Сорок лет прошло с тех пор, как группа молодых ученых во главе с Деннисом Медоузом наделала много шума своим докладом «Пределы роста», и вокруг проблемы роста поднялась новая волна дебатов. Увы, мы нередко становимся свидетелями подобных шизофренических явлений: в газетных статьях, на конференциях нас призывают «отказаться от безумия роста», а вся Европа громко требует переломить тенденцию экономического спада. Чистая экономия не поможет, она лишь усугубит кризис. Рост — вот волшебное слово, способное разорвать порочный круг долгов и безработицы. Но пока экономическая динамика остается лишь благим пожеланием. Вместо того чтобы дать старт «Новому зеленому курсу», который обеспечил бы лидерство Европейского союза в экономических инновациях, правительства хватаются то за один, то за другой спасительный план. При этом Европа способна снова встать на ноги, только если использует очередной кризис как трамплин для «большого скачка» к более устойчивой политической интеграции и обновлению экономики. У Европы есть все возможности возглавить зеленую промышленную революцию. От этого зависит благосостояние будущих поколений, а также роль, которую будет играть Европа в мире.

С учетом роста населения Земли со всеми его проблемами, желаниями, планами мечту об обществе за пределами роста можно назвать бегством от реальности. Может, для старой Европы и заманчива перспектива погрузиться в состояние созерцательного покоя, выбыв из глобального соревнования, но в глазах остального мира она в таком случае утратит всякое значение. Европейцы довольно скоро осознают, что общество за пределами роста вовсе не идиллия, а арена социальных драм и борьбы за передел собственности. Греция уже переживает этот кошмар. Однако еще более далека от реальности мысль о том, что мы сможем вернуться к ресурсоориентированной модели развития экономики прошедшего тысячелетия. Это радикальная недооценка надвигающегося экологического кризиса. Изменение климата, сокращение пахотных земель, угроза нехватки воды в густонаселенных регионах — наглядные признаки саморазрушения прежнего экономического уклада. Мы вот-вот превысим допустимую нагрузку на важнейшие экосистемы. При нынешнем положении дел их ждет серьезная деформация.

Но если инерция лишает будущие поколения шансов на выживание, а призыв к самоограничению не дает результатов, то что же может послужить альтернативой? Книга и пытается дать ответ на этот вопрос. Нам нужен прорыв в экологический Модерн, который, не отказываясь от идеи прогресса, сформулирует ее по-новому — как историю коэволюции человека и природы, ведь природный потенциал отнюдь не исчерпан. Нынешний кризис вовсе не означает закат научно-технической цивилизации, скорее это переход от промышленной эры, основанной на использовании ископаемого топлива, к экологическому способу производства, контуры которого уже различимы. Главным источником энергии становится солнце. Европейская сеть возобновляемых источников энергии дает экологически чистое электричество и тепло. Здания становятся мини-электростанциями, которые производят больше энергии, чем потребляют. Мы передвигаемся по городу, пересаживаясь с общественного транспорта на велосипеды и электромобили, которые при необходимости можно взять напрокат, а затем вернуть на стоянку. Электробатареи одновременно служат аккумуляторами, которые накапливают энергию и по потребности ее отдают. Уменьшение размеров производимой техники снижает расход материалов: компьютеры, оборудование, моторы становятся меньше, легче и эффективнее. Комплексные производственные цепочки гарантируют оптимальное потребление природных ресурсов. В замкнутых биологических и технических циклах отходы вторично перерабатываются. При разработке продукции определяющим фактором становится их энергоэффективность и возможность вторичного использования. Ультрафильтрационные установки превращают сточную воду в питьевую. Вокруг городов возникают агропромышленные центры, сочетающие в замкнутых циклах садоводство и животноводство, вторичную переработку сырья и производство энергии. Часть продуктов питания поступает в город. На старых заводах, в вертикальных теплицах, на крышах-огородах круглый год выращивают овощи, фрукты, грибы. Выделяющееся в ходе производственного процесса тепло и диоксид углерода используются в теплицах и для выращивания водорослей. Рекультивация земель, современные замкнутые производственные циклы, усовершенствованное растениеводство позволяют добиваться перманентного роста аграрной продукции. Биотехнология (технологическое использование биологических процессов и ресурсов) становится одной из ведущих научных дисциплин. Искусственный фотосинтез позволяет преобразовывать солнечный свет, воду и углекислый газ в синтетическое топливо. В биореакторах производят химикаты из органических отбросов и целлюлозы. Экономика включается в природный процесс круговорота веществ.

Наша планета не статичная величина, не узко ограниченное жизненное пространство, а динамичная система, полная не открытых еще возможностей. Осмысленный рост означает рост в союзе с природой.

Вышеизложенные взгляды у нас в стране либо чужды, либо подозрительны. Тот, кто делает ставку на новые изобретения и инновации, рискует навлечь на себя упрек в слепой вере в технику. Нам милее фатализм: последние 150 лет стремительного роста были, дескать, уникальным периодом, его невозможно продлить, его завоевания не могут заимствовать другие континенты. Основой благосостояния индустриальных стран является хищническое отношение к природе. Дальнейший рост и стабильность несовместимы. Открытые месторождения топливных ресурсов иссякают. Праздник близится к концу. Стабильной можно назвать только жизнь бедняков в развивающихся странах. Если они попытаются достигнуть нашего уровня благосостояния, планету ждет окончательный коллапс. Наш образ жизни не поддается глобализации. Поэтому нужно радикально ограничить запросы. Не сделаем этого добровольно — кризисы и катастрофы непременно опустят цивилизацию на приемлемый для природы уровень.

Я не разделяю эти убеждения. Однако никто не может гарантировать, что мрачные прогнозы не реализуются. Невзирая ни на какие климатические конференции и договоры о намерениях, в 2012 г. был поставлен новый мировой рекорд по выбросам парниковых газов. Если мы будем продолжать в том же духе, изменение климата примет угрожающие масштабы. В драматическом противостоянии сошлись инновации и катаклизмы. Чтобы выиграть, нам нужна самая настоящая зеленая революция. Тут не может быть никакого «бизнес-плана», от А до Я расписывающего, что делать дальше. Любая революция — поиск, который неизвестно чем закончится. Правда, мы должны понимать, в каком направлении двигаться: открывать новые земли или составлять план отступления. Нам предстоит новая эра грюндерства или придется просто справедливо распределить то немногое, что останется? Это совершенно разные вещи, совершенно разные задачи. То, какую песню мы запоем, определит вектор развития и выбор союзников.

После того как в 2008 г. лопнул финансовый мыльный пузырь, в моду вошел культур-пессимизм. Ничего удивительного. Мы это уже проходили[1]. Уверенность уступает место сомнениям. Средние слои охватывает страх перед будущим. Большинство немцев уже не верит, что их дети будут жить лучше. Перемещение центра мировой экономики в Тихоокеанский регион усиливает ощущение, что Европа катится вниз. Критика капитализма слева[2] смыкается с неприятием общества потребления, присущим консерватизму. Однако, считая расколы и напряжение в обществе симптомами финального кризиса «общества роста», мы упускаем из виду, что кризисы служат катализатором модернизации капитализма. Так, социальное государство возникло как реакция на массовую нищету и подъем рабочего движения, «Новый курс» Рузвельта был ответом на Великую депрессию начала 1930-х гг., социальную демократию породили опустошения национал-социализма и войны.

Сегодня мы стоим на пороге очередной крупной трансформации, которая коснется нескольких измерений:

• Глобализация переходит на новую ступень, вторгаясь в самые отдаленные уголки земного шара. Новые технологии, идеи, движения, новый образ жизни становятся глобальными. Конфликт между традицией и Модерном заметен во всех культурах, на всех континентах.

• Экономическая динамика перемещается с трансатлантической на тихоокеанскую ось. Старые промышленные страны утрачивают монополию на высококачественную продукцию и технологии, новые индустриальные страны сразу вступают в эру высоких технологий.

• В ходе стремительного подъема бывших стран третьего мира миллиарды бедняков превращаются в средний слой. То, что прежде считалось «западным образом жизни», становится обычным для мирового среднего класса. При этом потребление природных ресурсов растет.

• Невзирая на стремление государств установить твердый контроль на границах, глобальная мобильность капитала и товаров сопровождается повышением человеческой мобильности. Возникает новая транснациональная элита.

• Современные коммуникационные технологии сжимают пространство и время, открывая возможности для всемирной кооперации в невиданном ранее объеме и темпе. Это касается как коммерческих предприятий, так и организаций гражданского общества.

• Дигитальный мир, единый глобальный поток информации, образов, мыслей обретает собственную реальность, оказывающую обратное воздействие на параллельный материальный мир. Виртуальный и реальный миры наслаиваются друг на друга.

• Стремительно повышается уровень понимания происходящих в мире процессов. Никогда еще на Земле не было такого количества ученых. Скорость внедрения инноваций возрастает. Потенциально доступ к дигитализированным знаниям имеет каждый. Важнейшим ресурсом становится образование.

• В условиях открытости происходит процесс конвергенции естествознания с нейронауками, информатикой, генетикой и биотехнологией. Границы между биологией и технологией стираются. Люди творят природу[3].

• Конфликт между стремительным ростом мировой экономики и перегрузками, которым подвергаются важнейшие экосистемы, ведет к синтезу экологии и экономики: хищническое отношение к природе перерождается в кооперацию с ней, мы переходим от ископаемых к возобновляемым источникам энергии, от линейной производственной цепочки к замкнутым циклам, от максимизации результатов к оптимизации процессов.

• По примеру Договора об Антарктике международное сообщество берет под контроль общее наследие — транснациональные экосистемы, без которых немыслима человеческая цивилизация. Пример того, как коллективные обязательства могут предотвратить надвигающуюся угрозу, дает Монреальский протокол по веществам, разрушающим озоновый слой.

Для мира, в котором скоро будет жить 9 млрд человек, призыв «Назад к природе!» нереализуем. Для этого нас слишком много, и мы слишком активны. Человек уже давно перерос стадию «естественного» образа жизни. Долгий исторический путь привел нас к антропозою — веку, когда люди оказывают значительное влияние на облик Земли. О начале антропозойской эры говорил уже итальянский геолог Антонио Стоппани в 1873 г.: люди как новая сила Земли по могуществу и универсальности в состоянии потягаться с мощью природы. На рубеже XX–XXI веков эту мысль подхватил Пауль Крутцен, получивший Нобелевскую премию по химии за исследования озоновых дыр в атмосфере. В статье «Геология человечества», опубликованной в 2002 г. в научном журнале Nature, он кратко описал усиливающееся воздействие человека на биофизический мир[4]. Ученый предлагает отсчитывать новую эру с изобретения паровой машины Джеймса Уатта (1784 г.). С тех пор человек начал изменять климат Земли, выбрасывая в атмосферу углекислый газ. Так закончились 10 000 лет стабильного климата, когда температуры колебались в незначительных пределах шкалы Цельсия. Ответственность за то, что человечеству на пути к стабильности окружающей среды придется пройти еще один кризисный период, Крутцен возлагает на ученых и инженеров.

На планете почти не осталось уголков, где не ощущалось бы влияние человека. Значительная часть земной поверхности сформирована человеком. Первозданной природу можно считать в лучшем случае на одной четвертой части Земли, это прежде всего вечные льды и гигантские пустыни. Мы оказываем воздействие на моря, на животный и растительный мир, на плодородие почв и круговорот воды. Даже климат и озоновый слой Земли уже не являются чисто природными феноменами. Историю человечества можно читать как историю экспансии мира людей в мир природы. Сразу же после изгнания из рая человек принялся менять топографию планеты. Тварь превратилась в творца, став деятельной силой эволюции. Начало этому процессу положили уже самые ранние формы земледелия и одомашнивания диких животных. С усовершенствованием техники, при помощи которой человек покорял природу, все заметнее становились оставляемые этой техникой следы. Мы валили леса, регулировали поступление воды в реки, отвоевывали у морей новые пространства для сельскохозяйственных и жилищных нужд, прокладывали железные дороги, каналы и трассы. Поселения превратились в города, чащобы — в культурный ландшафт. Появились новые виды животных и сорта растений, а множество других исчезли безвозвратно. Современная генетика лишь очередной этап на долгом пути изменения нашей окружающей среды и самого человека. Размываются границы между природой и культурой, цивилизация и биосфера сливаются в одну архисложную систему. В своей книге «Эра человека» популяризатор науки Кристиан Швегерль обобщил научные данные о новой эре в истории Земли. Он цитирует американских географов Джонатана Фоли, Навина Раманкутти и Эрла Эллиса, которые рекомендуют изменить традиционный угол зрения: «Считать Землю природной экосистемой, которой управляет человек, уже нельзя». Она превратилась в некую «гуманосистему со встроенными природными экосистемами». В антропозое вопрос стоит уже не о сохранении природы, а о стабильном хозяйствовании в биосфере[5].

Каждый новый шаг в преобразовании природы сопровождали страхи. Угроза, исходящая от человеческой спеси, печаль по утратам, которые несет с собой прогресс, предчувствие, что мы можем угодить в стремительный водоворот, в котором потеряем самих себя, стенания о том, что любое богатство лишь иллюзия, — все это придумали не экологи, эти чувства преследовали человека всякий раз при очередном преодолении границ: от строительства Вавилонской башни до изобретения паровоза. «И в разрушенье сам, как все, придешь», — финальный комментарий Мефистофеля к неуемной деятельности Фауста. Для Гёте денежная экономика, промышленность, обуздание природы — путь к гибели. Насилием укрощенные стихии мощнее любого инженерного искусства. Примерно в то же время из-под пера Мэри Шелли вышел роман ужасов «Франкенштейн. Современный Прометей». Автор уже в названии уравнивает своего трагического героя с древним мятежником, давшим человечеству огонь и восставшим против богов, которому пришлось жестоко поплатиться за свою дерзновенность. Франкенштейн также взбунтовался против божественного миропорядка, сотворив человекоподобное существо. Создание собственного гения привело Франкенштейна в ужас, но было уже слишком поздно. Злосчастное творение вышло из-под контроля творца и стало чудовищем, обратившимся против людей. В самом начале «научно-технической революции» Гёте и Шелли угадали всю ее неоднозначность[6]. У них можно найти все главные пункты критики прогресса, ставшие сегодня практически общим местом, — от безостановочного ускорения жизни до иллюзии беспредельного роста. Красной нитью проходит предупреждение об опасности «мании реализуемости», способной привести человека к мысли, что он подобен богам, которым все подвластно и все позволено. Сохраняет свою актуальность и тема «ученика чародея»[7], который уже не в силах избавиться от вызванных им духов.

Отграничение или ограничение — споры об этих понятиях идут с античных времен. Тут и в самом деле существует диалектическое единство. Без границ немыслима ни частная, ни общественная жизнь. Однако история цивилизации представляет собой беспрерывное преодоление культурных, технических, природных границ. Легко заметить, что извечная дилемма играет немалую роль и в нынешних дебатах вокруг генетики и синтетической биологии. Манифест «Пределы роста» — классический текст современного экологического движения, оказавший влияние на мышление целого поколения. Выражение стало крылатым. Компьютерные расчеты исследовательской группы во главе с Деннисом Медоузом вроде бы неопровержимо доказали, что дальнейший рост экономики в недалеком будущем приведет к экологическому коллапсу. Если мы добровольно не притормозим, стремительное загрязнение окружающей среды и истощение природных ресурсов приведут к спаду производства и потребления. Земля утратит равновесие, опустошительные кризисы, вызванные нехваткой ресурсов, выкосят население. Мысль жесткая и ясная: эра экспансии человечества подходит к концу. Самоограничение или гибель — tertium non datur[8]. Позиция, собственно, не нова. Еще английский богослов и экономист Томас Мальтус, современник Гёте и Шелли, предсказывал страшный голод, поскольку рост населения превышает продовольственный потенциал Земли. Когда вышел его «Опыт о законе народонаселения», на Земле жило около 1 млрд человек. Сегодня нас 7 млрд. Продолжительность жизни возросла более чем вдвое, а уровень жизни нынешнего среднего слоя заставил бы побледнеть от зависти тогдашнюю аристократию. Хотя в реальности не менее 1 млрд человек голодает. Однако недоедают они не из-за нехватки сельскохозяйственной продукции. Проблема голода — это проблема бедности и одновременно расточительства: слишком много злаков уходит на корма, слишком много потерь на пути от поля до потребителя.

Якобы жесткие границы роста оказались подвижны. Их могут раздвинуть изобретательский гений, наука, техника — прометеевы силы. Дав право голоса беднякам, создав профсоюзы, введя свободу слова, свой вклад в преодоление нищеты не в последнюю очередь внесла и демократия. Сегодня катализатором экологических перемен стали ученые, передовые предприниматели, международное экологическое движение. Это не залог успеха. В человеческой жизни неразрывно переплетены прогресс и разрушение, обретения и потери, открытия и опасности, что, однако, не является гарантией равновесия. История Модерна не игра с нулевой суммой. Несмотря на все рецидивы и катастрофы, это история прогресса. Ею движут две силы — перманентная научно-техническая революция и расширяющиеся демократические свободы. История техники становится историей прогресса, лишь сочетаясь с демократическими и социальными правами. Право широких масс на участие в экономическом прогрессе приходится постоянно отстаивать, в том числе и сегодня. Уравнительный послевоенный капитализм закончился, и начиная с 1990-х гг. дистанция между богатством и бедностью опять становится заметнее. На верху общественной лестницы богатство растет, а количество работающих бедных (working poor) увеличивается. Реальные доходы огромного большинства остаются прежними или даже сокращаются. Экономический рост уже не воспринимается как «прогресс для всех». Это порождает сомнения в целесообразности всей системы: зачем надрываться в школе, институте, на работе, если до яблочка все равно не дотянуться? Какой смысл в увеличении ВВП, если оно не связано с ростом благосостояния всех? Равенство возможностей и социальный баланс не просто вопрос справедливости. Они необходимы для динамичного развития экономики и политической целесообразности рыночного типа хозяйствования. Экологические инновации не должны отставать от социальной активности граждан. И никакая компенсационная налоговая и социальная политика делу не поможет. Столкнувшись с перекосом в распределении капитала, старая идея о том, что наемные работники должны быть совладельцами произведенного капитала, снова приобретает актуальность. Вместе с тем мы должны определить приоритеты зеленой экономики. Далеко не все «устойчиво», что продается под этой маркой. Переход с нефти на биотопливо? Вроде бы замечательно. Но если производство биогаза и этанола из кукурузы, сои и пальмового масла сокращает объемы продовольственной продукции, способствует эрозии почв и уничтожению влажных тропических лесов, то победа оборачивается поражением[9].

И все-таки, несмотря на все минусы и потери, для огромного большинства плюсы экономического роста несомненны. Продолжительность и уровень жизни миллиардов людей на Земле стремительно выросли. Расширились их возможности самовыражения, личного выбора, повысилась степень свободы. Это связано с экономическим подъемом, неотделимым от индустриальной революции. Несмотря на все мрачные прогнозы, это соображение не утратило своей актуальности и когда глобализация после краха «мировой коммунистической системы» получила новый толчок. Вместе с развитием индустриального Модерна все большее распространение на планете находит и идея прав человека. Повышается уровень образования. Все больше молодых людей едут учиться за границу, Интернет открывает возможности для глобального обмена мыслями и информацией. Однако нельзя поручиться, что история успеха продолжится. Было бы легкомысленно не обращать внимания на предупредительные сигналы, которых в последние годы становится все больше, — от уродливых явлений в финансовой системе до признаков деформации экологической системы. Охота за дефицитными ресурсами привела к новому витку гонки вооружений. Реальна опасность возврата к агрессивной геополитике — особенно в Тихоокеанском регионе. Глобальное сращивание рынков и разбухание финансового сектора ослабляют прочность экосистемы. Мы не намерены закрывать глаза на эту угрозу. Легко (и модно) рисовать будущее мрачными красками. Но разумнее попытаться найти потенциал для выхода на новый этап, к новому типу экологического и социального прогресса, который складывается в период кризиса. Об этом и пойдет речь в книге.

До «большого взрыва» промышленной революции вмешательство человека в окружающую среду имело локальный или региональный характер. Его последствия могли быть довольно серьезны, но диапазон был ограничен. Ситуация изменилась, когда наступила эра ископаемых источников энергии. Уголь и нефть дали мощнейший толчок развитию промышленности, путей сообщения, сельского хозяйства, градостроительства и потребления. К сожалению, возникло одно непредвиденное побочное явление: бесконтрольные выбросы в атмосферу углекислого газа создают парниковый эффект. Повышается температура земной поверхности, тают полярные льды, происходят сбои в геотермальных процессах. Приходит время глобальных кризисов, не только финансовых, но и экологических. Стремительный экономический подъем развивающихся стран, прежде всего Китая, повышает экологические нагрузки. Когда миллиарды людей садятся за руль, пользуются компьютерами, живут в комфортабельных домах, летают на самолетах и поглощают бифштексы, становится предельно ясно, что прежний, ресурсоемкий способ производства не имеет будущего. Мы уже достигли стадии, когда издержки роста, поглощающего природные ресурсы, превышают эффект от роста благосостояния. Вместе с тем сокращение пахотных земель, перерасход питьевой воды, запрограммированное изменение климата не отражены в национальных счетах. Но это не значит, что за них не придется платить. И довольно скоро. Чем раньше мы сменим курс, тем меньше в будущем понизится наше благосостояние.

Чтобы стабилизировать климат, к 2050 г. общемировые выбросы CO₂ нужно сократить наполовину. С этим, собственно, никто не спорит. Споры вызывает вопрос о том, что в связи с этим следует предпринять: нужно ли нам, привилегированному меньшинству, резко сократить запросы в надежде на то, что общества Азии, Африки и Латинской Америки устоят перед соблазнами Модерна? Последовать примеру Диогена с его бочкой, для которого умеренность являлась условием свободы, а стремление к роскоши, карьере, власти, славе лишь другой формой рабства? Заключается ли спасение в героическом отказе от искушений общества потребления, как поступил, например Одиссей, который велел своим спутникам залепить уши воском, а сам, чтобы не погибнуть, подпав под чары сирен, привязал себя к мачте корабля?

Критика экспансивной культуры, в основании которой лежат ускорение и все большая интенсивность жизни, имеет давнюю традицию. Похоже, сегодня она опять входит в моду. На фоне затянувшегося финансового кризиса, эксцессов в финансовой индустрии, утраты уверенности средних слоев и все более жесткого соперничества на мировых рынках растут сомнения в обществе роста. В духе времени — умеренность, надежность и непреходящие ценности, а не алчность, напряжение, риск или деньги. Это та почва, на которой произрастает новая критика роста, во многом повторяющая инвективы 1970-х гг. Спектр мнений широк. Многие полагают, что экономический рост возможен лишь за счет природных основ жизни. Другие считают, что потенциал роста европейских экономик ничтожен, а потому нам лучше настроиться на будущее без роста. Под таким углом зрения рост рассматривается как дорогостоящая фикция, а новый реализм — это благосостояние без роста[10].

Капитализм не имеет имманентных пределов роста. Его суть — перманентная экспансия. Это вступает в противоречие с исконно зеленой мыслью о том, что в ограниченном мире не может быть безграничного роста. Одних в этом экономическом укладе восхищает бесконечный поток новой продукции и потребностей, другим делается не по себе. Их смущает культура успеха любой ценой. Пьянящее чувство восторга от неолиберализма, открывшихся рынков, безудержного обогащения позади. Все больше хочется равновесия между материальным благосостоянием и нематериальными ценностями. Любовь, дружба, порядочность, радость жизни — «The best things in life are free» («Лучшее в жизни бесплатно»). Для многих представителей молодого поколения семья, друзья, свободный выбор сферы деятельности, работа, не лишенная идеалистических устремлений, важнее потребления и карьеры. Они подписываются под замечательными словами Вольфа Бирмана[11]:

На передний план выдвинулось стремление иметь стабильный доход, квалифицированное медицинское обслуживание и поддающееся планированию будущее. Чем глубже мир погружается в кризис, тем больше оборонительные, консервативные ценности превалируют над всеми дерзкими мечтами и планами. Похоже, это не просто мода, а признак более серьезных перемен. Разве не замечательно, что рассуждения вроде «Деньги — это круто» или не менее вульгарное «Жадность — это круто» устарели, что ценности котируются выше быстрого успеха? Замечательно! Поколение моих дочерей уже не делает разницы между моралью в политике и частной жизни. В повседневной жизни они пытаются следовать законам глобальной справедливости. Многие стали вегетарианцами, отстаивают права человека и равенство, придают значение справедливой торговле (fair trade) и не обращают внимания на моду и всевозможные лейблы. Работа, по их мнению, должна не просто приносить доход, но иметь смысл. Молодежь готова трудиться, но не хочет пробиваться наверх любой ценой. Это вселяет надежду.

И все же дебаты о том, как выбраться из ловушки роста, пронизаны какой-то трудноопределимой, но ощутимой усталостью — чувством, что лучшая пора Европы позади. Центр динамики роста переместился в Азию, Китай вот-вот перегонит США, Африка пробуждается от долгой спячки, а Европа жаждет былого величия. «Let it be», да будет так! Нужно уметь проигрывать. Петер Гаувайлер (ХСС) рекомендует Европе вспомнить свои региональные традиции, ратует за ее расчленение на малые государства и советует держаться подальше от мировой торговли. Европейский союз как хор отдельных голосов, подпевающих великанам? Нет уж, спасибо! Мы прекрасно знаем, чем это кончается. Большой оригинал, консерватор Майнхард Мигель говорит об «истощении экспансионистских мыслей, чувств и поступков, которые породили в том числе и евро»[12]. Он резко нападает на бациллу отграничения, жалуется на дефицит безопасности и с каким-то удовлетворением отмечает, что не только Европу, но и добрую половину мира охватила «усталость». Все попытки при помощи кредитных инъекций ввести новый гормон роста суть-де лишь «бесплодные усилия любви»[13]. Европа просто-напросто выдохлась. Ее экономической витальности пришел конец. Сегодня необходимо сохранить дееспособность общества в условиях экономического сокращения. Иными словами, нам нужно организовать отступление, не развалив при этом социальную структуру.

Я согласен с таким диагнозом: Европе бесполезно плестись за старым ростом, т. е. ресурсоемким, с долговым финансированием. Так мы не избежим ни экономического, ни экологического кризиса. Но следует ли из этого, что нам придется окончательно распроститься с ростом? Отнюдь. «Нулевой рост не решает ни одной проблемы, только порождает новые», — констатирует Мартин Йенике, многолетний руководитель исследовательского центра «Экологическая политика» при Берлинском свободном университете[14]. С экологической точки зрения нулевой рост означает лишь, что интенсивность природопользования останется на том же уровне, а это ничего не дает. Призывы вырваться из золотой клетки консюмеризма недальновидны, так как даже не ставят вопроса о способе производства. Критика культуры не в состоянии заменить анализ производственных отношений, тут старик Маркс был прав. Требование отказаться от потребления радикально только с виду. Оно не затрагивает суть экологической трансформации — фундаментальное изменение господствующего способа производства в сельскохозяйственной, энергетической, транспортной и градостроительной сферах. Справедливость этого утверждения станет очевидной, если мы перестанем считать Европу пупом земли, а попробуем окинуть взглядом остальной мир.

Дебаты вокруг общества за пределами роста не учитывают перспективу глобальной динамики роста в ближайшие десятилетия. Будет расти мировая экономика или нет, решается не в Европе. Конечно, Китаю недолго быть мировым локомотивом роста с ежегодными темпами 8–10 %. И тем не менее к 2050 г. темпы глобального роста составят 3 %, скорее даже чуть больше. Об этом позаботятся страны, в которых живут миллиарды людей, главная цель которых на пороге индустриального Модерна — повышение уровня жизни. Они дадут очередной мощный толчок спросу на жилье, продукты питания, товары потребления, транспорт и различные виды услуг. Экономический рост является в основном следствием двух факторов: во-первых, растущих вложений капитала и труда, а во-вторых, научно-технических инноваций, обеспечивающих более высокую производительность. В ближайшие десятилетия не будет недостатка ни в том, ни в другом.

Динамика ослабевает как раз у стареющих обществ Европы и Японии. Но и они, если хотят решить демографические проблемы без значительного снижения уровня благосостояния, поступают правильно, усиленно инвестируя в образование, науку и инновации. В долгосрочной перспективе это лучший способ компенсировать уменьшение потенциала рабочей силы. Останется ли Европа в будущем столь же притягательной для квалифицированных иммигрантов, еще вопрос, поскольку привлекательность других регионов, куда переместился центр активности, также растет. Но и старый континент сохраняет шансы на устойчивый рост. Для этого необходимо увеличить экологические инвестиции в основной капитал, модернизировать инфраструктуру. В динамично развивающейся среде старое оборудование быстрее заменяется новыми, менее ресурсоемкими технологиями, чем на стагнирующих или сокращающихся рынках. Когда падают оборот, доходы, налоговые поступления, сокращается и финансирование модернизации. Хуже быть не может. Мы переживаем первый этап энергетической революции, когда требуются серьезные вложения в строительство ветряных и солнечных электростанций, транснациональных энергосетей, в развитие менее энергоемких технологий. Это касается и транспортного сектора. Новые, экологически чистые средства сообщения и гибкая транспортная система, комбинирующая частный и общественный транспорт, изменят облик наших городов. Сильно отстает по инвестициям сфера санации зданий. Так что речь идет о радикальном обновлении всего технологического комплекса и общественной инфраструктуры, сравнимом с модернизационными скачками эпохи грюндерства конца XIX в. и послевоенного периода. Крупных вложений требует образование, особенно профессиональное, повышение квалификации. Будет расти и качество услуг в сфере здравоохранения. Ввиду смены демографической парадигмы нам придется обращать больше внимания на уход за детьми и престарелыми. Все это предполагает максимально продуктивную экономику.

