дом. На двери гостиной висела картонная табличка: Урбан. На двери музыкального салона маленькая записка: Кёлер. Из отцовского кабинета вышла какая-то женщина. Она прошла по коридору и исчезла в кухне. Внизу под лестницей стояла старая деревянная лошадка, которую подарил отец, когда Вернеру исполнилось пять лет.

В доме было тихо. Сквозь два арочных окна на лестницу падал солнечный свет. На дверях второго этажа тоже были таблички с фамилиями, только фамилии родителей среди них не было. Из-за дверей комнаты, бывшей когда-то его собственной, слышался надрывный кашель. Вернер снова спустился вниз. Обернувшись еще раз, уже у самой входной двери, он увидел наверху женщину, которая, опершись на перила, внимательно смотрела на него. На вид ей можно было дать лет пятьдесят. Возле крыльца валялся велосипед брата, переднее колесо было погнуто. Должно быть, они заделали дверь между гостиной и музыкальным салоном, подумал Вернер. Или заставили шкафами. Леа Грунд ему все объяснит.

Из кухни в комнатушку братьев доносились громкие голоса. В них звучало возмущение, что Георга освободили из-под стражи, ненависть. А Георг дышал ровно и глубоко. Должно быть, уснул. Позже, когда в кухне все стихло, Хаупт спустился вниз. Тетка накрыла на стол. Она ждала его.

Хаупт узнал, что мать живет сейчас в какой-то деревне на Мозеле, Вельшбиллиг кажется. Уже с начала марта. Где отец, Леа сказать не могла. Во всяком случае, в деревне его не было и в этом самом Вельшбиллиге — тоже. Беженцев в их пустующий дом поселил лейтенант Уорберг.

— Выходит, мальчишка педели две жил один в пустом доме, — сказал Хаупт.

— Не один, — ответила Леа Грунд. — Они кого-то там укрывали, какую-то фройляйн Штайн, еврейку.

Этой фамилии Хаупт никогда не слышал.

Леа Грунд стала теперь бургомистром. Она никогда не скрывала своей ненависти к нацистам. Сейчас это была сухощавая женщина шестидесяти лет, с пышными седыми волосами. Хозяйство Леи считалось одним из самых крупных. Отношения ее с семейством Хауптов были всегда натянутыми.

— Вообще-то я хочу как можно скорее уехать во Франкфурт, — сказал Хаупт.

— Сначала приведи в порядок все ваши дела здесь, — ответила Леа Грунд.

Говорила она деловито, без тени участия в голосе. И не оставалось сомнений в том, что гостеприимство ее имеет определенные пределы.

Вернер Хаупт спал. Потом спускался вниз и приносил чего-нибудь поесть. Затем снова валился на кровать, сразу погружаясь в тяжелый сои. Георгу это было только на руку. Не надо было разговаривать, и все-таки кто-то был рядом. Спустя двое суток, ближе к вечеру, Хаупт проснулся и, открыв глаза, понял, что наконец-то выспался. Он глянул на брата. Тот отвернулся к стене.

— Снимай свое тряпье, — сказал Хаупт. — От нас уже несет.

Лисс дала ему порошок, чтобы замочить белье, поделилась старыми вещами Ханнеса. Вернер разжег огонь под большим чаном для стирки в кухне, наполнил чан водой и поднялся наверх.

— А теперь мы будем мыться. Потом я тебя подстригу.

Внизу, голый, намыленный, разбрызгивая в разные стороны капли воды, он крикнул Георгу:

— Потри-ка мне спину!

Затем принялся за брата. Как он вырос, подумал Вернер. Сильный, красивый парень. Но разговаривать Георг по-прежнему не желал.

Когда около семи Ханнес вернулся с луга, где ворошили сено, братья уже успели удобрить поле навозом. С теткой Хаупт условился, что первое время они будут помогать ей в хозяйстве. Ему необходимо осмотреться, сказал он, и Леа с этим согласилась. Она велела поставить для себя в гостиной письменный стол. В старинном буфете за стеклом, потеснив хрусталь и дорогие фарфоровые чашки, разместились скоросшиватели. На серванте, под кропильницей со святой водой, стоял телефон. Все папки с текущими делами она приказала инспектору Пюцу доставлять ей на дом. Ибо контора была там, где была она сама. Работали продовольственная, жилищная и транспортная комиссии. Председатели их входили в состав главного комитета. Естественно, что комитет формировала Леа, такое условие она выговорила себе с самого начала. Электроэнергию часто давали только на несколько часов в сутки, случались перебои и с водой.

— Вашим будет все, — объявил лейтенант Уорберг, — что имеется в бывшем военном складе в Нижней деревне, да еще то, что вы найдете в бункерах «Западного вала»[2]. На помощь извне пока что не рассчитывайте.

Деревню кормили крестьяне.

Хаупт избегал суеты, постоянно царившей теперь в усадьбе Леи Грунд, он укрывался в прохладных сумерках сараев, в затхлом воздухе кухни, где готовили корм скоту, в душных испарениях хлева. Работы хватало: на сеновале, в саду, на заднем дворе, где кололи дрова, в хлеву. Георг всегда держался поблизости. И по-прежнему молчал. Зато Хаупт с ним разговаривал: как правило, указывал на что-то, одобрял или ругал, при всяком удобном случае старался похвалить. Вернер обращался к Георгу всегда так, чтобы тому не нужно было отвечать. О войне он не говорил вообще.

Злоба, тяжелая, как свиной корм, оседала в Вернере Хаупте. И где только носит родителей? Неужели ничто в мальчишке не показалось им странным? Где были у них глаза? Разумеется, Хаупты никогда не жаловали нацизм. Так почему же такое произошло? И чем занимались эти глубоко штатские люди — родители — все это время?

У Ханнеса не было поводов для недовольства. Наколотые дрова громоздились все выше, двери снова висели на петлях, доска в заборе, болтавшаяся на одном гвозде с незапамятных времен, была аккуратно прибита.

Лисс и Ханнес служили у Грундов уже более тридцати пяти лет. Часть жалованья Леа выплачивала наличными, остаток переводила на их счета. Впрочем, они вряд ли знали теперь, сколько денег накопилось на сберегательных книжках. Они были того же возраста, что и Леа, но выглядели стариками — сгорбленные, морщинистые, выносливые. Друг с другом они не разговаривали.

Ханнес тоже старался держаться в стороне от всеобщей суеты, что, впрочем, не бросалось в глаза. Однажды они с Хауптом стояли в дверях хлева и смотрели в сторону дома, где как раз прощались члены главного комитета. Ханнес отвернулся и сплюнул.

С тех пор как он обосновался у Леи, Хаупт ни разу не выходил со двора.

— Неужели ты не хочешь забрать свои вещи? — поинтересовалась как-то Леа.

— Да что там еще осталось? — произнес Хаупт.

Когда же несколько дней спустя она предложила ему съездить на попутной машине в долину Мозеля, чтобы навестить мать, он ответил отказом. Никаких объяснений, просто сказал «нет».

Деревню кормили крестьяне, а значит, крестьяне и управляли деревней. Впрочем, одним из заместителей Леи был Кранц, слесарь из Верхней деревни, коммунист. Эрвин Моль, столяр и социал-демократ, тоже был членом главного комитета. А еще Шорш Эдер, хозяин «Почтового двора», и машинист с железнодорожной станции. Большинство, однако, составляли крестьяне, и это было правильно.

— Прямо-таки половина приходского совета, — говорил Ханнес.

Ханнес и Вернер сидели на скамейке у крыльца. И Георг с ними. Был тихий июньский вечер. Пахло сеном, ласточки летали высоко.

— Как будто ничего не произошло, — сказал Хаупт. — Они просто продолжают, и все. Перешли к очередному вопросу повестки дня. Никак этого не пойму.

— Что мы делаем? — В дверях неожиданно появилась Леа. — Просто продолжаем, и все? — вскинулась она. — Да наши люди надрываются, чтоб деревня не умерла с голоду, чтоб у всех была крыша над головой, чтобы дети могли ходить в школу, чтоб за больными был настоящий уход, эти люди не получают ни пфеннига, они строят новое, а ты говоришь — мы продолжаем, и все?

— Я сказал это не в смысле политики, — возразил Хаупт. — Политика меня не интересует.

— А что тебя интересует? И интересует ли тебя что-нибудь вообще? — вскипела Леа.

— Во всяком случае, слова меня больше не интересуют, — сказал Хаупт. — Да и на каком языке можно теперь говорить?

— Ох уж эти господа ученые! — снова закричала Леа. — Теперь им, видите ли, стало жаль себя. Хотя вы, Хаупты, и не были нацистами, но вам-то при нацизме жилось совсем нeплохо. И это вы делали вид, будто ничего не происходит.

— А что нам еще оставалось? — спросил Хаупт.

— Да ты просто идиот, — сердито сказала Леа и исчезла в доме.

Ухмыляясь, Ханнес качал головой и пыхтел своей трубкой. Когда Леа перешла на крик, Хаупт краешком глаза заметил, что Георг исчез. Нашел он его в сарае.

— Крика этого тебе нечего бояться. Голову она с нас не снимет.

А в один прекрасный день Георг вдруг заговорил. Они чинили дверь в свинарнике.

— Черт, куда снова подевался молоток? — воскликнул Хаупт.

— Позади тебя, — ответил Георг.

— Ах да, — сказал Хаупт и, уже приколачивая доску, понял вдруг, что Георг и в самом деле ему ответил. Сначала он растерялся. Долго и чересчур сильно бил молотком. Потом сообразил, что это глупо.

— Не знаешь, где у Ханнеса могут быть гвозди? — спросил он.

Но у Георга опять появился отсутствующий взгляд, он словно и не замечал брата.

— Да раскрой же наконец рот, — прикрикнул Хаупт.

Брат упорно разглядывал носок ботинка, которым ворошил соломинки. Подбородок у него дрожал. Вернер терпеливо ждал.

— Да я и так уже говорю, — выдавил из себя Георг.

Вернер снова занялся дверью. А спустя какое-то время Георг сказал:

— Я знаю, где лежат гвозди.

— Ну вот, пожалуйста, — кивнула Леа Грунд, когда Хаупт рассказал ей и Лисс про этот случай.

— Если можно, не задавайте ему пока никаких вопросов, — попросил Хаупт.

— Это мы и так поняли, — ответила Леа.

Судя но всему, она не обиделась на Хаупта за недавний спор. Он ведь не сказал ничего особенного, ничего такого, чего она не слышала бы за эти месяцы от других людей. Теперь она даже относилась к Вернеру более дружески. Ей явно правилось, как он возится с братом.

Ее хозяйство было одним из самых больших в деревне. В семье Грундов были уже учителя и даже один инженер. Они упоминались в приходских книгах с 1632 года, и хотя сама Леа поселилась здесь, лишь выйдя замуж, она неизменно спрашивала каждого нового человека, прибывающего в деревню: «Ну и как вам у нас, нравится?»

Свою единственную дочь она выдала замуж за ветеринарного врача. Это была непростая история. Речь шла о виноградниках, большом земельном участке и городском доме в Трире. Самое досадное было, что и дочь, и ветеринар, как выяснилось, не очень-то желали этого. Но как было бы все здорово, ведь совпадали же при этом интересы и деловые и личные, в конце концов это признал и молодой ветеринар. Только Тереза воображала все совершенно иначе. Впрочем, в итоге и она сумела представить себя в роли супруги ветеринара. Все было так смешно и грустно, так беспокойно и в то же время так важно, все эти запутанные сердечные дела, из-за которых с Терезой носились прямо как со стельной коровой, ей сочувствовали все члены семейного клана, и в итоге события завершились роскошной свадьбой, походившей скорее на государственное торжество, нежели на скромный семейный праздник. А потом к власти пришли нацисты, они арестовали Юлиуса Грунда, и в деревне появилась могила с крестом, на котором стояло: «Юлиус Грунд. 1881–1933».

Хаупт избегал общества Леи Грунд. В кухне он появлялся вместе с Георгом лишь во время еды. На посторонних Георг производил, как правило, хорошее впечатление: общительный и очень привязанный к брату юноша. Каково же было ему на самом деле, Вернер понял по-настоящему лишь в тот день, когда после ужина они еще раз забрели на задний двор. Топор Вернера намертво застрял в сучке, невозможно было ни расколоть полено, ни вытащить топор, оставалось только принести клин и кувалду. Но Вернер, вместо того чтобы пойти за ними в сарай, вышел в сад. Он внезапно ощутил умиротворяющее воздействие растений на человека. Среди фасоли, пионов, гороха, гвоздики и зеленого лука он как-то вдруг понял, что вот уже несколько лет не оставался один. Сумерки сгущались, на фоне светло-зеленого вечернего неба полочному уже темнели леса на склонах гор, видневшихся на горизонте. Он не слышал шагов. И когда перед ним неожиданно возник Георг, вздрогнул.

— Вот ты где, — сказал брат. Лицо его выражало сильный испуг. Вернер обнял его за плечи.

— Я здесь, все в порядке.

Хаупт за это время научился уклоняться от встреч, как со знакомыми, так и с незнакомыми людьми. Но однажды — то ли зазевавшись, то ли проявив беспечность — налетел в коридоре на Лею Грунд и лейтенанта Уорберга. Скрыться было некуда, и Хаупт, поздоровавшись, прижался к стенке, чтобы пропустить их.

— Это мой племянник, — сказала Леа Грунд. — Брат того самого вервольфа.

— Как дела у вашего брата? — спросил лейтенант, входя в кабинет Леи. — Да вы садитесь, садитесь, — продолжал он. — Как мог ваш брат стать главарем вервольфов, вы можете объяснить?

— Нет, — ответил Хаупт.

— А что у вас самого было общего с фашизмом, вы можете объяснить? — спросил лейтенант Уорберг, теперь уже улыбаясь.

— Нет, — ответил Хаупт.

— Жаль. — Лейтенант Уорберг откинулся на спинку стула. — Теперь так говорят все немцы. Хотите курить?

— Нет, благодарю вас, — ответил Хаупт. В практике Джеймса Д. Уорберга это был первый случай, чтобы какой-то kraut[3] отказался от американской сигареты.

— Я и в самом деле не могу всего этого объяснить, — сказал Хаупт. — Но хотел бы попробовать.

— А ваш брат?

Хаупт описал состояние Георга, заметил, что тот подает надежды, только надо дать парню время.

— А теперь я могу идти?

— Ну конечно. — Джеймс Уорберг поднялся со стула. Они были примерно одного возраста. Леа Грунд выходила из комнаты, пока они разговаривали. Теперь она вернулась.

— До свидания, — сказал Хаупт.

Сорок третий год приближался к концу, когда однажды под вечер фрау Байсер доложила о визите некоей фройляйн Штайн. Шарлотте Хаупт пришлось немало поломать голову, прежде чем она вспомнила школьную подругу из Берлина. Все решили, что фройляйн Штайн здесь проездом, думали так и когда отошел последний поезд на Трир. Они ужинали, оставалось не так уж много времени до последнего поезда на Зиммерн. Но поскольку фройляйн Штайн все еще не делала никаких попыток попрощаться, Шарлотта Хаупт и тетя Бетти начали осторожно переводить разговор на путешествия. Тут выяснилось, что фройляйн Штайн уехала из Берлина уже с неделю назад. Выяснилось также, что с минуты на минуту должен отойти последний поезд на Саарбрюккен. А еще выяснилось, что ехать фройляйн Штайн было некуда.

Когда все это поняли, за столом стало тихо. И среди этой тишины раздался голос Эразмуса Хаупта:

— Фройляйн Штайн останется здесь.

Тоненькая и прямая, она сидела перед тарелкой, уставившись на свои руки. Все молчали. И тогда фройляйн Штайн тихо сказала:

— Чемодан у меня на вокзале.

Эразмус Хаупт был почти на голову ниже своей жены, сельский учитель, заместитель директора, словом, незаметная личность. Но в тот вечер он сказал:

— Фройляйн Штайн останется здесь.

Тем не менее одна проблема возникла, и ее нельзя было недооценивать: фройляйн Штайн тоже играла на фортепиано. Точнее, она, как и Шарлотта Хаупт, училась в свое время играть. Но она к тому же изучала еще и композицию. Фройляйн Штайн интересовали крупные течения в развитии современной музыки. Образование же Шарлотты Хаупт остановилось, можно сказать, на Вагнере. Не то чтобы фройляйн Штайн имела что-нибудь против Брамса, по ведь был еще, к примеру, и Дебюсси и — тут она немного помедлила — Шёнберг. Она направилась к роялю.

— Вы позволите?

У нее был на удивление низкий альт. Стоя, она взяла несколько аккордов.

Аккорды падали, словно осколки, все более мелкие, все более напряженно звенящие, неудержимые в своем падении.

— Разве не так? — спросила фройляйн Штайн, обернувшись.

— А что, собственно, вы этим хотите сказать? — спросила Шарлотта Хаупт в растерянности.

Шарлотта, напротив, любила нарастающие, ликующие финалы, и если фрау Байсер нужно было что-то обсудить с Шарлоттой, то, проходя по комнате, она словно продиралась сквозь музыку точно так же, как ее муж, Отто Байсер, проходя по цеху, словно продирался сквозь шум печатных машин к мастеру, если нужно было что-то с ним обсудить; фрау Байсер изо всех сил напрягала голосовые связки, но этот крик в общем шуме воспринимался вполне естественно: «Госпожа директорша, жаркое подгорело» или «В этом доме что, нет яиц?»

Вот почему подобное тройное пианиссимо, всякое там декрещендо, мучительное нисхождение звука на нет — все это было пустое для Шарлотты Хаупт. Она была решительным человеком. Недолго думая, она удрала из дому с сельским учителем, и страшная хула, извергаемая на ее голову председателем земельного суда фон Лобовицем, нисколько ее не тронула, равно как и страшная его клятва, что отныне она по может считаться ему дочерью (очень скоро ему предстояло в отчаянии стучаться в двери ее дома). Бабулю Лотхен, свою мать, она и вовсе не подумала ни о чем спросить; та лишь регулярно посылала ей чек к каждому Новому году. И уж полную бесчувственность проявила Шарлотта Хаупт к посланиям всех своих многочисленных дядюшек и тетушек, владельцев фабрик, полковников Генерального штаба и медицинских советников, которые долго еще просили передать ей при случае, как глубоко они скорбят по ее поводу.

Все эти сожаления передавала ей тетушка Бетти, ее сестра. Тетя Бетти была единственной, кто не признавал семейного бойкота Шарлотты. Как не признавала она и многого другого. Если поздно вечером в доме звонил телефон, то это почти наверняка была тетя Бетти, и почти наверняка она опять была на седьмом небе. Иногда седьмое небо оказывалось в Ницце, иногда в Бад-Швартау или Баден-Бадене. А в апогее очередного седьмого неба находился, как всегда, стройный и молодцеватый, до умопомрачения элегантный, только-только награжденный орденами лейтенант авиации.

— Конечно, нацисты ужасны, — вздыхала тетя Бетти. — Но при чем тут эти мальчики?

И если после прихода последнего поезда из Трира раздавался звонок в дверь, то это тоже почти наверняка была тетя Бетти. Значит, снова случилась беда. Одно из двух: все было копчено либо все было кончено навсегда.

«Кончено» означало, что у юного героя появилась другая, «копчено навсегда» — что юный герой свернул себе шею.

— Так кончено или кончено навсегда? — спрашивал в таких случаях Эразмус Хаупт, заглядывая в комнату к сестрам. И Шарлотта Хаупт, медленно отрывая голову от плеча сестры и поворачивая к мужу залитое слезами лицо, отвечала лишь одно: «кончено» или «кончено навсегда».

Впрочем, тетя Бетти никогда не бросалась в объятия сестры, чтобы не вздохнуть при этом:

— Господи, да ты еще больше потолстела.

Дом Хауптов вплотную примыкал к склону горы, Фройляйн Штайн поселили в мансарде, окнами выходившей на заднюю сторону дома, к отвесной, поросшей дроком и терном, почти неприступной скале. Фрау Байсер была во все посвящена. Завтрак и обед она приносила Фройляйн Штайн в комнату. Вечерами, если опасаться было нечего, фройляйн Штайн ужинала вместе со всеми. О том, что фройляйн Штайн могут обнаружить, в доме заместителя директора Хаупта никогда не говорили. Шарлотта Хаупт и представить себе такого не могла, точно так же как она и помыслить не могла, что с ней самой может случиться что-нибудь плохое. Для нее фройляйн Штайн была всего лишь гостьей, визит которой в силу обстоятельств несколько затянулся. Пожалуй, даже чересчур затянулся.

— Раньше у нас было намного уютнее! — выкрикивала она порой, обращаясь к потолку в спальне, жалуясь и в то же время облегченно вздыхая, пока Эразмус Хаупт расшнуровывал ей корсет.

— Вечные эти дискуссии, — продолжала Шарлотта. — Ну почему что-то обязательно должно быть логичным? Какое отношение имеет логика к музыке? Музыку или чувствуют, или нет. Ко всему подходить с точки зрения разума, все раскладывать по полочкам — как, однако, это типично, — упрекала Шарлотта потолок в спальне.

— Типично для кого? — спрашивал Эразмус Хаупт, лежа рядом в темноте.

— И вообще, что общего имеет этот Шёнберг с увертюрой к «Тристану и Изольде»? Вечно им нужно все испортить.

— Но ведь к роялю она подходит, только когда ее попросят, — возражал Эразмус Хаупт.

На что Шарлотта отвечала:

— И это единственное, что я могла бы ей посоветовать.

Фройляйн Штайн остерегалась всего, что имело касательство к музыке. В остальном же — и Эразмус Хаупт находил, что это высшее проявление такта, — она вела себя у Хауптов весьма даже самостоятельно.

— Фрау Байсер, у меня опять вода в ванной перелилась через край! Фрау Байсер, да куда же вы снова запропастились?

Фрау Байсер была тем утесом, на котором незыблемо покоилось домашнее хозяйство Хауптов. Фрау Байсер отличалась весьма приятной полнотой, и, вообще говоря, служить было ей ни к чему. Муж ее работал печатником и мог прокормить семью — тут с фрау Байсер все соглашались мгновенно, когда бы она об этом ни заговорила, а заговаривала она об этом довольно часто. Но, быть может, фрау Байсер в последний раз закроет глаза на то, что госпожа директорша опять оставила с вечера невымытую посуду. Впрочем, подобные факты отнюдь не означали, что фрау Байсер использовали лишь на черной работе.

Итак, полагалось находить фрау Байсер весьма милой женщиной, но для того, кто с высоты своей мансарды ничего не замечал, да к тому же ни разу в жизни не держал в руках швабры, для того, кто, стало быть, по многим причинам не мог знать, что проделывала фрау Байсер всего за каких-нибудь несколько часов, для того, возможно, и было естественным обронить при случае «но ведь эта женщина тиранит весь дом», пусть даже фройляйн Штайн и делала оговорку, что, конечно же, ее мнение не следует принимать в расчет.

— Этого только не хватало, — вырвалось у Шарлотты Хаупт.

Впрочем, тем самым она оказала фрау Байсер плохую услугу, так как фройляйн Штайн не показывалась два дня, а для фрау Байсер это означало одно: теперь она должна была носить фройляйн Штайн еще и ужин.

Как бы предупредительно ни обращались у Хауптов с фрау Байсер, они попросту ее эксплуатировали, и это было непреложным фактом, ибо на деньги, которые она зарабатывала у Хауптов, фрау Байсер давно уже не могла ничего купить. Денег вполне достаточно зарабатывал ее Отто. И если она убирала грязь у Хауптов, готовила им еду, консервировала фрукты и овощи на зиму, топила — словом, поддерживала дом в порядке, то связано это было не столько с тем робким уважением, которое выказывала ей хозяйка, сколько с личностью самого Эразмуса Хаупта. Удивительно, как преображалась фрау Байсер, когда на кухню входил он, Эразмус Хаупт, невысокий и словно источающий сияние разума. И если критические замечания фройляйн Штайн все чаще избирали своим объектом фрау Байсер, то, возможно, это было связано еще и с тем впечатлением, которое производил Эразмус Хаупт на фрау Байсер, а также с поистине загадочным взаимопониманием между ними.

— Я обязательно поговорю с фройляйн Штайн, — обещал всякий раз Эразмус Хаупт.

Но когда он входил в ее мансарду, когда видел, как она сидит у окна, уставившись на бурую скалу, когда видел ее глаза, такие явно не прусские, тяжелые, темные глаза, у него каждый раз не хватало духа выговаривать ей. И он, и она понимали, что только чрезвычайная осмотрительность может вообще удерживать сложившуюся ситуацию в равновесии. А что фройляйн Штайн вдруг заговорит и начнет задавать вопросы — этого Эразмус Хаупт боялся еще больше, чем сама фройляйн Штайн. С тех пор, как тетя Бетти побывала в Берлине. В Берлине тетя Бетти навела справки о дальнейшей судьбе семейства Штайн. Она попробовала выяснить это даже через знакомого полковника Генерального штаба. Тогда она впервые услышала слово Освенцим.

Был прекрасный осенний день, и Шарлотта Хаупт отправилась в Трир за покупками, хотя там давно уже нечего было покупать. Тетя Бетти вызвала зятя на веранду. Лишь к вечеру она немного успокоилась, точнее, у нее просто не было сил плакать.

С этого дня тем более немыслимым казалось предъявлять фройляйн Штайн какие-либо требования. И тогда случилось то, чего все давно опасались, и случилось это зимой. Фрау Байсер заглянула в дверь, чтобы попрощаться и напомнить, что в столовой уже накрыто к ужину, как вдруг фройляйн Штайн спросила через плечо, как часто фрау Байсер меняет в этом доме постельное белье. Если судить по тому, как опа меняет белье ей, фройляйн Штайн, то не чаще, чем раз в два месяца.

— Да вы совсем тронулись, — сказала фрау Байсер в полной растерянности.

— Прошу без антисемитизма! — крикнула фройляйн Штайн.

Все в ужасе застыли.

Но, к всеобщему удивлению, фрау Байсер улыбнулась. Она шагнула в комнату как была — в пальто, в платке, с хозяйственной сумкой, в которой лежали ее рабочий халат и сменные туфли.

— Мы ведь коммунисты, — сказала фрау Байсер. Она была родом из Фрехена, что неподалеку от Кёльна, но сейчас говорила на литературном языке. — И наш великий учитель был еврей, глупая вы женщина.

Помощник директора Хаупт поднялся.

— Фрау Байсер, — обратился он к ней, — я вынужден отказать вам от места.

— А вас мне уже сейчас жаль, господин директор, — сказала фрау Байсер. — Но кто знает, вдруг это поможет. Стало быть, всем привет.

С этого дня Эразмуса Хаупта было не узнать.

— Что случилось с этой картошкой? Почему на столе нет соли? Почему мне не дали чистого белья? Где мои запонки?

Он проводил указательным пальцем по мебели и придирчиво рассматривал результат:

— А это что такое?