Что касается частного потребления, то живут в свое удовольствие, не считая денег, очень немного европейцев. Число людей, которые уже не знают, куда тратить имеющиеся средства, не так уж и велико. Даже в зажиточной Германии в 2009 г. у половины домохозяйств после вычета налогов и социальных платежей оставалось менее 1311 евро[15]. Так что страдают они не от избыточной, а скорее от недостаточной покупательной способности. Чем дальше на Восток, тем лучше видно, что огромное большинство европейцев живет вовсе не в постматериальном достатке. О «пресыщении» и говорить не приходится. И это тем более актуально, если взглянуть за пределы Европы. Большинство населения Земли живет сегодня более чем в скромных условиях. Миллиарды человек недоедают, не имеют электричества, водопровода, сносного медицинского обслуживания (при этом к 2050 г. предположительно население Земли вырастет примерно на 2 млрд человек). И экономический рост стимулирует потребности, желания и амбиции этих людей. Речь уже идет не о том, продолжится ли рост мировой экономики, вопрос скорее в том, как он продолжится. Нулевой рост — нереалистичная перспектива, а ввиду масштаба бедности еще и крайне нежелательная. Продолжать в том же духе тоже нельзя. Третий путь, ступить на который и предлагает эта книга, — экологически устойчивый, социально приемлемый рост[16].

Возможно, экономика, базирующаяся на синтезе природы и техники, тоже когда-нибудь достигнет пределов роста. Это вопрос открытый. Возможно, когда-нибудь материальные потребности все большего числа людей уступят место желанию располагать своим временем и максимально раскрыть свой потенциал. Но пока большинство граждан земного шара движется в противоположном направлении. Чтобы стимулировать индустриализацию развивающихся стран, запасов энергии более чем достаточно. Запасы угля и газа достаточно велики. Даже освоенных нефтяных месторождений хватит более чем на 40 лет. Нет недостатка и в металлах, минералах. Если предложение какого-то сырья начнет отставать от спроса, поднимутся цены. А повышение цен в свою очередь приведет к открытию новых месторождений, более эффективному использованию дефицитных веществ и их замене альтернативным сырьем.

Дефицит сырья — не главная проблема экономического роста. Куда более серьезную опасность для Земли представляет безоглядная эксплуатация имеющихся ресурсов. Если будет добыто и утилизировано еще хотя бы 10 % прогнозных запасов угля, нефти и газа, парниковый эффект перешагнет критическую границу глобального потепления (2 °C)[17]. Выброс вредных веществ в атмосферу, однако, не единственная проблема, порождаемая растущими ресурсными потребностями индустриального общества. Как правило, добыча и переработка сырья сопровождаются высоким потреблением энергии, воды и химикатов, оставляя за собой разоренные ландшафты и зараженные грунтовые воды. В развивающихся странах, где общественные институты слабы, а правящие элиты коррумпированы, особенно велика опасность того, что сырьевое богатство может стать проклятием. Вот почему так важно наладить эффективное потребление природных ресурсов, использовать дефицитное сырье в замкнутых циклах и постепенно заменять его экологически чистым. Это касается в первую очередь тех зеленых технологий, где требуются благородные металлы (серебро, платина, палладий) и медь (например, при строительстве ветряных и солнечных электростанций). Параллельно нужно создавать глобальную систему контроля за ресурсами, обладающую максимальной прозрачностью и высокими экологическими и социальными стандартами. При этом огромную роль начинает играть взаимодействие промышленных предприятий, правозащитных и экологических организаций, согласовывающих критерии устойчивого ресурсопотребления и сертифицирующих товары для лучшей ориентации потребителя[18].

Пределы экономического роста определяет выносливость важнейших экосистем — климата, почвы, воды. Наиболее опасным генератором кризиса может стать изменение климата. Если мы не хотим рисковать, нельзя допустить, чтобы содержание CO₂ в атмосфере превысило 400 ррт (parts per million). Более высокие показатели угрожают непредсказуемыми климатическими последствиями. Из этого следует, что атмосфера в состоянии абсорбировать еще 840 млрд тонн углекислого газа. Звучит внушительно, но на самом деле это не так. В 2011 г. общемировые выбросы достигли рекордного показателя 34 млрд т. Если тенденция сохранится, через 25 лет наш «кредит» по CO₂ будет исчерпан. Тогда к концу столетия температура земной поверхности повысится на 4–6 °C. Так что необходимость принятия решительных мер остра как никогда. У нас совсем немного времени, чтобы переломить ситуацию. Без радикального повышения энергоэффективности и перехода с ископаемых источников энергии на возобновляемые это сделать невозможно. Для ускорения процесса необходимо лимитировать выбросы CO₂ и назначить на них цену, заключив соответствующие международные договоры. Параллельно нужно научиться очищать атмосферу от углерода — интенсивным ли лесоразведением, обогащением ли гумуса или использованием углекислого газа в качестве сырья для химической промышленности, — хороши любые способы.

Из данных климатологии вытекает необходимость срочных действий. Они, однако, не говорят нам о том, каким должен быть доступный человечеству объем товаров и услуг, который предотвратит климатический коллапс. Этот квантум в решающей степени зависит от двух динамических факторов: перехода с ископаемых энергоносителей на возобновляемые источники энергии и эффективности использования дефицитных ресурсов. Экономика, базирующаяся на солнечной энергии и биологических циклах, не создает экологических проблем. Пределы роста определяются пределами выносливости биосферы и изобретательским гением человека. Первые лимитированы, второй потенциально безграничен. В долгосрочной перспективе рост экономического благосостояния возможен лишь при условии перехода к менее ресурсоемкому, климатически нейтральному способу производства. Вопрос стоит так: зеленый рост или коллапс? Устойчивый рост возможен лишь в том случае, если нам удастся наладить производство, частично независимое от природопользования.

Включать красный свет Модерну бесперспективно, к тому же крайне нежелательно, поскольку преодолеть бедность, которой еще предостаточно на Земле, посредством простого перераспределения не удастся. Но еще и потому, что призывы к самоограничению слишком быстро приводят к тирании добродетели. Стоит ли стремиться к будущему, где каждому выделен убогий кредит на выбросы и строго ограниченное потребление ресурсов? И что делать, если ветхий Адам (точнее, Ева — в конце концов, именно она нарушила запрет и вкусила плод с древа познания) не готов отказаться от своего стремления к «быстрее, выше, сильнее»? Заставить его принять передовое мировоззрение? Тот, кто полагает, что экологический кризис можно преодолеть, лишь радикально понизив уровень человеческой активности на планете — меньше производить, меньше потреблять, меньше ездить, распространять меньше информации, — закончит введением чрезвычайного экологического положения. Если экология сводится к «ты не имеешь права», она уже проиграла. Большинство людей на Земле лелеет совсем другие мечты. Пока Старая Европа сомневается в себе и поеживается от сквозняков глобализации, они стремятся к завоеваниям современной жизни, которые для большинства из нас давно уже стали естественны. И с этой мечтой они ни за что не расстанутся.

Если развивающиеся страны будут догонять нас, следуя нашему же примеру, это действительно может плохо кончиться. Если в таком обществе, как наше, — с сокращающимся населением и увеличивающейся долей пожилых людей — спрос растет прежде всего на услуги в социальной и культурной сферах, то в странах Юга речь пока идет о вполне конкретных материальных вещах: жилье, продуктах питания, всевозможных товарах потребления. Для иллюстрации величин, о которых идет речь, возьмем китайский автомобильный рынок. В 1990 г. в стране было произведено 509 000 транспортных средств (легковые автомобили, автобусы, грузовики), на рубеже веков — более 2 млн, затем производство резко рвануло вперед. В 2009 г. Китай с большим отрывом вышел в мировые лидеры. В 2011 г. с конвейеров сошло более 18 млн транспортных средств, что примерно в три раза больше, чем в Германии — лидере европейского автопрома. Особенно быстро растет число частных автомобилей. В 2010 г. их было собрано 13,75 млн (в Германии этот показатель — около 3 млн в год). И тем не менее количество машин на душу населения в Китае намного меньше, чем в развитых индустриальных странах. В Германии на 1000 человек приходится чуть больше 500 автомобилей, в Китае — около 77. И опасности, что Китай достигнет германского уровня, нет. В ближайшие десятилетия автомобиль перестанет играть важную роль в крупных городах. Но за пределами метрополий автомобильное сообщение еще имеет гигантский потенциал роста. Китайское правительство предполагает, что к 2020 г. парк автотранспортных средств в стране более чем удвоится и вырастет примерно до 200 млн машин. Быстрыми темпами будет развиваться также воздушное и железнодорожное сообщение. При этом Китай лишь лидирует среди стран Азии, догоняющих Запад. А от Азии пытаются не отставать Латинская Америка и Африка.

Речь сейчас не о том, будет ли возрастать мобильность человека, — это вообще не обсуждается. Важно, насколько ресурсо- и энергоемкими будут транспортные системы и средства ближнего и дальнего сообщения, обслуживающие миллиарды людей. Простое мультиплицирование нынешней транспортной системы стало бы последним ударом по климату. Решить проблему можно, только немедленно взяв курс на климатически нейтральные и менее ресурсоемкие транспортные системы: быстрый и комфортабельный общественный транспорт, электромобили, самолеты, летающие на биокеросине или водороде, удобные для пешеходов и велосипедистов города. Если удастся повысить энергоэффективность транспортной системы в 4 раза (а это не сказки), можно расширить глобальную транспортную сеть вдвое, вдвое же понизив выбросы CO₂. При условии поступления необходимой энергии из возобновляемых источников создание климатически нейтральных транспортных систем реально[19].

О чем нам это говорит? Мы должны помочь обществам, стоящим на пороге Модерна, по возможности перескочить эру ископаемых энергоносителей. В сельских регионах Африки электричество проведено только в 10 % домов. Дефицит энергии — главное препятствие на пути экономического и социального развития. В любом случае энергопотребление континента в ближайшие десятилетия резко возрастет. Вопрос в том, станут ли энергетической базой экономического рывка региона уголь и нефть или ветер и солнце. Пока еще страны Азии, Африки и Латинской Америки имеют возможность строить города, развивать промышленность, энергоснабжение и транспортную систему в режиме максимальной энергоэффективности. Для этого им нужна поддержка деньгами и техникой. Шансы на устойчивый рост возрастут, если богатые промышленные страны первыми пойдут по этому пути. Европа обладает научным, техническим и финансовым потенциалом, для того чтобы разорвать порочный круг, когда экономический рост обрекает окружающую среду на гибель. И в этом мы можем воспользоваться своим положительным опытом. С 1970-х гг. в старых промышленных странах были достигнуты немалые успехи в деле улучшения состояния окружающей среды. Уровень всевозможных вредных веществ резко понизился, «отдохнули» реки и леса, рассеялся городской смог. Опираясь на эти успехи, мы можем двигаться дальше. На следующем этапе необходимо порвать с взаимозависимостью между экономическим ростом, ресурсопотреблением и выбросами CO₂. И не надо говорить, что это невозможно. После падения Берлинской стены экономика ФРГ выросла примерно на треть, а выбросы парниковых газов сократились на 25 %. За этими цифрами стоит значительное повышение эффективности индустриального ресурсопотребления и успешное распространение альтернативных источников энергии.

Опыт Германии говорит о том, что экономический рост может сочетаться с повышением качества окружающей среды и сокращением вредных выбросов. Это самое важное, о чем мы можем рассказать развивающимся странам. Почему бы Европе с ее высоким уровнем услуг и устойчивой продукцией не принять участие в росте мировой экономики? Наша сила в знании и умении, а этого не бывает слишком много. Как распределить плоды роста — другой вопрос. Он решается в ходе дискуссии о справедливом обществе. Последние 20 лет показали, что рост вовсе не гарантия улучшения положения рабочего класса. Но динамичная экономическая среда в любом случае дает больше шансов на социальный рост, чем стагнация. Сказку о росте в условиях безработицы (jobless growth) опровергла сама жизнь, а финансирование социального страхования лишь отражает конъюнктуру. Повышение финансирования социальной сферы из налогов тут не поможет: налоговые сборы тоже зависят от экономического роста. И повышение налогов для «богатых» может эту зависимость лишь ненадолго затушевать.

До сих пор взаимодействие человека и природы сводилось скорее к потреблению природы: чем богаче и мощнее становился мир человека, тем больше беднела природа. Так обстояли дела уже ко времени возникновения первых империй, если не раньше. Добывая материал для строительства городов и флотов, древние греки и римляне хищнически вырубали средиземноморские леса, оставив после себя голые, выжженные солнцем территории. Подобный метод природопользования сохраняется и сегодня: никогда еще потребление природных ресурсов, выбросы парниковых газов, вымирание животных и исчезновение растений не принимали подобных размеров. В то время как производительный капитал промышленных стран растет бешеными темпами, экологические системы, без которых невозможно существование человеческой цивилизации, оказались под угрозой гибели. Убытки «природного капитала» увеличиваются пропорционально растущему материальному богатству[20]. Это не может и не должно продолжаться. Перегрузки, которым подвергаются важнейшие экосистемы, заставляют нас сменить курс. Из-за перенасыщения атмосферы парниковыми газами климат скоро прикажет долго жить. Из-за эрозии и засоления сокращаются пахотные земли, а спрос на продукты питания и аграрное сырье растет. Дефицит воды несет угрозу сельскому хозяйству.

Мы находимся в точке бифуркации: или нам удастся совершить «большой скачок» к устойчивому способу производства, или мир ждут тяжелейшие кризисы. Это не просто вопрос технологий, способов производства и типа продукции. В первую очередь измениться должны отношения между человеком и природой. В будущем нам придется отвечать не только за мир человека, но и за мир природы. В антропозойскую эру политика, предпринимательство и потребление несут ответственность и за устойчивость климата, многообразие видов, защиту Мирового океана, сохранение плодородия почв. Мы должны взять природу под свою защиту. Поэтому политика XXI в. должна стать в буквальном смысле слова геополитикой[21]. Мы должны объявить атмосферу, Мировой океан и Арктику общим наследием, подлежащим совместному контролю. Человечество давно уже миновало стадию, когда Землю можно было не трогать. Сегодня скорее нужно формировать ее по правилам ландшафтного дизайна, который благоустраивает природу, сочетая красоту с пользой. Над этим человек трудился столетиями, в результате чего появились аграрные альпийские ландшафты, рейнские виноградники и тосканские возвышенности — все они были созданы как прекрасные образцы устойчивого ведения хозяйства, направленного на сохранение производственной базы природы. С развитием крупной промышленности возобладала другая точка зрения, согласно которой природа прежде всего ресурс, вроде бы неисчерпаемый источник сырья и свалка для отходов индустриального общества. Экономика все росла, проедая богатства, содержащиеся в почве и лесах, а обратно отдавая отбросы, выхлопные газы и сточные воды. Все свелось к разграблению.

Сегодня на повестке дня стоит очередная смена парадигмы: переход к укладу экономики, функционирующему не наперекор производительным силам природы, а вместе с ними. Наши прежние представления о природе ограничивались мыслью о дефиците природных ресурсов, которые нужно использовать в высшей степени эффективно. Сырье, запасы пресной воды, плодородные земли конечны, природа — сужающийся ареал обитания растущего населения Земли. Вроде бы все так и есть, однако это неполная картина. Основой устойчивой экономики служит не дефицит ресурсов, а фантастическая производительная сила природы, неисчерпаемые возможности эволюции. Мы еще не знаем, чего можно достичь, сочетая творческий потенциал природы с человеческим духом, реализуя синергию био- и ноосферы[22]. Вырисовываются контуры зеленой экономики, для которой характерен продуктивный синтез биологической эволюции и технологий. Ученые, вставшие в авангарде экологической политики, предложили термины, позволяющие понять, о чем идет речь: комплексные технологии (Эрнст Блох), биокибернетика (Фредерик Фестер), революция эффективности (Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер), естественный капитализм (natural capitalism, Эмори и Хантер Ловисы, Поль Хокен). Все они подразумевают не статичное, а динамичное общество, не покорное приспособление к существующему «естественному порядку»[23], а рост вместе с природой.

Главная производительная сила постископаемого общества — солнечная энергия. Сегодня, слыша эти слова, мы думаем в первую очередь о солнечном электричестве, упуская из виду, что преобразование солнечного света в углеводородные соединения делает возможной жизнь на Земле — так возник мир растений и микробов, без которого не могли бы существовать и другие виды. В долгосрочной перспективе фундаментом экологической экономики тоже должен стать фотосинтез — источник основных биологических и химических веществ. Биотехнологии будут главными технологиями XXI в. Новые технологии, материалы, продукция лишь имитируют то, что за миллионы лет «изобрела» эволюция.

Вместе с тем необходимо неустанно повышать эффективность ресурсопотребления. Старый зеленый лозунг «Меньше значит больше» приобретает новое значение: меньше необработанной энергии и сырья — больше благосостояния. Никакого волшебства тут нет. Химическая промышленность уже показала, как можно увеличивать объем продукции, понижая при этом уровень ресурсопотребления. Здесь принцип замкнутых циклов и каскадные схемы потребления сырья и энергии используется больше, чем другие отрасли. Ответ на вопрос, почему немецкая промышленность так прочно держится на мировом рынке, лежит, в частности, в сфере эффективности ресурсопотребления, согласно этой схеме вся зеленая продукция записывается в кре́дит. За последние 20 лет ФРГ продемонстрировала, что высокоразвитая страна может сокращать выбросы CO₂ и при этом не беднеть. Немецкую «энергетическую революцию» можно взять за образец. Многие в мире внимательно следят за тем, как Германия решает проблемы, возникающие в связи с резким повышением доли возобновляемых источников энергии. Если трансформация пройдет успешно, за Германией последуют и другие страны — еще одна причина пройти этот путь до конца.

Экологический дискурс по традиции определяют два громких слова — «опасность» и «границы». Для этого есть немало оснований. Если мы хотим покончить с рутинным «продолжать в том же духе» и встряхнуть общественность, без сигналов тревоги не обойтись. Но от безальтернативного алармизма опускаются руки. Если мы хотим привлечь на свою сторону граждан и предпринимателей, парламенты и правительства, нужно говорить о шансах и потенциале. Разногласия в атомной энергетике — поучительный в этом плане пример. Уже в 1970-е гг. в ФРГ активизировалось антиатомное движение, а чернобыльская авария в апреле 1986 г. наглядно продемонстрировала грозный потенциал атомной энергии. Однако потребовалось еще более 20 лет, чтобы политика распростилась со странной идеей производить водяной пар, используя цепную ядерную реакцию. Едва правительство ФРГ продлило срок эксплуатации атомных электростанций, как грянула Фукусима. Обладая быстрой реакцией, госпожа канцлер развернула ход событий на 180 градусов и одним махом заморозила почти половину немецких АЭС. Протестов со стороны экономики практически не последовало. Никто не кричал, что завтра не будет света. Это стало возможным только потому, что по сравнению с 1986 г. значительно окрепла альтернатива ядерной энергии — энергия из возобновляемых источников. Ветровая и солнечная энергия получила аттестат зрелости. После того как 1 апреля 2000 г. усилиями красно-зеленой коалиции вступил в силу Закон о возобновляемых источниках энергии, возникла целая отрасль, где заняты сотни тысяч людей. Широкие слои приобрели (и сохраняют) убеждение в том, что будущее энергоснабжения за возобновляемыми видами энергии.

Поэтому отказ от ядерной энергии стал не просто оборонительным маневром, а отправной точкой перехода к новой, восхитительной эпохе возобновляемых видов энергии, началом зеленой революции. Четкого ее сценария не существует. Но когда маховик запущен, экологическая революция начинает генерировать собственную динамику. Растет количество изобретений, появляются новые технологии, венчурный капитал вкладывается в новые предприятия, возникают новые рынки. То, что еще вчера было научной фантастикой, сегодня стало реальностью. Кто 30 лет назад мог представить себе мир, в котором мы живем сегодня? После развала Советского Союза и сноса Берлинской стены раскол Европы ушел в историю. Китай стал мировой державой. Немецкая марка перекочевала в музей. Немецкий лес не погиб. В Рейне снова плавает лосось. Дигитальная революция кардинально изменила экономику, политику и повседневность. Германия лидирует в борьбе за энергию ветра и солнца. Арабский мир, долго служивший олицетворением застоя, стал эпицентром бурной политической жизни. Иными словами, будущее нельзя предсказать, базируясь только на событиях настоящего. Мы не можем быть до конца уверены, что «все будет хорошо», но и не должны отказываться от идеи прогресса. Просто необходимо его переосмыслить. Если экологи с присущей им страстностью будут рисовать будущее в черных красках, они ничего не добьются. Публика поохает, покивает и продолжит жить по-старому. Перемены происходят лишь тогда, когда опасности не затмевают надежды на лучшее будущее.

Тот, кто призывает к зеленой промышленной революции, навлекает на себя упрек в обожествлении технологий. Правда, и непримиримые критики цивилизации признают, что совсем без инноваций не обойтись. Но это, по их мнению, сродни ремонтным работам на «Титанике». Менять, дескать, нужно не способ производства, а человека, его привычки, желания, поведение. Из неумеренного Савла должен выйти умеренный Павел. Как ни относиться к подобным проповедям, по трезвом размышлении нельзя не признать, что отказ от потребления не спасет планету. Для этого нас слишком много, и каждый день приходят новые миллионы, алчущие завоеваний Модерна. Уровень индивидуализма, мобильности, комфорта, коммуникаций и плюрализма в современных обществах уже не понизить. Минимизация производства и потребления как политическая программа приведет лишь к авторитарному господству добродетели во имя экологии. Лучше держаться от этого подальше. Предмет экологической политики — перестройка не человека, а индустриального общества.

Так что же, образ жизни не имеет значения и уповать нам следует только на технические инновации? Ни в коем случае. Изменение наших повседневных привычек неразрывно связано с индустриально-технической революцией. Времена безоглядного потребления позади. Нам не уйти от ответственности за последствия наших поступков. Значение имеет не только заявленная цена товара, но и социальные и экологические затраты на его производство. Нагляднее всего это демонстрирует продовольственная сфера. То, что мы едим, влияет не только на наше физическое самочувствие, но сказывается и на общемировом землепользовании, методах земледелия, животноводстве, потреблении воды, расширении транспортных сетей и уровне выбросов CO₂. Мощнейшим стимулом индустриализации сельского хозяйства является не «жажда наживы международного аграрного капитала», а наша неумеренность в потреблении мясо-молочных продуктов. Покупая в супермаркетах все больше птицы, говядины, салями, йогуртов и молочных коктейлей, мы даем толчок массовому животноводству. Соответственно, все больше зерновых культур идет на корма. Растут цены на основные продукты питания. Под подобным нажимом происходит все большая интенсификация сельского хозяйства. Тому, кто приходит в негодование от жутких коровников, рассчитанных на десятки тысяч животных, кто горько сожалеет, что коровы, свиньи, куры превратились в биомашины, придется пересмотреть свой рацион и есть поменьше мяса, побольше злаков, орехов, свежих овощей, фруктов. Опыт показывает, что это не так уж и страшно. Сокращение потребления мяса вовсе не означает отказ от гастрономических изысков, особенно если прибавить сюда преимущества вегетарианства. Речь в данном случае идет не о запрете, а скорее о другом способе получать удовольствие от еды.

Правда, даже наши изменившиеся представления о качественном питании не превратят сельское хозяйство в идиллию à la Бюллербю[24]. Глобальный спрос на продукты питания будет расти, роль аграрного сырья в промышленности и энергетике будет становиться все важнее, требования к сельскому хозяйству, нагрузки на почвы, потребление воды будут повышаться. Поэтому наше индивидуальное поведение лишь часть решения проблемы. Без политических реформ и научных инноваций мы с ней не справимся. Но вне зависимости от того, насколько наши привычки влияют на общую картину, всегда желательно поступать так, чтобы не причинять вред живому существу. Справедливая торговля и «био», этичное потребление и устойчивые вложения средств не просто мода. Это предвестники новой экономики. Чем больше людей будут задумываться о последствиях своих поступков, тем больше будет желаемый эффект.

Лишь сочетание технических инноваций, политического контроля и поведения каждого позволит достигнуть глубины, масштабов и скорости экологической трансформации, необходимых для предотвращения турбулентных кризисов. Однако нет никаких гарантий, что нам это удастся. Вполне возможно, что через пару десятков лет Земля, как пророчествует Zeit, превратится в очень неуютное, «жаркое, засушливое и непригодное для жизни» место[25]. Это вопрос открытый. Но даже если уже поздно устанавливать предельную планку повышения температуры на 2 °C вследствие парникового эффекта, мы обязаны сделать все, чтобы максимально сократить выбросы углекислого газа. Чем лучше нам удастся это сделать, тем выигрышнее будет исходная позиция будущих поколений, которым придется приспосабливаться к изменению климата и снова охлаждать Землю[26]. Мы достигли точки, когда нам необходима тройная стратегия: максимальное сокращение выбросов парниковых газов, понижение чрезмерной концентрации углерода в атмосфере, аккомодация к неотвратимым изменениям климата. Никакая, самая успешная инновационная стратегия, никакая культурная и политическая реформация не принесут гармоничного, бескризисного будущего. 9 млрд человек не могут жить в состоянии идиллии. И тем не менее мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы развернуть прогресс в новом направлении, избежав социал-дарвинистского «спасайся кто может».

Проблема экономического роста разделяет людей на два лагеря. Одни мечтают о том, чтобы сбросить с государственного корабля долговой балласт, в глазах других это тупиковый путь, с которого нужно поскорее свернуть. Первые критические голоса прозвучали еще 40 лет назад, когда был опубликован доклад Римского клуба «Пределы роста», ставший манифестом экологического движения. Превышение допустимых нагрузок на экологические системы, неутолимый энергетический голод современной цивилизации, растущая пропасть между потребностью в ресурсах и ограниченными запасами сырья придают призывам к созданию общества за пределами роста новую остроту. Сюда нужно прибавить и цивилизационные аспекты: набившее оскомину потребление как цель жизни, протест против неослабевающего императива успеха, всестороннее ускорение жизни, ощущение беспомощности перед обезумевшими финансовыми рынками, возрастающая растерянность средних слоев в новых условиях жесткой экономики, требующих большого напряжения и лишающих уверенности. Опросы последнего времени показывают, что большинство немцев с понятием «благосостояние» связывает вовсе не повышение жизненного уровня, а социальные гарантии на случай безработицы, болезней и старости. Чем ненадежнее будущее, тем важнее такие ценности, как уверенность и защищенность. Все меньше людей верит, что будущие поколения будут жить лучше. Когда бледнеет идея прогресса, возможного благодаря росту, на передний план выходят вопросы распределения.

Разве кризисные бури на финансовых рынках не подкрепляют пророчества о скором конце роста? И в самом деле, росту, финансируемому за счет заимствований, непременно придет конец. Это касается как непрерывного расширения спектра государственных услуг за счет выпуска долга, так и финансируемого за счет кредитования бума в сфере недвижимости, который подстегнул конъюнктуру в США и Испании. Идея о том, что, наращивая долги, можно сконструировать перпетуум-мобиле растущих доходов и занятости, провалилась с треском. Во многих регионах Европы вследствие ослабления экономической динамики и сокращения объема государственных услуг понижается жизненный уровень широких слоев населения. Демографические проблемы обостряют ситуацию, поскольку рост расходов на здравоохранение и уход за престарелыми ложится на плечи экономически активного населения, численность которого уменьшается. Значит, вопрос роста решен? Из-за нехватки ресурсов белка перестанет крутить свое колесо в клетке под названием «все больше»? Из-за перенасыщения рынков будет парализована динамика капитализма? А из-за того, что все больше людей не хотят во всем этом участвовать, придет конец глобальной «Монополии»?

Пожалуй, все-таки нет. Конец роста не просматривается. Наоборот, финансовые кризисы последних лет не должны помешать пониманию того, что мы переживаем период стремительного роста. Его стимулируют четыре основных фактора.

Во-первых, к середине этого столетия население Земли предположительно вырастет с неполных 7 до 9 млрд человек. Даже если растущее благосостояние, повышение уровня образования и самостоятельности женщин сглаживают демографическую кривую, этот рост запрограммирован минувшими периодами высокой рождаемости. Сегодня мировое население ежегодно увеличивается в размере народонаселения ФРГ, т. е. более чем на 80 млн человек. Самый высокий демографический рост наблюдается в Африке: по прогнозам, к 2050 г. население континента вырастет вдвое. Одно это повысит спрос на услуги и продовольственные и промышленные товары.

Во-вторых, к середине века экономически активное население Земли увеличится с 3 млрд до примерно 6 млрд, так как каждый год на рынок труда приходят десятки миллионов энергичных молодых людей. Таким образом, растущему спросу на товары отвечает растущий потенциал рабочей силы. Только в Китае экономически активное население в ближайшие 20 лет вырастет на 250 млн человек. Это больше, чем весь нынешний потенциал рабочей силы в Европе.

В-третьих, сегодня мы являемся свидетелями того, что миллиарды людей изо всех сил стремятся к завоеваниям современной цивилизации: квартиры с водопроводом, канализацией и электричеством, хорошее питание, бытовая техника, медицинское обслуживание, образование, компьютер, сотовые телефоны, мобильность. Они не мучаются вопросом «Сколько мне нужно?», а трудятся не покладая рук и инвестируют в образование детей, чтобы уйти от нищеты и пользоваться всем, что для нас стало естественным. Постоянно возрастающие потребности миллиардов — огромный стимул роста, наперекор всем экономическим кризисам. Безудержное стремление наверх приведет к быстрому росту глобального среднего класса. Число людей с покупательной способностью от 10 до 100 долларов в день к 2050 г. предположительно увеличится с 1 млрд до 4 млрд, спрос на высококачественные товары потребления и услуги по сравнению с сегодняшним возрастет в несколько раз.

Невероятную скорость наберут и инновации. Последняя из базисных инноваций — дигитальная революция — развивается вовсю, а уже накатывают новые инновационные волны: возобновляемые виды энергии, электромобили, биотехнология, технологии материалов, робототехника, нанотехнологии, искусственный фотосинтез — палитра новых технологий и продуктов становится все шире. Стремительно совершенствуются компьютеры, что предоставляет новые возможности ученым. Мощные поисковые системы и сетевые базы данных открывают доступ к любой информации в любой точке земного шара. Размываются границы между научными дисциплинами. В междисциплинарном пространстве добываются новые знания. Одновременно глобализируется производство знаний. В разных странах над новыми идеями и проектами работает невиданное количество ученых. Особенно высокие темпы инноваций наблюдаются в пороговых странах Азии. За последние 5 лет количество заявок китайских изобретателей в Европейское патентное ведомство увеличилось в 5 раз. Еще несколько лет, и Китай вытеснит Германию с третьего места (возглавляют список Соединенные Штаты, следом с большим отрывом идут Япония и Германия). Как заметил президент Ведомства Бенуа Баттистелли, «Китай уже нельзя называть только мировой фабрикой. Скоро он станет еще и мировой научно-исследовательской лабораторией»[27].

Новое экономическое чудо наблюдается чаще всего в пороговых странах, которые стремительно индустриализируются. Вследствие этого активно перемещаются центры тяжести мировой экономики. В результате динамики роста примерно к 2030 г. около двух третей глобального ВВП сконцентрируется в новых индустриальных странах, а доля Европы резко понизится. Американский историк экономической мысли Роберт У. Фогел предпринял попытку просчитать наметившиеся сегодня экономические и демографические тенденции до 2040 г. Согласно его расчетам, к означенному сроку на 15 западноевропейских стран Евросоюза придется лишь 4 % мирового населения и 5 % мирового ВВП, на США — 5 % населения и 14 % ВВП, а на Китай — 17 % населения и 40 % ВВП[28]. Не стоит слишком легко принимать на веру подобные линеарные подсчеты. Однако они как нельзя ярче иллюстрируют тектонические сдвиги в экономике, радикально меняющие политическую архитектуру мира. Во всяком случае прогноз, что Китай, перегнав США, еще в этом десятилетии станет крупнейшей экономической державой мира, не кажется слишком смелым. Берлинский социолог Хельмут Визенталь отмечает, что «в общеисторической перспективе» эта тенденция «не поражает воображение»: и Китай, и Индия лишь возвращаются на место ведущих экономических держав, которое они занимали до начала XIX в. В допромышленную эру это были две крупнейшие экономики мира, которые сегодня лишь возрождают свою славную историю, не стершуюся из коллективной памяти[29]. В некоторой степени сказанное относится и к Турции, наследнице Османской империи. Это единственное из окраинных европейских государств, которое может идти вровень с другими пороговыми странами. Даже в кризисном 2011 г. турецкая экономика выросла на внушительные 8,5 %.

Мы находимся лишь в начале пути, на котором нас догоняют общества Азии, Латинской Америки и Африки, долго остававшиеся на периферии мирового рынка. Для большинства людей это было не счастьем, а бедой — они были отрезаны от образования, медицинского обслуживания, возможностей карьерного роста. Азиатские «тигры» первыми разорвали порочный круг нищеты: впереди оказались Южная Корея, Тайвань, Сингапур, за ними последовали Малайзия, Таиланд, Филиппины, Индонезия, Вьетнам. С 1980-х гг. роль мирового локомотива роста взял на себя Китай. Темпы роста китайской экономики в последние 30 лет составляли 8–10 % в год. Даже глобальные финансовые кризисы последних лет не смогли затормозить эту самовоспроизводящуюся динамику. Стремительный рост стимулируют неслыханно высокие инвестиционные квоты: примерно с 30 % в начале 1970-х гг. они доросли более чем до 40 % сегодня, что приблизительно в два раза выше, чем в Германии и США[30]. Высокие инвестиционные квоты означают не только развитие производственных мощностей, модернизацию инфраструктуры, но еще и увеличение числа образовательных учреждений и квалифицированных работников, а тем самым повышение инновационного потенциала общества. Китай быстрыми темпами движется от имитации к инновации. К 2012 г. в Поднебесной научными исследованиями и опытно-конструкторскими разработками занималось втрое больше людей, чем в Германии, и этот разрыв будет увеличиваться. Китайская экономика растет не только количественно, но и качественно, сообразно своему технологическому уровню, диверсификации и инновационному потенциалу. Этому сопутствует рост национального дохода. За последние 30 лет ежегодный рост доходов на душу населения составлял в среднем 8 %. Несмотря на сильное неравенство в распределении, это означало невиданное улучшение положения сотен миллионов людей, выбившихся из жестокой бедности к скромному достатку.

По экологическим и демографическим причинам Китаю в короткие сроки придется перейти от экстенсивного роста экономики к интенсивному. Это произойдет довольно скоро, как следствие политики «одна семья — один ребенок». Уровень рождаемости в Китае примерно на 30 % ниже показателя, необходимого для стабильной динамики населения, это около 2,2 ребенка на женщину. Предполагается, что поворотный пункт будет пройден к 2030 г., после чего численность экономически активного населения начнет резко сокращаться, а число пожилых людей стремительно расти. Бюро переписи населения США прогнозирует, что в ближайшие 20 лет число граждан Китая старше 65 лет вырастет со 115 до 240 млн[31]. Демографическая структура Китая приближается к европейской, по крайней мере к европейским странам с более низким уровнем благосостояния. Европа, прежде чем постареть, разбогатела. Есть опасность, что Китай постареет, прежде чем разбогатеет. Поэтому политическое руководство прилагает все усилия, чтобы подвести под рост экономики новый фундамент, повышая производительность и инновационный потенциал страны. С экологической точки зрения это хорошая новость, поскольку в среднесрочной перспективе ресурсоемкость китайской экономики понизится.

До сих пор выбросы CO₂ в Китае увеличивались параллельно росту ВВП. За последние 10 лет они удвоились. При этом Китай обогнал США, выступая сегодня в качестве крупнейшей в мире катапульты углекислого газа, хотя доля CO₂ на душу населения в Китае еще значительно ниже, чем в старых индустриальных странах. Но и здесь Поднебесная нагоняет. По данным Международного энергетического агентства, в 2011 г. выбросы углекислого газа в стране возросли на 9,3 %, или на 720 млн т. Для справки: этот китайский прирост 2011 г. был чуть меньше всех выбросов CO₂ в Германии в том же году. Китайское экономическое чудо питается преимущественно ископаемыми источниками энергии. В стране сжигается примерно половина потребляемого в мире угля. В 2011 г. доля угля в энергоснабжении составила 72 %; каждую неделю в эксплуатацию вводятся новые угольные ТЭС мощностью до 900 МВт. Хотя новые электростанции, как правило, имеют значительно более высокий КПД, выбросов CO₂ все-таки не избежать. Правда, Китай активно инвестирует в энергоэффективность и возобновляемые источники энергии. В 2011 г. в стране было произведено уже 58 ГВт ветровой энергии, что составляет 25 % от общемирового показателя. По плану, в 2015 г. ветряные электростанции должны дать более 100 ГВт энергии. Расширяется электросеть, что позволит перенаправить ветроэнергетические потоки из малонаселенных западных регионов на густонаселенный восток[32]. Китай стал также крупнейшим в мире производителем солнечных батарей. До сих пор львиная их доля шла на экспорт, прежде всего в Германию, которая благодаря фиксированному зеленому тарифу[33] стала передовым рынком солнечного электричества. Так что косвенно немецкие потребители электроэнергии финансировали развитие солнечной энергетики Китая. С тех пор как цены на солнечные батареи резко понизились, Китай расширяет собственное производство солнечной энергии: правительство поставило амбициозную цель повышения энергоэффективности. Устойчивый рост стал официальным лозунгом. На то имеются серьезные экономические причины. Большая часть номинального роста нивелируется тяжким вредом, который прежняя модель развития наносит природе и здоровью людей. Ванг Юкинг, бывший вице-министр охраны окружающей среды, оценивает ущерб, нанесенный природе в 2011 г., в 6 % ВВП; это более половины роста экономики в том же году[34]. Загрязнение воздуха, воды, почв ставит под угрозу водоснабжение, подрывает основы сельского хозяйства и наносит вред здоровью людей. 40 % китайских рек считаются опасными для здоровья. В 8–10 % городов превышены и без того высокие нормы загрязнения воздуха. Расширяются засушливые зоны, растет уровень загрязнения почв тяжелыми металлами.

Если Китай хочет предотвратить экологический и экономический коллапс, ему придется изменить модель роста и перейти от экстенсивного использования природных ресурсов к интенсивному, от безответственной эксплуатации человека и природы к бережному хозяйствованию, от доминирования энергоемких отраслей промышленности к усиленному росту сферы услуг и высоких технологий. Тогда стране всего за несколько десятилетий удастся пройти путь, на который Европе потребовалось 150 лет. На XVIII партийном съезде в ноябре 2012 г. китайское руководство провозгласило сохранение экологического равновесия первоочередной партийной задачей. Депутаты единогласно проголосовали за включение этого положения в Устав Коммунистической партии. Строительство «экологической цивилизации» стало «долгосрочным планом, имеющим жизненно важное значение для процветания народа и будущего нации», которое послужит также «украшению Китая»[35]. Одновременно требования понизить масштабы загрязнения окружающей среды все громче раздаются снизу. Поднимается волна протестов против экологического варварства. Так, в июле 2012 г. жители портового города Квидонг на востоке Китая организовали протест против строительства трубопровода, через который в море должны были выбрасываться отходы бумажной фабрики японской фирмы Oji Paper, расположенной в 100 км от города. Люди опасались, что сточные воды погубят рыбопромысловый район, который дает им средства к существованию. В акции протеста приняло участие несколько тысяч человек; было атаковано здание городской администрации, перебиты компьютеры, опрокинуты столы. В конечном счете мэр города на камеру объявил о закрытии проекта.

Прежняя китайская модель роста, для которой было характерно хищническое отношение к природе, сегодня зашла в экологический и политический тупик. Современные кризисные события являются симптомом перехода к новой модели, основанной на инновациях и качестве. Если до сих пор экономический подъем в Китае почти целиком объяснялся высокой долей экспортной продукции, то в будущем ведущую роль для экономики страны будет играть внутренний спрос. В любом случае приказам извне Китай подчиняться уже не желает. Но при этом он готов учиться, и у него немалые амбиции. И Запад должен сделать все, чтобы поддержать Поднебесную на этом сложном пути перехода от «черной» супердержавы к «зеленой». Ибо огромный экологический след, оставляемый этим геополитическим гигантом, повышает заинтересованность мира в том, чтобы Китай не повторял ошибки старых индустриальных стран, а как можно скорее перескочил в постископаемое будущее.

При этом Китай лишь лидер экономического развития южных континентов. Под воздействием глобализации, получившей новый толчок после краха «мировой социалистической системы» в начале 1990-х гг., страны бывшего третьего мира быстро догоняют старые промышленные державы. Глобализация дает возможность быстро перенять современные передовые технологии и управленческие методы, минуя окольные пути. Мультинациональные концерны не просто размещают филиалы на всех широтах, они интернационализируют и собственные конструкторские бюро. Открытые рынки капитала способствуют тесному взаимодействию старых и новых экономик. Нерв глобального разделения труда проходит через интернет-коммуникации и всемирные логистические системы. Китай превращается из мировой рабочей артели в страну хай-тека. Сегодня в стране больше дипломированных инженеров, чем в США. На Ганноверской ярмарке 2012 г. Китай развернул 500 из 5000 представленных стендов. А к 2020 г. страна намерена стать самым развитым инновационным центром планеты. Цель амбициозная и вполне достижимая. Яркий пример тому — Южная Корея, которая за 40 лет из аграрной страны превратилась в центр высоких технологий. Индия возглавила индустрию программного обеспечения и интернет-услуг. Бразилия потихоньку вливается в ряды энергетических супердержав, планируя к тому же самостоятельно перерабатывать свои богатые сырьевые ресурсы. В 2010 г. по доходу на душу населения Бразилия уже опередила Россию; половину населения можно причислить к среднему классу с годовым доходом более 5000 долларов.

Оборотная сторона этой тенденции — утрата технологической монополии старыми промышленными странами. Американский гуру менеджмента Виджей Говиндараджан называет это «перевернутыми инновациями»: все больше новых товаров и видов услуг появляется в поднимающихся странах Юга и оттуда распространяется по земному шару. Высококачественные товары тоже перестали быть прерогативой Севера. Автомобили, станки, химикаты, компьютеры, мобильные телефоны, бытовая техника, программное обеспечение, солнечные батареи, ветротурбины производят сегодня практически во всем мире. При этом пороговые страны все активнее конкурируют на экспортных рынках с Западом. В 2011 г. Китай экспортировал уже 850 000 автомобилей (это вдвое больше, чем в 2010 г.), прежде всего в другие пороговые страны. Многие ли из нас знают о том, что и производство активных фармацевтических веществ тоже перекочевало в Азию? «Мировая аптека» сегодня уже не Германия, а Китай и Индия[36]. США покупают в этих странах почти 80 % активных веществ, Европа — 45–70 %. Пока главным преимуществом китайских товаров остается низкая цена, но производители упорно работают над улучшением качества и дизайна.

Пожалуй, нагляднее всего изменения в системе международного распределения труда в Великобритании, на родине индустриализации. От некогда процветающего производства текстиля и стали, поездов, судов и автомобилей остались одни крохи. Еще в 1950-е гг. на Англию приходилась четверть всего промышленного экспорта. Сегодня этот показатель опустился ниже планки 3 %. На перерабатывающие отрасли в Великобритании приходится всего 10 % (в Германии это 23 % — немецкая промышленность сумела закрепиться на мировом рынке как поставщик высококачественных товаров). Вместе с промышленностью пострадал и британский рабочий класс, имеющий богатую историю, утратили былую силу профсоюзы. Если в 1952 г. в промышленности было занято 8,7 млн человек, то спустя 60 лет их число снизилось до 2,5 млн. Параллельно увеличилась и дифференциация доходов. До того как в Лондонском Сити, крупнейшем финансовом центре мира, лопнул большой финансовый пузырь, непрерывно росли бонусные выплаты топ-менеджерам, а вместе с этим увеличивалась и численность работающих бедных. В Европе росла пропасть между глобализированной элитой и проигравшими в мировой конкуренции регионами. В новом космополитическом мире экономики в выигрыше остается мобильный профессионал, владеющий несколькими языками. Одной физической силы для новой реальности становится недостаточно. Непостоянные заработки, позволяющие лишь удержаться на плаву, безработица, необеспеченная старость — вот оборотная сторона глобализированной экономики, где требуются прежде всего знания и существует переизбыток рабочих рук.

Неудивительно, что широкие массы населения либо опасаются глобализации, либо отвергают ее. В первом туре президентских выборов во Франции весной 2012 г. блок крайне правых и левых антиглобалистских партий получил 30 % голосов. Да и главные конкуренты, Франсуа Олланд и Николя Саркози, наперегонки выдвигали протекционистские лозунги и раздавали обещания оградить Францию от холодных ветров глобальной конкуренции. При этом именно Франция сегодня наглядно демонстрирует пагубность политики экономического этатизма. Государственное участие в ключевых отраслях промышленности и канитель с договорами и дотациями скорее подвели французскую индустрию к проигрышу в глобальном соревновании, нежели предотвратили его. Доля французского государства в экономике достигла британского уровня. Это должно заставить задуматься тех, кто хочет обнести Европу забором в стремлении оградить нашу промышленность от международной конкуренции. Возврат к протекционистской политике нежелателен и с политической точки зрения. Глобальные производственные и товарообменные сети не просто устанавливают экономические связи, они непрерывно расширяют обмен между государствами и народами мира; это фундамент, на котором действительно может быть создано мировое сообщество. Впервые в истории на международном уровне взаимодействуют не только дипломаты и малочисленная элита. Космополитизм стал не просто красивой идеей, а живой реальностью для учащихся и ученых, предпринимателей и инженеров, управленцев и представителей творческих профессий. Политическая и культурная глобализация неотделима от экономической, без которой не создать реальные «объединенные нации».

Еще одним позитивным следствием всемирной экономической интеграции стала глобализация норм и стандартов. Этот касается как норм трудового законодательства, таких как запрет на детский труд, право на создание профсоюзов, норм охраны труда и здоровья граждан, так и повышения экологических стандартов. Зачастую они просто игнорируется, но, какими бы тяжелыми ни были условия труда во многих азиатских странах, так называемых «парилках» (sweatshops), где производится огромная часть товаров народного потребления для мирового рынка, существуют не только среднестатистические мировые стандарты охраны труда и окружающей среды, но и мировая общественность, которая бьет тревогу, как только нарушения становятся достоянием гласности. Европейским и американским концернам приходится соблюдать осторожность, чтобы из-за возмутительных условий труда у поставщиков не покрыть себя позором. Репутационные потери тут же сказываются на обороте и прибыли. Кроме того, чувствительно бьет по карману и каждый сбой в общемировой цепи поставок и производства. Поэтому во всех филиалах таких компаний, как Bayer или BASF, приняты одинаковые нормы охраны окружающей среды и труда. Открывая фабрики в развивающихся странах, производители отказываются от экодемпинга. Интернационализация ведет к постепенному «апгрейду» условий труда и охраны окружающей среды.

В последние 20 лет интеграции мировой экономики уровень жизни сотен миллионов людей значительно повысился. В 1960–2000 гг. ежегодный рост с небольшой тенденцией к повышению доходов на душу населения в мировом масштабе составлял 2,5 %. Его динамика постоянно увеличивалась, превысив в 2000-е гг. 3 %. Темпы роста мирового ВВП за последние 10 лет составляли ровно 4 % в год[37]. При этом на южных континентах (за исключением Африки) экономика растет в три раза быстрее, чем в Европе и США. В то время как вследствие глобализации социальное неравенство внутри государств увеличивается, дистанция между старыми и новыми промышленными странами сокращается. Сегодня доля бедного населения в мире уменьшается, средний слой, наоборот, растет быстрыми темпами[38]. Явным признаком этого процесса служит резкое увеличение количества новых автомобилей в странах бывшего третьего мира. Автопром Китая скоро обгонит европейский. В Индии в первом квартале 2012 г. с конвейера сошло больше автомобилей, чем в Германии. В затылок дышит Бразилия.

Несмотря на крайне несправедливое распределение материальных благ в пороговых странах, благосостояние растет не только в привилегированных слоях. По данным Всемирного банка, с 1992 по 2008 г. количество людей на Земле с доходом 1,25 доллара в день понизилось с 41 до 22 % (с 1,9 до 1,3 млрд человек). Число людей, живущих в условиях дефицита чистой питьевой воды, сократилось вдвое. Тем самым две цели программы «Миллениум» были достигнуты даже на 5 лет раньше намеченной даты. За последние 40 лет население Земли стало значительно качественнее питаться. В Африке сегодня производится примерно на четверть больше продуктов питания на душу населения, чем в 1992 г., в Латинской Америке ситуация даже чуть лучше. Однако борьба с голодом (виновником которого не в последнюю очередь является растущий спрос, в частности, на энергетические культуры и биобензин) посредством повышения цен на продовольственные товары грозит завести нас всех в тупик. К 1997 г. число голодающих на Земле понизилось до 820 млн, а из-за финансового кризиса в 2008–2009 гг. их количество опять выросло до 1 млрд. Позорный голод — следствие позорной нищеты: в мире достаточно продуктов питания, но у бедных нет денег, чтобы их купить. Изменение климата также затрудняет решение проблемы голода, так как приводит то к засухам, то к наводнениям. Эти природные катаклизмы сильно бьют именно по бедным, поскольку, несмотря на сотни миллиардов помощи развивающимся странам, во многих государствах третьего мира сельскому хозяйству не уделяется должного внимания, не хватает складских помещений, рефрижераторов, транспорта.

И все-таки для миллиардов экономическая и социальная тенденция складывается сегодня благополучно. Все больше людей получают доступ к завоеваниям современной жизни — электричество, отапливаемые квартиры, качественное питание, растущий уровень образования, мобильность, профессиональное медицинское обслуживание, свободный выбор товаров повседневного потребления. С 1992 г. потребление электричества на душу населения растет в среднем на 5 % в год. Уровень образования повышается как в средних, так и в богатых слоях населения, понижается уровень детской смертности. Оборотная сторона этих завоеваний — растущие экологические нагрузки. Согласно данным Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), с 1992 г. мы безвозвратно потеряли 3 млрд км² леса. Это в 8 раз превышает территорию Германии. От лесоповала и подсечно-огневого земледелия страдают прежде всего влажные тропические леса Южной Америки и Африки. Из-за растущих запросов большей части людей в последние 20 лет исчез каждый восьмой вид животных. Расширение заселенных и промышленных территорий сужает ареал обитания представителей флоры и фауны. Индустриализация пороговых стран повысила и уровень выбросов CO₂. По данным Международного энергетического агентства, в 1992–2011 гг. они выросли с 22 до 31,6 млрд т. Особенно стремительно объем выбросов вырос в Китае, где основу экономического роста составляют угольные электростанции. Здесь сжигают примерно половину добываемого в мире угля.

Благословение и проклятие, социальный прогресс и угрозы его прочности нерасторжимы. Попытки лишить множество людей желания повысить свой социальный статус не решит проблемы. Нужно обеспечить, по словам Людвига Эрхарда, устойчивое «благосостояние всех».

Задача, собственно, в том и состоит: как направить в устойчивое русло стремительно увеличивающийся объем товаров и услуг, ожидающий нас в ближайшие десятилетия? Очевидно, что за ростом потребления угля, нефти, более интенсивной эксплуатацией земель последует повышение количества отходов и выбросов углекислого газа, что, конечно же, ведет в тупик. Если «продолжать в том же духе», наша планета в самом деле не выдержит. В рамках теории экологического следа было подсчитано, как нынешний уровень ресурсопотребления соотносится со способностью Земли к регенерации[39]. Главный параметр — площадь, необходимая для компенсации природопользования. Цифры показывают, что человечество превысило допустимые экологические нагрузки уже в 1,5 раза. Это значит, что сегодня мы просто проедаем наше добро. Данные цифры, однако, ничего не говорят о резких различиях между регионами. Если спроецировать ресурсо- и энергопотребление США на весь мир, нам понадобится еще 7 «запасных планет», если иметь в виду Европу — то еще 4. Однако голые цифры не отражают полную картину происходящего: экологический след зависит не столько от мировых объемов производства, сколько от способов производства и потребления. Сегодня львиная доля потребления природных ресурсов и выбросов парниковых газов приходится на высокоразвитые в промышленном отношении, относительно зажиточные страны, и именно они должны проложить путь к углеродно нейтральному и менее ресурсоемкому способу хозяйствования. Однако пороговые страны, прежде всего Китай, быстро наращивают экологический след. Пойдя по тому же пути, который привел старые промышленные страны к благосостоянию, они заметно подтолкнут нашу планету к краю гибели. Поэтому перед всеми нами стоит задача подвести под экономику новый, долговечный, прочный фундамент.

Средний рост на 3–4 % означает удвоение мирового ВВП менее чем за 20 лет. Такой прогноз вполне реалистичен. Доход на душу населения в США вот уже 200 лет (!) растет чуть меньше чем на 2 % в год. В новых промышленных странах этот показатель существенно выше (в Китае — 8 %). Одновременно к 2050 г. население Земли увеличится на 2 млрд человек. Даже если стремительный рост развивающихся стран замедлится, а кризисов избежать не удастся, в ближайшие десятилетия мы, вероятно, станем свидетелями очень активной динамики роста[40]. И скептический, предрекающий масштабные кризисы новый доклад Римского клуба о перспективах на 2052 г. полагает, что: мировой ВВП (в реальных величинах) более чем удвоится; потребительские расходы на душу населения достигнут 12 000 долларов в год, вместо нынешних 7500; ежегодные инвестиции возрастут более чем в три раза; мировое энергопотребление возрастет более чем на 50 %.

Эти прогнозы смыкаются с нижним сегментом сходных подсчетов Всемирного банка и Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). По-видимому, в реальности показатели роста будут значительно выше. В основном экономика будет расти в Южном полушарии. Но продолжится рост и в Соединенных Штатах. К 2050 г. население США предположительно достигнет 400 млн человек. В ориентированных на предпринимательство рыночных экономиках растущее предложение рабочей силы приведет и к повышению потенциала роста. Поэтому с экономической точки зрения в среднесрочной перспективе США и Европа, вероятно, будут развиваться по-разному. Старая Европа в обозримом будущем не будет служить образцом развития для остального мира, скорее она пойдет по особому пути, даже если сравнить ее со странами, где рост населения скоро достигнет своего пика. Но если демографическая кривая в этих странах и не пойдет так резко вверх, они тем не менее сделают все для сохранения максимальных темпов экономического роста, чтобы повысить жизненный уровень и покрыть растущие затраты, связанные со старением общества.

Какие бы кризисы ни терзали мировую экономику в ближайшие десятилетия, динамика роста товаров и услуг в любом случае будет снижаться. Лишь количество зданий к середине века предположительно удвоится, не забудем про стремительный рост городов. Резко возрастет объем транспортных перевозок по воде, суше и воздуху, равно как и спрос на продовольственные товары. С учетом нынешнего состояния нашей энергетической системы и ресурсопотребления мы не выдержим подобной нагрузки. При условии сохранения нынешней модели роста допустимые экологические нагрузки будут многократно превышены. Остановка роста не решит проблем. Если мы не считаем себя циничными фаталистами и не хотим ждать, пока тяжелые кризисы поставят человечество в экологически приемлемые рамки потребления, нам, чтобы двигаться вперед, остается один выход: разорвать взаимосвязь между экономическим ростом и природопользованием. Это ядро зеленой промышленной революции, о которой идет речь в книге.

Большинство сторонников концепции «благосостояния без роста» допускают, что развивающимся странам нужно дать определенное время на экономический рост. Это не касается, однако, высокоразвитых промышленных обществ. Наоборот, скорее богатые страны должны ограничить потребление, чтобы предоставить возможность остальным победить бедность. Рудольф Баро, глашатай радикальных цивилизационных перемен, приводит следующий аргумент: «Солидарное решение конфликта между Севером и Югом неотвратимо требует не расширения, а, напротив, сокращения наших производственных мощностей, чтобы количество необходимого всем, не переросло границы возможностей Земли»[41]. С такой точки зрения сумма материальных возможностей — фиксированная величина, определяемая продуктивностью или, точнее, выносливостью Земли как системы. Этот предел уже позади. Поэтому достижение глобальной справедливости возможно лишь путем перераспределения наличного богатства: экономический прогресс Юга требует регресса на Севере.

Такая позиция обладает обаянием морального ригоризма и политического радикализма. Однако предпосылка неверна, да и вывод нелогичен. Земля конечна только в пространственном отношении, но не ее производительный потенциал, слагающийся из взаимодействия солнечной энергии, фотосинтеза и изобретательского гения человека. Из объема предельно допустимых нагрузок на атмосферу также не выводится абсолютный предел экономического роста. На климат влияет не объем производства, а его перенасыщенность углеродом. И напротив, простая формула «меньше производства, меньше потребления» не предотвратит экологического коллапса. На сколько богатые страны могут сократить ресурсопотребление и выбросы CO₂, пойдя по пути самоограничения? На 20 %? Это был бы почти греческий вариант. Даже по самым оптимистическим прогнозам цели климатической политики, которую поставили перед собой страны ОЭСР, — сокращение выбросов парниковых газов на 90 % — невозможно достичь путем самоограничения. Так что придется увеличивать выпуск инновационной продукции и множить инновационные способы производства.

Призыв «Меньше того же самого» (меньше ездить, меньше потреблять, меньше бытового комфорта) не спасет планету. Важно изменить производственные процессы, энергетическую и транспортную системы, сельское хозяйство, градостроительство, это тем более верно, если учесть перемещение динамики роста в Южное полушарие. На ФРГ сегодня приходится всего 2,5 % общемировых выбросов парниковых газов, и этот показатель имеет тенденцию к снижению. На весь Евросоюз в 2010 г. пришлось 13 %; по прогнозам Международного энергетического агентства, к 2030 г. эта цифра понизится до 9 %. В Китае показатель составил почти 25 % (с 1990 г. он вырос почти на 200 %). Наивно полагать, что европейцы смогут нивелировать увеличение выбросов CO₂ в развивающихся странах, сократив потребление. На США в этом вопросе никто всерьез и не рассчитывает. Все зависит от того, удастся ли в ходе революции эффективности существенно сократить ресурсопотребление Севера и одновременно направить рост Юга в устойчивое русло.

Как ни крути, чтобы помочь странам Юга, не имеет никакого смысла делать ставку на понижение жизненного уровня в старых индустриальных странах. Кто заставит 500 млн европейцев настолько понизить свой уровень потребления, чтобы дать миллиардам людей из развивающихся стран возможность повысить уровень жизни? Простое перераспределение благ между богатыми и бедными не поможет. Чтобы удержать под контролем изменение климата, общемировые выбросы парниковых газов нужно сократить почти наполовину. Такой жесткий аскетизм не может вдохновить страны Юга. Скорее наоборот: нам удастся убедить новые индустриальные страны пойти по экологическому пути, если это будет не в ущерб их благосостоянию. Ставя знак равенства между сокращением производства и уже неактуальным понижением уровня ресурсопотребления и выбросов, мы тем самым перекрываем путь, ведущий к созданию глобального климатического альянса.

При этом нельзя сказать, что изменение образа жизни не имеет никакого смысла. При одном взгляде на наши гастрономические пристрастия и транспортные привычки необходимость в решительных действиях становится очевидной: с точки зрения здоровья и экологии было бы весьма полезно есть меньше мяса, в больших городах пересесть с частных легковых автомобилей на общественный транспорт, велосипеды, взятые напрокат автомобили, а иногда куда полезнее пройтись пешком. И речь идет не об этических ограничениях наших желаний и потребностей, а о здоровом и достаточном питании и более цивилизованных способах передвижения. Экология и гедонизм, изменение поведения и технические инновации вовсе не противоречат друг другу. Но не надо обманывать себя и других: львиная доля необходимого понижения экологических нагрузок должна стать следствием перманентного повышения эффективности ресурсопотребления и перехода на возобновляемые источники энергии.