Шарлотта Хаупт демонстративно не снимала теперь в течение всего дня фартук. Фройляйн Штайн чистила у себя в мансарде картошку. Тетя Бетти поднималась в пять, чтобы приняться за стирку, госпожа директорша мыла лестницу. А однажды утром прохожие могли наблюдать и вовсе невероятную картину: госпожа директорша сбрасывала лопатой в подвал угольные брикеты. Шел ноябрь сорок четвертого, и несколько вагонов угля загадочным образом попали в деревню. Крохотные снежинки мелким дождем падали с серого неба, и госпожа директорша с трудом сбрасывала брикеты какой-то немыслимой лопатой в чересчур узкое отверстие подвала. Внизу в тоскливом и тусклом мерцании коптилок (в который раз уже отключили свет) две еле различимые фигуры пытались аккуратно сложить брикеты. Тетя Бетти уже вовсю всхлипывала, поскольку все уложенные ею брикеты тут же рассыпались снова, и фройляйн Штайн ожесточенно, снова и снова, укладывала их в штабель.

В тот вечер в музыкальном салоне было тихо. В соседней комнате за столом сидел Эразмус Хаупт и проверял сочинения. Шарлотта Хаупт, урожденная фон Лобовиц, молча рассматривала свои опухшие руки.

В январе, однако, в доме снова стало шумно. Однажды утром к ним в дверь постучали. Председатель земельного суда фон Лобовиц собственной персоной и бабуля Лотхен, законная его супруга. Тот самый фон Лобовиц, который в свое время дал страшную клятву не считать больше Шарлотту своей дочерью.

— Дитя мое, — произнес председатель земельного суда фон Лобовиц, когда Шарлотта Хаупт открыла дверь, — Дитя мое, — повторил он, всхлипывая, и все его могучее тело до самых глубин сотрясалось при этом от рыданий, Которые он, очевидно, таил в себе слишком долго.

К огромному его удивлению, принадлежащая ему вилла сгорела дотла. То, что горел Веддинг[13], фон Лобовиц воспринимал как нечто неизбежное, но ему и в голову не могло прийти, что самого его тоже может поразить подобное несчастье. Итак, председатель земельного суда фон Лобовиц стал погорельцем.

— О мое бедное дитя!

После рождества в деревне вдруг появилось множество солдат, пленных, угнанных из разных стран, раненых. Спешно начали строить укрепления, каждый день пролетали штурмовики, и всем было ясно, что долго война уже не продлится. По прибытии председателя земельного суда фон Лобовица с супругой вернулась фрау Байсер. Никто ее об этом не просил. Она просто пришла со своей хозяйственной сумкой, достала оттуда рабочий халат, косынку и стоптанные туфли, а потом приступила к делу. И раз фрау Байсер снова была в доме, Шарлотта Хаупт опять начала играть. С того ноябрьского вечера, когда ей пришлось сбрасывать брикеты в подвал, она к роялю не подходила. Зато теперь она играла только вальсы. Беспрерывно, одни только вальсы.

И еще она начала приглашать к себе причетника Пельца. Дети бегали за ним по пятам. Он играл только за шнапс, и чем больше напивался, тем лучше играл. Как-то раз его видели у окна со спущенными брюками. Пальцы у него были толстые, словно колбаски, и без костей, кончики — загнутые кверху, квадратные. Музыка давалась ему легко. Он достигал любого желаемого эффекта. Порой люди бывали по-настоящему потрясены, а он спускался с верхней галереи, даже не понимая толком, что с ними.

Вот его-то и приглашала Шарлотта Хаупт. Она играла с ним в четыре руки. А тетя Бетти танцевала вокруг них по комнате. Давно уже не слышно было от нее о стройных и молодцеватых лейтенантах, поэтому она танцевала одна, красивая, элегантная тетя Бетти, с яркими и всегда словно расширенными от испуга глазами.

Вернувшись из Берлина, она неделями не покидала своей комнаты. Но когда Шарлотта начала играть вальсы, она стала проявлять интерес к разместившемуся в деревне гарнизону. Не к низшим чипам, разумеется, те были еще совсем детьми, но к младшим офицерам — штабс-фельдфебелям, казначеям, старым прожженным воякам. Она приглашала их в дом, те в свою очередь заботились о шнапсе, а Пельц и Шарлотта Хаупт играли на рояле; позже к их компании примкнул — ну кто бы мог подумать такое — председатель земельного суда фон Лобовиц с двумя связистками.

Встреча нового, тысяча девятьсот сорок пятого, года осталась у всех в памяти. Штабс-фельдфебелю пришла в голову потрясающая идея — он приказал нагрузить и привезти в дом гору полевой почты, которая валялась на вокзале. Доставить ее адресатам было невозможно. Компания провела ночь, вскрывая и читая вслух солдатские и офицерские письма. «Дорогой муженек, у меня все в порядке, надеюсь, что и у тебя тоже».

Они приплясывали, увязая по щиколотку в шпагате, упаковочной бумаге и рождественском печенье. А главным заводилой был председатель земельного суда фон Лобовиц со своими связистками.

Эразмус Хаупт к тому времени уже выехал. Он поселился у Байсеров. Первой, чей час пробил, оказалась тетя Бетти. Было раннее утро четырнадцатого марта, она возвращалась от двух знакомых штабс-фельдфебелей. И угодила точно под артиллерийский снаряд. Следующим стал председатель земельного суда фон Лобовиц. В привокзальной пивной он неосторожно спросил, какая разница между осквернителем расы и погубителем расы. Спустя четверть часа он висел на дереве там же на площади, и на груди у него болталась табличка; «А я шутник».

На бабулю Лотхен наткнулись день спустя после прихода американцев — она лежала в подвале, зарывшись в груду одеял.

— Что здесь творится? — спрашивала бабуля Лотхен. — Что же все-таки здесь творится?

Американская санитарная машина отвезла ее в Трир, в монастырь урсулинок.

Фройляйн Штайн просто осталась в своей мансарде. Там ее и нашел американский сержант.

— Good morning, sir[14], — сказала фройляйн Штайн.

Шарлотта Хаупт еще за две недели до этого изыскала возможность уехать вместе с Пельцем на попутной машине в Вельшбиллиг. Там жила сестра Пельца.

Байсеры, как и многие в деревне, пережидали последнюю неделю на горе в лесу. Эразмус Хаупт отказался Уйти вместе с ними. Когда они вернулись, он исчез.

Хаупту редко доводилось прежде бывать «на горе», как называли местные жители Верхнюю деревню. Здесь были такие переулки, узкие проходы, тропки и закоулки, каких он никогда в жизни не видывал. Водостоки домов обрывались прямо над дверьми, встречались соломенные крыши. Пронзительные крики и вопли облаком висели над этой частью деревни. Местный диалект был ужасен, да еще пересыпан словечками воровского жаргона. В зависимости от того, кто был собеседником, жители деревни то увеличивали, то уменьшали количество тарабарских вкраплений. Словно приподнимая или опуская занавес над своей повседневной жизнью. Среди беспорядочно теснившихся сараев, садиков и покосившихся заборов носились стайки детей. Их маленькие бледные лица казались Хаупту какими-то плоскими, болезненными, к тому же дерзкими и бессовестными, они словно требовали от него чего-то, и он никак не мог понять, чего именно.

Хаупта все знали, любовь, которой пользовался в округе отец, пошла на пользу и ему. А его отца и в самом деле любили — именно здесь, в Верхней деревне, его любили особенно. И даже у самого Хаупта был здесь друг: Эрих. Эрих улыбался всякий раз, завидев Хаупта. Эриху было двадцать семь лет.

— Эрих, да не ходи ты вечно по пятам за господином учителем! — кричала на него мать, пытаясь задержать его.

Но Эрих вырывался и, тяжело ступая, уже несся следом за Хауптом, по наивности полагавшим, что на этот раз ему удалось ускользнуть. Эрих весело смеялся, из горла у него вылетали торжествующие булькающие звуки.

— Вы уж позвольте ему немножко проводить вас, — говорила в таких случаях мать Эриха. — Просто не обращайте на него внимания.

Когда Хаупт проходил мимо их дома, Эрих, топавший следом, гордо махал матери рукой. В магазинах Эриха всегда пропускали без очереди. Ему стоило только протянуть сумку, деньги, материнскую записку и карточки. К работе, которая требовала координированных движений, он был неспособен. Зато Эрих мог таскать тяжести. Если где-то требовалось разгрузить картофель или мешки с зерном, он тут же с величайшим усердием приступал к делу. Впрочем, ни один крестьянин не разрешил бы ему поднять больше, чем мог поднять он сам.

— Он вам не мешает? — спрашивала Хаупта мать Эриха.

— Нисколько, — отвечал Хаупт.

Однажды деревенский дурачок приблизился к нему слишком близко. Хаупт разглядел слюну на подбородке Эриха, язык, тяжело бившийся во рту. Зато глаза у Эриха сияли.

— Кстати, с ним вполне можно разговаривать, как со всеми, — сказала мать. Эрих восторженно забормотал что-то невнятное. Хаупт вытер вспотевшее лицо. И покорно двинулся вперед.

Из своей комнаты Хаупт мог слышать, как мать Эриха кричала что-то во дворе. Он наблюдал, как она развешивала белье, колола дрова, перетаскивала в дом поленья, выплескивала после стирки грязную воду, и всегда-то за ней гнался один из ее детей; а то она сама гонялась за кем-нибудь из них, на ходу читая ему мораль. Выполняя работу по дому, она все время кричала что-то резким, пронзительным голосом. Два года назад у нее родился шестой ребенок.

Порой, ночью, бросив взгляд в окно, Хаупт натыкался на ухмыляющееся за стеклом лицо Эриха. Он никогда не мог сказать, как долго уже наблюдал за ним этот несчастный. В таких случаях он просто вставал и впускал Эриха в комнату. Тот усаживался на стул рядом с дверью. Никакими силами нельзя было заставить его пересесть поближе. Поначалу Хаупт пытался читать дальше, но сосредоточиться не мог. Время от времени он поднимал голову и улыбался Эриху. Если паузы между его улыбками становились слишком долгими, Эрих принимался нервно шарить в карманах брюк. Тогда Хаупт попробовал читать ему вслух:

«Может, а точнее, должно прийти время, когда мораль предпишет человеку оставить в покое не только окружающих, но и самого себя; должно прийти время, когда человек уже на земле осушит все свои слезы, пусть хоть из гордости!»

Эрих прислушивался, склонив голову набок. Казалось, больше всего ему нравились стихи.

На этом месте Эрих обычно издавал глубокий вздох и согласно кивал.

Как-то раз Хаупту пришла хорошая мысль. Он спустился в Нижнюю деревню и принес свою виолончель. Но играть на ней не стал, только тронул слегка струны.

До-соль-ре-ля. Эрих улыбался. Склонив голову набок, он прислушивался к замирающим в ночи звукам.

Никто, в том числе и Георг, никогда не спрашивал Хаупта, что он нашел, приехав к матери. Был уже почти полдень, когда он, расспрашивая всех подряд, наконец-то разыскал дом, где она вроде бы жила. Он постучал, но никто ему не открыл. Обойдя хибару кругом — домом назвать это было невозможно, — он увидел женщину, развешивающую белье, в одном легком халатике, под которым явно ничего больше не было. На слабо натянутой, провисшей веревке она прикрепляла прищепками кальсоны поразительных размеров, огромнейшие бюстгальтеры. На ногах с выступившими венами не было чулок, а стоптанные шлепанцы были довольно неопределенного происхождения.

Хаупт уже собрался было спросить ее о матери, как вдруг понял, что это она и есть.

Шарлотте Хаупт пришлось даже вынуть изо рта сигарету — так рассмеялась она, когда, подняв глаза, увидела сына, растерянного парня в солдатской форме, опиравшегося на палку, — ну точно распятый Христос.

— Что у тебя за вид! — воскликнула Шарлотта Хаупт.

— То же самое я мог бы сказать и тебе, — ответил Вернер Хаупт.

— Вылитый отец, — сказала Шарлотта Хаупт. — Хорошо, что ты все это преодолел. Теперь уж, наверное, хуже ничего не будет. Я ждала тебя. Точнее, кого-нибудь из вас. Да входи же. Пельц, почисти картошки чуть больше — у нас гость. Ну, присаживайся.

Над плитой висело белье. В чане булькала мыльная вода. Пахло горьким дымом. На столе разбросаны были остатки завтрака. В углу, занимая почти половину помещения, возвышалась огромная кровать, развороченная, какой ее оставили после сна. Шарлотта Хаупт освободила сыну стул. Налила шнапса в две рюмки, явно бывшие уже в употреблении, и одну пододвинула Вернеру. Колокола на соседней церкви пробили полдень.

Сама Шарлотта уселась в углу, широко раздвинув ноги, так что видно было белое, с синими венами тело. Вошел Пельц с ведерком начищенной картошки, повязанный фартуком. Огромный бесформенный человек, с картофелеобразной головой без шеи.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Шарлотта Хаупт. — Но мне на это наплевать. Сейчас мне на многое наплевать. Пельц, садись и выпей с нами.

Пельц взял стул и уселся. Он молча улыбался в рюмку, наполовину отвернувшись от Хаупта.

— Я знаю, что сейчас происходит в твоей маленькой гордой головке, — сказала Шарлотта Хаупт. — Тебе кажется, что вот теперь-то ты кое-что понял. Точно как твой отец, тот тоже всегда все сразу понимал. Да перестань ты таращиться на Пельца. Сейчас же перестань таращиться на него.