Именно к такому выводу приходят участники международных симпозиумов, посвященных проблемам климата. Столь ожидаемая многими конференция по климату в Копенгагене в 2010 г. не удалась прежде всего потому, что ни пороговые страны, ни США не были готовы согласиться с предложенным лимитом на выбросы CO₂, считая, что это ограничит их возможности роста, и не могли расстаться с представлением о том, что рост благосостояния напрямую зависит от повышения количества выбросов CO₂. Сохранить климат удастся лишь в том случае, если мы разорвем этот порочный круг. Глобальное соглашение по устойчивому климату можно будет подписать только в случае, когда главные игроки на этом поле убедятся в том, что рост благосостояния возможен и при понижении уровня ресурсопотребления. Оттмар Эденхофер, главный экономист Потсдамского института по исследованию климата и один из ведущих специалистов Межправительственной группы экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change, IPCC), настаивает на том, что концепция зеленого роста не сможет заменить международный договор по климату, который налагал бы ограничения на выбросы парниковых газов. Но справедливо и обратное: не имея убедительных примеров в целесообразности экологически чистого роста, мы никогда не подпишем подобное соглашение. Как в мировой экономике, так и в климатической политике центры тяжести все заметнее перемещаются из старых промышленных стран в новые. В 2008 г. выбросы CO₂ в Китае впервые превысили уровень выбросов в США, в 2011 г. соотношение было уже 1,5:1. При этом Китай лишь лидер индустриализации многих стран бывшего третьего мира, фундаментом которой остается ископаемое топливо. С учетом резкого повышения уровня выбросов парниковых газов в новых промышленных странах прежние расчеты о пороговом повышении температуры на 2 °C можно сдавать в макулатуру[42]. Если мы не хотим безучастно взирать на то, как погружаемся в хаос, нужно стремительно ускорить темпы внедрения экологических инноваций, заменив ископаемые источники энергии возобновляемыми, резко сократив выбросы CO₂. Если Старая Европа все еще может служить эталоном (в этом вопросе), нам придется как можно нагляднее это продемонстрировать. Вместо того чтобы отгораживаться от мирового роста, Европе необходимо направить свои амбиции на то, чтобы встать во главе зеленого роста. Для этого у нас имеются все предпосылки: высокая экологическая сознательность, широкий спектр ноу-хау в науке и производстве, квалифицированные работники и обширный инструментарий для разработки экологически чистых технологий и продукции.

По всем традиционным параметрам — продолжительность жизни, детская смертность, образование, здравоохранение, права женщин, демократические свободы — экономический рост последних 200 лет идет рука об руку с прогрессом в социальной сфере. Пожалуй, самый надежный критерий тут средняя продолжительность жизни. Только с середины прошлого века она выросла с 45 до 67 лет для мужчин и с 48 до 72 лет для женщин. В 1950 г. достигнуть 70-летнего рубежа мог надеяться в лучшем случае 1 % населения Земли, сегодня эта цифра составляет 57 %. Хотя общественное богатство распределяется крайне неравномерно, положение рабочего класса значительно улучшилось. С точки зрения наемного рабочего начала индустриальной эпохи, большинство рабочих на Западе сегодня живут как в сказке. Это касается как частной жизни, так и социальных и политических прав: 5-дневная рабочая неделя, гарантированный отпуск, оплата больничных, широкий спектр медицинского обслуживания, школьное образование, возможность карьерного роста, избирательное право и возможность активно отстаивать свои интересы, не опасаясь при этом попасть за решетку. Достаточно заглянуть в любой исторический музей, чтобы удостовериться, какие сказочные перемены произошли в положении рабочего класса за последние 150 лет. Несмотря на всю жесткость, история индустриализации в Европе была историей прогресса цивилизации. И сегодня события повторяются в других частях света. Все это было бы немыслимо без роста производительности труда и постоянного внедрения технических новшеств, невероятно увеличивших объем общественного богатства. На этом фундаменте возникло социальное государство, институционализированный компромисс между классами. Содействовав повышению заработной платы, длительный экономический рост дал возможность отладить государственную политику перераспределения, установив тем самым относительное социальное равновесие. Это заложило прочную основу для сокращения рабочего времени и приобщения все более широких слоев населения к образованию и культуре.

Конец этой истории еще не написан. Для миллиардов людей она только начинается. Их надежды, стремление к лучшей жизни для себя и своих детей стимулируют глобальный экономический рост, который в свою очередь создает базу для увеличения инвестиций в образование, медицину, улучшенное водоснабжение, что повышает продолжительность жизни и ее уровень. В мире повсеместно существует взаимосвязь между повышением образовательного уровня женщин, материальным благосостоянием семей и уровнем рождаемости. Высокая рождаемость в небогатых развивающихся странах, как правило, сопровождается высокой детской смертностью.

В конце концов не государства решают, расти экономике или сокращаться. Это решают крестьяне, которые повышают урожаи; женщины, которые открывают маленькие мастерские; иммигранты, которые строят новую жизнь; владельцы магазинов, которые расширяют ассортимент; предприниматели, которые инвестируют средства в новые товары и виды услуг. Политика может содействовать экономической динамике или тормозить ее. Коррупция, правовой произвол, высокие государственные долги, резкое неравенство в распределении земли и капитала тормозят экономический рост. И наоборот, инвестиции в образование и здравоохранение, устойчивая энергетика, развитая транспортная инфраструктура ему содействуют. Но решающим фактором все равно остаются люди, прилагающие усилия для осуществления своей мечты. По крайней мере это характеризует общества с рыночной ориентацией, где главными субъектами являются производители и потребители. Неужели нужно тормозить стремление людей к лучшей жизни, ослаблять жажду новизны и усмирять предпринимательский дух только лишь для того, чтобы свести экономический рост к нулю? Это было бы не просто непорядочностью сытого Запада по отношению к голодному Югу. С экологической точки зрения это гол в собственные ворота, поскольку экологический кризис можно преодолеть не сокращением экономики, а лишь ускоренными структурными переменами и высокими темпами инноваций. Изобретательских и предпринимательских идей нам нужно не меньше, а больше.

Никому не дано знать, каким будет будущее большинства людей на Земле — лучше или хуже, чем прошлое. Но фатализм такой же плохой советчик, как и уверенность в том, что все как-нибудь уладится. Для того чтобы действительно уладилось, необходимы радикальные перемены на всех уровнях политики, экономики и бытовой культуры. Возьмем, например, мировое продовольственное снабжение: если привлечь больше инвестиций в сельскохозяйственную инфраструктуру, усовершенствовать аграрные технологии, приостановить эрозию почв, а биотопливо производить не за счет сокращения производства продуктов питания, продовольствия хватит и для 9 млрд человек, которые, по прогнозам, скоро будут населять нашу планету. Вероятно, при наличии территориальных споров необходимо будет рекультивировать неплодородные земли. Перечисленные проблемы вовсе не мелочь, а чтобы наладить жизнеобеспечение растущего мирового населения, решить их нужно за довольно короткий срок. И это возможно. Но для этого нужны не грозные проповеди об «опасной мании реализуемости», а просвещенная культура действий, способная решить проблемы, которые человечество само и породило.

Если бы речь шла только о Западной Европе, отважные борцы с «безумием роста» могли бы с облегчением вздохнуть. Музыку заказывают не здесь. Ирония в том, что критика по адресу роста громче всего раздается в тех странах, где экономика растет со скрипом. В ФРГ темпы роста понизились с 8,2 % в 1950-е гг. до 1,1 % в 2000–2010 гг. Правда, из этого вовсе не следует, что мы больше не увидим времен подъема. Это, как мы уже говорили, в значительной степени зависит от объема инноваций и инвестиций. Долгосрочный подъем мировой экономики дает неплохие шансы как раз немецкой промышленности. Однако потенциальный рост в Европе тормозит демографическая ситуация, и прежде всего наблюдаемое уже сегодня резкое сокращение экономически активного населения. В ближайшие годы тенденция лишь усилится. Пока Европа представляет собой демографическое исключение. Еще Япония оказалась сегодня в похожей ситуации: резкое старение общества и одновременно сокращение населения. В США доля пожилых людей тоже растет, но общая численность населения пока увеличивается.

История знала периоды, когда из-за природных катастроф, эпидемий, истощения экологических ресурсов, работорговли и опустошительных войн редело население целых регионов. Но впервые в большинстве европейских государств наблюдается долгосрочное сокращение населения в пору продолжительного мира и значительного достатка. Это полностью переворачивает прежнюю эволюционную модель. До сих пор, начиная с первых опытов земледелия до современной промышленности, рост населения шел рука об руку с развитием производительных сил. Повышение качества питания, гигиены, современной медицины поспособствовали уменьшению детской смертности и увеличению продолжительности жизни.

В X–IX вв. до н. э. население Земли насчитывало примерно 20 млн человек. К началу нашей эры — около 200 млн. Планка 1 млрд была достигнута примерно к 1830 г. С момента появления вида homo sapiens в древности прошло уже около 1 млн лет. В ходе набирающей темпы индустриализации демографическое развитие сделало резкий рывок, и к 1930 г. народонаселение удвоилось. Очередной миллиард был занесен в статистические таблицы всего-навсего 30 лет спустя, затем 15, 13, 12 и 11 лет соответственно, и, наконец, сегодня мы дожили до численности 7 млрд человек. Чем выше были темпы экономического, технического и культурного развития, тем быстрее росло и мировое население[43].

По демографическим прогнозам, в будущем рост населения снова замедлится. С растущим благосостоянием, уровнем образования, повышением занятости женщин уровень рождаемости понижается, в некоторых странах он даже ниже суммарного коэффициента рождаемости, необходимого для замещения поколений (примерно 2,2 ребенка на женщину). Это относится не только к большинству европейских государств, но и к России, а с начала нынешнего века — и к Китаю. Но мировое население, по крайней мере до середины столетия, будет расти. По подсчетам демографов, к 2050 г. оно составит не менее 9 млрд. Даже в Китае, несмотря на строгий контроль рождаемости, следует ожидать прироста населения на 1,4–1,5 млрд. Для нас здесь важно предполагаемое увеличение потенциала китайской рабочей силы на 250 млн человек, которые будут нуждаться в рабочих местах и доходах. Ясно, что на этом фоне китайское правительство (любое китайское правительство) в обозримом будущем будет придерживаться политики роста[44]. Более половины мирового прироста населения предположительно придется на Африку. Без стабильного экономического роста большинство людей в развивающихся странах так и будут прозябать в бедности, испытывая неуверенность в завтрашнем дне.

По прогнозам Федерального статистического агентства, в Германии к 2050 г. население сократится с 82 до неполных 69 млн. Это с учетом ежегодного притока иммигрантов в 100 000 человек. Если число мигрантов будет удвоено, население составит около 74 млн человек[45]. При нынешнем суммарном коэффициенте рождаемости 1,4 ребенка на женщину возрастные пропорции общества претерпят значительные изменения: в 2000 г. на 100 человек экономически активного возраста приходилось 23 человека в возрасте более 65 лет, в 2050 г. этот показатель может составить 57[46]. В зависимости от плотности иммиграционных потоков экономически активное население (учитывается возрастная категория от 20 до 65 лет) с 50 млн уменьшится до 35–39 млн. Число же людей старше 80 лет к 2050 г. вырастет с 4 млн (2005 г.) до 10 млн.

В этих цифрах заложен грозный потенциал конфликтов между поколениями, связанных с распределением. При одновременном понижении реальной экономической производительности они неизбежны. И стареющему обществу, чтобы перестроить инфраструктуру, модернизировать народное хозяйство и обеспечить высокие социальные стандарты, необходим рост. Высокая производительность становится еще важнее, когда экономически активное население сокращается и, соответственно, растет число людей, нуждающихся в социальном обеспечении. Чтобы смягчить последствия демографических изменений, нам нужны защитные меры: шире открыть двери в Европу, чтобы принять как можно больше молодых людей, желающих трудиться; повысить уровень женской занятости; найти более гибкий подход при определении границы пенсионного возраста и повысить занятость пожилых людей; снять возрастные границы для получения образования; создать потенциал экономики для финансирования продуктивных инвестиций и дополнительного частного финансирования старости.

Наряду с (но не вместо) форсированной инновационной политикой нам следует редуцировать зависимость общества от роста. Прежде всего для этого необходимо сократить государственные долги. Высокие долги общества требуют максимально высоких темпов экономического роста. В противном случае мы придем к драконовским повышениям налогов и резким сокращениям расходов на социальную сферу. Поэтому погашение долгов должно предшествовать принятию новых законов, легализующих государственные расходы. Национальная экономика с невысокими темпами роста должна ограничивать себя в расходах общественных денег. Повышение пенсионного возраста и приостановление роста пенсий — мера непопулярная, но необходимая. Пенсии чиновникам должны рассчитываться исходя из ситуации в пенсионном страховании. При сокращении экономически активного населения социальная сфера не может финансироваться из налогов и пошлин с заработной платы. Источником этого финансирования в будущем должны будут стать налоги на потребление и природные ресурсы. Нужно повысить и налоги на имущество. Смена демографической парадигмы станет серьезным испытанием для социального государства. Тем важнее умение общества помочь себе самому. Гражданское участие, работа на общественных началах, различные товарищества и местные инициативы важны как никогда.

Кстати, ослабление зависимости от роста не означает отказа от шансов на рост. Там, где будет наблюдаться резко растущий спрос на товары и услуги, Европа, предлагающая устойчивую продукцию и политико-экономические решения проблем, не может и не должна выбыть из игры. В противном случае ей угрожает регресс, сопровождаемый острыми конфликтами, связанными с распределением сокращающегося ВВП. Главный показатель при этом не абсолютная величина ВВП, а его доля на душу населения. Пока она будет находиться на высоком уровне (а желательно еще и расти), даже общество с сокращающимся населением сможет сохранить уровень благосостояния.

Когда в 1972 г. группа авторов во главе с Деннисом Медоузом по поручению Римского клуба провела и опубликовала исследование «Пределы роста», эффект был подобен разорвавшейся бомбе[47]. Это одна из тех редких книг, о которых можно сказать, что они изменили наш взгляд на мир. Книга разошлась тиражом в 12 млн экземпляров и была переведена более чем на 30 языков. Все крупные газеты и журналы откликнулись редакционными статьями. Слоган «неудобная правда», которым 35 лет спустя вооружился бывший вице-президент США Эл Гор, начав борьбу с изменением климата, впервые упоминается именно в данном исследовании. Книга стала Библией международного экологического движения, образное выражение «пределы роста» — общепринятым оборотом речи, а сам Медоуз — признанным научно-нравственным авторитетом.

Хотя прогнозам 1972 г. не суждено было сбыться, сегодня не только «зеленые», а все здравомыслящие люди говорят о невозможности безграничного роста на ограниченной планете. Те же, кто утверждает, что природные законы вовсе не определяют незыблемые границы экономического роста, что изобретательский гений человека может раздвинуть эти пределы, рискуют прослыть еретиками. А ведь сами авторы доклада указывали на то, что описывают лишь возможные сценарии, которые совершенно не обязательно реализуются: «Неужели человечество в самом деле обречено на рост лишь до определенного предела, чтобы затем снова скатиться к жалкой жизни? Только в том случае, если сохранятся нынешние предпосылки развития. У нас достаточно доказательств того, что человек обладает сообразительностью, изобретательностью и приспособляемостью». Авторы предложили использовать сконструированную ими схему «как инструмент для определения возможного влияния технического прогресса на пределы роста»[48].

В этом отношении сигнал тревоги, поданный в 1972 г., был услышан, хоть сам Медоуз сегодня считает, что то был глас вопиющего в пустыне. Разве он не был прав в своих мрачных прогнозах? Человечество по-прежнему молится золотому тельцу роста. Государства, за редкими исключениями, не смогли согласовать необходимые договоры по охране окружающей среды. Тенденции в экологии по большому счету по-прежнему негативны: выбросы парниковых газов увеличиваются, животные вымирают, растения исчезают, территории, занимаемые влажными тропическими лесами, сокращаются, Мировой океан загрязняется, сельскохозяйственные земли деградируют, засушливые зоны расширяются. Дела обстоят именно так. Не желающая обуздывать свои растущие аппетиты потребительская цивилизация и растущее мировое население дрейфуют по направлению к экологическим и социальным деформациям.

Что Медоуз недооценил тогда (как недооценивает и сегодня), так это противодействующие силы, эффективные повсюду: сотни тысяч ученых разрабатывают экологические технологии и продукцию; множество экологических объединений и гражданских инициатив толкают вперед политику и экономику; компании наперегонки создают экологическую инновационную продукцию; распространяется современное экологическое законодательство, а вместе с ним и профессиональная организация охраны окружающей среды; растет осведомленность общественности в экологических вопросах; для подросшего поколения экология уже не иностранное слово. Экологическая картина последних 40 лет довольно пестрая. К плюсам можно отнести отказ промышленного производства от химических веществ, повреждающих озоновый слой, что позволило в значительной мере повысить качество воздуха в Европе и Северной Америке. По сравнению с 1970-ми гг. значительно улучшилось биологическое состояние наших рек и озер. Неуклонно исправляется положение в химической промышленности, некогда самой грязной и опасной. Успешно сдерживается загрязнение почв тяжелыми металлами — огромная проблема в 1960–1970-е гг. Сельское хозяйство с большей осторожностью пользуется пестицидами. Во многих странах отказались от таких вредных веществ, как асбест и ДДТ. Реорганизована промышленность по переработке отходов, исчезли стихийные свалки, мусор сортируют и пускают во вторичную переработку. Отдохнули наши леса, которым еще 30 лет назад предрекали скорую гибель; их площадь в Европе увеличивается. Вопреки всем пророчествам повысилась безопасность пищевой продукции. Несмотря на увеличение объемов производства, снижается энергопотребление многих предприятий. Приостанавливается строительство новых АЭС, все более широкое применение находят возобновляемые источники энергии. С момента публикации «Пределов роста» средняя продолжительность жизни в мире на фоне экологических успехов увеличилась на 10 лет, детская смертность понизилась почти на две трети.

Немалой долей этих успехов мы обязаны докладу Римского клуба. Он существенно способствовал ускорению экологической перестройки промышленного общества. Основной вопрос сейчас состоит в том, насколько быстро развивается процесс трансформации и возьмет ли он верх, прежде чем грянут экологические кризисы. На первом этапе экологических преобразований в 1970-е гг. важно было прежде всего не допустить дальнейшего загрязнения воздуха, спасти от биологической смерти леса и реки и поставить под контроль использование особо вредных веществ, широко применявшихся на тот момент в промышленных обществах, — тяжелых металлов, двуокиси серы, оксидов азота, ядовитых химикатов. Сегодня главная задача состоит в том, чтобы повысить эффективность ресурсопотребления и ускорить переход к возобновляемым видам энергии.

Кто еще помнит панику по поводу вымирания леса, которая охватила Германию в первой половине 1980-х гг. и немало содействовала успеху «зеленых»? «В каждой шишке яд»[49], — писал журнал Stern в 1981 г. Spiegel поддал жару, поместив в одном из номеров редакционную статью, опиравшуюся на исследования геттингенского почвоведа Бернарда Ульриха, которое было опубликовано в 1979 г. и предсказывало вымирание большей части немецких лесов в течение 5 лет. Ущерб, нанесенный лесам на обширных пространствах Центральной и Северной Европы в 1970-е гг., и впрямь был немалым. Причиной тому стали прежде всего выбросы двуокиси серы электростанциями и промышленными предприятиями, расплодившимися по всей Европе. Почти каждый ребенок знал тогда, что такое кислотный дождь. Оксиды азота, озон и тяжелые металлы также наносили лесу сильные удары. Проблема усугублялась старением лесов и неправильным хозяйствованием (в частности, избытком монокультур). Первый общефедеральный мониторинг состояния леса, проведенный в 1984 г., показал, что треть всех деревьев повреждена. Однако понятие «повреждения нового типа» объединило множество различных явлений. Фотографии с изображениями лысых пихт, мертвых ветвей и безлистых вершин деревьев, которые тогда потрясли общественность, были сделаны в основном в Гарце и Рудных горах, особенно пострадавших от угольных теплоэлектростанций Чехословакии, ГДР и ФРГ. Так что паника из-за якобы необратимого вымирания лесов возникла не на пустом месте. Но к тому времени, когда тема распалила умы в Германии (во Франции слово «le Waldsterben» так и осталось иностранным), уже наметились перемены к лучшему.

В общемировом масштабе концентрация диоксида серы достигла пика к 1973 г. Этот вопрос был главным на Стокгольмской конференции ООН по проблемам окружающей среды 1972 г., ставшей отправной точкой для разработки целого ряда международных программ по ограничению использования вредных веществ. В 1979 г. была принята Женевская конвенция о трансграничном загрязнении воздуха на большие расстояния. В 1983 г. она вступила в законную силу, став первым международным документом, имеющим обязательную силу и принятым в целях сокращения выбросов вредных веществ; за ней последовал Хельсинкский протокол 1985 г. по сокращению выбросов серы по меньшей мере на 30 %, затем в 1988 г. был принят Софийский протокол о контроле над выбросами оксидов углерода. Протесты против исчезновения лесов стали стимулом к подписанию первых многосторонних соглашений об охране окружающей среды. Это позволило добиться значительного улучшения качества воздуха и состояния лесов. Свое дело сделали фильтрационные установки для электростанций и заводов, катализаторы для автомобилей, широкомасштабное известкование лесной почвы. К 2003 г. выбросы диоксида серы сократились на целых 88 %, оксидов азота — на 50 %[50]. Крах промышленности в странах Восточного блока и закрытие угольных ТЭС в бывшей ГДР также снизили загрязнение воздуха.

В 2003 г. федеральный министр экономики Рената Кюнаст заявила, что «исчезновение лесов» приостановлено. Данные, полученные европейскими соседями, это подтверждали. Негативные тенденции были остановлены. Состояние леса стабилизировалось, хотя часть древесного массива все еще имеет значительные повреждения[51]. И даже после чрезвычайно жаркого и засушливого лета 2003 г., нанесшего немецким лесам серьезный ущерб, состояние зеленых массивов довольно быстро пришло в норму. Самая серьезная угроза здоровью леса исходит сегодня от изменения климата. Не проходят бесследно повышение температуры, засухи, ураганы. Но леса не гибнут, напротив, их территории расширяются. За последние 20 лет лесные массивы в Европе (исключая Россию) выросли на 17 млн га, из них на Германию пришелся 1 млн га, что составляет 10 % всех занятых лесом площадей в Европе. Европейские леса сегодня гуще и выше, чем 20 лет назад. В Европе в общей сложности 56 млн га объявлены природоохранной зоной, из них 30 % находятся в России. Каждый год природоохранная зона увеличивается на 0,5 млн га[52].

Чему нас учит эта история? Экологические угрозы сегодня не менее реальны, чем в 1972 г., когда был опубликован доклад «Пределы роста». Если мы не предпримем контрмер, потери будут громадны. Поэтому критика экологического фатализма вовсе не дает права на бездумную тактику «продолжать в том же духе». Мы не можем рассчитывать на то, что все обойдется. Не проведя радикальные изменения производственных процессов и продукции, энергетической и транспортной систем, мы рискуем столкнуться с непредсказуемыми последствиями. Это может случиться, но этого можно избежать, вот что важно. Чтобы одуматься, достаточно вспомнить Кассандру. Сбудутся ли ее предсказания, зависит от нас.

В стратегию экологического обновления Медоуз и его школа особого вклада не внесли. Если экологическое спасение в самом деле заключается в немедленном переходе от роста к самоограничению, тогда надежды на предотвращение коллапса цивилизации действительно мало. На ближайшие десятилетия все системы по-прежнему запрограммированы на рост. Поэтому нужно приложить максимум усилий для того, чтобы отделить реальный сектор экономики от потребления природных ресурсов, другими словами, уменьшить экологический след человечества, одновременно наращивая благосостояние широких масс. Тут мнения расходятся. Для Медоуза, если не произойдет поворот в сторону ограничения, все попытки вывести природопользование на устойчивый уровень без уменьшения уровня потребления природных ресурсов — «бесплодные усилия любви». С его точки зрения, преодолеть экологический кризис возможно, лишь резко понизив степень потребления состоятельной части человечества. Если мы уже сегодня превышаем пределы прочности экосистемы в 1,5 раза, то помочь тут может только значительное сокращение производства и потребления, и точка. Ученый убежден, что революция эффективности и возобновляемые источники энергии не смогут ослабить нагрузок на экологию, вызываемых потреблением все возрастающего населения Земли. Перерасход ресурсов сведет на нет все завоевания в сфере эффективности. Технические инновации могут в лучшем случае отсрочить коллапс, но не предотвратить его. В этом мнении Медоуз непоколебим с 1972 г. Он уже тогда писал, что «технологический оптимизм не просто обычная, но и очень опасная реакция» на «пределы роста», поскольку лишь отвлекает от «главной проблемы — безудержного роста в пределах ограниченной системы»[53]. И государственные меры по охране окружающей среды, с точки зрения Медоуза, борются только с симптомами болезни роста, поразившей всю современную цивилизацию. Экономический уклад и образ жизни, опирающиеся только лишь на рост, обречены рано или поздно перейти фундаментальные пределы экосистемы. Следствием могут стать тяжелые кризисы: голод, экономическая депрессия, снижение продолжительности жизни. Человеческая цивилизация будет отброшена на грань выживания.

В 1972 г. в первом издании книги «Пределы роста» авторы предсказывали, что в случае сохранения темпов роста экономики и населения к 2020 г. нас ждет резкий спад производства продовольственных и промышленных товаров из расчета на душу населения. И тогда удел мира — погружение в тотальный ресурсный кризис: истощение запасов питьевой воды, замедление темпов нефтедобычи, нехватка индустриального сырья, чрезмерная эксплуатация сельхозугодий и тотальное загрязнение воздуха приведут к кризису цивилизации. Через некоторое время понизится продолжительность жизни человека и резко сократится мировое население. Рекомендации, которые команда Медоуза обосновывала своими, казалось бы, неопровержимыми компьютерными расчетами, сводились к строгому ограничению экономического фактора и роста населения, вступив таким образом в латентное противоречие с либеральным политическим и экономическим миропорядком. Примечательно, что авторитаристская тенденция доклада почти не обсуждалась (по крайней мере в экологических кругах). Между тем, если единственное спасение в том, чтобы «подчиниться природным пределам роста», такой авторитаризм неизбежен[54]. Если человечество не подчинится добровольно, то добиваться этого придется либо принуждением со стороны государства, либо к покорности понудит крах промышленной цивилизации. Поскольку корень зла для Медоуза — рост, то и экологического коллапса можно избежать только посредством перехода в «состояние равновесия». Это касается как роста населения, так и экономической активности, из чего следует, что а) рождаемость не должна превышать смертность и б) инвестиции не должны превышать износ капитала[55]. Первое требует рестриктивной демографической политики, второе — тотального государственного контроля в экономике. Нетрудно заметить, что такая позиция вступает в противоречие с индивидуальной свободой и рыночной экономикой.

Правда, сегодня Медоуз утверждает, что катастрофа несколько откладывается. К перечисленным ранее кризисным факторам добавился еще парниковый эффект, обостряющий проблему водообеспечения и продовольственного снабжения. Не будет воды в достаточном количестве — понизятся сельскохозяйственные урожаи. Время пошло. Следуя логике Медоуза, чрезмерная эксплуатация возможностей планеты неотвратимо приведет к понижению уровня промышленного производства и сельскохозяйственных урожаев. Также сократится до приемлемого для планеты уровня и население. Поскольку человечество, судя по всему, не готово добровольно умерить свои запросы, ограничить его численность и потребление вынудят экономические кризисы. С погружением промышленного Модерна в сумерки нависает опасность и над демократией и свободой: когда физические резервы планеты на исходе, «практически нет шансов на процветание свободы, демократии и многих нематериальных ценностей, которые нам так дороги»[56]. Представление о том, что мы сможем сохранить прежний жизненный уровень и при этом бедные народы будут постепенно богатеть, такая же иллюзия, как и надежда на то, что «при помощи волшебной техники» можно избежать великого коллапса. Разговоры об устойчивом развитии для Медоуза еще один большой самообман. Вносить превентивные коррективы уже слишком поздно. Остается только одно средство — как можно лучше подготовить наши общества к предстоящим экологическим, экономическим и социальным потрясениям. Демократии по своей структуре созданы для истощения экологических систем, поскольку партии и правительства покупают лояльность к себе все новыми актами благотворительности, расплачиваться за которые предстоит в будущем. В этом смысле наращивание экологических долгов лишь оборотная сторона растущих финансовых долгов: покупай сейчас, плати позже (buy now, pay later). На совместимость демократии и устойчивого развития Медоуз смотрит скептически: «У людей очень узкий временной горизонт. Если они хотят решить такие глобальные проблемы, как, например, изменение климата, то временной горизонт должен составлять 30, 40, а то и 50 лет. Политики же планируют только до следующих выборов. Поэтому вряд ли дело дойдет до обязательных к исполнению договоров по охране климата»[57]. Антропологические аргументы здесь накладываются на сомнения в том, что демократия сможет политическими методами отстоять долгосрочные интересы общественного благосостояния. Антропологическое доказательство звучит так: мы все время бросаем мяч за черту видимости. Иными словами, совершаем поступки, чреватые долгосрочными последствиями, которые мы не в состоянии предвидеть. И даже осознав последствия, мы не в состоянии действовать в соответствии со своим пониманием, так как все наши чувства, мысли и поступки диктуются сиюминутными побуждениями: немедленным удовлетворением потребностей, страхом реальной угрозы или погоней за удовольствиями. Гюнтер Андерс называет это «устарелостью человека»[58].

Нельзя не заметить в этих тезисах крайне культур-пессимистический, почти уже экодарвинистский крен: пределы роста для человечества далеко позади, и оно не в силах дать задний ход. Инновации в данном случае не помогут. Поэтому на путь сокращения своих потребностей человечество развернут кризисы, они же поставят его на экологически приемлемую ступень. При этом Медоуз как эмпирически, так и ментально невольно конструирует будущее по образцу настоящего. Он, правда, учитывает возможность повышения эффективности ресурсопотребления и большего распространения возобновляемых источников энергии, но это прогресс в частностях. Он может лишь отсрочить катастрофу, а чтобы предотвратить крах, необходимо остановить подъем экономики. С такой точки зрения устойчивый рост просто невозможен. «Большой скачок» к экологическому укладу экономики в самом деле не вытекает из статус-кво — для этого тут слишком много неизвестных. Мы можем лишь наращивать потенциал и наметившиеся сегодня тенденции зеленой революции. Гарантии, что они реализуются, успев предотвратить надвигающиеся катастрофы, у нас нет. Но в любом случае конструктивнее видеть в будущем «универсум возможностей» (Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер), чем фатум. Мысль о том, что человеческий род благодаря своей изобретательности может преодолеть критическую нехватку ресурсов, Медоузу не приходит в голову. Но ведь именно способность к техническим и социальным инновациям и отличает человека от остальной природы. По этой причине будущее нельзя предсказать, проецируя на него настоящее.

Разговоры о неподвижных пределах роста, с которыми под угрозой гибели должно примириться человечество, имеют не только экономическое измерение. Вопрос о том, видим ли мы будущее открытым, поддающимся реформированию пространством или эрой крайнего дефицита, важен и для демократической политики. Норвежский специалист по экономике окружающей среды Йорген Рандерс, многолетний соратник и соавтор Денниса Медоуза, в докладе, написанном к 20-й годовщине Конференции в Рио-де-Жанейро, открыто симпатизирует авторитарной модели[59]. Он идет даже дальше, чем Медоуз, который полагает, что парламентские демократии всегда будут стремиться к максимальным краткосрочным выгодам, жертвуя долгосрочными интересами человечества. Для Рандерса решение дилеммы — «добрый диктатор». Он напоминает историю Древнего Рима, где в военное время назначали единоличного правителя, который «без долгих разговоров быстро принимал решения». Избранные парламенты могли бы воспользоваться этим примером и на ограниченный срок назначать подобного доброго диктатора, который должен «вести климатическую политику во благо людей».

Трудно поверить: ленинская теория авангарда в экологическом облачении. Но тогда вполне логично, что образцом Рандерсу служит Коммунистическая партия Китая. Китайская государственная партия для него и есть тот «добрый диктатор, который делает благие дела, а поэтому не так уж плохо, что партия наделила себя этой властью». Рандерс в восторге от централистски-авторитарного руководства, которое может реализовывать крупные проекты, не пускаясь в общественные дебаты и не обращая внимания на тех, кого они затрагивают. Мне при этом вспоминается знаменитая гидроэлектростанция «Три ущелья», построенная в буквальном смысле слова без оглядки на потери: в ходе строительства было затоплено 13 крупных и 140 мелких городов, а также 1350 деревень; уступая место водохранилищу длиной 600 км, 1,2 млн человек покинули родные места, через 5 лет после окончания строительства правительство переселило еще 300 000 человек. Публичная критика этого воистину фараонова проекта была запрещена, протестующих ждало заключение или другие крупные неприятности. После интервью телеканалу ARD, содержавшего критику, активист Фу Ханькай был жестоко избит, вследствие чего оказался практически парализован[60].

Но об этом Рандерс не рассказывает. Он нахваливает строительство железнодорожных трасс для скоростных поездов: «Благодаря тому, что решения принимают централизованные структуры, права на землю некоторых проживающих в том районе людей не являются тормозом для строительства. Железные дороги прокладывают с невероятной скоростью, хотя и за счет тех, чьи интересы не учитываются». Лес рубят, щепки летят, не правда ли?

Благом Рандерсу видится не только политическая монополия КП Китая, но и отсутствие правового государства: там, где претензии к властным органам не имеют шансов на успех, не бывает и проволочек при выполнении более или менее целесообразных экологических решений. Только «добрый диктатор» одним росчерком пера может снести сотню устаревших бумажных фабрик и построить вместо них огромный целлюлозно-бумажный комбинат, отвечающий самым высоким экологическим требованиям, игнорируя при этом рабочих старых фабрик, которые потеряли работу. Комментарий Рандерса: «Подобные решения в перспективе полезны для окружающей среды, но в демократических обществах их сложно претворить в жизнь. В долгосрочной перспективе это имеет огромные экологические преимущества, хотя в краткосрочной перспективе наносит ущерб некоторым людям». По этой же причине надо приветствовать запрет на деятельность независимых профсоюзов.

Утверждая, что «китайцы решили проблему климата», Рандерс весьма идеализирует крайне противоречивую внутриполитическую ситуацию в стране. Вовсе даже не решили. Темпы роста выбросов CO₂ в Китае приблизительно совпадают с экономическими: по официальным данным, в 1997–2010 гг. — 7,5 % в год, по неофициальным — 8,5 %[61]. Объем выбросов на душу населения (7,2 т) заметно превышает общемировой среднестатистический показатель. Хоть доля возобновляемых источников энергии с 1992 г. выросла в 4 раза, уголь по-прежнему остается основой китайского энергоснабжения. Китайское руководство утвердило масштабные планы по повышению доли солнечной и ветровой энергии, эффективности энергопотребления и лесонасаждений. Но до устойчивого развития стране еще довольно далеко. Да и представляя Коммунистическую партию «добрым диктатором», Рандерс скорее выдает желаемое за действительное, игнорируя закоренелую коррупцию и обогащение номенклатуры, неизбежные при отсутствии правового государства, общественного контроля и разделения властей. Наконец, Рандерс упускает из виду, что мнимое преимущество «централизованного правления» ведет к тому, что никто не слышит критику, не рассматривает альтернативные предложения, не учитывает многоаспектность задач. Поэтому в конечном итоге процедура обсуждения эффективнее авторитарных способов принятия решений. Конечно, это занимает больше времени, но, как правило, приносит лучшие результаты. А учет критических голосов в конце концов дает шанс достичь консенсуса, а не просто определить победителей и побежденных.

Невозможно отрицать, что неотъемлемой частью парламентской демократии является движение в сторону «больше»: там больше мест в детских садах, здесь больше пособий на детей, а еще гарантированная минимальная пенсия, улучшенный уход за престарелыми, бесплатное обучение, новые концертные залы, которые в случае чего можно построить и в кредит. Правительство, которое не обещает построить государство благосостояния, рискует потерять власть. И все-таки пессимисты вроде Медоуза недооценивают способность демократий учиться на своих ошибках и одновременно переоценивают шансы авторитарных режимов в будущем. Представление о том, что граждане только и делают, что пытаются урвать кусок, не думая о перспективе, чистая карикатура. Граждане все-таки хотят получать информацию и быть участниками процесса, а еще они хотят, чтобы их принимали всерьез, и настаивают на справедливости и более-менее честном распределении налогов.

То, что Германия стала лидером в деле охраны окружающей среды и экологических технологий, явилось следствием многолетнего существования в стране оппозиции и критики. Поклонники авторитаризма упускают из виду значение обратной связи для повышения экологической грамотности при демократических режимах. Гражданские инициативы, критически настроенные СМИ, политический плюрализм и свободные выборы — незаменимый катализатор перемен. Помимо функциональной роли важно фундаментальное значение экологической политики. Ее смысл и цель не просто выживание человечества. Слова Ханны Арендт «Цель любой политики — свобода» имеют отношение и к зеленой политике. Речь идет о том, чтобы дать возможность будущим поколениям самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Эта цель должна определять и нашу политику. Заигрывание с авторитаризмом губительно для экологии.

Центральное место в манифесте «Пределы роста» занимает предостережение о том, что истощение запасов индустриального сырья ведет к концу роста. Индустриальное общество подобно работающему на высоких оборотах мотору, куда скоро перестанет поступать топливо. Исследовав 19 незаменимых для современной промышленности видов сырья, авторы пришли к выводу, что с учетом экстенсивного роста 12 из них закончатся менее чем через 40 лет. Даже если бы было открыто впятеро больше месторождений, чем было известно на тот момент, истощение ресурсов можно отсрочить лишь на пару десятилетий[62]. Так или иначе, в обозримом будущем следует ожидать истощения запасов алюминия, меди, золота, серебра, олова, свинца, газа, нефти, ртути, молибдена, цинка и вольфрама, сопровождаемого резким повышением цен. Реальность, однако, подтверждает скорее ограниченность подобного рода прогнозов.

Классическим примером того, как при помощи замены можно решить экологические проблемы и проблему дефицита сырья, является ртуть. Вредная для здоровья, ртуть практически исчезла из батареек, зубных пломб и термометров. С начала 1970-х гг. ее потребление понизилось на 98 %, цена — на 90 %. Потребление же золота после выхода в свет «Пределов роста» увеличилось настолько, что сегодня превышает объем разведанных на тот момент месторождений в 8 (!) раз. В начале 1970-х гг. добыча оценивалась в 10 980 т, и авторы доклада предсказывали, что к концу XX в. запасы будут полностью истощены. В реальности же за последние 40 лет было добыто 81 410 т золота, в то время как разведанные запасы оцениваются в 51 000 т. На примере золота и других металлов можно наблюдать парадоксальный феномен, как по мере потребления растут разведанные запасы. Но это не означает, что они бесконечны. Однако даже если не будут открыты новые месторождения, срок потребления доступного нам золота можно существенно продлить, применяя более эффективные способы добычи, пуская сырье во вторичную переработку и заменяя его другими веществами. Разведанные месторождения меди в 1970 г. оценивались в 280 млн т. За эти годы было использовано около 400 млн т, и сегодня доступные резервы меди оцениваются примерно в 700 млн т. Датский статистик Бьёрн Ломборг, известный enfant terrible экологического движения, опубликовал эти данные в престижном американском журнале Foreign Affairs[63]. Он, несомненно, перегибает палку, когда, опираясь на очевидный факт неоправдавшихся мрачных прогнозов Римского клуба, возносит панегирик росту, не задаваясь вопросом о типе роста.

В дефиците лишь несколько стратегических ресурсов. В среднесрочной перспективе мы можем испытать дефицит фосфора, главного компонента удобрений. Фосфаты способствуют росту растений. Пика мировое производство фосфатов может достигнуть уже к 2035 г., полное истощение природных запасов фосфора (в зависимости от интенсивности спроса) может наступить уже через 80–120 лет[64]. Для промышленного сельского хозяйства фосфатные удобрения незаменимы. Поэтому автор научно-фантастических романов Айзек Азимов назвал фосфор «бутылочным горлышком жизни»[65]. Однако в длинной цепочке от месторождения до потребителя продуктов питания мы несем огромные потери, оцениваемые примерно в 80 %. Аграрии применяют удобрения в чрезмерных количествах. Вымываемый фосфор способствует эвтрофии вод. Регенерация сырья из сточных вод и их осадков, жидкого навоза, растительных остатков и костной муки до сих пор едва ли возможна. Со спадом предложения и ростом цен ситуация изменится. Не будет хватать фосфора — повысится внимание к экологическому растениеводству. Еще одна альтернатива — активация труднорастворимых фосфатов. Благодаря деятельности почвенных бактерий фосфаты растворяются, что делает возможным усвоение фосфора растительными организмами. Это позволит значительно сократить потребность в искусственных удобрениях.

Словом, предсказанная сырьевая катастрофа не наступила и даже не надвинулась. Но этот факт вовсе не санкция на безудержное разбазаривание ресурсов. С экологической точки зрения лучше не выскребать накопленные в земной коре вещества до последнего грамма. Техника добычи сырья, как правило, связана с грубым вмешательством в ландшафт. Охота за благородными металлами, рудой, минералами, нефтью сопровождается вырубкой лесов, заражением грунтовых вод, занесением в почву ядовитых химикатов. Первичная обработка сырья требует высоких энергетических затрат. Тяжелая промышленность — один из главных источников выбросов CO₂ и других вредных веществ. Сырьевой голод приводит к политическим и военным конфликтам. Во многих странах — поставщиках сырья господствуют более жесткие или более мягкие авторитарные режимы. Условия труда на шахтах чудовищны, прибыль заполняет карманы коррумпированной элиты. Мировое соперничество за стратегические ресурсы, обострившееся вследствие сырьевого дефицита в Китае, не особо считается с правами человека и охраной природы. Велик соблазн ограничить сырьевую политику лишь добычей сырья, оставив на обочине развитие и демократию[66]. Все эти факты говорят о том, что нам следует минимизировать ресурсопотребление посредством экономии редкого сырья, повышения эффективности потребления в 5–10 раз и введения замкнутых безотходных производственных циклов. Параллельно необходимо ввести обязательные социальные и экологические стандарты добычи и переработки сырья. При этом межгосударственные договоры и новые альянсы гражданского общества будут подкреплять друг друга. Без многолетнего упорного лоббирования Инициативы прозрачности деятельности добывающих отраслей (Extractive Industries Transparency Initiative) американский конгресс, вероятно, не принял бы Закон о реформировании Уолл-стрит и защите потребителей, или Закон Додда — Франка (The Wall Street Reform and Consumer Protection Act), сделавший достоянием общественности финансовые потоки сырьевых компаний, зарегистрированных на Нью-Йоркской бирже, — в каждой стране, для каждого проекта[67].

В энергетике, кровеносной системе индустриального общества, и речи не идет об истощении запасов, и в первую очередь благодаря потенциалу возобновляемых видов энергии, который мы пока используем ничтожно мало. Но так же обстоят дела и с запасами угля, нефти и газа. Вопреки широко распространенному мнению в ближайшие десятилетия не предвидится нехватки ископаемых энергоносителей. Оттмар Эденхофер, ученый Потсдамского института исследований климатических изменений и ведущий специалист по окружающей среде современности, исчисляет запасы ископаемых источников энергии, которые еще скрываются в земной коре, в 12 000 Гт. При этом 1 Гт равен такой мелочи, как 1 млрд т. Так что проблема не в истощении ископаемых ресурсов, а в их перерасходе. Это имеет отношение прежде всего к выбросам углекислого газа, высвобождающегося при его сжигании. По данным Межправительственной группы экспертов по изменению климата, членом которой является в том числе и Эденхофер, атмосфера в состоянии абсорбировать еще 230 Гт углекислого газа, после чего температура повысится более чем на 2 °C. Если мы хотим избежать кумулятивных эффектов, например таяния почв в регионах вечной мерзлоты, повышение концентрации CO₂ в атмосфере недопустимо. В реальности же добыча нефти и газа растет с такой скоростью, что следует предполагать повышение температуры на 4 °C. Прибавьте сюда и современные планы по нефтедобыче, когда вместо сегодняшних 93 млн баррелей в день к 2020 г. уровень добычи достигнет 110 млн. Лидируют в этом направлении США и Канада[68]. Другие экологические нагрузки, связанные со сжиганием нефти, угля и газа, также влекут за собой побочные явления, расплачиваться за которые приходится всем: заболевания дыхательных путей, повреждение зданий, перерасход воды, заражение почв и вод — лишь несколько пунктов в этом списке. С этой точки зрения цены на ископаемые энергоносители еще слишком низкие, чтобы компенсировать последствия их использования в народном хозяйстве.

Если запасы угля и газа опасений не вызывают, то что касается нефти, некоторые ученые считают, что пик мировой добычи пройден. Объемы нефтедобычи в отдельных странах свидетельствуют о том, что 64 страны уже достигли максимума или оставили его позади, в частности Россия, Мексика и Норвегия[69]. Согласно исследованию крупнейшего международного финансового конгломерата Citigroup, Саудовская Аравия, первый в мире нефтедобытчик, если ее собственное энергопотребление будет по-прежнему расти, к 2030 г. может стать нетто-импортером. Страна использует для собственных нужд четверть гигантского объема добываемой нефти, и нефтепотребление растет на 8 % ежегодно. Если уровень этого чрезмерного энергопотребления не понизится, экспортный потенциал будет сведен к нулю[70]. Судя по всему, эти расчеты так и останутся на бумаге, поскольку Саудовская Аравия намерена увеличивать инвестиции в энергоэффективность и производство солнечной энергии. Тем не менее рост энергопотребления стран-производителей значительно понизит предложение на нефтерынке. Насколько это понижение будет компенсировано повышением предложения в другом сегменте, вопрос открытый.

Цены растут, когда появляется диспропорция между спросом и предложением. Но данный процесс не носит строго линеарного характера, поскольку повышение цен способствует освоению новых месторождений и более интенсивной эксплуатации старых, иными словами, повышает предложение. Одновременно повышение цен уменьшает спрос, понуждая либо к более экономному потреблению, либо к переходу на другие энергоносители. Это хрестоматийное явление часто наблюдается в жизни. Поэтому к прогнозам о непомерном повышении цены на нефть в ближайшие десятилетия следует относиться с осторожностью, тем более что она во многом зависит от конъюнктуры рынка.

Когда исследовательская группа во главе с Донеллой и Деннисом Медоузами в начале 1970-х гг. опубликовала свои расчеты «пределов роста», мировые разведанные на тот момент запасов нефти оценивались примерно в 600 млрд баррелей. Через 40 лет нефтедобыча составила 760 млрд, а общемировые запасы оцениваются в 1,2 трлн[71].

С нефтепотреблением растут и разведанные месторождения. Чем объяснить этот парадокс? Новыми технологиями нефтедобычи, открытием новых месторождений, более эффективным освоением месторождений в труднодоступных регионах (Мировой океан, Арктика), разработкой нетрадиционных углеводородов (смолы, нефтеносный песок). Повышение цен оправдывает нефтедобычу в труднодоступных районах по дорогостоящим технологиям. С экологической точки зрения это плохая новость, поскольку переход на нетрадиционные способы добычи сопровождается высокими затратами энергии и повышением уровня вредных выбросов, а также разрушительными для хрупких экосистем последствиями. Вместе с тем — и это хорошая новость — повышение цен ведет к росту эффективности и тем самым к уменьшению зависимости национальной экономики от нефти. С 2005 г. четко прослеживается тенденция уменьшения зависимости роста экономики в высокоразвитых промышленных странах от потребления нефти.

Открытие новых месторождений, новые технологии добычи нефти и газа меняют геополитическую картину, важность этого пока можно осознать лишь частично. США, десятилетиями испытывавшие зависимость от импорта нефти, как наркоман от дилера, снова превращаются в нефтегиганта. Несмотря на страшную катастрофу 2010 г. в Мексиканском заливе, государство выдает все больше лицензий на нефтеразработки. В то же время в Соединенных Штатах наблюдается настоящий газовый бум. Особенно обширны в стране месторождения сланцевого газа. Лишь в конце 1990-х гг., освоив процедуру гидроразрыва пластов (fracking), мы получили технологию, которая придает их разработке экономический смысл. При этом способе часто приходится бурить землю на несколько километров вглубь, до сланцевых пластов, а затем продвигаться горизонтально. После чего в скважину под высоким давлением подается смесь из воды, песка и химикатов, которая взрывает твердые породы, высвобождая газ. Похожая технология применяется и в нефтедобыче. В США открыто более 20 обширных сланцевых отложений. Там «черное золото» можно добывать по цене 50–65 долларов за баррель — при нынешней рыночной цене около 90 долларов. Согласно исследованию Гарвардской школы бизнеса (Harvard Business School), к 2020 г. производство нефти в США возрастет с нынешних 8 до 11,2 млн баррелей в день. Если это случится, страна вытеснит Россию со второго места в ряду крупнейших нефтедобытчиков, уступив только Саудовской Аравии[72]. Тогда зависимость США от импорта понизится. Стойкая тенденция к снижению наметилась в США еще в 2005 г. — тогда страна импортировала до 60 % необходимой нефти, в 2012 г. — лишь 42 %.

У защитников окружающей среды метод гидроразрыва пластов вызывает сильные возражения. Критики опасаются, что химические вещества, в том числе канцерогенные, к которым относится, например, бензол, могут проникать в слои с грунтовыми водами. Кроме того, метод предполагает огромные затраты воды. Это может несколько ослабить эйфорию, вызванную новым газовым бумом. Как раз на Среднем Западе и юге США нехватка воды становится серьезной проблемой, что показала сильная засуха 2012 г. Если потребление воды газовой и нефтяной отраслями встанет на пути у сельского хозяйства, кран перекроют явно не американским фермерам.

Всесторонне изучив вопрос, немецкое Федеральное ведомство по охране окружающей среды в сентябре 2012 г. рекомендовало ужесточить требования к безопасности при выдаче лицензии на добычу газа из пластов глубокого залегания. В водоохранных зонах гидроразрыв пластов проводить не рекомендовано. В настоящее время ведомство также не рекомендует его широкомасштабное применение[73]. Это значит «сейчас лучше не стоит, возможно, позже» — в зависимости от того, оправдают ли себя технологии. Учитывая потребность в угольных ТЭС как альтернативы возобновляемым видам энергии и большую роль газа на рынке теплоснабжения, дилемма весьма примечательная: неужели лучше импортировать газ из Сибири, где его качают, не испытывая особых экологических угрызений совести, чем добывать в собственной стране в подконтрольных условиях? Все-таки, по некоторым оценкам, запасов сланцевого газа в Германии хватит на 13 лет. Потребуется еще немало времени, прежде чем газ в нужном количестве можно будет заменить биогазом из устойчивых продуктов или синтетическим газом, производимым с использованием возобновляемых источников энергии. Есть ли будущее у сланцевого газа в Германии, во многом зависит от отношения населения. А учитывая сильное недоверие к концернам типа Wintershall или ExxonMobil, оно предсказуемо. Полная информация и своевременное гражданское участие вряд ли могут что-нибудь изменить.

В Австрии провалился даже пилотный проект по практической разработке метода экологически чистого разрыва пластов (clean fracking), особенностью которого является отказ от токсичных химикатов. Поступающий в недра жидкий «разрывной коктейль» (fractfluid) состоит исключительно из воды, бокситного песка и кукурузного крахмала. Он используется в пределах замкнутого водооборота и затем подвергается вторичной переработке. Гражданская инициатива, выдвинув лозунг «Виноград вместо Газограда», всколыхнула общественность. Проект был безропотно приостановлен еще до первого пробного бурения на шестикилометровую глубину. Авторы статьи на веб-сайте нефтегазового концерна OMV, разработавшего проект в сотрудничестве с горнопромышленным университетом Леобена, весьма лаконичны: «С экономической точки зрения проект в настоящее время нецелесообразен». Было ли тем самым сказано последнее слово, покажет время — запасов сланцевого газа в Нижней Австрии должно хватить на покрытие потребностей страны в течение 30 лет. Стоит ли принимать на веру подобные прогнозы, показывает пример Польши: в стране прогнозные запасы сланцевого газа пришлось сократить в 10 раз — с 5,3 трлн до 346–768 млн м³[74]. ExxonMobil уже отказалась от разработки польских запасов сланцевого газа: сложные геологические условия, завышенные расчеты и «чрезмерная бюрократия» отрезвили тех, кто грезил польским газовым бумом.

В Америке тоже нередко вспыхивают локальные протесты против гидроразрыва пластов. Пока большинство из них терпит неудачу. Для политических и экономических кругов новый способ добычи — прежде всего шанс добиться большей энергетической независимости и стимулировать собственное производство. Сегодня в США добывается больше газа, чем в России. С 2004 г. цена на него упала почти вполовину, американские индустриальные гиганты платят за газ на две трети меньше, чем в Германии, экономия на электричестве составляет 40 %[75]. Этот факт делает Америку привлекательной площадкой для строительства промышленных предприятий, особенно энергоемких, например химических или алюминиевых комбинатов. А через несколько лет США станут даже нетто-экспортером газа. Для этого газ будут сжижать посредством охлаждения и транспортировать на танкерах. 600 м³ газа при сжижении дают всего 1 м³, так что транспортируемые объемы невелики. Китай, где потребление газа растет стремительно, уже инвестирует в разработку газовых месторождений США. По завершении модернизации и расширении Панамского канала откроется транспортный путь в Азию. Если прибавить сюда Канаду, которая, несмотря на протесты экологов, судя по всему, решительно намерена осваивать залежи кировых песков, Северная Америка будет способна своими силами покрыть потребность и в нефти. Это в прямом смысле слова геополитическая революция. Некоторые говорят даже о наступлении эры нефтяного изобилия, в условиях которой Организация стран — экспортеров нефти (ОПЕК) потеряет свое значение[76]. Оборотная сторона нового нефтяного бума заключается в росте расходов и рисков, связанных с разработкой новых нефтяных месторождений, расположенных глубоко под водой или в отдаленных регионах, таких как Арктика. В то время как освоение новых месторождений становится все более затратным, старые, где добыча сырья дешевле, отходят на второй план. Стоит компании освоить половину запасов того или иного месторождения, кривая производительности резко падает, а затраты на разработку начинают стремительно расти. Мы достигли если не пика нефти (peak oil), то по крайней мере пика дешевой нефти (peak cheap oil). Времена дешевой нефти позади.

Так что у индустриального общества для постепенного отказа от нефти как базисного сырья помимо изменения климата существуют и серьезные экономические причины. Если цены вырастут (о чем свидетельствуют прогнозы), гарантированному снабжению конец. Половина потребляемой в Германии нефти поступает из Северного моря. Там ее добыча неуклонно сокращается. Высшей точки она достигла в 1999 г., когда добывалось около 6 млн баррелей в день. По прогнозам, к 2020 г. эта цифра упадет до 2 млн. При этом возрастет зависимость ФРГ от стран-поставщиков, обладающих высоким кризисным потенциалом. Сегодня никто не может сказать, что ждет страны Персидского залива через 10 лет. Ирак и Ливия по-прежнему далеки от стабильности, Иран и Венесуэла непредсказуемы, не самое уютное место и Нигерия. Зависимость мировой экономики от нестабильных режимов не очень способствует душевному спокойствию. Так или иначе, активизировать переход от ископаемого топлива к возобновляемым источникам энергии целесообразно по множеству причин — экологических, экономических и политических. Поэтому важно повысить конкурентоспособность альтернативной энергии. Для этого нужно повсеместно взимать плату за выбросы CO₂ и положить конец бесплатному использованию атмосферы в качестве свалки для парниковых газов. Эти инструменты тем более необходимы, что гипотеза о закате эры ископаемых энергоносителей по причине их истощения не подтверждается.

Если сырая нефть подорожает, повысится конкурентоспособность альтернативного топлива. Это прежде всего газ. Хотя за последние 10 лет потребление газа выросло на 31 %, разведанных месторождений сегодня на 60 % больше, чем в 1991 г., и постоянно открываются новые. По сравнению с углем газ обладает преимуществом: при производстве из него электричества высвобождается примерно в два раза меньше углекислого газа. Газовые ТЭС, которые легко регулировать, могут работать на возобновляемых источниках энергии. Наконец, газ можно использовать и как основное сырье в химической промышленности, и как транспортное топливо. При условии перехода с угля и нефти на газ улучшится мировой экологический баланс. Вместе с тем газовый бум таит в себе и опасность. США первыми рискуют поддаться искушению и угодить в газовую ловушку. Цена на газ в Америке сегодня настолько низкая, что эффективность энергопотребления и возобновляемые источники энергии могут отступить на задний план. Заказы на строительство новых ветряных электростанций уже резко сократились; только в Калифорнии, по некоторым сведениям, приостановлено до 14 000 ветрогенераторов. Свой вклад вносит и непоследовательная государственная политика по освоению возобновляемых источников энергии. Вместо того чтобы думать об эффективности и возобновляемых видах энергии, политики поддаются искушению наращивать темпы добычи газа и нефти: Drill, baby, drill! (Бури, детка, бури!)[77] При этом энергетическое расточительство в Америке уже давно не является показателем высокого уровня жизни и производительности. Остается лишь надеяться, что свой второй срок президент Обама посвятит более продуманной энергетической и климатической политике. В противном случае шансы на подписание международного договора по климату невелики. И Америка снова упустит возможность возглавить зеленую энергетическую революцию, для чего у нее есть все: высокие технологии, венчурный капитал, предпринимательский дух и изобилие солнца и ветра.

В среднесрочной перспективе можно предсказать, что нефть как промышленное сырье не исчезнет, но потеряет свое главенствующее значение в мировом энергопотреблении. На первый план выйдут возобновляемые источники энергии и газ. В транспортном секторе нефть постепенно будут вытеснять электричество, газ и агротопливо второго поколения. Отопление помещений и производство электричества также обойдутся без нефти. Ее использование должно ограничиться в наиболее высокопроизводительных отраслях, где смена сырьевой основы (feedstock change) требует длительного времени. Это касается в первую очередь химической и фармацевтической промышленности.

Высокие цены на нефть вместе с тем повышают рентабельность добычи топлива из угля (ожижение угля). Этот метод в целях уменьшения нефтезависимости и обеспечения промышленности и вермахта топливом активно использовался уже в Третьем рейхе. Сегодня передовиком косвенного способа ожижения угля по методу Фишера-Тропша является Южная Африка. Сначала уголь при температуре более 1000 °C преобразуют в синтез-газ, который в дальнейшем служит основой для производства бензина, дизеля, отопительной нефти и ароматических углеводородов. Три крупных предприятия производят примерно треть необходимого Южной Африке топлива. По данным «Википедии», сегодня в разных странах планируется ввести в строй еще 25 предприятий, использующих косвенный способ ожижения угля, из них 13 в США и 7 в Китае[78]. Ожижение угля требует огромных энергетических затрат и сопровождается выделением значительного количества CO₂. Произведенная таким методом продукция наносит больший ущерб климату, чем топливо на нефтяной основе. Завоюет ли данная технология свою нишу, зависит прежде всего от ее рентабельности и имеющихся альтернатив. Эффективным тормозом могут стать наложение ограничений и повышение цен на выбросы CO₂ в рамках системы абсолютного ограничения торговли выбросами (Cap&Trade) или введение налогов на выбросы углекислого газа. Как ни крути, грязные методы энергодобычи исчезнут только тогда, когда будут доступны более дешевые альтернативы. Поэтому очень важно и дальше понижать цены на пользование возобновляемыми источниками энергии. Параллельно спрос на топливо должны снижать более экономичные транспортные средства и продуманная транспортная система. И здесь ключевым фактором является комбинация более высокой эффективности и замены ископаемого топлива альтернативными источниками энергии. В любом случае опасно и наивно спекулировать предположением, что в промышленной сфере закончится горючее. Мы просто стали свидетелями соперничества между ископаемыми и возобновляемыми источниками энергии — со всеми угрозами, которые оно несет для климата.