— Да пусть таращится сколько хочет, — сказал Пельц. — На меня всегда все таращились.

— Как вы мне осточертели там, в вашем захолустье, на горе, — сказала Шарлотта Хаупт. — В этом дерьме. С каким трудом держала я себя в руках. Разыгрывала перед вами клоуна. Унижалась. Убивала в себе все.

За густыми зарослями бобов, гороха и фасоли высилась гора ржавеющих автомобильных кузовов, погнутых и сломанных кроватей, проржавевших ведер, консервных банок. А под самым окном теснились клетки с вечно жующими кроликами, кудахтающими курами.

Шарлотта Хаупт решила сварить овощной суп. И вышла, чтобы нарвать гороху.

— Помочь вам? — спросил Хаупт.

— Да, можете почистить фасоль, — ответил Пельц. — Не знаю, понятно ли вам, такому молодому человеку, — продолжал он, — это же неоценимый подарок судьбы: еще раз испытать любовь. Но в нашем возрасте человек уже не имеет права на любовь. Все считают это отвратительным.

Суп на редкость удался, и незадолго перед тем, как попрощаться, Хаупт неожиданно для себя рассмеялся. Он смеялся над своими ногами и над старыми лохмотьями, что были на нем. И еще потому, что светило солнце. И кудахтали куры. И потому, что кончилась война.

В Нюрнберге шел международный процесс, в Потсдаме определяли будущее Германии, повсюду говорили о плане некоего мистера Моргентау[16], и вот однажды утром в конторе бургомистра появился Цандер-младший, Олаф Цандер. Он потребовал, чтобы его провели прямо к лейтенанту Уорбергу. На письменный стол Уорберга он взгромоздил продолговатый ящик.

— Я принес вам, — торжественно объявил Олаф Цандер, — коллекцию охотничьего оружия, принадлежащую моему отцу. Вот, пожалуйста, удостоверьтесь сами.

Но Джеймс Уорберг тут же захлопнул крышку ящика.

— Прошу вас, взгляните! — воскликнул Олаф Цандер.

Лейтенант Уорберг отступил на шаг назад.

— Там есть прекрасные вещи!

Уорберг сел за письменный стол сержанта Томпсона.

И почему этот kraut так уверен, подумал вдруг Джеймс Уорберг, что я не поставлю его старика к стенке. Ведь все эти огнестрельные игрушки давно должны быть сданы.

— Я мог бы немедленно отдать приказ расстрелять вашего отца, — сказал Джеймс Уорберг и, уже выговаривая эту фразу, понял, что тем самым он признал, что этого не сделает. Он мрачно уставился на стоящего перед ним чиновника, наполовину уже облысевшего.

— Там есть чрезвычайно интересный экземпляр, — сказал Олаф Цандер.

— Еще раз откроете ящик, и я вас пристрелю, — отрезал Джеймс Уорберг. Он вытащил пистолет и положил его перед собой на стол.

— Как вам угодно, — пробормотал Олаф Цандер и отошел от ящика.

— Поставьте ящик в угол, — приказал Уорберг.

Олаф Цандер послушно отнес ящик в угол комнаты, куда Уорберг показал кивком головы.

— У меня много дел, — сказал лейтенант Уорберг и положил ноги на стол. — Всего хорошего.

Олаф Цандер ушел. С необъяснимым раздражением уставился Джеймс Уорберг на дверь, которая затворялась за ним, затворялась медленно, сантиметр за сантиметром, он уже схватил было пустую бутылку из-под виски, когда дверь наконец-то захлопнулась, с тихим, покорным, подобострастным щелчком.

Для Хаупта вечера теперь были долгими. Рядом спал Георг, вымотанный на работах у Леи Грунд, иной раз заглядывал Эрих. Стоило Хаупту коснуться струны, и Эрих улыбался. Но как-то раз Хаупт усмехнулся ему в ответ.

Тут лицо у дурачка вдруг как-то обвисло. Он поднялся и хотел уйти. Но Хаупт опередил его и, смеясь, ухватился за дверную ручку. Тогда слабоумный отбросил его в сторону, да с такой жуткой силой, что Хаупту стало не по себе. И долго еще потом преследовал его этот страх, словно он столкнулся с чем-то непостижимым.

Экспедиционная контора Баума, большой мрачный дом из красного кирпича, находилась сразу за вокзалом, чуть ниже шлакового сброса, растянувшегося по склону позади депо. Она была зажата среди огородиков, бензоколонки, автомастерской и свалки ржавого металлолома. В этой почти необитаемой местности трехэтажное кирпичное здание в стиле кайзера Вильгельма производило довольно идиотское впечатление: оно было словно из другого набора строительных кубиков — поставленное здесь, должно быть, по недомыслию, оно отражало чей-то не продуманный до конца замысел, чью-то явно спекулятивную идею. Конюшни, гаражи и складские помещения образовывали позади здания слегка размытый четырехугольник. На втором этаже, в почти лишенной мебели конторе, возле огромного окна во всю стену, сидела за конторскими книгами Гертруда Баум. Время от времени она распахивала окно и что-то кричала вниз, во двор. И каждый во дворе это окно знал.

Альфред Баум владел когда-то норковой фермой, потом открыл кинотеатр (первый в деревне, теперь, естественно, он принадлежал другому), а после торговал скотом, минеральными удобрениями, строительными материалами. Это был огромного роста человек с землистым от вечного пьянства лицом, родом из Эльбинга. До тридцать седьмого года ему удалось нажить, помимо долгов, собственный дом с примыкающими строениями да еще расхлябанный грузовик. А потом начали строительство «западного вала». Альфред Баум влез в огромные долги, накупил грузовиков и лошадей, нанял рабочих; сараи, гаражи, двор наконец-то наполнились жизнью, дела Альфреда Баума пошли в гору, ему опять стали отпускать в кредит.

Для инженеров из военно-строительной организации Тодта главным были сроки, им необходимо было доложить, что очередной бункер или серия противотанковых заграждений вступили в строй, как и было намечено, гораздо меньше интересовало их, сколько кубометров щебня, мешков цемента, арматуры или горбыля было на такой бункер ухлопано. У Альфреда Баума и двух его сыновей карманы были набиты деньгами, они швырялись ими, не раздумывая. Земельный участок Баума походил на огромную и довольно хаотичную строительную площадку, жизнь приняла характер какого-то беспрерывного праздника по случаю окончания то одного, то другого объекта. Впрочем, наверху, на письменном столе Гертруды Баум, росли горы счетов, напоминаний об уплате долга, налоговых повесток и жалоб. Работы было более чем достаточно, и свободного капитала не прибавилось. Оставались те же унизительные заботы: не лопнули бы векселя, заводились бы грузовики, продержались бы рабочий день моторы. К тому же Альфред Баум и сыновья пили не меньше прежнего, а может, даже больше. Неотвратимо приближалась война.

Когда у Гертруды родились близнецы, Альфред Баум устроил крестины, продолжавшиеся три дня. Понятно, он хотел сына, и получил сразу двух. Альфред Баум гордился сыновьями. Но продолжалось это недолго. Оба мальчика росли худыми, бледными и очень нервными, они то и дело ударялись, расшибались, падали, рассекали в кровь губы. Они были рождены неудачниками, несчастье преследовало их. Закончить гимназию они не сумели, автомобильная мастерская Вебера расторгла с ними договор об обучении. Разумеется, и марша с полной выкладкой в гитлерюгенде им было не выдержать, однако никому не удалось отговорить их. После семи километров они рухнули на землю без сил. Было ясно, что в эсэсовские части их не возьмут, но они все равно рвались туда. То и дело они попадали в аварии, но считали себя великолепными водителями. Виноватыми у них всегда оказывались другие. С отцом они не выдерживали никакого сравнения.

Созерцание сыновей не доставляло радости Альфреду Бауму. Он не выносил их прыщавых физиономий, их жуликоватости, замешанной на жестокости и приниженности.

Ханне было легче. От нее не требовалось быть сильнее, проворнее и сообразительнее других детей. От нее отец ничего особенного не ждал, она была всего лишь девчонкой. К тому же она была еще и маленькой женщиной. И раз другая женщина там, наверху, в конторе, обращалась с ним очень строго и давно уже ничего от него не хотела, он иной раз давал дочери почувствовать, что теряет та женщина, наверху.

Став постарше, она часто стояла молча, прислонившись к материнскому плечу, пока та глядела из окна на улицу, на неразбериху во дворе — неразбериху, которая с ужасающей быстротой грозила превратиться в хаос. Годовые балансы всякий раз неумолимо демонстрировали Гертруде Баум, на кого она положилась в жизни, и она все больше разочаровывалась в этом человеке, в его силе и обезоруживающем его смехе. Точнее, Гертруда Баум с годами все больше понимала, что этот человек разочаровал ее.

О Ханне вообще никто никогда не заботился. Целыми днями слонялась она по двору, среди собак, лошадей, грузовиков, упаковщиков и монтажников, все рабочие хорошо помнили малышку в пеленках, потом сопливую толстушку и наконец худущую как жердь девчонку-подростка, которая никому не позволяла до себя дотронуться. Двор, конюшни, складские помещения, многочисленные грузовики, свалка ржавого металлолома за домом — все это открывало неиссякаемые возможности для игр, и ей не нужно было искать товарищей. Они обычно являлись сами, иные тайком, потому что родители запрещали общаться с нею, она сама могла выбирать, командовать, навязывать другим свои причуды — ведь она была богата. Но когда ей исполнилось тринадцать, во дворе вдруг настала тишина. Она оборудовала себе комнату в задней части дома, где можно было никого не видеть и не слышать. Из товарищей по играм не осталось ни одного, кто мог бы считаться ее другом или подругой.

О продолжении образования или хотя бы о приобретении приличной профессии, когда она кончила школу, нечего было и мечтать. Естественно, Ханна закончила лишь народную школу. Потом она просто помогала по дому, а если отец отправлялся в дальнюю поездку, уезжала вместе с ним. Когда ей исполнилось шестнадцать, она надела первый в своей жизни костюм. Сшила его на заказ в Трире, а материю до этого никому не показывала. Получив костюм, она немедленно отправилась к парикмахеру. Вечером на «Почтовом дворе» были танцы (мать не пошла с нею). Люди пялили на нее глаза. Отец и братья заказали столик, это был первый в ее жизни бал, и уже очень скоро стало ясно, что никто танцевать с нею не будет.

Однако Ханна выдержала до конца. Она видела, как отец и братья напиваются, слышала, как обращаются с ними люди, слышала и их хмельные, хвастливые речи. Она поняла, почему мать отказалась пойти с ними. Но сама Ханна в костюме мужского покроя, который в Берлине на тридцатилетней женщине сочли бы сверхэлегантным, выдержала до конца. Она была самой красивой девушкой в зале, но выглядела как огородное пугало. И только на последний танец ее наконец пригласили, это сделала Гретель Хаузер, знакомая по школе, толстая, приветливая девушка.

Сначала Ханна избавилась от костюма, потом решительно произвела Гретель в лучшие свои подруги. У нее хватило ума не предпринимать попыток сдружиться с дочерьми нотариуса или местного судьи. Зато Хаузеры, крестьяне средней руки, одно из старейших семейств в округе, радушно приняли ее. А Гретель так просто боготворила новую подругу.

При первой же возможности Ханна отправлялась с отцом в дальние поездки. Она сидела рядом в кабине грузовика, дорога серой лентой уходила вдаль, она видела его руки на рулевом колесе, видела, как сосредоточенно глядит он на дорогу, и так она ехала бы с ним бесконечно. Отправляясь в дальнюю поездку, Альфред Баум брал с собой по меньшей мере два чемодана. Он навещал друзей своей молодости, товарищей по университету: среди них были прокуроры, архитекторы, инженеры. Тут уж он выступал как повелитель огромного транспортного предприятия, владелец самых разных фирм, контрольных пакетов многих строительных компаний. Тут он был великим Зампано, воплощавшим хорошее настроение, хищной акулой, все завидовали ему; было даже трогательно, как твердо был он уверен, что дочь его никогда не проболтается. Видимо, у него была прекрасная молодость, он казался тогда человеком бесконечно одаренным и техническое образование получил в Берлине и Мюнхене, а дальше произошел срыв, после которого никто о нем больше ничего не слышал: в его жизнь вошла ее мать. Рассказывая о ней, он словно повествовал о женщине, которую Ханна никогда не знала, и тогда она начинала понимать, какая сильная это была любовь.

Но самым большим удовольствием для Альфреда Баума было демонстрировать собственную дочь. И если на деле ему нечего было предъявить в качестве вещественных доказательств, то она-то существовала реально, и он хвастался ею перед друзьями так, что она никогда уже не могла этого забыть. А после он брал ее под руку, и они шли еще немного по ночным улицам, смеясь своему маленькому мошенничеству и наслаждаясь собственным невинным бахвальством. Потом он провожал ее в гостиницу и уходил уже один, чаще в привокзальные кварталы. Она понимала, что после таких вечеров ему необходимо напиться.

Она вообще понимала слишком много для своего возраста. Временами это даже пугало Гретель и отдаляло ее от подруги, к тому же Гретель становилось не по себе от смеха, каким Ханна разражалась порой, слушая речи уважаемых людей. Не говоря об ужасе, который внушала ей Ханна, подъезжая к их дому на мотоцикле брата или вскачь подлетая на одной из конторских лошадей, когда Хаузерам в поле требовалась помощь. Все это отпугивало Гретель, но она и завидовала Ханне. Больше всего из-за бронзового цвета кожи, да еще в те минуты, когда, вздыхая, разглядывала в зеркале собственную фигуру.