Похожая ситуация сложилась и в сегменте так называемых редкоземельных элементов, которые на самом деле не так уж редки: их общемировые запасы оцениваются в 99 млн т — это богатый запас, даже если при годовом потреблении примерно в 140 000 т спрос на них будет продолжать расти[79]. Также, если в результате рестриктивной экспортной политики Китая возникнет дефицит каких-то редкоземельных элементов, в долгосрочной перспективе на них не стоит ставить крест. Хотя Пекин контролирует 95 % мирового рынка редкоземельных элементов, сам он располагает примерно четвертью разведанных месторождений. Растущий спрос и повышение цен приведут к реактивации старых и освоению новых месторождений. Параллельно расширится сегмент вторичной переработки редкоземельных элементов, а также других металлов, что позволит продлить срок пользования природными запасами. Вместо того чтобы перевозить горы электронного лома из Европы в Африку, где они уничтожаются без оглядки на вред, наносимый человеку и природе, необходимо на месте использовать содержащиеся в нем ценные вещества — золото, медь, никель, кобальт и целый ряд редкоземельных элементов — церий, лантан, празеодим. При этом все более важную роль будут играть биотехнологии, например добыча палладия, в мизерных количествах содержащегося в промышленных отходах, при помощи бактерий. Британские исследователи работают сейчас над технологией внедрения микроорганизмов с нанесенными на них частицами палладия в топливные элементы в качестве биокатализатора.

Яростным противником современных мальтузианцев, уверенных в неминуемом истощении природных ресурсов, был американский экономист Джулиан Саймон, ушедший из жизни в 1998 г. Он утверждал, что мы не можем точно знать, сколько запасов того или иного сырья хранится в недрах, поскольку при помощи новых технологий осваиваются все новые месторождения. Кроме того, он настаивал на «почти безграничной» способности человека при помощи инноваций преодолевать кризисы, вызываемые дефицитом сырья[80]. Необязательно разделять оптимизм Саймона, основывающегося на уверенности в невозможности долгосрочного дефицита ресурсов в будущем. Но главный его тезис, заключающийся в том, что изобретательский гений человека в сочетании с правильной ценовой политикой в пору дефицита всегда придумает, как решить проблему нехватки ресурсов, имеет историческое обоснование. Разумеется, Саймон не отрицает, что запасы некоторых конкретных видов сырья ограничены, даже если будут открыты новые месторождения. Но, если запасы железной руды, золота, меди, платины и т. д. когда-нибудь и подойдут к концу, нам пока неизвестен потенциал природных ресурсов в будущем. Поскольку силы природы (ветер, солнечная энергия, сила воды) и природные вещества (железная руда, медь, хлопок и т. д.) обретают ценность только в результате технологической обработки. Они становятся ресурсами, только если мы в состоянии их использовать, а до этого остаются частью мира природы. Для древних египтян нефть Аравийского полуострова не представляла никакой ценности. Уголь стал ценным сырьем лишь с появлением паровой машины и современных способов переработки руды, солнце превратилось в источник электричества только с изобретением фотогальваники. Поэтому стремительное развитие науки и техники расширяет и возможности преобразования природного потенциала в источник благосостояния.

Знаменитым стало пари Саймона с ученым Полом Эрлихом, который получил известность благодаря своим невероятно мрачным пророчествам. Как следствие тотального дефицита, вызванного «взрывным ростом населения», Эрлих предсказывал голод и катастрофы. Его книга 1968 г. «Демографическая бомба» оказала сильное влияние на дебаты о неминуемом ресурсном кризисе, которые четыре года спустя были подытожены в докладе Римского клуба «Пределы роста». Саймон предложил Эрлиху выбрать пять металлов в любом количестве общей стоимостью 1000 долларов, запасы которых, по мнению энтомолога, в обозримом будущем будут исчерпаны, что резко повысит на них цену. Эрлих остановился на хроме, меди, никеле, цинке и вольфраме. Пари было заключено на 10 лет. Через 10 лет, в сентябре 1990 г., цена на эти металлы с учетом инфляции упала, и Эрлиху пришлось выплатить Саймону разницу — 576,07 доллара. Цена на цинк и вольфрам упала более чем вдвое. Эрлих проиграл бы и в том случае, если бы его выбор пал на бензин, сахар, кофе, хлопок, шерсть или фосфаты: все они с учетом инфляции подешевели, хотя за 10 лет мировое население увеличилось на рекордные 800 млн человек. Другие пессимистические прогнозы Эрлиха также не подтвердились. Однако аналогичное пари лесоводу Дэвиду Сауту, касающееся цен на древесину, Саймон проиграл[81].

Конечно, на основании данных, полученных за 10 лет, нельзя делать долгосрочные прогнозы. Но Саймону удалось показать, что с учетом инфляции цены на сырье длительный период времени оставались приблизительно на одном уровне или даже падали. Временное резкое повышение цен компенсировалось освоением новых месторождений, внедрением более эффективных технологий и переходом на альтернативное сырье. Вопреки тому, что вроде бы говорит нам здравый смысл, цены на сырье с учетом инфляции с начала промышленной эры существенно понизились. Если за точку отсчета взять взвешенный индекс цен на промышленное сырье 2001 г., то в первую волну индустриализации (1850-е гг.) цены на него были в 6 раз выше. Абсолютной высоты цены на сырье достигли в конце Первой мировой войны, а к началу Второй резко упали. Невероятная ресурсоемкость военной промышленности и восстановительный послевоенный период повысили цены, а с 1960 по 2001 г. они зигзагообразно упали до невиданного уровня[82]. По подсчетам Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций (ФАО), цены на продовольствие сегодня значительно ниже, чем в 1960–1970-е гг., несмотря на подорожание 2008–2012 гг. Если уровень 2002 г. взять за 100, то в 1960 г. цены на продовольственные продукты находились на отметке 250, к середине 1970-х гг. достигли рекордного показателя 350 и с тех пор неуклонно понижались. Лишь с началом нового тысячелетия они снова начали повышаться[83].

Есть все основания полагать, что вступление многонаселенных развивающихся стран в фазу индустриализации и массового потребления радикально меняет соотношение между спросом и предложением на рынках сырья. В качестве доказательства можно принять тот факт, что с 2001 по 2011 г. цены на сырье с учетом инфляции выросли почти на 150 %. Это указывает на то, что началась новая фаза роста мировой экономики, в ходе которой спрос на разного рода ресурсы растет быстрее, чем предложение. В этом отношении можно прогнозировать тенденцию роста цен на сырье. Но и в будущем взвинчивание цен на дефицитные ресурсы будет вызывать ответные меры. Повышение цен стимулирует поиски альтернативных методов и материалов. Появляются новые, более эффективные технологии, позволяющие заменять сырье. Известный пример — переход от медных проводов к кабелям на базе оптических волокон. Кроме того, цены на сырье очень зависят от конъюнктуры, эффект, дополнительно усиливаемый спекулятивной сертификацией сырья и опционными сделками. По сравнению с 2011 г. на фоне затяжного кризиса в Европе, лабильной конъюнктуры в США и спада китайского бума сегодня цены на индустриальное сырье значительно понизились: в течение года железная руда подешевела на 40 %, палладий — на 30 %, медь — на 25 %. Золото с сентября 2011 г. упало в цене на 15 %, хотя в кризисные времена все усиленно вкладывают в него деньги[84].

К слову сказать, речь не том, что имеющихся на планете ресурсов в сочетании с солнечной энергией достаточно для экономического роста ad infinitum[85]. Эффективность использования ресурсов не может повышаться до бесконечности, да и преобразование солнечного света в энергию и биомассу немыслимо без физических ресурсов — земли, воды, индустриального сырья. Скорее всего, в ближайшие десятилетия возрастет потребность во всевозможных природных ресурсах. Нагрузка на почвы, леса, водоемы увеличится. Это, однако, не означает, что мы достигнем пределов роста. Более вероятно, что вследствие дефицита на рынках сырья ускорится переход к устойчивому способу производства, поскольку рост цен повысит эффективность использования ресурсов и активизирует поиск альтернативных материалов. В этом отношении кризисы всегда предоставляют возможность форсировать инновации. Ошибочно видеть будущее просто продолжением настоящего. Это касается и будущего индустриального общества, его ресурсной базы и способов производства.

Итак, в ближайшее время пределы роста будет определять не истощение источников энергии и промышленного сырья, а превышение допустимых экологических нагрузок на главные экосистемы: климат, почвы, моря и водоемы. Самая острая проблема — накопление в атмосфере парниковых газов, поскольку изменение климата имеет негативные последствия и для других важнейших экологических систем. Поэтому ядром устойчивой стратегии роста является декарбонизация экономики, «большой скачок» от ископаемой цивилизации к солярной. Параллельно нужно решить другие важнейшие проблемы: восстановить и обогатить пахотные земли, наладить снабжение растущего населения свежей водой, защитить морские экологические системы, сохранить многообразие видов. Ключ к этому — повышение эффективности использования ресурсов: рост благосостояния при понижении энерго- и ресурсопотребления. При этом речь идет не только об оптимизации производственных процессов, зданий, оборудования, транспортных средств и т. д. Производство и потребление нужно сочетать таким образом, чтобы минимизировать потери сырья, воды, органической материи. Чем больше эффект синергии, тем меньше потребность в нетронутых ресурсах.

Некогда, на заре промышленной эры, человечеству уже один раз показалось, что пределы роста практически достигнуты. В конце XVIII в. английский священник, экономист и социал-философ Томас Мальтус пророчествовал, что сельскохозяйственное производство не в состоянии удовлетворить потребности быстро растущего населения. Неизбежно повышение цен на продукты питания и, как следствие, — голод. Больше 1 млрд человек (а тогда население было примерно таким) Земля прокормить не сможет. В своем трактате «Опыт о законе народонаселения» Мальтус говорит о тех лишних, для кого не найдется столового прибора на «великой трапезе природы»: «Природа велит им уйти и не преминет сама исполнить это повеление».

Хотя последующий ход истории решительно опроверг рассуждения Мальтуса, они сохранили свою привлекательность до сегодняшнего дня. Это касается, в частности, представлений о четких пределах, которые «природа» ставит человеческой цивилизации. Перешагнуть их — это и значит совершить грехопадение, которое придется искупать страданиями и смертью. Возможности человека диктует природа, она предопределяет жизненное пространство, в котором вынуждено обитать человечество. Но что это пространство можно расширить благодаря человеческой изобретательности, Мальтусу и в голову не приходило. Он считал, что урожаи если и можно повысить, то крайне незначительно. В теории Мальтуса, как и у многих его адептов, кроется одна принципиальная ошибка: перенос статус-кво в будущее. Да и как мыслитель мог предвидеть революционные открытия Юстуса Либиха и его современника Грегора Менделя? Совокупность агрохимии и системного подхода к растениеводству радикально изменили сельское хозяйство, многократно повысив урожаи.

С момента публикации Мальтусом его мрачных прогнозов человечество выросло в 7 раз, пропорционально количеству потребляемых калорий на душу населения: классический пример «пределов роста». И если сегодня более 1 млрд человек недоедает, то причиной тому не нехватка продуктов питания. Люди голодают, потому что у них нет денег, чтобы купить еду, и потому что нерачительное хозяйствование во многих государствах долгие годы препятствовало развитию аграрного сектора. В тот же период энергопотребление возросло в 40 раз, мировая экономика — в 50. Только в XX в. мировое население увеличилось почти в 4 раза: с 1,6 млрд до 6,1. Такого стремительного роста история еще не знала. Появились опасения, что нас ждет постоянный голод и критическая нехватка ресурсов. Но вместо этого неуклонно росла продолжительность жизни, а уровень жизни — прежде всего в высокоразвитых индустриальных странах — поднялся на неслыханную высоту: не вопреки, а благодаря увеличившемуся населению. Ибо большее количество людей в сочетании с современной техникой и повышающимся уровнем образования означает и больший экономический потенциал. В конечном итоге главная производительная сила — люди.

С ростом мирового населения до 9 млрд и выше будут обостряться и экологические проблемы. Опасность дестабилизации важнейших экосистем очевидна, и было бы легкомысленно не принимать в данном отношении никаких мер. Поэтому нам в самом деле нужен «план Б», предписывающий, как реагировать на кризисные явления — спад мировой экономики, нехватку воды, продовольствия, конфликты распределения дефицитных ресурсов. Этим должно заниматься ведомство кризисного менеджмента. Но наш «план А» должен преследовать цель избежать кризиса, минимизируя природопользование Модерна, но не отказываясь от него. Пределы роста, описанные Мальтусом, отодвинула первая научно-техническая революция. Сегодня индустриальное общество приближается к новым пределам: утрата многообразия видов и пахотных земель, дестабилизация климата, перелов рыбы, усиливающийся во многих регионах дефицит воды. Прежде всего необходимо найти разумное решение этих проблем. Допустимые нагрузки на Землю, пристанище человеческой цивилизации, не беспредельны. Беспределен человеческий изобретательский гений и умение выходить из кризисов при помощи технических, культурных и политических инноваций. И уж конечно, неисчерпаема солнечная энергия как источник постископаемого способа производства и образа жизни.

Принцип «меньше значит больше» отдельным людям может принести счастье. Возможность распоряжаться своим временем, общение, приносящая удовлетворение работа зачастую определяют качество жизни не меньше, чем материальные блага. Но нулевой рост в Европе не выход, когда в остальной части мира наблюдается стремительный экономический рост. С поднимающимися нациями можно обсуждать любые вопросы, только не их «право на рост». Именно из-за этого потерпела крах климатическая политика после Киото[86]. Стоит экологии опереться на идею антироста, и она уже проиграла. Да и для окружающей среды совсем неплохо, если миллиарды людей вырвутся из нищеты, поскольку с ростом благосостояния растет и экологическая сознательность. Вместо того чтобы бороться с ростом per se[87], как Дон Кихот с ветровыми мельницами, легче просто изменить тип роста. Если оперировать исключительно категориями увеличения или уменьшения ВВП, мы уйдем не в ту сторону. ВВП — это всего лишь денежная величина, которая ничего не говорит об экологическом следе, оставляемом национальными экономиками. Речь идет не о том, на какую сумму было продано товаров и услуг, вопрос в том, сколько ресурсов потребовалось для их производства, каким количеством вредных выбросов сопровождался процесс и какой вред нанесен биосфере. Поэтому экологи должны сосредоточиться не на увеличении или уменьшении ВВП, а на сырьевом аспекте экономики. Мы должны поставить своей целью не замораживание экономической деятельности на нынешнем уровне, а стремление к обнулению вредных выбросов. С экологической точки зрения нулевой рост бессмыслен, с экономической и социально-политической — порождает массу сложностей: отток капитала, эмиграция активных граждан, снижение темпа инноваций, эрозия инфраструктуры, обострение и без того непростых проблем в системе пенсионного обеспечения и здравоохранения. На фоне демографических перемен, конечно, нужно стремиться ослабить зависимость от роста как социальной сферы, так и частной жизни. Но из этого никоим образом не следует, что мы должны стремиться к стагнации или тем более к сокращению экономики.

Нынешний европейский долговой кризис со всей очевидностью продемонстрировал все безумие критики роста. Со страниц газет и в конференц-залах звучит призыв забыть о наваждении роста, а политики и широкая общественность только и думают, как снова ускорить экономический рост в охваченных кризисом странах. И «зеленые» тут не исключение. Дебаты об обществе за пределами роста далеки от реальности, в жизни же федеральное правительство подвергается критике за одностороннюю политику жесткой экономии. «Зеленые» и СДПГ в целом единодушны в том, что европейская политика кризисного периода, увы, не мыслит в категориях роста. Навязывать другим экономию — значит просто-напросто вызвать экономическую рецессию, резкий спад спроса, рост безработицы и бедности, утрату надежд на лучшее будущее.

Сильнее всего кризис бьет по молодому поколению. Миллионы остаются без работы, стабильных доходов, без материальных средств, позволяющих создать семью. Во многих европейских странах уже говорят о «потерянном поколении». В начале 2012 г. в Великобритании безработными были 22,5 % молодых людей в возрасте от 16 до 24 лет, во Франции — 23,3 %, в Испании и Греции у половины молодых людей не было работы! В Италии на тот же период времени 25 % граждан в возрасте до 30 лет не имели ни оплачиваемой работы, ни диплома. Эти удручающие цифры кричат о необходимости увеличивать инвестиции в образование детей и юношества, а также реформировать профессиональное образование. Вместе с тем очевидно, что профессиональные шансы этого поколения напрямую зависят от того, насколько европейским экономикам удастся добиться устойчивого роста. Распределение одной рабочей ставки на несколько человек (jobsharing), индивидуальное предпринимательство, работа на общественных началах, проекты, финансируемые из казны, — весомые ответы на вызовы кризисных времен. И все же подобные меры не могут заменить возрождение производственного сектора.

Вопрос не в том, нужен ли Европе экономический рост, а в том, как усилить потенциал роста и в каком направлении двигаться: пытаться ли возродить старую модель роста или воспользоваться кризисом для того, чтобы дать толчок экологической перестройке городов, форсировать общеевропейскую энергетическую революцию, модернизировать транспортную инфраструктуру и запустить масштабные экологические научно-исследовательские и опытно-конструкторские программы?

Германии продолжительный нулевой рост не сулит никакого блаженства. Одновременно решать проблемы демографии, понижать до приемлемого уровня государственные долги, давать образование, обеспечивать рабочие места миллионам молодых иммигрантов, да еще сохранять социальную сферу в дееспособном состоянии — в любом случае крайне непросто. И практически невозможно, если экономика стагнирует или сокращается. Налоговые сборы государства так же зависят от экономического роста, как и финансирование социальной сферы. Широко распространенный подход jobless growth не оправдал себя на практике. Взаимосвязь экономического роста и занятости не разорвать, тут ничего не изменилось. Осенью 2012 г. занятость в ФРГ достигла пика. Вопреки общепринятому мнению число договоров, предусматривающих социальные выплаты работодателем, в последнее время росло быстрее, чем количество неполных ставок за минимально допустимую законодательством заработную плату (minijobs). С 2005 г. число работников, имеющих социальную страховку, увеличилось с 26 млн до 29 млн. Правда, этот прирост почти полностью объясняется увеличением неполных ставок[88]. Даже если сам рост — это далеко не райские кущи, то нулевой рост и вовсе означает чрезмерный экономический и политический стресс, сопровождающийся острой борьбой за распределение. Можно убедить себя в том, что при помощи жесткого перераспределения капитала «богатых» нам удастся еще какое-то время сохранять средний уровень жизни. Но ни одно общество не покроет будущие издержки, просто перераспределяя богатства. Рано или поздно (а скорее рано) наступит момент, когда общество начнет проедать то, что имеет. К чему это приводит, можно было наблюдать в ГДР в 1989 г.

Не в последнюю очередь экономический рост стимулируется обновлением основного капитала. Внедрение технических инноваций происходит прежде всего в периоды экономического роста, когда активно инвестируют в новые заводы и оборудование. Как правило, новое производственное оборудование с экологической точки зрения более безопасно и менее ресурсоемко, чем устаревшее. Во время экономической стагнации уменьшаются и инвестиции, а соответственно, замедляются и темпы развития национальной экономики. Это касается не только предприятий, но также частных домохозяйств и государственного сектора. При нулевом росте или в период спада личные домохозяйства также вкладывают меньше средств в санацию зданий, бытовую технику, транспортные средства и т. д. Старые машины и технику не меняют на новые, экологически более чистые. Государственные инвестиции тоже в конечном счете зависят от темпов роста экономики: если динамика ослабевает, уменьшаются налоговые сборы, а социальные выплаты растут. В результате сокращаются и государственные инвестиции, этому во многом способствует увеличение государственных займов. Следовательно, замедляется обновление общественной инфраструктуры, зависящее от государственных инвестиций (по крайней мере от государственных субсидий). Это касается городского, регионального и федерального общественного транспорта, экологического переустройства городов, поддержки научных проектов и т. д. Во всех этих областях для решения экологических проблем необходимы громадные вложения. Если вы, например, хотите транспортировать грузы по железным дорогам, вам придется расширить сеть железных дорог и модернизировать железнодорожные технологии. Если хотите понизить энергопотребление зданий, придется сочетать государственные программы с частными инвестициями. Проверено: чем интенсивнее динамика роста, тем быстрее обновляются жилой фонд, транспортные системы, инженерная продукция, промышленное оборудование и бытовая техника. Важно, чтобы в процессе обновления ресурсоемкость понижалась быстрее, чем росло потребление. Без такого инвестиционного и инновационного рывка мы не избавимся от старого оборудования, старых производственных способов и структур и в целом — от негативного экологического баланса. Двигаясь в направлении «меньше того же самого», можно, конечно, отодвинуть катастрофу, но не предотвратить ее. Для этого необходим устойчивый рост экологических инноваций, благодатной средой для развития которых является динамично развивающаяся экономика.

Расхожее мнение о том, что рост доходов и покупательной способности еще никого не сделал счастливее, похоже скорее на самовнушение, вызывая в памяти басню о лисице, для которой виноград чересчур кислый просто потому, что слишком высоко висит. Ничего удивительного, что в пору кризисов и неуверенности в завтрашнем дне преобладает потребность в стабильности и устойчивости социальных доходов. Страх социально деградировать затмевает надежды на лучшее будущее. Не стоит придавать этим настроениям слишком большого значения, считая их увертюрой к обществу за пределами роста. Связь между экономическим ростом и уровнем жизни сохраняется и в богатых странах, при условии, что плоды роста не монополизированы немногочисленными счастливчиками (happy few). Журналисты всегда спрашивают успешных и богатых людей: «Что для вас значат деньги?» Те, кто поумнее, отвечают: «Свободу». Это относится и к большей части населения. Повышение доходов расширяет наши возможности в выборе образа и места жительства, кроме того, во многих отношениях делает нас более независимыми, обеспечивает жизненный комфорт, дает больше удовольствий, гарантирует лучшее образование для детей и, в конце концов, при наличии крепкого здоровья продлевает жизнь. Состоятельные граждане пополняют государственную казну, платя более высокие налоги, финансируя тем самым культуру, образование, социальное страхование — «вещи», высоко ценимые и постматериальной буржуазией.

Утверждать, что деньги не приносят счастья, значит слегка лукавить. Для тех, кто экономит каждый евро и готов на любую работу, лишь бы свести концы с концами, подобная мудрость звучит дешевым утешением. То, что деньги сами по себе не приносят счастья, уже ближе к истине, хотя это отнюдь не ново. Те, у кого уже все есть, могут соловьем заливаться про мудрое ограничение — для большинства людей на этой планете повышение материального уровня жизни не утратило актуальности. И для наших состоятельных средних слоев характерен вовсе не отказ от удовольствий общества потребления, а более рафинированный стиль потребления. Новое направление — это не «больше и больше», а лучше, красивее и индивидуальнее. Fair trade и «био» — часть экологически просвещенного гедонизма, как и роскошные спортивные велосипеды, гибридные автомобили, каршеринг, аренда жилья в экодомах, йога и фитнес-клубы. Экологический след при таком образе жизни становится гораздо больше уже хотя бы потому, что люди занимают более просторные жилые помещения, чаще летают, не отказывают себе в бытовой технике, в отличие от тех, кто зависит от системы «Хартц-4»[89], кого угнетают куда более насущные проблемы, нежели заботы об экологии. Я далек от того, чтобы хулить образ жизни LOHAS[90], это в той или иной степени и мой образ жизни. Но не нужно строить иллюзий, внушая себе, будто зеленый гедонизм — убедительный ответ на экологический кризис. Без революции в промышленном производстве, энергетике, сельском хозяйстве и т. д. образ жизни экологического Модерна более невозможен.

На протяжении всей истории цивилизации человек стремился к звездам, и вместе с тем его не покидало ощущение бренности, ничтожности, бессмысленности существования. Стремление к «быстрее, выше, дальше» изначально сопровождалось жутковатым предчувствием, что это плохо кончится. В ветхозаветной истории о строительстве Вавилонской башни Господь наказывает людей за их самонадеянное желание построить город и башню «высотою до небес» тем, что смешивает их языки, «так чтобы один не понимал речи другого». Людям пришлось отступиться, они рассеялись по Земле. Остались лишь руины — печальный памятник человеческой гордыне. Эта история стоит в одном ряду с другими, где рассказывается о тяжкой каре за проступки. Бог насылает потоп на грешное, отступившее от Него человечество; серой и огнем истребляет за беззакония Содом и Гоморру. Не только христианство трактует гибель цивилизаций от наводнений и пожаров как наказание за гордыню и неумеренность. В той или иной форме сказания о всемирном потопе существуют во всех мировых религиях. К этой праистории примыкают апокалиптические видения о последствиях изменения климата. Имитационная модель Межправительственной группы экспертов по изменению климата основывается на эмпирических данных и научно подтвержденных гипотезах о взаимодействии концентрации парниковых газов, изменения климата, уровня Мирового океана, погодных явлений и т. д. Относить подобные расчеты к разряду мифологии было бы легкомысленно. Но попытки объяснять изменение климата неумеренностью современной цивилизации — это не столько наука, сколько современная трактовка древних преданий о гибели человечества от огня и воды в наказание за греховную жизнь.

Слишком высоко захотел взлететь и Икар. Напомним эту поучительную историю из греческой мифологии: Дедал, снискавший славу блистательного изобретателя, инженера, строителя и художника, получил от критского царя Миноса задание построить лабиринт. Царь хотел заточить туда Минотавра — чудовище, получеловека-полубыка, плод мезальянса царицы с быком. Надо сказать, что Дедал стал автором изобретения, которое предшествовало появлению Минотавра на свет: именно он смастерил деревянную корову, куда забиралась Пасифая для утоления своей предосудительной страсти. Но этого мало. Дедал додумался до того, что выход из лабиринта сможет найти лишь тот, кто всю дорогу к чудовищу станет разматывать клубок нитей. При помощи этой уловки сын афинского царя Тезей сумел убить Минотавра и сбежать. В наказание Минос сослал вероломного изобретателя вместе с сыном на остров Крит. Побег по морю был невозможен. И хитроумцу пришло в голову перелететь птицей. Он сделал искусственные крылья, воском прикрепив перья к легкому остову. Прежде чем пуститься в путь, Дедал строго-настрого наказал сыну не подниматься слишком высоко и не опускаться слишком низко: нельзя было приближаться ни к солнцу, ни к морской воде. Но случилось то, что должно было случиться: опьяненный ощущением полета, Икар потерял голову и взлетел слишком высоко, к солнцу. Воск на крыльях растаял, перья осыпались, и легкомысленный Икар упал в море. Мораль этой истории очевидна: Икар пал жертвой своей гордыни. Приближаться к солнцу земным существам непозволительно: в античном мире оно считалось обителью богов. Однако неудача не погасила мечту о полете. Если бы самоуверенный Икар прислушался к советам отца, приключение завершилось бы благополучно. Из этого сказания напрашивается еще один вывод: подражая природе, человек при помощи техники может расширить свои возможности и перешагнуть поставленные ему природой границы. При условии, что не будет слишком самоуверен.

Амбивалентность дерзания и страха, прогресса и опасностей, которые подстерегают человека, позарившегося на обитель богов, прочитывается и в легенде о Прометее. Прометей (в переводе «предвидящий») одаривает людей божественными способностями: он передает им мудрость Афины, мастерство Гефеста, обучает их технике ремесел, чтобы они могли противостоять капризам природы. Но главное, возвращает людям огонь, отнятый у них Зевсом в наказание за обман богов. Месть владыки страшна. Зевс посылает к людям Пандору, «всеодаренную», дав ей ящик, в котором помещены всевозможные бедствия. Не послушавшись своего брата Прометея, Эпиметей принял дар богов. С тех пор уделом человечества стали страдания, лихорадка и ранняя смерть. И только надежда, последний дар, осталась в ящике, поскольку Пандора успела его закрыть. Несложно увидеть в этой легенде предупреждение о том, что с каждой новой технологией, с каждым новым открытием, с каждым новым вторжением в божественную сферу мир будет поражать новое бедствие. С каждым изобретением, с каждым новым шагом в деле покорения природы, как, например, овладение огнем, человечество постепенно отдаляется от естественного состояния. Оно научилось тому, что прежде умели только боги: летать со скоростью звука, общаться друг с другом, невзирая на расстояния, производить свет («Да будет свет»), разворачивать реки вспять, двигать горы, низводить на врагов громы и молнии[92]. Все эти завоевания имеют и оборотную сторону: они могут принести человеку страдания и страх. Прометей, которого молодой Маркс воспел как «благороднейшего святого и мученика философских святцев», олицетворяет непокорность богам. Он не подчиняется природно-божественному порядку вещей, а наделяет людей новыми способностями, благодаря которым они становятся субъектами собственной истории. За эту самонадеянность ему пришлось жестоко поплатиться: Зевс велел приковать Прометея к скале, где он томился без сна, еды и питья. Но этого мало, каждый день к нему прилетал орел и выклевывал печень, которая всякий раз отрастала снова, чтобы мука длилась бесконечно. Вечная жизнь, говорят древние, это вечные страдания. Но разве нас это пугает?

Каждая эпоха берет из бессмертной поэмы Гёте свое. Мы, имея перед внутренним взором ужасы в прошлом и возможные кошмары в будущем, трактуем «Фауста» как «беспримерную трагедию прогресса современного человека»[94]. Гёте и в самом деле с пугающей ясностью увидел теневые стороны капиталистического Модерна: спекуляции и финансовые кризисы, войны и гибель природы, алчность и насилие. Не обошел он и «велоциферическое»[95] проклятие гонки на последнем издыхании, действие химических любовных наркотиков, создание человека из пробирки. Далек от гармонии и внутренний мир, обладателя которого кидает от депрессии к мании величия. Не зная ни покоя, ни отдыха, Фауст штурмует все новые высоты, беззастенчиво стремясь к достижению своих целей. Дух его беспрестанно рвется вперед, и потому «от радостей земли он ежечасно срывается куда-то впопыхах». Если в первой части, где рассказана трагедия Гретхен, Фауст тоскует по высшему земному счастью в любви, то во второй части его томят совершенно другие влечения: «Мои желанья — власть, собственность, преобладанье». Он становится прототипом предпринимателя, талант которого состоит в умении направить усердие работников на достижение собственных целей.

И движет им не просто жажда наживы, а «мечта и воля создать собственное царство, воля победителя и радость творчества» — эти качества Йозеф Шумпетер в начале XX в. приписал своему современнику — предпринимателю[96]. Проект, который Фауст считает венцом своей жизни, это, по сути, притча о раннем этапе индустриализации. Гёте показывает, как меняется отношение к природе: море, вместо того чтобы поражать первозданной красотой, становится противником, которого нужно повергнуть к своим ногам. Созерцание перетекает в покорение природы. В вечном беге волн Фауст видит прежде всего пустую трату энергии:

Он нанимает множество работников, чтобы те построили дамбы, каналы и подготовили отвоеванную землю к заселению. Отвоеванное у моря должно служить людям. Потусторонний мир Фауста не интересует, он полагает, что благодаря своему земельному проекту обретет бессмертие.

Предвосхищая этот «высший миг», он восклицает:

Тем самым он проигрывает пари Мефистофелю и выносит себе смертный приговор. Лопаты, стук которых слышит пораженный слепотой Фауст, роют вовсе не канал, а его собственную могилу. И земля достанется не людям, а загадочным лемурам, «народу понурому из жил, и связок, и костей».

Швейцарский экономист Ханс Кристоф Бинсвангер, вооружившись своей эрудицией, интерпретировал великое творение Гёте как праформу капитализма. Фаусту нужна не слава, а «продолжение творения силами человека»[97]. Следовать за Гёте увлекательно и вместе с тем страшновато. Это тем более верно, когда речь идет о воздействии на природу уже не при помощи лопат и паровых машин, а посредством расщепления атома, раздвигая горизонты генетики и биотехнологий. Условия для свободного развития техники сложились благодаря тому, что основным средством расчетов становятся бумажные деньги, которые в отличие от золотых монет можно печатать в любом количестве. Это дало зеленый свет масштабным инвестициям, которые должны были окупиться будущим ростом. Эмиссия денег уподоблена в «Фаусте» своего рода черной магии: нечто бросовое (бумага) превращается в ценность (деньги) — и так будет длиться до тех пор, пока люди в это верят. Эксплуатация земных недр, финансируемая за счет кредитов, также видится продолжением средневековой алхимии другими средствами: из грязи должно получиться золото. Или, говоря словами Бинсвангера: «Речь идет о максимально возможном повышении денежной стоимости мира. В этом смысле весь мир — сплошная золотая жила». Все, что ни есть в природе, должно стать золотом, т. е. превратиться в деньги — мечта древних алхимиков. Деньги — магический медиум, дающий власть над людьми и миром.

Идея безграничного роста, по Бинсвангеру, вытекает из стремления «преодолеть время и бренность», на что способны лишь бессмертные боги. Подобное толкование не вполне оригинально. Во всех трудах по психологии стремление современного человека к «больше» и «дальше» объясняется желанием убежать от собственной конечности. Обессмертить себя в своих деяниях и творениях — пожалуй, самый сильный стимул, заветная мечта современного человека, будь то художника, политика или предпринимателя. Накопление имущества лишь низшая форма стремления остаться в памяти других после смерти. Куда выше слава первооткрывателя, ученого, государственного мужа, изобретателя, поэта или олимпийского чемпиона. Хотим ли мы, можем ли мы парализовать эту движущую силу ради самодостаточного созерцательного существования? Едва ли.

Метафора сделки с дьяволом, которая стала отправной точкой «Фауста», также сильно повлияла и на нашу трактовку индустриального Модерна. Это касается не только опасных технологий и беззастенчивого обогащения. Уже в безграничной жажде знаний, побуждающей все глубже проникать в тайны природы, таится что-то дьявольское. Ведь именно змей-искуситель подговорил Еву вкусить плод с древа познания, вследствие чего была утрачена невинность. Это был тот первородный грех, из-за которого нас изгнали из рая. С тех пор у человечества нет обратной дороги к изначальному единству с Богом и природой и наш удел лишь движение вперед к построению собственного мира. Древние мифы говорят, что «стремиться к познанию и эксплуатировать его опасно. Но они же учат, что человек хочет и должен познавать, и то, что он однажды познал, уже не забудется»[98]. Еще в начале неолитической революции, около 20 000 лет назад, человек не просто приспосабливался к природе, а формировал ее в соответствии со своими потребностями[99]. Видоизменяя мир, он тем самым создавал новый. Ключевой вопрос при этом, какая тенденция возобладает — деструктивная или конструктивная. Чем больше мы знаем о мире, чем точнее понимаем системные взаимодействия на Земле, тем больше у нас шансов на устойчивое управление планетой.

Интерпретация Гёте, предложенная Бинсвангером, подводит к пониманию амбивалентности Модерна со всеми его составляющими — наращиванием денежных средств, капиталистическим предпринимательством, наукой, техническим покорением мира, освобождением индивидуума от традиционных связей. Она открывает возможности для реального прогресса, творчества, великолепных открытий и существенного повышения жизненного уровня широких масс. Но за это «дальше» и «вперед» нужно платить. На материале «Фауста» Бинсвангер выделяет три зоны Модерна, связанные с потерями.

Первая — это «утрата красоты». Мир был красив, до того как человек приложил к нему руку. В пятом акте спектакля театра «Талия» параллель между разрушением природы и ее обезображиванием очень наглядна. Сначала на сцене царит буколическая идиллия, но затем вырастают картонные силуэты мегагородов. Природный ландшафт исчезает, на их месте возникают шпили небоскребов. Наверно, всем нам знакомо чувство огорчения при виде грубого загромождения ландшафтов бетонными коробками, рассыпанными по многим побережьям. И все же итог не столь однозначен, как у Гёте и его толкователя Бинсвангера. Во-первых, именно в Европе большинство гармоничных ландшафтов являются творением не первозданной природы, а результатом многовекового культивирования. Сконструированная природа в крайнем случае представляет собой симбиоз крестьянско-аграрной культуры и природного ландшафта. Можно, конечно, считать это доказательством того, что безобразие вошло в мир вместе с индустриализацией. Но разве нельзя назвать красивыми и современные городские ландшафты? Мне во всяком случае по ходу этой сцены спектакля подумалось: разве рукотворные Гималаи не великолепны? Почему нас восхищает Манхэттен? Я пишу эти строки, сидя на 29-м этаже чикагской гостиницы и глядя на выстроившиеся до горизонта высотные дома с вознесшимися в небо стройными башнями. Возможно, есть люди, которых подобное зрелище удручает. Меня оно приводит в восторг.

Помимо эстетических и психологических соображений печаль по поводу экспансии индустрии и градостроительства имеет нечто глубоко аристократическое: это печаль по утрате мира, в котором ничтожно малое количество людей имело возможность вести беспечную жизнь. В благородной праздности жили аристократия и высокий клир. Жизнь крестьян и небогатых горожан была недолгой и полной лишений, часто сопровождаемых унизительной нищетой. Их природа в последнюю очередь привлекала романтической красотой, скорее она являлась внешней силой, с которой приходилось бороться, дабы отвоевывать самое необходимое, и которая нередко несла тяжкие бедствия. Засуха, жара, саранча, ливневые дожди, наводнения, трескучие морозы и ураганы — эти явления природы появились не в результате изменения климата. Если учесть, что в доиндустриальные времена люди были куда более беззащитны перед внешними факторами, то становится понятно, что для большинства населения Земли современный мир лучше прежнего. Прекрасен тот мир, который несет наибольшее счастье наибольшему числу людей.

Вторым пунктом идет «утрата стабильности под воздействием опасностей, порождаемых техникой»[100]. Этот нарратив также сопровождает всю историю техники — нашего посредника в деле покорения природы. Пик недовольства деструктивных сил техническим прогрессом выразился в протестах против атомной энергии и ее аналога в военной сфере — атомной бомбы. В качестве примера того, как техника может обернуться против человека, Бинсвангер приводит аварию на японской атомной станции «Фукусима». Атомная энергия и в самом деле крайне опасна. В ее основе лежит контролируемая цепная ядерная реакция. Выделяемое при этом тепло преобразуется в водяной пар, который приводит в движение турбины. Насмешники называют эту технологию нагреванием воды при помощи расщепления атома, т. е. максимально сложным и опасным способом. Кроме того, сам процесс и образуемые при этом радиоактивные продукты распада требуют надежной изоляции. Это касается не только излучения от реактора, но и радиоактивных отходов, которые на десятки тысяч лет должны быть захоронены в саркофаге. Уже одно это безумие, ибо кто может взять на себя ответственность за такой срок? А прибавьте сюда еще риск, связанный с каждой неполадкой в реакторе. Мы по опыту знаем, что сочетание человек плюс машина всегда чревато неполадками, именно поэтому, несмотря на все меры предосторожности, эксплуатация АЭС никогда не будет полностью безопасна и всегда будет сопряжена с «остаточным риском». Даже если этот риск минимален, идти на него означает ставить под угрозу жизни и здоровье десятков тысяч, если не миллионов людей. Достаточно вспомнить, что в момент расплавления активной зоны реакторов на «Фукусиме» перед токийскими властями стоял вопрос об эвакуации городского населения. При утечке радиации огромные территории и водоемы на десятки лет остаются зараженными. Люди, попавшие в зону облучения, а также их потомки могут страдать заболеваниями, вызванными радиацией. Именно этот пространственный и временной аспект аварий на АЭС внушает обоснованные серьезные опасения. Даже если учесть тот факт, что в последние десятилетия в автомобильных катастрофах погибло намного больше людей, чем из-за крупных аварий на АЭС, атомные технологии все же порождают острое чувство беспомощности. Потенциальные опасности перевешивают пользу, тем более что атомная энергия вовсе не безальтернативна.

При более внимательном рассмотрении выясняется, что в «Фаусте» речь идет не о выгодах и рисках конкретных технологий, а скорее чувствуется некая боязнь, что стремление обуздать природу приведет к катастрофе. Фауст полагает, что изобретательский гений и труд возобладают над природой, Мефистофель же при этом играет роль Кассандры. За дамбами и плотинами, которыми Фауст огораживает море, дабы обустроить жизненное пространство, ему слышится шум надвигающегося потопа.

Любое творение человека — тщета; если человек идет наперекор природе, она его уничтожает. На современном экологическом жаргоне это называется «Природа наносит ответный удар». Изменение климата, засухи, наводнения — наказание за гордыню и неумеренность человека. Бинсвангеру, судя по всему, близки эти апокалиптические настроения: по его мнению, Мефистофель «все понимает лучше», чем ослепленный манией реализуемости Фауст.

Но верен ли тезис, что покорение природы с помощью техники поставило под угрозу само человеческое существование? В этом, по веским причинам, можно усомниться. На самом деле современная цивилизация намного меньше зависима от капризов и превратностей природы, чем в прежние времена. Это касается и сельского хозяйства. От мороза и жары мы защищены гораздо лучше наших предков. Если еще в XIX в. огонь мог в считаные часы уничтожить целые городские кварталы, сегодня угроза пожаров не столь велика. С эпидемиями, которые в Средние века регулярно выкашивали население, индустриальные страны по крайней мере справились. В начале индустриализации производственный травматизм был распространен намного больше, чем сегодня. Антибиотики и успехи современных медицинских наук резко понизили смертность. В индустриальном мире средняя продолжительность жизни выросла более чем вдвое. И свобода выбора у нас больше, чем у наших предков. Этим мы обязаны более высокому уровню образования, свободе передвижения благодаря современным средствам сообщения, равным правам трудящихся, равенству полов, социальной защите, гарантируемой демократическим социальным государством. Все это неотделимо от стремительного роста общественного благосостояния, который сопровождал техническую и промышленную революции последние 200 лет.

Но разве Мефистофель не прав в том, что прогресс в конечном итоге ведет к «разрушенью»? Такая опасность существует. Основой нынешней, как и прежней, модели развития является хищническое отношение к природе и ее производительным силам. Этот путь способен привести к коллапсу важнейших экологических систем, без которых невозможна человеческая цивилизация: почвы, воды, климата. Гибель целых прибрежных регионов из-за повышения уровня моря, затяжные засухи, разрушительные ураганы — все это может стать реальностью, если процесс изменения климата ускорится. Однако спасение заключается не в отказе от технического освоения природы. Так куда же идти? Про мнимую идиллию доиндустриальной эры придется забыть. Путь «назад к природе» закрыт, мы можем двигаться только вперед, к более разумному, устойчивому природопользованию. Сегодня, когда человечество благодаря своей численности и современной технике могущественно как никогда, нам тем более необходимы инновации, вместе с тем мы обязаны продумывать их последствия и осознавать неизбывную двойственность прогресса. Риском чреват каждый шаг за нынешние рамки науки и техники, каждый выход на неведомые рубежи. Мы никогда не сможем просчитать все последствия и быть уверены, что благо не обернется проклятием. Но это не дает нам ни санкции на бездумные манипуляции природой, ни права опасливо цепляться за статус-кво. Мы можем лишь смотреть на безграничные научно-технические инновации как на беспрерывную учебу, что позволит своевременно вносить коррективы, если ситуация выйдет из-под контроля.

Третья зона утрат — «возрастающая неспособность получать удовольствие от производимого богатства». Бинсвангер говорит в этой связи о «потере настоящего». Жизнь «здесь и сейчас» оттесняется множеством забот, которых с ростом богатства становится все больше. Владелец состояния с тревогой смотрит в будущее, мучимый опасением разориться и потерять с таким трудом обретенное. Чем глобальнее рынки, тем менее они устойчивы. Владелец акций не знает покоя, он только и делает, что по разным признакам пытается угадать будущую конъюнктуру. «Инвестора изводят мысли о будущем экономики. Он не может довольствоваться настоящим, впадая прямо-таки в наркотическую зависимость от прогнозов… ему везде мерещатся знаки грядущих несчастий»[101]. Тонкое наблюдение, но все же это лишь половина правды. Бинсвангер во многом прав. Мы утопаем в журналах и газетах, помещающих биржевые сводки и инвестиционные предложения. Биржевые гуру предсказывают будущее, гадая на кофейной гуще. Игроки фондовых бирж с тревогой следят за повышением или понижением ставки, проклиная себя за то, что упустили момент заключить или расторгнуть сделку. Предприниматели просчитывают свою стратегию на смутных догадках о будущем спросе и предложении. Чем дальше государство перекладывает заботы о здоровье и старости на плечи своих граждан, тем больше растет их беспокойство по поводу будущего. Финансовый крах может вмиг опрокинуть все планы, связанные с пенсией или образованием детей. Наше материальное положение все больше зависит от ситуации на финансовых рынках, в которой простому смертному не разобраться. Нас угнетает нестабильность стремительно меняющегося мира с его экологическими кризисами и политическими конфликтами. Несмотря на небывалый объем общественного богатства, беспокойство по поводу будущего растет. Может, это происходит как раз из-за богатства, поскольку вместе с благосостоянием растет и страх его потерять?

И тем не менее тревога за будущее не мешает привилегированной части человечества вовсю наслаждаться жизнью на верхней палубе «Титаника». Это касается не только богатых и красивых. Стоит в солнечный день прогуляться по центру какой-нибудь европейской метрополии, и вы увидите, как глобальный средний класс радуется жизни. Мысль о том, что люди уже не в силах получать удовольствие от настоящего, отдает элитарной мизантропией. Несмотря на все жалобы по поводу «террора ускорения», у нас стало больше времени и возможностей наслаждаться жизнью, чем у наших отцов и дедов. Рабочее время сокращается, продолжительность жизни, отпуска, уровень образования, покупательная способность растут. Против этого и ополчается консервативная культур-критика, критика самозабвенного гедонизма, пропагандирующая культ настоящего, бегство в потребление, утверждающая, что «настоящей» жизнью тут и не пахнет. То нам говорят, что человек ударился в потребление, компенсируя утрату религии, затем — что из страха смерти и дабы избежать внутренней пустоты. Так или иначе мнимым жертвам террора успеха и потребления непременно грозят пальцем, требуя вернуться к подлинной, правильной жизни. То человек упускает настоящее, снедаемый тревогой о будущем, то не думает о грядущих кризисах, беспечно увлекаемый сиюминутными потребностями. Куда ни кинь, всюду клин.

Призыв к «благосостоянию без роста» вызывает в воображении образ постаревшего жизнелюба, который по прошествии бурной поры открывает для себя добродетель «меры и середины». До середины XX в. Европа лидировала в промышленной революции. Половина континента, занимающая весьма незначительную территорию, всасывала в себя ресурсы со всего мира как горючее для небывалого роста экономики и благосостояния. Сегодня демографическая кривая пошла вниз, экономическая динамика ослабевает, темпы роста снижаются. Усиливается ощущение, что лучшая пора Европы позади и она уже не соперница активным и голодным нациям. Харальд Вельцер, один из тех, кто ратует за отказ от роста, прекрасно сформулировал эту мысль: «Будущее Запада в прошлом. Нужно уметь уступать»[102]. Мечты об обществе за пределами роста — это стенания образованного среднего слоя, у которого есть все, что душе угодно (кроме очередного айфона). Огромная часть человечества мечтает совсем о другом — о социальном росте и повышении уровня жизни.

Именно демократия сделала стиль жизни богатых и сильных, который прежде был доступен лишь привилегированному меньшинству, обязательным для всех. Навязать аскетический образ жизни, подразумевающий серьезные ограничения в сфере свободы передвижения, потребления, моды, технических коммуникаций и т. д., вероятно, могла бы только авторитарная диктатура, ограничивающая потребности. Современное индустриальное общество — это воплощение в жизнь прометеева принципа, стимулировавшего развитие человеческого общества: изобретательский гений, жажда открытий и знаний, но одновременно и беспокойство, которое не желает «временить» прекрасное мгновение, а всегда ищет нового. Никогда не было недостатка и в противоборствующих культурных течениях, провозглашавших скудость, самоограничение и созерцание в единении с природой. Но в конечном счете они порождали лишь более рафинированную и диверсифицированную культуру жизни.

Проект «Цивилизация» еще не закрыт. Нам нужен не переход от динамики человеческой эволюции к состоянию статического равновесия, а новый курс осознанной коэволюции с природой. Для него характерна тенденция к дематериализации потребностей, правда, на высоком материальном уровне. Богатые индустриальные страны уже не склонны к простому накопительству все новых вещей, т. е. к чисто количественному наращиванию потребления. Эта тенденция все больше уступает место удовлетворению потребностей, связанных с самореализацией, утонченностью, чувством прекрасного, коммуникациями, познанием себя и мира. На определенной ступени благосостояния важнее становится уже не просто «больше», а «лучше». Однако было бы самообманом отождествлять этот процесс с отказом от парадигмы роста. Качественный рост тоже в огромной степени связан с производительностью и добавленной стоимостью.

Петер Слотердайк, уникум среди современных философов, в ярком докладе на Международной конференции по климату в Копенгагене описал две противоположные реакции на экологический кризис[103]. Удивительно, но на эту интеллектуальную провокацию почему-то не последовало реакции. Очевидно, она не затронула господствующий сегодня в Германии экологический дискурс. А ведь Слотердайк полностью разделяет алармистские настроения экологического движения. Отправной точкой его рассуждений является кризис «кинетического экспрессионизма», как он называет «экзистенциальный стиль Модерна, ставший возможным прежде всего благодаря доступности ископаемого топлива». Этот энергоемкий образ жизни нуждается в радикальной модификации, поскольку в сочетании с изменением климата несет угрозу основам цивилизованной жизни на планете. В борьбе за климат необходимо обеспечить «возможность отверстости цивилизационного процесса и гарантировать его беспрерывность». XXI в. станет эпохой мощных кризисов и масштабных перемен. Предстоящая «метеорологическая реформация» имеет не меньшее значение, чем христианская Реформация в начале Нового времени. Она и станет новой Реформацией, которая, очищая, меняя, начиная все с нового листа, должна будет спасти человечество от климатического ада.

С присущей ему проницательностью Слотердайк намечает контуры будущей «борьбы гигантов» — проповедников покаяния и модернизаторов: «Идеалистическую партию в ней будут представлять сторонники новой умеренности. Они возглавят атаку на своих противников — материалистов, требуя сокращения всех форм кинетического экспрессионизма до приемлемого экологического минимума». Эта «этика будущего, враждебная экспрессии и эмиссии, будет стремиться изменить прежнее цивилизационное направление, требуя сокращения там, где прежде делалась ставка на увеличение, и… призывая к самоограничению там, где прежде провозглашалось самовыражение». В таком режиме дефицита «каждый отдельный человек как вкладчик (shareholder) атмосферы, других природных систем будет распоряжаться выделенным ему крошечным эмиссионным кредитом». Переходя на агрессивный язык Реформации, Слотердайк называет эту тенденцию «экологическим шовинизмом», который требует самоограничения, экономности и высшей добродетельности во имя выживания человеческого рода и справедливого распределения того немногого, что есть в наличии[104].

Можно называть мир, который мы построим в таком случае, хорошим или плохим, но не стоит ожидать, что призывы к умеренности возымеют успех. Такие апелляции к культуре самоограничения противоречат «не только реактивным силам экспрессионистической цивилизации, но и пониманию движущих сил всех высоких культур. А если стремление к сохранению самости не связано с волей к ее росту, они парализуются». Поэтому «культура, в которой гражданские права получат излишек, расточительство, роскошь», предопределена. Миллиарды людей на южных континентах и в самом деле стремительно вступают в эпоху растущих потребностей. Широкая палитра возможностей, свобода потребления, мобильность, мода, глобальные коммуникации, скорость, массовая культура, углубление знаний о себе и о мире — все это неотъемлемая часть Модерна. Этот феномен не внешняя сторона, а форма бытия современного индивидуума. Радикальное ее оскопление равносильно программе перевоспитания, изначально основанной на насилии.

Разница между спасением мира при помощи строгого самоограничения и более или менее жестких программ по перевоспитанию человека крайне мала. Тот, кто видит проблему в человеческих склонностях, ставит знак равенства между совершенствованием мира и «совершенствованием человечества»[105]. Только глубокие преобразования внутренней природы современного человека, а также его фундаментальное психическое переустройство могут приостановить апокалипсис. На вопрос о том, как человечеству избежать «мегабедствий», Деннис Медоуз отвечает: «Для этого должна измениться человеческая природа… Боюсь, по генетическим причинам нам будет сложно решить такую глобальную проблему, как изменение климата»[106]. В голосе Медоуза слышится отчаяние — он не видит шансов избежать разрушительного цивилизационного кризиса. Его коллега Йорген Рандерс заигрывает с авторитаризмом. Рудольф Баро, наирадикальнейший сторонник культур-революционного «самоизменения» современного человека, дошел до того, что выселил мелкие духовные общины из «мегамашины» промышленного капитализма. Проект совершенствования человека имеет давнюю историю. Существует два основных его извода. Аскетический вариант требует самосовершенствования посредством отказа от всего «несущественного», от всяких безделушек и роскоши. Крайняя его форма — отшельничество. Человек, пошедший по этому пути, в одиночестве, отказываясь от всех телесных радостей, стремится к святости. Это было распространено в монастырях раннего Средневековья: отказ от частной собственности, строгая дисциплина, полное подчинение индивидуума общинной жизни, будни, заполняемые молитвой и медитацией. Сюда же относится и целибат. Второй метод совершенствования человека — в той или иной степени принудительное государственное перевоспитание, от идеологической индоктринации до исправительных лагерей. Наиболее востребован он был коммунистической идеологией и практикой. При этом речь здесь шла не только о преодолении буржуазного подхода к жизни и самоочищении революционеров в чистилище классовой борьбы. Новое общество, построение которого коммунисты провозглашали своей главной целью, требовало нового человека. С ветхим Адамом построить коммунизм было невозможно. Лев Троцкий, теоретик «перманентной революции» и практик красного террора, пророчески сформулировал проект психического переформатирования человека: «Когда человечество поставит под контроль анархические силы общества, его можно будет обработать в ступке и реторте химика. Впервые человечество увидит себя в роли сырья или в лучшем случае — физического и психического полуфабриката»[107]. «Ступкой», в которой перемалывали ветхого человека, стали лагеря ГУЛАГа, реторта — это ведьмина кухня современной генной инженерии.

Мимо идеи о «новом человеке» не прошло и экологическое движение, преимущественно те его направления, которые видят корень всех зол в потреблении. Рудольф Баро и тут наиболее радикально сформулировал то, о чем другие говорят в обтекаемых выражениях. По его мнению, экспансивная динамика капиталистических производственных отношений отражается в структуре потребностей индивидуума. Концентрация капитала и психологическая установка на потребление как цель жизни взаимообусловлены. Поэтому борьба между капиталом и трудом никогда не выведет из ловушки роста, напротив, будет все больше затягивать в нее. Увеличение оплаты труда и объема социальных услуг не дает остановиться мотору роста: «Краткосрочные выгоды человека в ипостаси зависимого от господствующих отношений наемного работника противоречат его долгосрочной выгоде»[108]. История предлагает всего две модели решения этих глубинных противоречий: «Что-то вроде платоновского государства с его стражами закона, которое сегодня принимает формы супербюрократической диктатуры, или социалистическое революционное движение масс, питающих надежду любыми средствами достичь цели». То есть либо навязывающая потребности диктатура, либо социокультурная революция, которой придется не только поставить под общественный контроль производственные механизмы, но и перепрограммировать человеческую психику: «Из экологического кризиса не выйти, если огромное множество индивидуумов не приподнимется над своими непосредственными и компенсаторными интересами»[109].

Чтобы преодолеть стремление к «все больше», недостаточно взывать к здравому смыслу. Здесь у Баро намечается псевдорелигиозный поворот. Сначала он вспоминает «американского романтика» Генри Торо, современника Маркса, проповедника простой, естественной жизни, одного из первых, кто ратовал за гражданское неподчинение. Индустриальный Модерн с его безостановочным ростом производства и потребления Торо считал дорогой к рабству: «Любое лишнее имущество — ограничение свободы». Что ж, вполне в духе средневековых францисканцев и доминиканцев, которые отрекались от личного имущества ради духовной свободы. В этом они подражали Иисусу, на которого ссылается Баро: «Не собирайте себе сокровищ на земле. Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Баро отдает себе отчет в том, что поворот в сторону «меньше» в прямом смысле слова означает «психологическую революцию». Аскетическая самореализация означает «перешагивание через себя к другому человеку и человечеству, к природе в целом, да куда угодно, главное не выйти за рамки гуманности»[110].

Разочарованно признав, что «зеленые» не хотят покидать «Титаник», а лишь стремятся «отсрочить коллапс цивилизационного механизма», Баро оставил активную политику и полностью сосредоточился на «внутреннем мире». На практике это нашло выражение в различных экспериментах с коммунами, а в итоге он предпринял путешествие в Орегон к тогдашнему верховному гуру Бхагвану Шри Раджнишу (он же Ошо), основавшему центр духовного просветления и сексуального либертинажа. На теоретическом поприще Баро писал там свой последний крупный труд «Логика спасения»[111]. Здесь его диагноз и терапия еще радикальнее. Пытаясь понять движущие силы «логики самоистребления», которая, по его мнению, овладела цивилизацией, он шаг за шагом переходит от «индустриальной мегамашины» к безудержному извлечению прибылей из капитала, от него к «европейской космологии» и «необузданному „Я“ белого человека», потом опять к патриархату, «мужскому Логосу», «утраченному равновесию между мужским и женским началами» и, наконец, к исходному пункту, из которого антропологическое развитие еще задолго до капиталистического Модерна двинулось по ложному пути, — к человеческому «антропоцентризму» и «эгоцентризму».

Если грехопадение заключается в противопоставлении, с одной стороны, «Я» общине, а с другой — человека природе, то заблудшему человеку нужно проделать долгий путь назад к истокам цивилизации, чтобы еще раз начать все с начала. Это и есть «логика спасения» Рудольфа Баро: «глубоко преобразованное сознание» должно создать новую культуру, проникающую в «самые глубокие слои нашего генотипа».

Баро формулирует следующие принципы этой новой культуры.

Возможно ли, чтобы в XXI в. «велоциферическая культура» Модерна развивалась, не нанося непоправимого ущерба биосфере, основе человеческой цивилизации? На этот счет Слотердайк ограничился спекулятивными замечаниями. Он усомнился в аксиоме, согласно которой Земля — узко ограниченное жизненное пространство, потенциал которого можно в точности определить и вычислить научными методами. Биофизическое земное пространство между тем дополняют еще два искусственных мира — мир техники (техносфера) и духовный мир, мир комплексных знаний (ноосфера). Они расширяют природный мир и преумножают его потенциал. Слотердайк проецирует на Землю мысль Спинозы о том, что пока еще никто толком не знает, на что способно человеческое тело: нам пока неведомо, «на что способно тело Земли, если под воздействием умной техносферы и ноосферы будут развиваться геосфера и биосфера. Априори не исключено, что на этом пути могут возникнуть эффекты, равносильные мультипликации Земли». Только если мы представляем отношения человека и природы в режиме эксплуатации, «Земля навсегда останется ограниченной монадой». В противовес этому важно при помощи совместного (природы и техники) производства превратить ее в «планету-гибрид, где намного больше возможностей, чем думают геологи-консерваторы».

Слотердайк пытается спроектировать расширение природных пределов роста под воздействием природы, духа и техники. Он намечает развитие, отправной точкой которого стали первые опыты земледелия и искусственного орошения и которое с начала промышленной революции неуклонно шло по нарастающей. Качественное отличие текущего момента от первой полуторавековой фазы существования индустриального общества состоит в новых взаимоотношениях человека и природы: Земля уже не просто расходный материал, источник сырья и свалка отходов, а конгениальная производительная сила. Конечно, рост не может быть беспредельным, особенно с учетом дефицита пахотных земель и климатического лимита на выбросы CO₂, но эти пределы не ограничивают количество людей и их уровень жизни. Потенциал Земли нельзя просчитать раз и навсегда естественно-научными методами, это сумма природных ресурсов, помноженная на человеческий разум.

Экологическая трансформация не буколическая идиллия. Для кого-то возврат к созерцательной жизни может быть привлекателен, но он не поможет преодолеть экологические и социальные кризисы современности. Для этого необходим высокий уровень технических и социальных инноваций, дух предпринимательства, динамика. Если мы за несколько десятилетий хотим перейти к углеродно нейтральному укладу экономики, нам нужно не замедление, а ускорение.