Ханна работала у Хаузеров, словно была членом их семьи, а это значило — в любое время, когда требовалось им помочь: на посадке свеклы, на сенокосе, когда созревали фрукты, на молотьбе, на уборке картофеля. Сына Хаузеров призвали в тридцать седьмом, и старый Хаузер все больше и больше привлекал Ханну к тем работам, которые прежде выполнял сын. Он не воспротивился, когда однажды она, взяв поводья, провела уже наполовину груженную снопами телегу через довольно опасную ложбину, и без колебаний, с той крестьянской деловитостью, которая заставляет относиться к лошади, как к рабочему инструменту и потому — бережно, зато в нужную минуту выжимая из них все возможное. У Ханны никогда не было водительских прав, однако уже в шестнадцать лет она, если была в том нужда, могла подогнать грузовик вплотную к железнодорожной платформе. Она хорошо разбиралась в моторах, и Хаузер доверял ей работы, к которым никогда не подпустил бы женщину.

И на танцах она тоже сидела за столиком Хаузеров. Но всегда спиной к стойке. С нее хватало и того, что она слышала своих братьев. Ее по-прежнему никто не приглашал, и мало-помалу становилось ясно, что в деревне она вряд ли найдет себе друга. Дело было не только в ее семье и в ее репутации. К ней просто никто не осмеливался подойти, а она в свою очередь так и не научилась тому, чему легко обучается любая девушка, когда, взявши под руки подружек — с левой стороны одну, с правой другую, — прохаживается по улице, хихикая и болтая без умолку, так что парни, сбившись в кучу, начинают смущенно ухмыляться.

А потом это произошло, то самое, и у нее осталась Лени. Гретель была давно уже обручена, день свадьбы назначен, было также оговорено, что она переедет к мужу, крестьянину из небольшой деревни близ Битбурга. Ханна отказывалась назвать отца ребенка, которого носила в себе. Это никого не касается, говорила она, и лицо у нее при этом делалось неприступным, темнело, да так, что никто и не решался ее расспрашивать. Даже Гретель не знала, что произошло на самом деле. Так же неприступно держалась Ханна и дома. Отец, правда, сделал несколько попыток что-нибудь выведать, но скоро прекратил свои расспросы, догадавшись, что здесь не совсем обычная банальная ситуация, а нечто гораздо более серьезное. Он открыл на ее имя счет в банке. Она попросила разрешения оставаться дома до тех пор, пока не родит.

А потом началась война. Братья получили мобилизационные предписания. Альфред Баум пошел добровольцем, грузовики и две лошади были реквизированы для нужд фронта — и вот тогда Гертруда Баум пригласила всю семью на ужин. Она не позволила себе помочь, надела лучшее свое платье, в котором снова стало заметно, какой красивой женщиной она была. Они обсуждали последние мелочи. Кому еще нужно выплатить деньги, для кого предназначен цемент на складе, что делать с двумя лошадьми, теперь ненужными, ведь с двумя оставшимися она и так сумеет вместе со старым Визом, с незапамятных времен незаменимым помощником Альфреда Баума в конюшне и на складах, выполнять все мелкие перевозки в деревне — забирать с вокзала небольшие грузы и доставлять их адресатам. Шесть разных блюд, приготовленных Гертрудой, сменяли одно другое, затем она подала кофе и коньяк, а напоследок еще вино. И когда все сидели за столом, а она хлопотала вокруг, им стало ясно, что это прощание. После первого стакана вина она отправилась спать, сославшись на усталость. Она не попрощалась. Отец и сыновья еще посидели молча, покурили, потом братья тоже поднялись. Альфред Баум сидел, словно окаменев. Ханна молча погладила его по руке, потом ушла и она.

Один из братьев сразу же погиб в Польше, другой — на Курской дуге. После рождения Лени, незадолго до наступления нового, тридцать девятого, года, уехала из дому и Ханна. Время от времени она присылала открытки с видами самых разных городов, но, как правило, без обратного адреса. В декабре сорок четвертого Ханна вернулась. Газогенераторный грузовик, подобравший ее в пути, свернул за шесть километров от деревни. Она поставила чемодан на мокрый снег, ей сбросили рюкзак, и она уселась на чемодан, не в силах двигаться дальше. К тому времени совсем почти стемнело, мела сильная поземка. Лени умоляла, тянула ее изо всех сил, кричала. Наконец столкнула ее в мокрый снег, ухватилась за чемодан и из последних сил поволокла его дальше, так что Ханне поневоле пришлось тащиться за ней. Часа через три они добрели до дома Хаузеров.

К матери она зашла лишь после того, как подыскала себе в Верхней деревне две чердачные комнатушки. Был тихий серый январский день, когда после полудня они с Лени отправились к бабушке. Мелкие редкие снежинки в полном безветрии тихо опускались на землю. Дом казался заброшенным и сплошь был усеян многочисленными следами пуль от пролетавших на бреющем штурмовиков, окна были заколочены, крыша наполовину содрана. Дверь оказалась заперта. Ханна нажала кнопку звонка, не подумав, есть ли электричество. Затем постучала. И уже собралась обойти вокруг дома, как услышала шаги. Они приближались к двери из глубины дома, и потребовалось еще немалое время, прежде чем они раздались рядом. Соседи рассказали Ханне, что эвакуироваться мать отказалась. С той стороны в замок вставили ключ, дверь вначале слегка приоткрылась, а потом как-то робко отворилась пошире.

Если бы Ханна встретила этот скелет на улице, она никогда не узнала бы старухи. Гертруда Баум, судя по всему, давно уже простилась с этим миром. А то, что у нее была дочь, не имело теперь никакого значения. Лени ее вообще раздражала. Свою кровать Гертруда перенесла на кухню. Здесь пахло горьковатым дымом от брикетов. Из всего огромного дома она пользовалась только этим помещением. Ханна пообещала на днях заглянуть снова.

Поспешность, с какой люди принялись строить укрытия в лесу, немало забавляла Ханну. Что бы здесь теперь ни произошло, это будет ничто в сравнении с теми ужасными ночами в сплошных разрывах бомб, которые пережила она с Лени. Вот почему, когда начался артиллерийский обстрел, они с Лени сидели за кухонным столом, где их и нашли.

О, возьми мою руку, Уолт Уитмен!

Какое мельканье чудес! Какие краски и звуки!

Какая цепь бесконечных звеньев, каждое связано с другим!

Каждое слито со всеми, каждое вместе со всеми владеет землей.

С того самого осеннего дня Хаупт больше не сталкивался с Мундтом. Но иногда, никому об этом не рассказывая, он бродил возле его дома. Дом выглядел покинутым, ставни по большей части были закрыты. Хаупт останавливался и подолгу разглядывал этот дом, как люди разглядывают дом, где совершено было убийство. И каждый раз неслышно, словно появившись из пустоты, возникала по другую сторону ограды собака, громадное, натренированное и хорошо ухоженное животное, овчарка. Собака и Хаупт молча смотрели друг на друга. Глядя в янтарно-желтые собачьи глаза, Хаупт начинал мало-помалу погружаться в сон, ему хотелось улечься тут же, возле калитки в сад Мундта, улечься и заснуть. И всякий раз его будило тихое, но хриплое ворчание, вырывавшееся из груди животного, челюсти которого при этом слегка раздвигались.

Хаупт ни разу не встречал овчарки за пределами сада, но однажды вечером, в марте, он вышел на прогулку и, заметив на тропинке чуть ниже большое серо-коричневое пятно, двигавшееся параллельно ему и примерно с той же скоростью, сразу понял, что это овчарка Мундта. Спустя какое-то время пятно появилось справа, чуть выше, теперь уже видно было, что это овчарка. Хаупт не ошибся. Он повернул назад. Долго все было спокойно, потом Хаупт увидел, что животное перед ним пересекло тропинку. До деревни было еще далеко. Хаупт, как только мог, ускорил шаги. Дорога слегка поднималась в гору, а за вершиной холма снова шла под уклон. Глянув в низину, Хаупт опять увидел собаку. Она стояла посреди дороги. Хаупт двинулся дальше. Он пытался идти как можно спокойнее. Ничего не случилось. Он прошел мимо. А собака двинулась за ним, описывая вокруг него большие круги. Преследует она меня, задавался вопросом Хаупт, или просто провожает до дому? Когда за ним захлопнулась дверь, он был весь в поту.

В тот же вечер, когда Хаупт собирался к Ханне, с ним вдруг заговорил Улли. Он давно хотел ему что-то сказать.

— Ты знаешь что-нибудь об отце? — с ходу спросил Хаупт.

— Я не хотел тогда тревожить Георга, — сказал Улли. — Но за день до прихода американцев я его видел. Вместе с Мундтом и Вайденом. Они шли к лесу, в направлении охотничьего домика Цандера. Он был в штатском. И шел между ними. Вот все, что я знаю.

— Теперь мне нечего надеяться, что его схватили как дезертира и что он сидит в каком-нибудь лагере для военнопленных, — вздохнул Хаупт.

Он рассказал обо всем Ханне.

— Я знаю, он все пытался выяснить, что произошло с теми тремя русскими военнопленными на фабрике Цандера и как получилось с Грюном, которого после «хрустальной ночи»[27] нашли мертвым возле его магазина.

— Ну а что это доказывает?

— На него могли донести, его могли арестовать. Но Улли видел его еще в самый последний день. Возможно, что гестапо тут уже не появлялось. Возможно, роль гестапо сыграл кто-то другой.

— Это безумие, — возразила Ханна. — У тебя нет никаких доказательств. Улли мог ошибиться, и человек между Мундтом и Вайденом совсем не обязательно был твой отец.

— Уж этому Мундту не разрешат больше учить детей, — отрезал Хаупт. — Об этом я позабочусь.

Когда Хаупт забирал книги из дома, беженка, жившая в кабинете отца, сказала, что кто-то раз уже приходил сюда. Теперь Хаупт снова отправился в Нижнюю деревню. Женщина разразилась бранью, будто только и дожидалась его прихода. Когда ее наконец оставят в покое, кричала она. Хаупт понял, что за это время кто-то опять побывал здесь.

— А теперь придержите язык, — остановил ее Хаупт. — И спокойно отвечайте на мои вопросы.

Это был не Георг, тот, кто что-то искал здесь. Человек был значительно старше. Это был и не отец (совершенно бессмысленное предположение), тот человек был значительно выше. Хаупт открыл средний ящик письменного стола, заглянул в боковые ящики — стол был пуст. Когда Хаупт заглядывал в стол в первый раз, тот был забит скоросшивателями и папками, какими-то материалами, тогда его не заинтересовавшими. Теперь Хаупт был убежден, что его отец что-то знал и у него были соответствующие доказательства.

Когда в следующий раз он лежал у доктора Вайдена на кожаном диване, а сам Вайден копался позади него в шкафу с лекарствами, Хаупт спокойно спросил:

— А куда, собственно, направлялись вы в последний день войны с отцом? Вы и Мундт.

Вайден перестал копаться в шкафу.

— Вас видели тогда с ним, — добавил Хаупт.

Вайден медленно обернулся.

— Вы шли к лесу. К охотничьему домику Цандера. С тех пор отец исчез.

— Что вы хотите этим сказать? — Вайден подошел ближе. — Вы случайно не сошли с ума?

И тут Вайден расхохотался.

— Я думаю, вам нужно измерить температуру.

Хаупт увидел: Вайден приближается к нему, увидел его квадратное лицо, увидел ухмылку на этом лице и приготовленный шприц в руке, и тогда Хаупт вскочил. Но Вайден тут же схватил его и уложил снова.

— Спокойно, — сказал Вайден. — Без глупостей.

Хаупт завел дневник. Он рассказал об этом Георгу, показал даже тетрадь, на которой написал «Дневник», и демонстративно положил ее в ящик письменного стола. Из Георга ничего нельзя было вытянуть. Да, иногда он видел отца в деревне. Но тот избегал встреч с ним. От дальнейших расспросов Хаупт отказался. Георг и в самом деле ничего не знал.

Как-то раз ближе к вечеру, спустя несколько дней после визита Хаупта к Вайдену, в дверь постучали. Хаупт сказал «войдите» и, когда обернулся, увидел Мундта.

— Я давно хотел с вами поговорить, — , сказал Мундт. — Вы позволите, я сяду?

Мундт был в своем «одеянии». Он тогда подробно объяснял им происхождение и смысл необычного для этих мест словоупотребления, объяснял, почему именно это слово он считает более точным и, что немаловажно, более достойным, нежели слово «костюм». Сам Мундт был родом из Гельзенкирхена. Его «одеяние» было костюмом из тонкого черного сукна, вместо двух лацканов у него имелся всего лишь узкий стоячий воротничок. Что-то религиозно-аскетическое было в облике Генриха Кристиана Мундта, когда он надевал свое одеяние; когда же он поворачивался в профиль, то оказывался немного похож на Стефана Георге[28].

Хаупт был поражен. Но Мундт не стал дожидаться приглашения сесть. Он был, видимо, уверен, что получит его, и, когда Хаупт и в самом деле предложил ему стул, Мундт на нем уже сидел.

Когда Мундт в своем одеянии входил в класс, это значило, что они приблизились к кульминационному пункту в чтении какого-нибудь отрывка или в интерпретации стихотворения, что предстояло нечто особенное, об отметках уже не было речи, а выполнены ли домашние задания, значения не имело. Среди гробовой тишины, которая немедленно воцарялась в классе при появлении директора, Мундт долго смотрел в окно, а затем медленно начинал излагать текст, которым они должны были заниматься.

Хаупт терпеливо дожидался, пока Мундт, как и прежде долго смотревший в окно, повернется. И как и прежде, Хаупт не осмеливался все это время даже шевельнуться.

— Я вас понимаю, — сказал Мундт и посмотрел Хаупту в глаза.

Это были слова, которых Хаупт ожидал меньше всего. Ибо выражение, прямо противоположное по смыслу, — «Я вас не понимаю» — Мундт употреблял в свое время особенно часто, когда проявлял свое отношение к ответу учащегося Хаупта, которому он в течение трех лет преподавал немецкий язык и литературу в старших классах, а также был его классным руководителем. «Я вас не понимаю, Хаупт».

«Но ведь совсем не обязательно сравнивать Раабе с Шеффелем[29], — сказал, к примеру, как-то раз учащийся Хаупт. — Его уж скорее надо сравнивать с Диккенсом или Бальзаком. Шеффель же просто провинциален».

«Я вас не понимаю, — сказал тогда директор Мундт. — Но я запрещаю вам подобную заносчивость», — прикрикнул он.

— Я понимаю вас, — сказал Мундт. — Перед лицом этой ужасной катастрофы, перед лицом глубочайшего унижения, в которое когда-либо был ввергнут немецкий народ, я прекрасно понимаю вашу озлобленность и ваше разочарование.

Когда Мундт в своем одеянии стоял у окна, смотрел на улицу и ждал, пока тишина не станет гробовой, и когда он потом начинал говорить, в этом не было ничего театрального. Нередко он даже не убирал рук из-за спины или не вынимал их из карманов сюртука, не говоря уж о том, чтоб помахивать в такт книгой или небольшой брошюрой с классическим текстом. Он произносил текст внятно и отчетливо, так что внутренний драматизм содержания обнажался сам по себе. И даже те ученики, что имели хорошие оценки лишь но естественным наукам, сидели увлеченные, боясь пошевельнуться. На фоне этой холодной, прекрасно контролируемой увлеченности одеяние директора Мундта уже не казалось таким эксцентричным или смешным, а сам Мундт виделся потом учащемуся Хаупту совсем другим.

Проблема возникала, когда текст подходил к концу. Тогда в классе должна была воцариться тишина, мелодия текста должна была отзвучать и перерасти в полное молчание, но, с другой стороны, тишина не должна была продолжаться слишком долго, не должна была превратиться в симптом замешательства. И незадолго до того мига, как это могло произойти, начинал, как правило, что-то говорить Хаупт. Понятно, чтобы избежать подобного превращения, мог сказать что-нибудь и сам Мундт, по это было бы с педагогической точки зрения вынужденное решение. Таким образом, чаще всего говорил что-то Хаупт, и почти всегда он говорил что-то такое, от чего глаза Мундта вдруг вспыхивали, и дрожь пробегала по рядам сидевших в оцепенении учеников.

И тогда уж начинали говорить все, перебивая друг друга.

Несмотря на это, Хаупт не считался хорошим учеником. Правда, директор Мундт не мог в большинстве случаев не поставить ему за сочинение хотя бы «хорошо», тем не менее Хаупт хорошим учеником не считался. План сочинения он составлял, как правило, уже после того, как оно было написано, а ведь Мундт придавал большое значение плану. Для плана Хаупт всегда оставлял впереди две чистые страницы. Но Мундт легко догадывался, что они заполнялись позже, так как Хаупту обычно не хватало места, и почерк его в конце становился все более мелким, убористым и неровным. Весьма скверный почерк, кстати сказать. И естественно, Хаупт часто попадался на невыполнении домашних заданий. Но всего этого, к сожалению, было недостаточно, чтобы причислить Хаупта к плохим ученикам. Главное же, почему директор, одетый в повседневный свой костюм, считал Хаупта плохим учеником, была глубокая внутренняя убежденность Мундта, что учащийся Хаупт у него ничему научиться не может.

Обычной одеждой директора Мундта был уличный костюм неопределенного коричневого цвета и галстук, тоже достаточно неопределенного цвета, но все-таки скорее темно-коричневый. В этом костюме директора Мундта невозможно было отличить от почтового инспектора или от какого-нибудь другого чиновника. Эстетически костюм этот был из того же ряда, что и конторская мебель, от него словно исходил запах бумажной пыли и мастики. За все свои школьные годы Хаупт не видел Мундта в другом костюме — если, конечно, тот не был в своем одеянии. Или этот костюм не изнашивался (что было, конечно же, неправдоподобно), или (и это было куда правдоподобнее) Мундт всегда заказывал себе одинаковый костюм из одинаковой ткани. И вот в этом костюме, то есть в обычной своей одежде, Мундт с завидным упорством воспринимал Хаупта как плохого ученика. Ибо о каких бы текстах ни рассуждал директор Мундт, Хаупт давно уже их прочитал. Таким образом, Хаупт ничему у него научиться не мог, а ученик, который ничему не учится, — плохой ученик. В самом деле, что касалось немецкого языка и литературы, то директор Мундт ничего не мог открыть нового учащемуся Хаупту, он мог разве что научить его методике преподавания этих предметов в немецкой гимназии. Итак, учащийся Хаупт учился уже не ради жизни, но ради школы. Учащийся Хаупт бросал директору Мундту вызов.

Директор Мундт решил в этом случае прибегнуть к иронии. Однако учащийся Хаупт тактично старался пропускать мимо ушей его постоянные шпильки. Разве что иной раз Хаупт поднимал руку и просил разрешения выйти — ему очень нужно. Это не было уловкой, в чем директор Мундт смог однажды убедиться лично, тихонько прокравшись следом за ним. К тому же отец Хаупта, заместитель директора, зашел как-то к Мундту и объяснил, что сын его и в самом деле страдает нервной желудочной коликой и потому он просит, чтобы сыну позволяли удаляться из класса всякий раз, как тот почувствует в этом необходимость. Вообще-то довольно странное определение для естественной потребности школьника, счел Мундт.

После этого Хаупт всегда выходил из класса, когда чувствовал в том необходимость; его рвало, потом он тихо плакал и выкуривал в вонючем ученическом клозете сигарету.

Впрочем, директор Мундт не всегда бывал в обычной одежде. Когда в своем одеянии он стоял у окна, декламировал стихи и правда чуть походил на Стефана Георге, тогда учащийся Хаупт забывал человека в коричневом костюме, тогда учитель казался ему совершенно другим человеком, и он не мог удержаться и говорил такое, от чего глаза у Мундта вспыхивали, а у него самого к сердцу подкатывала горячая волна.

Он не понимал (неужели действительно не понимал?), что Мундт его ненавидел, и ненавидел именно за эти минуты. Мундт хвалил Хаупта, подчеркнуто, но в глубине души он его ненавидел, и тем сильнее, чем примечательней было то, что говорил Хаупт. Учащийся Хаупт вырывал урок у него из рук. Учащийся Хаупт делал его ненужным.

— Возможно, мы не всегда хорошо понимали друг друга тогда, десять лет назад, — сказал Мундт и глянул в окно. — Однако перед лицом катастрофы, в которую ввергнут наш народ, мы должны забыть все, что нас когда-то разделяло. Я отвечаю утвердительно на вопрос о вине, — произнес временно отстраненный от должности директор Мундт.

— Каждый должен задать себе этот вопрос, — сказал Хаупт.

И тут глаза у Мундта внезапно вспыхнули.

Превосходно, Хаупт, — с пафосом проговорил он. — Каждый должен задать себе этот вопрос. Мы все виновны. Каждый в отдельности.

Хаупта бросило в жар. Все в нем возмутилось. Пока Мундт прощался, он стоял в каком-то оцепенении.

— Ваш отец пропал без вести, — сказал Мундт.

— Не знаю, — ответил Хаупт.

Когда вечером зашла Ханна, вид у Хаупта был потерянный.

— Взять, к примеру, меня, — начал он. — Я думал, что смогу остаться в стороне. Так думали миллионы. Гитлеру дали власть не его сторонники. Это мы привели его к власти. Миллионы, которые хотели оставаться в стороне. Мы виноваты, мы, которые терпели его.

Тут явно что-то произошло, решила Ханна.

— Так что же все-таки случилось?

Выяснилось, что у Хаупта сегодня был гость. Выяснилось, что ему нанес визит директор Мундт.

— Так это он тебе внушил? — спросила Ханна.

— Что значит внушил? — рассердился Хаупт.

— Он, стало быть, полагает, что все мы виноваты. Он — да, но и мы все тоже?

— Приблизительно так.

— Ну, это уж слишком! — воскликнула Ханна. — Значит, один из самых фанатичных нацистов деревни утверждает, что виноват не только он, по и все остальные тоже. Да, так он прекрасно выпутается.

— Но ведь истина не становится ложью только оттого, что ее произнесли лживые уста.

— Он не имеет права так говорить. Пусть лучше на себя поглядит. А наша очередь наступит и после этого еще очень не скоро.

Тут она запнулась.

— Послушай, а зачем он вообще к тебе приходил?

— Это в каком смысле?

— Ну как же, ты плюнул ему в лицо, и вдруг он наносит тебе визит, это же странно.

— Вообще-то ты права, — согласился Хаупт задумчиво.

— Ты сказал Вайдену, что в последний день твоего отца видели с ним и Мундтом, и потом отец исчез. Через два дня после такого навета Мундт появляется у тебя. Это же не случайно. Он хотел тебя прощупать. Вы говорили с ним об отце?

— Только когда прощались, — сказал Хаупт.

— И что же ты ему сказал?

— Что полагаю, отец, мол, попал в плен.

— А сам-то ты в это веришь?

— Нет, — сказал Хаупт, словно очнувшись. — Нет, я, собственно, в это не верю.

Ханна злилась. Позволила втянуть себя в эту паутину предположений и непродуманных посылок, паутину, от которой ей всегда хотелось уберечь Хаупта. А теперь она и сама участвует в этом безумии.

— Все это вздор, — сказала она. — Дело гораздо проще. Он всего лишь хотел произвести на тебя выгодное впечатление. Возможно, ты когда-нибудь еще понадобишься ему, чтобы получить бумажку, подтверждающую его безупречное прошлое.

— Мы выпускаем продукцию, — сказал тогда Кранц.

Сказано было громко, однако не совсем точно. Ведь, по существу, у них была не фабрика, а всего лишь крупная столярная мастерская, и, за исключением строгального станка, двух дисковых пил и одной ленточной, они располагали только тем инструментом, который захватили из дома, — своим собственным. Но как бы то ни было, кое-что они производили: оконные рамы, двери, столы, самую простую мебель. Спрос был огромный, особенно на оконные рамы. Они работали в тесном контакте с жилищной комиссией. Шорш Эдер выписывал ордера — в зависимости от степени срочности. Они стали необходимы деревне, им выделили электроэнергию и воду, а за готовую продукцию еще и платили деньгами. Небольшую часть они, правда, обменивали на картофель, сало, муку. Договариваться с крестьянами о цене они поручили Молю. Но когда тот во второй раз отдал оконную раму всего лишь за полмешка картошки, они передали это задание Юпхену Зоссонгу.

— Они способны на все, — растерянно сказал Эрвин Моль, когда его в очередной раз надул какой-то крестьянин.

Зато Юпхен Зоссонг, напротив, отличался полной бесчувственностью. Родом он был с выселок, так назывались четыре или пять лесных деревушек в шести километрах юго-западнее деревни. Это был маленький человечек с кривыми ногами, черными волосами и перекошенным лицом. Когда крестьяне начинали возмущенно выкрикивать что-то насчет всякой сволочи и набежавшего сброда и что скоро их порядкам конец, Юпхен только смеялся и спокойно набавлял цену. У людей с выселок веками не было собственной земли, они были словно вне закона, работали поденщиками, которых нанимали на неделю-другую, лишь в последние десятилетия им удалось отвоевать несколько гектаров тощей пашни да никудышных лугов. Юпхен Зоссонг хорошо знал крестьян, и те хорошо его знали. Они не забыли, откуда он перебрался к ним, хотя вот уже десять лет, как он женился на девушке из Верхней деревни. Впрочем, люди «с горы» были для крестьян ничуть не лучше, чем с выселок. Но на этот раз, в виде исключения, эти оборванцы были на волне и могли диктовать им условия.

— Послушай, тебе от нас что-то надо или нам от тебя? — невозмутимо спрашивал Юпхен, когда какой-нибудь крестьянин вступал с ним в препирательства. — Ну, вот видишь.

Юпхен справился даже со старым Хессом, который ушел было с проклятьями, но вернулся и принял его условия.

Время от времени в одном из окон цеха появлялось лицо Цандера. Средь шума машин нельзя было разобрать, что он кричит. Они видели лишь искаженное злобой лицо, иногда он грозил им кулаком. В ответ они смеялись и подмигивали ему. Однако начиная с июня смеялся уже Цандер. В Штутгарте выступил с речью американский государственный секретарь Бирнс. С тех пор Фриц Цандер смеялся, глядя на них в окно.

В последнее время Кранц все чаще задерживался на складе древесины. Бреши в штабелях все увеличивались. И чем больше пустел склад, тем дольше стоял там Кранц, глядя на остатки.

— Не наделай от страха в штаны. Его время прошло, — сказал как-то Эрвин и кивнул головой в направлении цандеровской виллы.

— Хорошо было бы, если б так, — буркнул Кранц.

— И ты называешь себя коммунистом?

Социализм — в повестку дня. Лозунги партийного комитета Шумахера[36] в Ганновере явно дошли до деревни.

— Эти слова — его время прошло — я когда-то уже слышал, — сказал Кранц. — Тогда говорили, что время Гитлера пройдет. А когда он перестанет управляться, тогда должны были явиться вы как подлинные спасители.

Все те же старые споры, все те же аргументы, факты, улыбаясь, они обменивались ими, как цитатами, не принимая всерьез. Пустая перебранка.

Тем не менее Кранц уже в четвертый раз заставал Эрвина с молодым Цандером, этим рано облысевшим человеком, страдающим язвой желудка. Понятно, тот кидался ко всякому, кто держал себя более или менее тихо, выказывал ему расположение, рассчитывая на отдачу, и Кранц тщетно надеялся, что Эрвин расскажет ему об этих разговорах.

Был еще один спорный пункт: брат Кранца вернулся из плена. Кранц: ему нужно как можно скорее получить работу и лучше всего здесь. Эрвин: хоть он и твой брат, об этом не может быть и речи. С таким человеком я не собираюсь работать рядом. И остальные говорят то же.

— Социализм — в повестку дня! — закричал Кранц. — Но с кем же вы намереваетесь строить социализм?

Его брат был призван в армию еще в тридцать девятом, многие почти забыли, а кое-кто и вовсе не знал того, что выплыло теперь, когда брат вернулся из плена, такое и в самом деле невозможно было себе представить, глядя на Кранца: у Кранца будто бы был брат-штурмовик.

Тем не менее это была правда. Брат коммуниста Кранца надел коричневую форму. Переметнулся на другую сторону, предал их дело, предал свое дело, переметнулся к тем, кто не задумываясь убил бы его брата, и чем скорее, тем лучше, — конечно, если бы они его схватили, этого вечного зачинщика и подстрекателя, не переселись он в Гамбург.

— Твой брат мне не нужен, — говорил Эрвин. — И ты должен это понять.

Он не мог взять в толк, почему Кранц как раз этого-то и не хотел понять.

— Он должен работать здесь, — твердил Кранц.

А тот, о ком шла речь, и не подозревал о дискуссиях, разгоревшихся в связи с его появлением. Он лежал в чердачной каморке, напротив комнатушки брата, в бреду, с температурой сорок — воспаление легких. Два небольших ранения — одно на плече, другое на правом бедре — гноились.

Доктор Вайден пожимал плечами. Требуется хорошее питание. Это было бы самым лучшим лекарством. Больше добавить ему нечего.

Его жена отшатнулась, когда он вдруг нежданно появился в дверях, когда же она сказала детям, что это их отец, дети спрятались за ее юбку.

В дверях стоял призрак, жалкий скелет в солдатских лохмотьях, тем не менее Эвальд Кранц, появившись, закрыл собой дверной проем. И, как и прежде, жена в ужасе отшатнулась от него.

Она едва ли осмеливалась признаться в этом самой себе, но каждый в деревне знал, что она думает по этому поводу, и все оправдывали ее: когда шесть лет назад Эвальда Кранца забрали в армию, она вздохнула с облегчением. И вот он снова здесь.

Ему требуется хорошее питание, сказал доктор Вайден, стало быть, требуется обеспечить его питание. Прежде Кранца то и дело пытались подкупить, но все было напрасно. Теперь он сам обращался с просьбами к крестьянам, что-то выменивал, что-то притаскивал домой: брату требуется хорошее питание.

Женщины с изумлением наблюдали за ним.

— Ну что вы на меня уставились? — сказал как-то Кранц.

Словно у них не было повода удивляться, словно бы это было нормально. Словно бы братья издавна не питали друг к другу ненависти.

То же самое думал и Эрвин Моль — и не скрывал своих мыслей. Но как-то вдруг понял, что этот штурмовик был для Кранца еще чем-то, а не просто политической проблемой, и, пораженный, он дал задний ход.

— Зайди ко мне как-нибудь, — сказал он Кранцу. — Пусть твой штурмовик выздоровеет. А тогда поглядим.

Кранц и в самом деле пришел, с вязанкой дров под мышкой и с четвертинкой самогона из картофеля в кармане пальто. В кухонной плите потрескивал огонь, половицы блестели, клетчатая скатерть на столе была накрахмалена, над столом горела лампа.

— Н-да, — сказал Кранц философски, уютно усевшись и вытянув ноги. — Почему только вы не приглашаете меня чаще?

— Я думаю, ему это нужно, — сказала Эльфрида позднее, уже лежа в постели. — Что-то в нем такое чувствуется, словно он в любой миг готов сорваться. Словно он вечно в пути.

Делая брату перевязку, Кранц вдруг вспомнил, как еще мальчишкой однажды обнаружил логово, которое соорудил для себя брат. В самом дальнем углу дровяного сарая тот сколотил себе из старых досок маленькую хижинку. Кранц сразу же залез внутрь. На полочках в полном порядке были разложены братнины сокровища. Странной формы камни, череп куницы, яйца разных птиц, фото Бригитты Хорней[37] из иллюстрированного журнала.

Кранц снес лачужку. Ему нужно было место для дров. Дрова наконец-то просохли, а должны были вот-вот пойти дожди, дрова нужно было внести в сарай.

Кранц уже соорудил довольно высокую поленницу, когда пришел брат и увидел, что тот натворил. Кранц прикинул, что ему тогда было лет одиннадцать, брату соответственно семь. Сначала он попросту отпихивал его от себя, потом — когда тот с криками, обливаясь слезами, кидался на него снова и снова — стал отталкивать сильнее, но Эвальд как полоумный продолжал кидаться на него. Тогда Кранц ударил Эвальда. Первый раз — осторожно, потом стал бить все сильнее и сильнее (надо же было привести его в чувство). Наконец, когда на опухшем лице Эвальда сопли смешались с кровью, когда Эвальд все с большим трудом поднимался после каждой атаки, Кранц обратился в бегство. Захлопнув за собой ворота дровяного сарая, он запер их. Кранц тяжело дышал. Ему стало страшно. А вдруг брат сошел с ума.

Он пошел в кухню и стал там дожидаться возвращения матери с работы. Сам он побоялся открыть ворота сарая. Мать сразу догадалась, что братья опять повздорили. Она вышла во двор, чтобы выпустить Эвальда из сарая. Но то, что она вынесла на руках, было беспомощным комком, время от времени издававшим слабые стоны.

Склонившись теперь над братом, который что-то бормотал в бреду, Кранц спрашивал себя, действительно ли ему так нужно было это место в сарае. Он до сих пор чувствовал в себе тогдашнюю детскую гордость — что он такой ловкий, прилежный, необходимый и незаменимый. Гордость от сознания, что он нечто большее, чем был на самом деле, что он старше и куда важнее. Одиннадцатилетний мальчонка, который держался как взрослый, который жаждал похвалы и которому ее всегда не хватало.

Вымой руки, ешь быстрее, этого тебе еще не понять, это тебе знать незачем. Ну и паршивец же был этот мальчишка, думал о себе теперь Кранц. Он всеми способами добивался похвалы взрослых. Умный не по годам, он все всегда знал лучше других, и, уж конечно, лучше, чем младший брат, умело использовал брата и оттеснял его на второй план в материнских глазах. Но самое главное: оттеснял его на второй план, чтобы самому быть на первом.

Что бы они делали без него? Они пропали бы, оказались бы в безвыходном положении; этот маленький паршивец хорошо знал, что мать не могла позволить себе такого — предпочесть младшего брата. Даже одинаково относиться к ним она не могла позволить себе. Она не могла себе позволить и еще одного — портить с ним отношения.

— Температура упала, — сказал Кранц матери. — Он проснулся, ты можешь сейчас подняться к нему.

Он видел, что она медлит.

— Ты должна подняться к нему, — тихо сказал он.

Мать никогда особенно не любила своего младшего.

Раньше, может быть, когда еще был жив отец, когда в доме был мужчина. Она никогда не задавалась вопросом, откуда у младшего эта задиристость, подумал Кранц, эта жестокость и хитрость. Постоянные ссоры между братьями она считала обычным делом. У братьев всегда так, думала она. Со временем младший стал и в самом деле таким, каким она всегда его считала: ленивым, задиристым, хвастливым. Тут уж и вправду нельзя было понять, как это он постоянно нападает на брата. Тут и в самом деле получалось, что он начинал первым. И был всегда не прав. И вечно лез в ссору. И нарушал спокойствие в доме.

Ему стало жаль мать, когда она с трудом поднималась наверх.

Взаимная ненависть братьев приобрела новый оттенок, когда Кранц ударился в политику, когда старый Бэк вовлек его в партию, когда он начал много читать. Здесь, «на горе», само собой разумелось, что они ненавидят Цандера и ему подобных. Между ними и теми была пропасть, и борьбу они вели не на жизнь, а на смерть. Для этого им, «на горе», не обязательно было читать Маркса. И когда Кранц с помощью слов, только что вычитанных из книг, пытался сломить мрачное, бессознательное сопротивление брата, это тоже воспринималось Эвальдом как умничанье, как новая форма главенства над ним.

А может, мы и правда пользовались тогда марксизмом, как учитель катехизисом, думал Кранц. Да не будет у тебя других богов пред лицем моим[38]. А что это означало по сути?

Понятно, что его брат защищался. Только теперь уже с насмешкой, с издевкой. За это время он стал выше и сильнее старшего брата.

— Коммунист не пьет, коммунист регулярно моется, коммунист не ходит по бабам, коммунист честен и аккуратен. Эти коммунисты — люди весьма добропорядочные. Такие добропорядочные, что их скоро не отличишь от общей массы. Им, может, стыдно, что они появились на свет, как все остальные люди. Корчат из себя пай-мальчиков, тоже мне умники.

В дом зачастила полиция. Стали поступать извещения то по поводу пьяного дебоша, то по поводу драк. Ни на одной работе он подолгу не задерживался. В тридцать втором, когда Эвальд остался без работы, он уехал из дому и женился. Альвина родила ребенка. Много раз она пыталась уйти от него, укрывалась у них, когда он буйствовал дома. А потом он вступил в штурмовые отряды.

Однажды Кранц, перевязав брата, принес свой бритвенный прибор. Эвальд посмотрел на него враждебно.

— Брось, не надо, — буркнул он.

Но был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

— Я сделаю это охотно, — тихо сказал Кранц.

Кранц никогда не дотрагивался до братниного лица, кроме как в драке кулаком.

А он, наверное, посчитает и это обманом, подумал Кранц, брея брата. Все, что я делаю, он будет теперь считать обманом. И все, что я говорю, попыткой обвести его вокруг пальца.

— Поди к нему, Альвина, — предложил Кранц. — И детей возьми. Он ведь лежит один наверху.

Кранц накричал на доктора Вайдена:

— Должно же вам что-то прийти в голову! Нужно что-то предпринять!

В конце концов Кранц отправился к старухе Фетцер. Старуха дала ему горшочки с отварами, мешочек со смесью трав, бутылку с маслянистой жидкостью янтарного цвета. А позже явилась сама, внимательно осмотрела раны, очаг нагноения. Осматривая раны, она даже сощурилась. Однако и от нее нельзя было добиться никаких прогнозов.

Кранц никак не мог примириться с тем, что брат у него штурмовик.

— С кем ты шагаешь в одном строю? — кричал он. — С бакалейщиками. С сопляками вроде Кеппеля. Такой парень, как ты. А знаешь, кто заплатил за твою форму? Цандер. Тебе и сейчас ничего не приходит в голову? Вы шагаете, а он стоит за шторами и потирает руки.

— Работа и хлеб — вот что мне нужно! — кричал в ответ Эвальд. — А что можете предложить мне вы?

Это был отчаявшийся человек, он не знал, как ему поступить.

А что могли предложить ему они? Борьбу, забастовки, голод и снова борьбу.

Когда же состоялось «взятие власти», как называли это нацисты, Эвальд Кранц получил место в дорожностроительной конторе. Вот так-то. Теперь Эвальд Кранц не пил, честно приносил все заработанные деньги домой. Пока в тридцать четвертом году Гитлер не устранил Рёма. Тут Кранц заметил, что его брат попался на удочку коричневых всерьез. Эвальд искренне верил, что в государстве маляра-ефрейтора пролетарий будет пользоваться влиянием.

Эвальд снова начал пить, на этот раз с сознанием собственной вины. Опять начались стычки с Альвиной, правда больше по мелочам. Когда Кранц услышал, что его брат, бывший штурмовик, отказывается вступать в нацистскую партию, он не мог удержаться от смеха. Но он понимал брата, когда тот показывал на новые автострады, на Дом для молодежи, на недавно построенный детский сад. Он понимал, что брату нужно оправдание. И подавлял в себе желание спросить: а когда тебе в последний раз повышали заработную плату?

Кранц подавлял в себе желание спросить брата о многом. Брат начал навещать мать, внезапно появлялся он к дверях, как-то неуклюже тянулся за стулом, смущенно молчал, справлялся о ее ревматизме, уходил так же неожиданно, как и приходил. Случалось, братья сталкивались друг с другом. Тогда они старались говорить только о чем-нибудь безобидном. Лишь однажды, во время Судетского кризиса, Кранц не удержался, сказал, что тот, кто выбрал Гитлера, выбрал войну.

— Тоже мне умник! — заорал Эвальд. — Ты ведь у нас умник!

Впрочем, матери легко удалось погасить спор. Желания спорить ни у того, ни у другого не было. У Кранца замечание это просто сорвалось с языка.

Страна стремительно приближалась к войне. Остановить этот процесс было невозможно, и, когда Эвальда Кранца призвали в вермахт, он ушел в мрачной решимости, так, будто теперь должно было что-то наконец разъясниться.

— Ну, как его дела? — справился Кранц у старухи Фетцер.

Та что-то удовлетворенно пробормотала. Края раны начали очищаться, температура понизилась. Она не говорила, из чего состояло варево в ее горшочках, то вонючее, а то благоухающее, которым они либо смазывали раны, либо пропитывали марлевую подушечку.

— Я снимаю с себя ответственность, — заявил доктор Вайден. — Не исключено, однако, что это поможет.

Это помогло. Это явно помогло. Температура упала, и если Эвальд Кранц не спал, то спокойно лежал в подушках, и дочка читала ему вслух.

Стоял февраль, уже несколько дней шел снег, и дом был пуст. Улли поступил в ученье, Фредди и Герман тоже ушли из школы. Одиннадцатый класс наконец-то перестал внушать фройляйн Вайхман ужас.

С приближением зимы дом Хаупта пустел все быстрее. Высокие, просторные комнаты практически невозможно было протопить тем небольшим количеством дров, которое им давали. Комнаты так и оставались пустыми, с тех пор как их покинули. В промерзшем доме Вернер и Георг сами теперь казались незваными гостями, чужими друг другу людьми. Время от времени наверх к Георгу доносились фортепьянные аккорды или звуки виолончели. Вот уже несколько дней шел снег. Сначала он шел час-другой в день, а теперь падал беспрерывно — ровно, усыпляюще кружились снежинки за окнами. В деревне становилось все тише.

На письменном столе Георга лежал лист бумаги. На нем было написано: «Дорогая мама…» И указана дата. Трехдневной давности. Как-то вечером Георг зашел к брату.

— Дай мне ее адрес, — выпалил он.

Хаупт сразу понял, кого он имеет в виду.

Дело было в начале декабря сорок четвертого года, вскоре после того, как Шарлотта познакомилась с Пельцом. Георг сошел с лестницы вниз, а мать шла с подносом, на котором стояли кофейные чашки, в музыкальный салон. Из открытой двери до них доносились голоса и смех. Тетя Бетти опять пригласила своих солдат. На какое-то мгновение Георг и его мать застыли друг против друга.

— Как ты выглядишь? — буркнул Георг.

— А как я должна выглядеть? — удивилась Шарлотта Хаупт.

На ней было платье, которое она надевала довольно часто, чуть-чуть открывающее шею и плечи, собственно говоря, это было летнее платье, но ничего необычного в нем не было.

— Ну так что во мне такого? — продолжала Шарлотта Хаупт.

Георг резко повернулся к ней спиной. И вышел из дому с таким видом, будто был ужасно оскорблен.

Но как же он на меня посмотрел, подумала Шарлотта Хаупт. Среди общего смеха в музыкальном салоне выделялся голос Бетти. Она снова была в прекрасной форме. Шарлотте вдруг показалось, что она больше ни за что не сможет войти в салон. Мужа она в то время видела редко, а когда они встречались, он, проведя пальцем по мебели, совал ей палец под нос, суп ему казался то пересоленным, то недосоленным, он бродил по дому с таким видом, будто хотел разнести все вдребезги. Она теперь часто стояла у окна и теребила носовой платок, глядя на улицу невидящими глазами. А Бетти смеялась, и порой казалось, что она, окружая себя всеми этими мужчинами, издевается над собой. Иной раз Шарлотта думала, что виновата во всем только та, что сидит наверху, эта Штайн, порой Шарлотта словно чувствовала сквозь потолок, как та давит ей на затылок, этакая черная злая масса.

Но это же ерунда, убеждала она сама себя.

Луиза Штайн почти не спускалась вниз, точно она тоже что-то почувствовала.

Однажды Шарлотта проходила мимо церкви. Она услышала звуки органа и вошла внутрь. Церковь была пуста. Пельц импровизировал. Никогда еще не слышала она более смиренной музыки. И как только она поняла, что не боится его, ей стало страшно. Но что же предшествовало этому?

Георг тогда не мог еще ничего знать о Пельце. Но он говорил с ней так, подумала она вдруг, будто он уже все знал. Выходит, было что-то такое в ней самой, что изменилось?

Жил-был человек, однажды ночью он выпрыгнул из тюремной башни Зиммерна. Он прыгнул с большой высоты и, упав в заросли ежевики, громко закричал от боли. Когда же к нему снова вернулось сознание, он ощупал правую ногу — ему показалось, что она сломана. Но в запасе у него было всего полчаса, через полчаса сменятся часовые, и тогда его начнут искать с собаками. Он попробовал ступить на больную ногу, но от этого у него потемнело в глазах, и пришлось ему ползти.

В лунном свете лес стоял черной стеной. Найдя шест для хмеля, он обломал его по своему росту и воспользовался им как костылем. Теперь дело пошло быстрее. Ему нужно было добраться до леса. Когда кустарник за его спиной сомкнулся, он на мгновение перевел дух. Правую подмышку он уже растер. Позади он услышал лай собак, но лес поглотил его, как вода рыбу. Он двигался почти бесшумно.

Когда занялся рассвет, он увидел перед собой заросли ежевики и, опустившись на колени, пополз в гущу. Лежа на животе, он словно ввинчивался в колючий кустарник, пока не убедился, что собаке сюда не пробраться. Около полудня он проснулся. Жуки ползали через него, шуршали мыши, солнце палило. Он слышал, как живет своей жизнью лес, и время от времени шелестели на ветру деревья. Он не шевелился. По августовскому небу плыли облака.

Когда начало смеркаться, он выполз из своего убежища. Продолжалось это едва не целый час. Сначала он не мог сдержать крик, потом зажал зубами кусок дерева. Когда же наконец выполз, то был весь в холодном поту. Но снова сунул костыль под мышку, где была уже сплошная рана. В эту ночь он добрался до леса, что у Апертской мельницы, неподалеку от Гельвайлера.

Нога у него распухла, стала бесформенной, его лихорадило, и он лежал без сна под кустом орешника, голодный, и чувствовал, как утекают его последние силы, точно вода, и понимал, что следующая ночь будет для него самой трудной, что она будет решающей.

Шесть раз удавалось им ловить его до сих пор. В тысяча семьсот семьдесят пятом году, когда ему было семнадцать. Получил он двадцать пять палочных ударов по распоряжению надзирающего за нищими полицейского Арлофа на рыночной площади в Кирне за воровство. Тысяча семьсот девяносто шестой: участие в ограблении французского продовольственного транспорта в Ибёне, неподалеку от Кройцнаха. Арест, бегство по дороге в тюрьму. В том же году арест в районе Кирна за кражу ягненка. Побег из тюрьмы. В том же году четвертый арест неподалеку от Цюша. И снова побег по дороге в тюрьму. Тысяча семьсот девяносто восьмой: арест на Вайденской мельнице, отправка в тюрьму в Херштайне, бегство из камеры, схвачен и доставлен в кандалах в Оберштайн, четырнадцатого июля переведен в Саарбрюккен, куда доставлен семнадцатого июля, в следующую ночь — новый побег. Двадцать четвертого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года арест в Шнаппенбахе. Переведен в Зиммерн. Девятнадцатого августа он бежал.

Господа с часовыми цепочками на животе и с мешками государственных денег, которые он с таким удовольствием у них изымал, оказались перед загадкой. Он мог бы разрешить ее. Их ошибка была в том, что его охрану они доверяли таким же, как он. И сползая на коленях по склону Лютцельзона, питаясь щавелем, лисичками и ежевикой, давно уже не ощущая ноги, борясь с усталостью, и физической, и нервной, которая проявлялась в том, что мысль доползти до ближайшего домика лесника и провести следующие десять лет в тюремном подвале казалась все более соблазнительной, он знал, что его люди смотрят на него в этот момент. Он слышал торжествующий шепот, которым они передавали друг другу рассказ о его бегстве, видел, как ликующе похлопывали они себя по ляжкам в пивных, видел, как они смотрели полицейским в глаза, словно испытывая гордость за собственного сына. И он знал, что продержись он эту ночь, так больше уже никогда никого не нужно будет ему бояться в Хунсрюке.

Утром он добрался до мельницы в березовой роще, в долине Ханненбаха. Мельник с женой накормили его, и он пополз дальше, в Зоншид. Зоншид бурлил. Там ему дали лошадь. И он поскакал в Беренбах к Нагелю, живодеру и костоправу, старинному своему учителю. Нагель вправил ему ногу и дал с собою свою знаменитую мазь. Он поскакал назад в Зоншид, чтобы там долечиться. Но, въезжая в город, он уже не был грабителем Иоганнесом Бюклером, он был убийцей.

С тех пор он прожил еще четыре года. Когда двадцать первого ноября тысяча восемьсот третьего года ему отрубили голову в Майнце, собралось тридцать тысяч человек. Казнили непросто какого-то преступника. Казнили надежду, немыслимую, безумную надежду на власть, которая будет принадлежать не господам во фраках и котелках, но простому человеку в рабочей блузе, на власть веселую, власть смеющуюся и добродушную.

Террористические нацистские группы, преимущественно из молодежи, действовавшие в последние дни войны и после разгрома фашистской Германии. — Здесь и далее примечания переводчика.

«Западный вал», «Линия Зигфрида» — система укреплений вдоль западной границы фашистской Германии.

Немец (англ., воен. жаргон).

Немцы (англ., воен. жаргон).

Хорошо (англ.).

Удачи вам (англ.).

Чего же вы ждете? (англ.).

Демократия, свобода, независимость, конституция (англ.).

Популярная песенка 40-х годов.

Манера исполнения, свойственная джазу.

«Будьте ласковы ко мне» (англ.) — джазовая композиция Дж. Гершвина.

Перевод Г. Ратгауза.

Рабочий район в западной части Берлина.

Доброе утро, сэр (англ.).

Перевод Г. Ратгауза.

Моргентау, Генри (1891–1967) — министр финансов США в 1934–1945 гг., в 1941 году выдвинул план послевоенного расчленения и децентрализации Германии, «интернационализации» Рурской области.

Кнаппертсбуш, Ганс (1888–1965) — известный немецкий дирижер. В 1934 году нацисты сняли его с поста директора Мюнхенского оперного театра.

Бикс Бейдербек (наст. имя Леон Бисмарк, 1903–1931) — американский джазовый музыкант, корнетист.

«Культуркампф» — наименование мероприятий правительства Бисмарка в Германии семидесятых годов прошлого века, направленных против католической церкви, которая выражала тогда сепаратистские антипрусские тенденции. В начале восьмидесятых годов остались в силе лишь законы 1875 года о гражданском браке и об изгнании иезуитов.

Эта энциклика папы Льва XIII (1891) провозглашала извечность частной собственности и классов, призывала к отказу от классовой борьбы и к созданию клерикальных рабочих организаций, выступала против социализма.

Заочно (лат.).

Уитмен, Уолт. Salut au Monde! — Перевод М. Зенкевича и Н. Банникова.

Уитмен, Уолт. Одного я пою. — Перевод К. Чуковского.

Уитмен, Уолт. О теле электрическом я пою. — Перевод М. Зенкевича.

Уитмен, Уолт. Слышу, поет Америка. — Перевод И. Кашкина.

Xристианско-демократический союз — ведущая партия крупного монополистического капитала в ФРГ.

Погром в ночь на 9 ноября 1938 года, послуживший началом массового уничтожения евреев в фашистской Германии.

Георге, Стефан (1868–1933) — немецкий поэт-символист.

Шеффель, Йозеф Виктор (1826–1886) — немецкий писатель, представитель так называемого «поэтического реализма».

Новелла швейцарского писателя Готфрида Келлера (1819–1890).

Торо, Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и философ.

Демобилизован (англ.).

Слова популярной английской песенки 40-х годов «Чай для двоих».

Журнал прогрессивного направления, издававшийся писателями А. Андершем и Г. В. Рихтером.

Перевоспитание (англ.).

Шумахер, Курт (1895–1952) — председатель социал-демократической партии (в Западной Германии) с 1946 года, противник объединения коммунистов и социал-демократов, выступал с позиции антикоммунизма.

Немецкая актриса.

Библия. Вторая книга Моисеева. Исход, 20, 3.

Удовольствие (англ.).

Повторение (итал.).

Пожалуйста, продолжайте, я не хотел вам мешать (англ.).

С жаром, с воодушевлением (итал.).

Замечательно (англ.).

Меня тошнит (англ.).

Но это же великолепно. Совершенно изумительно (англ.).

Шикарно. Роскошно. В самом деле (англ.).

Вы потрясающе выглядите (англ.).

Популярная эстрадная песенка 40—50-х годов, исполнявшаяся обычно сестрами Берри.

Спортивный клуб, объединяющий ряд колледжей Новой Англии.

Это была роскошная вечеринка (англ.).

Христианско-социальный союз — буржуазная партия в ФРГ, основана в 1945 году. Выражает интересы наиболее реакционных кругов монополистического капитала.

Бараки, лачуги (франц.).

Выпускник кадетского корпуса.

«Бедный Генрих» — поэма средневекового немецкого поэта-миннезингера Гартмана фон Ауэ (ок. 1168 — после 1210).

Что бы то ни было, но я боюсь данайцев, дары приносящих (лат.) — цитата из «Энеиды» Вергилия. Слова, произнесенные жрецом Лаокооном, призвавшим своих сограждан остерегаться деревянного коня, оставленного у стен Трои данайцами.

Покровитель охотников.

Карден, Пьер — известный французский модельер.

Очень мило (англ.).

Очень мило. Сколько? (англ.)

Поговорим позже (англ.).

Большое спасибо (англ.).

Слава Аллаху, Властелину миров, Милостивому, Милосердному (арабск.).

Мамочка (англ.).

Саммерхилл — одна из наиболее известных в Англии педоцентрических школ совместного обучения.

Немецкое название чешского города Брно.