«Нас ждут большие перемены» — так Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер, Карлсон Харгроувс и Майкл Смит начинают предисловие к своей книге «Фактор пять. Формула устойчивого роста», ставшей продолжением хрестоматийного экологического труда «Фактор четыре», где фон Вайцзеккер и его соавторы Эмори и Хантер Ловинсы более 15 лет назад вывели формулу: «В два раза больше благосостояния — в два раза меньше природопользования». От мейнстрима, тем более немецкого, это направление экологической мысли отличает уверенность в том, что мы в состоянии справиться с угрозами промышленной цивилизации, которые сами для себя создали, «вложив все наше умение в естествознание и технику и тем самым радикально уменьшив нагрузки на окружающую среду». Вопрос в том, «как выстроить взаимоотношения техники, инфраструктуры, права, образования и повседневности, чтобы совместить экономический рост с радикальным снижением экологической нагрузки»[115]. Кстати сказать, пробуждать надежду на лучшее будущее не значит прописывать успокоительные таблетки. Вайцзеккер тоже считает, что ископаемый капитализм уже превысил допустимые нагрузки на важнейшие экологические системы. Однако если выход не в сокращении производства и потребления, то искать его нужно совершенно в другом направлении — в разрыве взаимозависимости благосостояния и природопользования. В этом суть зеленой промышленной революции, начало которой мы переживаем сегодня.

Экологический след человечества состоит из трех слагаемых: численности мирового населения, уровня потребления и технологий. Поэтому для восстановления экологического равновесия у нас в принципе есть три возможности: сокращение мирового населения: негуманная затея, провозглашающая человека вредителем; сокращение уровня потребления: правда, это выход для людей с достатком. Даже героический отказ от потребления не сможет в необходимой степени понизить выбросы CO₂ на 50 % в глобальном масштабе и на 90 % — в старых промышленных странах; технологические инновации: по сути, сочетание революции эффективности, возобновляемых источников энергии и замкнутых экологических производственных циклов.

Для нас устойчивость — это проблема количества: индустриальные страны производят и потребляют больше, чем позволяют экологические системы. Но количество товаров и услуг, которым может пользоваться человечество, не разрушая природных основ жизни, в решающей степени зависит от их качества: из каких источников мы черпаем энергию? Какие используем технологии, вещества, сырье? Насколько устойчивы производительные процессы и продукция? Устойчивость — это вопрос способа производства. Вместо того чтобы ругать людей за их якобы невоздержанность, нужно найти разумный выход амбициям и чаяниям в скором времени 9 млрд граждан Земли. Многому мы можем научиться у природы. Природная биофабрика обходится солнечной энергией, водой и углекислым газом. Это элементы фотосинтеза, создающего основу для восхитительного многообразия населяющих Землю растений и животных. Они потребляют намного больше энергии и пищи, чем человек, не вызывая климатических катастроф, не загрязняя почву, воздух и воду. Химик и по совместительству вольнодумец Михаэль Браунгарт рассказывает в этой связи чудесную историю: биомасса муравьев многократно превышает биомассу человека. Калорий, потребляемых муравьями, хватило бы на 30 млрд человек. Большинство муравьев отнюдь не вегетарианцы, а они не создают никакой экологической проблемы, напротив, крайне полезны; без них погибли бы влажные тропические леса. Почему? Это вопрос круговорота веществ. Муравьи питаются органическими веществами, и все, что они потребляют, снова превращается в питательные вещества — составную часть биологических циклов[116]. Воистину образец для экологической экономики, когда все отходы используются в рамках технологических или биологических циклов.

«Большая трансформация» уже началась. Мы склонны видеть надвигающиеся на нас опасности. Но широко открыв глаза, мы повсюду заметим предвестников лучшего будущего, которое зарождается во множестве научно-исследовательских лабораторий и конструкторских бюро, в движениях за справедливую торговлю и не менее справедливую экономику, в распространении по всему миру возобновляемых источников энергии и зеленой продукции. Это будущее описано в бесчисленных книгах, о нем рассказывают на конференциях, обсуждают на профсоюзных конгрессах, промышленных ярмарках и церковных съездах.

Пустые иллюзии, наивная вера в прогресс? Нет, просто уверенность в том, что человечество найдет выход из экологического тупика: с приближением опасности множатся и спасительные идеи. Мы должны напрячь все силы, мобилизовать всю изобретательность, чтобы за несколько десятилетий полностью перестроить индустриальное общество: от ископаемых к возобновляемым источникам энергии, от конечного к воспроизводимому сырью, от расточения дефицитных ресурсов к экономике замкнутых циклов, от разграбления природы к совместному с ней производству. В ближайшем будущем главным останется вопрос, каким способом будет расти мировой ВВП, а не просто будет ли он расти. Рост должен сменить направление.

Это не пустой призыв. Экологические структурные перемены уже начались, и скорость их растет. Хороший в этом плане показатель — крупнейшая в мире промышленная ярмарка, которая в начале каждого года проходит в Ганновере. Там можно увидеть, куда мы движемся, какие вопросы, тенденции, технологии будут определять будущее индустриального общества. В 2012 г. темой ярмарки стала «Greentelligence»[117]. Основными направлениями технического развития были выбраны охрана климата, снижение выбросов CO₂, бережное обращение с ресурсами, понижение энергопотребления, возобновляемые источники энергии, экологическая продукция и дизайн. При этом важны не столько частные инновации, сколько комплексные решения. Успехи в деле создания контрольно-измерительных приборов и автоматики позволяют более эффективно контролировать производство, оптимальное энергопотребление, расход материалов, минимизацию выбросов и отходов. Пространственная и временная координация диверсифицированного производственного процесса и транспортных сетей экономит энергию и ресурсы, позволяет лучше организовать товарные потоки, наладить транспортную цепочку, избежать порожних рейсов. Консалтинговая компания Роланда Бергера прогнозирует к 2020 г. мировой рост спроса на инновационную экологическую технику на 5,4 % в год. Рост немецкого экологического сектора может составить даже 8 % в год, т. е. его доля в экономике вырастет до 16 %[118].

Транснациональные концерны, которые так часто ругают, тоже взяли новый курс на устойчивость — не все и не с необходимой скоростью, но многие компании переводят стрелки на зеленые рельсы. Например, Siemens: концерн систематически перестраивается, намереваясь возглавить создание устойчивых индустриальных технологий. В 2011 г. Siemens произвел зеленых товаров уже на 30 млрд евро (40 % всего оборота). К ним относятся высокоэффективные газовые турбины, блочные тепловые электростанции, электросети высокого напряжения, позволяющие резко сократить технологические потери электроэнергии, рельсовые транспортные средства и электромоторы, менее ресурсоемкое промышленное оборудование и освещение, «умные» инженерные системы зданий и сооружений, оборудование, решающее задачи водообеспечения, и офшорные ветрогенераторы. В короткие сроки компания вышла в лидеры мирового рынка офшорной ветроэнергетики. В научные исследования и опытно-конструкторские разработки Siemens инвестирует около 5 % оборота, в 2011 г. эта сумма составила примерно 4 млрд евро. Значительная часть средств тратится на зеленые решения (green solutions). 29 000 ученых и инженеров по всему миру разрабатывают новую продукцию и производственные способы. Как любым научным исследованиям и опытно-конструкторским разработкам, экологическим инновациям тоже знаком метод проб и ошибок. Не всякая многообещающая идея приносит экономический успех. Так, концерн инвестировал сотни миллионов евро в гелиотермальную энергетику, технологию, способную превращать солнечное излучение в сохраняемое тепло. В теплообменном аппарате производится пар, который в свою очередь приводит в действие электрогенератор. Siemens стремился к лидерству в этой отрасли. Обвал цен на солнечные батареи и успехи в создании накопительных элементов фотогальванических установок перечеркнули эти планы. В октябре 2012 г. правление компании заявило о прекращении работ в сфере гелиотермальной энергетики, очевидно, не усматривая шансов в обозримом будущем войти при помощи этих технологий в зону прибыли. И все же удивляет момент принятия решения — как раз тогда, когда приобрели конкретные очертания первые крупные гелиотермальные проекты в Марокко и Тунисе. Пример довольно типичен. Именно в такой новой отрасли, как экологические технологии, существует конкуренция между различными технологическими направлениями. Жизнь покажет, за кем будущее. Если мы не хотим полностью переложить финансирование научных исследований и опытно-конструкторских разработок на плечи государства, то в целях стимуляции инноваций, рентабельность которых отнюдь не гарантирована, необходим капитал и сконцентрированные инженерно-технические знания крупных компаний.

Philips, второй по величине европейский энергетический концерн, тоже переходит на новое оборудование. Он поставил перед собой задачу к 2015 г. инвестировать половину оборота в зеленые товары. По данным компании, в 2011 г. их доля составила уже 39 %. Подобную информацию нужно воспринимать с определенной долей осторожности, слишком часто в подобных случаях желаемое выдают за действительное. Но Philips получил высшую оценку со стороны международной некоммерческой организации Carbon Disclosure Project (CDP), производящей мониторинг выбросов CO₂ предприятиями, а значит, это не просто слова или зеленое очковтирательство (greenwashing). Инвестиции компании в экологические инновации составили 479 млн евро. Из них 291 млн был использован для производства оптимизированных осветительных приборов, в частности, систем контроля освещения, позволяющих в зависимости от количества дневного света и потребности в освещении регулировать уличное освещение. Программа по организации уличного освещения City Touch в сочетании с LED-лампами позволяют экономить до 70 % энергии по сравнению с традиционным подходом. До 2015 г. компания Philips планирует инвестировать в программу производства галогеновых ламп Eco Vision 2 млрд евро. Программа имеет три стратегические задачи: профилактика здоровья, энергоэффективность и организация замкнутых производственных циклов. Компания намерена повысить энергоэффективность на 50 % при производстве всего ассортимента товаров, удвоить объем вторичной переработки списанного оборудования и используемого вторсырья. Помимо этого подразумевается снижение затрат на энергию и материалы, а также отказ от вредных веществ, таких как ПВХ и бром[119].

В словах «small is beautiful»[120] есть своя правда. Ведь часто инициаторами нововведений становятся именно люди «со стороны», солидные же компании стремятся как можно дольше сохранять традиционные предпринимательские схемы. Энергетическая отрасль — печально известный тому пример. Но для экологической перестройки индустриального общества нам необходимо сочетание small и big. Концерны, инвестировавшие миллиарды в ту или иную продукцию и оборудование, всегда будут стараться как можно дольше извлекать из них прибыль. Но не следует недооценивать стратегическое чутье таких глобальных игроков, как Siemens, Philips, General Electric или Bayer. Они не только корпят над квартальными отчетами, но и напряженно думают и о своем будущем в мире, где природных ресурсов все меньше, а экологическая сознательность все выше. Растет число компаний, полагающих, что экологическая ответственность и охрана климата — ключ к экономическому успеху в будущем. Снижение ресурсо- и энергоемкости позволяет сокращать и производственные расходы; уменьшение выбросов CO₂ повышает стоимость предприятия; разработка экологически чистых товаров дает качественно новые прибыли, а авторитетный зеленый имидж способствует репутации. От нас — граждан, потребителей, людей с политическими идеалами — зависит разворот экономики к экологическим инновациям.

Свои соображения о кооперации человека с природой, предвосхищающие повестку дня зеленой промышленной революции, Эрнст Блох сформулировал в основном труде «Принцип надежды». Современная техника, говорит он, для природы подобна «армии на территории противника», питающейся награбленными природными ресурсами. Леса, моря, почвы используются промышленностью в качестве складов, откуда берется все необходимое для производственного процесса, просто материал для создания стоимости, в том числе прибавочной. Чем богаче становились индустриальные общества, тем больше беднела окружающая нас природа. Индустриализация вылилась в военную кампанию против природы, в ходе которой мы перепахивали ландшафты, вырубали леса, оставляли моря без рыбы, загрязняли воздух и заполняли атмосферу парниковыми газами. Все это повторяется и сегодня, в ходе ускоренной индустриализации третьего мира. В противовес этому Блох вводит прекрасное понятие «комплексные технологии»: будущее индустриальное общество должно стремиться не к разграблению, а к кооперации с природой. Отправной точкой экономики окружающей среды должен стать не дефицит природных ресурсов, а бесконечное богатство природы. По словам Михаэля Браунгарта, «природа не любит прибегать к экономии, самоограничению или от чего-то отказываться. Природа расточительна. Посмотрите только на вишневое дерево весной!»[121] Под таким углом зрения природа рассматривается не как враждебная стихия, которую надо покорять, а как великая кормилица и наставница человека. Речь идет не о том, чтобы вырвать у нее сокровища, а об умном использовании биологической производительности. Для этого прежде всего нужно понять: как растения преобразуют солнечный свет в энергию? Как ориентируются перелетные птицы? Почему белые медведи не замерзают на арктическом морозе? Как бактерии уничтожают вредные вещества? Почему паутина прочнее и эластичней стали? Как происходит обмен веществ в растительных сообществах, связанных симбиотическими отношениями?

«Расти вместе с природой» означает прежде всего учиться у природы. И бионика стремится перевести биологические процессы на язык технологий и научиться находить такие же фантастические решения, какие за долгое время выработала эволюция. Например, у рыб мы можем научиться, как уменьшить сопротивление воды движению судов. А у цветков лотоса узнать, как им удается сохранять белизну лепестков, к которым не липнет грязь. Принцип замкнутых циклов, когда каждый конечный продукт оказывается отправной точкой нового процесса, мы тоже взяли у природы. Безотходные производственные циклы, искусственный фотосинтез, рекультивация земель посредством обогащения органических почвенных структур — все это уроки, преподнесенные нам природой в пределах возможного.

Тот, кто ищет конкретный материал по зеленой революции, рано или поздно натолкнется на проект Blue Economy[122]. Это глобальный пакет экологических инноваций, основанных на принципе обучения у природы. К настоящему моменту собрано уже более 3000 инновационных идей, многие из которых уже нашли коммерческое применение. Главная идея проекта — использование синергетических эффектов. В любом конкретном случае, будь то использование кофейной гущи при выращивании шампиньонов или производство бумаги из растительных волокон (отходов переработки риса, кокосовых орехов, бамбука, тростника, бананов), важно мыслить в рамках системы. Выход из экологического кризиса — это не «здоровое сокращение» (downsizing) экономики, а организация производственных замкнутых циклов, где все отходы становятся первым звеном в новых производственных цепочках. В этом случае производительный потенциал ресурсов увеличивается во много раз. Следовательно, из производства нужно исключить все материалы, не подвергающиеся вторичной переработке. Экономика нулевых отходов (zero waste) порождает новые производственные модели и новую культуру предпринимательства. Смелое предпринимательство (entrepreneurship) — важная пружина Blue Economy. Истинные предприниматели не ограничиваются сокращением расходов или устранением рисков, а видят шанс в устойчивом росте. Вдохновитель движения — Гунтер Паули, сам успешный предприниматель, космополит, один из родоначальников новой экономики. Ему выход из экологического кризиса видится не в запретах и отказе, а во второй зеленой революции[123]. Как и все революции, она начинается в голове: от мышления линеарными производственными цепочками нужно переходить к моделированию замкнутых циклов. Признаками новой экономики являются тесная взаимосвязь сельского хозяйства и промышленности, региональные производственные кластеры, каскадные схемы потребления сырья и энергии, многообразие вместо монокультур. Компании организуются в сети. Подобную структуру можно сравнить с нервной системой человека: «Децентрализация плюс прямой доступ к любой информации»[124]. Границы между научными дисциплинами стираются ради достижения оптимального синергетического эффекта на уровне научных исследований и опытно-конструкторских разработок: биология, экономические и инженерные науки, химия, физика сплавляются в новую «генеративную науку». Звучит немножко как Новая эра (New Age), на самом деле в основе идеи — техническое знание и не раз оправдавший себя управленческий опыт.

До сих пор индустриальное общество развивалось, опираясь прежде всего на фундамент избыточного потребления природных ресурсов. В будущем нас ждет синергетический рост, новый симбиоз индустриального общества и экосистемы. В отличие от природных симбиотических систем коэволюция человека и природы должна быть осознанной. В этом и состоит суть всех разговоров об антропозое как о новом этапе эволюции. Мы вступили в новую эру, когда человечество стало геологическим фактором, вторгающимся в природный круговорот веществ. Так было уже на заре человеческой цивилизации. С течением времени, однако, воздействие человека на важнейшие экосистемы достигло таких масштабов, что мы вынуждены взять на себя ответственность за стабильность экосферы. Мы не можем дальше хозяйничать в природе как ученик чародея, который не ведает, что творит. Для этого последствия нашего вмешательства в природу слишком серьезны. Вместе с тем путь назад, к «естественному» образу жизни нам закрыт. Прежде всего мы должны понять, что являемся партнером природы по производству, который не переворачивает в ней все вверх дном, а осознанно вмешивается в естественную эволюцию. Важно при этом так наладить обмен веществ между обществом и природой, чтобы нас не раздавили непредвиденные побочные явления, чтобы не были разрушены основы существования человеческой цивилизации. Иными словами, нам нужно расти вместе с природой.

Мировая капиталистическая экономика развивалась неравномерно, динамическими скачками, каждый из которых стимулировал революционные инновации: механический ткацкий станок и промышленное изготовление железа — паровая машина; железные дороги, сталь — электрификация, химия; мотор внутреннего сгорания — нефтехимия; телевидение, самолетостроение, полеты в космос — компьютер, Интернет, мобильная связь и биотехнологии. Между каждым из таких скачков дистанция длиной 50–60 лет, за которые технологический уклад утрачивает свой потенциал развития и сменяется новым. Первым «длинные волны конъюнктуры» описал русский экономист Н. Д. Кондратьев в 1920-е гг. Йозеф Шумпетер, один из крупнейших экономистов межвоенного периода, сделал следующий шаг в этом направлении, придя к выводу, что отправной точкой каждого периода роста является реорганизация науки под воздействием технологических инноваций. Старые ведущие отрасли теряют свое значение, сменяясь новыми, прежний господствующий способ производства обесценивается, капитал, вложенный в устаревшее оборудование, обнуляется. Схожий процесс происходит сегодня в Германии в связи с энергетической революцией. АЭС замораживаются, угольные ТЭС вытесняются ветрогенераторами и солнечными батареями. «Созидательное разрушение» старого поднимает волну инвестиций в новые способы производства и продукцию, что увеличивает занятость и доходы. Это длится до тех пор, пока динамика не ослабевает, что в свою очередь подстегивает поиски новых решений[125]. Американский экономист Дэвид Лэндес в своем эпохальном труде о промышленной революции также приходит к выводу о цикличности: «Технический прогресс отнюдь не гладкий и поступательный процесс. Каждое новшество как бы проживает целую жизнь: страждущую открытий юность, полную сил зрелость, предвещающую упадок дряхлость», после чего наступает черед новых технологий[126].

Следующую длинную волну роста поднимут экологические инновации, и прежде всего биотехнологические производственные способы, переход на возобновляемые источники энергии и эффективные технологии. Это базисные инновации нашего времени. Как только они перешагнут порог рентабельности в ключевых отраслях и будет накоплен необходимый объем научных исследований, опытно-конструкторских разработок и политической поддержки, процесс перемен начнет развиваться по собственным законам. «Перемены производят перемены», — сказано по этому поводу у Лэндеса. Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер говорит о «технологических прорывах, которые стимулировали рост и вызывали восторг», и призывает «поверить, что зеленая технологическая революция сможет запустить новый цикл роста»[127].

Пробудить восторг по поводу зеленой промышленной революции! Я голосую «за» обеими руками, но подобные призывы производят в Германии несколько странное впечатление. Наши ведущие колумнисты наперегонки предупреждают об опасности «обожествления технологий». Культуролог Харальд Вельцер формулирует с классической ясностью: «Проблему потепления климата породило бездумное внедрение техники. Поэтому любая попытка устранить ее новыми, теперь уже „хорошими“ технологиями является не решением проблемы, а лишь ее частью»[128]. В русле этой логики можно утверждать, что демократия довела нас до беды и потому, как средство борьбы с этой бедой, она не годится.

Отношение немцев к науке и технике отдает шизофренией. Между успехами, которыми страна обязана технологическому лидерству, и глубоким скепсисом широких слоев к техническим инновациям целая пропасть. Большинству желательно предотвратить опасность. Минимизация риска важнее богатства возможностей. Целое поколение (мое!) сформировала борьба против атомной энергии: то, что для одних олицетворяло технический прогресс, для нас стало предвестием катастрофы. В те же годы приверженцы мира во всем мире выступали за атомное разоружение. Атомная бомба стала олицетворением полнейшего извращения науки и техники, в итоге сами эти понятия начали вызывать недоверие. И изменение климата трактуется как доказательство, что технический прогресс в конечном счете оборачивается против человечества: «И в разрушенье сам придешь». А ведь вместо того, чтобы отмахиваться от технического прогресса, важно по-новому его определить.

То, что решение проблемы человечества лежит не «только» в технических инновациях, яснее ясного. Но ни относительно добровольное очищение ветхого, ненасытного Адама, ни грезы об экономике за пределами роста не заменят зеленой промышленной революции. Речь не о «просто технике». Наша тема — принципиально иной способ производства. В это понятие Маркс объединил главные производительные силы и производственные отношения, свойственные той или иной исторической эпохе. Сторонники революции как таковой найдут широкое, благодатное поле деятельности и в зеленой революции — от охраны общего достояния до направления «сельское хозяйство в городе» (urban farming). Подъем новой волны изобретений, энтузиазма и предпринимательства изменит мир больше, чем все конгрессы, посвященные возрождению коммунизма.

Стимуляторами инноваций и роста являются инвестиции. Экологическая перестройка промышленного общества в самом деле немыслима без мощной инвестиционной программы. Институт Trend Research, занимающийся исследованием тенденций рынка, оценивает необходимый объем инвестиций лишь для реализации энергетического переворота в Германии в 2011–2031 гг. в 300 млрд евро. При этом просчитывалось только предложение, т. е. производство, хранение и распределение электричества. Две трети инвестиций пойдут на оборудование для производства электричества из возобновляемых источников энергии, а остаток в равных долях — на расширение электросетей и электрохранилищ, а также модернизацию и строительство новых газовых и угольных ТЭС, являющихся буферными складами возобновляемых видов энергии. А еще необходимы огромные инвестиции со стороны потребителя, прежде всего дальнейшее повышение энергоэффективности не только промышленности, но и частных домохозяйств.

То же касается и рынка отопления: энергетическая санация зданий — с политической точки зрения самая эффективная программа, связанная с инвестициями и занятостью. Ни в одной другой сфере не наблюдается такого благоприятного взаимодействия между господдержкой и частными инвестициями, которое в силу необходимости проводить теплоизоляцию зданий, устанавливать энергоэффективные окна, обновлять теплооборудование и кондиционеры, устанавливать теплонасосы и так далее насыщает рынок занятости.

На первом этапе инвестиции связаны с затратами. Приходится брать из государственных доходов, тем самым неминуемо сокращая расходы на потребление. Но инвестиции в экологические инновации повышают потенциал экономического роста и закладывают основу будущей занятости и доходов. Тому, кого сегодня пугают затраты на охрану окружающей среды, завтра, когда изменение климата и сырьевые кризисы подорвут благосостояние наций, придется платить вдвое-втрое больше. Согласно расчетам Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), в случае реализации сценария зеленого роста, в соответствии с которым ежегодно в охрану окружающей среды будет инвестироваться 2 % мирового ВВП, потенциал роста превысит темпы роста по схеме «обычного бизнеса» (business as usual) уже через 7 лет, а со временем и быстрее[129].

Новый зеленый цикл Кондратьева опирается прежде всего на четыре инновации[130]:

• Радикальное повышение продуктивности ресурсов, позволяющее повышать благосостояние при сокращении ресурсопотребления. Ключевую роль при этом играет повышение энергоэффективности. Это касается как производства энергии, предельные показатели которого еще не достигнуты, так и энергопотребления на предприятиях, в транспортной системе и частных домохозяйствах. Главные усилия должны быть направлены на создание более экономичных зданий, оборудования, транспортных средств, круговорота тепла и систем автоматизированного управления, которые балансируют спрос и предложение и минимизируют энергопотери.

• Возобновляемые источники энергии заменяют ископаемые, становясь основой общественного метаболизма. Если энергоэффективность призвана понизить количество потребляемой энергии, то здесь речь идет о покрытии остаточной потребности в электричестве, тепле, топливе из возобновляемых источников. Главная цель в данном случае — достигнуть углеродно нейтрального энергообеспечения.

• Системный дизайн занимается не просто усовершенствованием отдельных продуктов или производственных процессов, а оптимизирует всю производственную цепочку и систему энергообеспечения. Прекрасное поле для системного дизайна — транспортная сфера. Имеются в виду не только экологически чистые автомобили и менее топливоемкие самолеты, а комплексный подход, включающий градостроительство, общественный транспорт, грузоперевозки и т. д.

• Биомимикрия, т. е. создание продукции и организация технологических процессов по природным принципам. Распространенный пример — застежка-липучка, созданная по принципу репейника. Родственные понятия — биомиметика и бионика (в дальнейшем будет использоваться последнее), имеющие отношение не только к новой продукции и производственным способам, но и к новым, симбиотическим отношениям между техникой и природой.

Во всех этих сферах уже можно говорить о появлении радикальных инноваций.

Зеленая промышленная революция началась. Важно облегчить ей путь политическими решениями и завоевать юных приверженцев. Для этого нужно научиться за десятками тысяч отдельных инноваций видеть общую картину.

Революция эффективности означает производство большего из меньшего, т. е. многократное увеличение энергоотдачи от каждой тонны нефти, меди, боксита, руды, от каждого киловатта электричества: больше богатства из меньшего объема исходного материала. Это продлевает срок пользования дефицитными ресурсами и дает время для возникновения прорывных инноваций, позволяющих заменить ископаемое топливо. Для Эрнста Ульриха фон Вайцзеккера повышение продуктивности ресурсов означает «мелодию нового технического прогресса, который влечет за собой новый большой цикл роста». До сих пор история промышленности была историей роста производительности труда. За 200 лет она выросла почти в 20 раз. В 1950-е гг. (а в США даже чуть раньше) это развитие значительно ускорилось. Без параллельного роста ВВП невиданный рост производительности труда породил бы непрерывно пополняющуюся армию «лишних людей», которым нет применения. Подобные опасения возникали всякий раз, когда старая техника вытесняла новую. Так, появление механического ткацкого станка и фабричная организация текстильного производства «освободили» множество ткачей, которые раньше работали на дому и, таким образом, потеряли заработок. Герхарт Гауптман бесподобно передал эту реальную драму в пьесе «Ткачи». Не менее мрачные предсказания, касающиеся роста безработицы, сопровождали и успехи компьютерной техники. Но вместо этого появление новых товаров, различных видов услуг, отраслей экономики потребовало больше рабочей силы, увеличивая в долгосрочной перспективе реальные заработки.

Если нам недостает квалифицированной рабочей силы, то в густонаселенных странах слишком мало возможностей для заработка. Для огромных регионов рабочая сила еще долго не будет проблемой — в отличие от природных ресурсов, таких как пахотные земли и пресная вода. По оценке Международной организации труда (МОТ), на Земле, если брать за основу полную занятость населения, не хватает около 800 млн рабочих мест. Одновременно обостряется и глобальный кризис ресурсов. Поэтому все говорит о том, что необходимо нацелить динамику технических инноваций на повышение продуктивности ресурсов. Вместо того чтобы бороться за увеличение объема продукции за час рабочего времени, намного важнее повышать отдачу каждого кубического метра газа, киловатт-часа электричества, тонны руды или боксита, гектара земли и кубометра воды. Это означает в полном смысле «изменить направление технического прогресса: продуктивность ресурсов должна стать лейтмотивом нашего времени»[131].

Тот, кто вслед за Вайцзеккером и Ловинсами мечтает многократно уменьшить ресурсоемкость по принципу «в два раза меньше природопользования — в два раза больше богатства», должен быть готов к упрекам в том, что он, мол, витает в облаках. Ключевое понятие в данном случае — эффект рикошета. Его употребляют, когда хотят показать, что повышение эффективности может повлечь за собой рост потребления. Первым это явление описал британский экономист и философ Уильям Стенли Джевонс в труде 1865 г. «Угольный вопрос»: «Полагать, что экономное пользование топливом сопровождается меньшим потреблением, есть полнейшая путаница в понятиях. На самом деле все наоборот»[132]. Если, к примеру, благодаря более совершенным технологиям электростанции потребляют меньше угля, производственные расходы снижаются. Спрос на электричество растет. Это в свою очередь подстегивает строительство новых угольных ТЭС. В результате потребление угля растет. Менее энергоемкие моторы, возможно, станут стимулом для многих чаще садиться за руль. Это непосредственный эффект рикошета. Но он, как хамелеон, способен менять окраску. Если, предположим, частные домохозяйства благодаря более эффективному оборудованию и теплоизоляции потребляют меньше отопительной энергии, они могут потратить сэкономленные деньги на иные цели. И тогда на другом участке энергопотребление повысится. Кроме того, для производства конденсационных котлов и изоляционных материалов также требуется энергия и сырье[133].

Вроде бы неразрешимая дилемма, не правда ли? К тому и клонят: как ни снижай нагрузку на окружающую среду, внедряя все более эффективное оборудование, рост потребления сожрет сэкономленные средства. Так что решением служит лишь полная остановка машины роста. Чтобы наконец снизился спрос на энерго- и ресурсоемкую продукцию, должен сократиться и национальный доход. Но у этого неопровержимого аргумента сразу несколько изъянов. Эффект рикошета еще потому так популярен, что его трудно подтвердить цифрами. Взаимозависимость цен и спроса не линейна (экономисты называют это гибкостью цен). Если, например, цены на отопление понижаются, большинство людей все равно не прогревает свои жилые помещения до 25 °C. Понижение цен на экологически чистые энергоносители может привести к их внедрению, что дает положительный эффект. Например, в США газ в настоящее время довольно активно вытесняет уголь, следовательно, понижаются выбросы CO₂. То же самое касается солнечной и ветровой энергии, эффективность которой неуклонно повышается. В итоге в нашем распоряжении целый набор инструментов, чтобы погасить эффект рикошета. Налоги на ресурсы можно распределить так, что они будут компенсировать понижение цен и тем самым противодействовать повышению спроса. Ограничение скорости на улицах города понижает расход бензина вне зависимости от его стоимости. Неуклонно повышающиеся стандарты эффективности автомобилей, электронных приборов или зданий поддерживают высокий инновационный темп. Что касается защиты климата, то здесь повышение выбросов вследствие экономии на эффективности оборудования сдерживают действующие в Евросоюзе ограничения на выбросы CO₂ для ТЭС и промышленных предприятий.

Тому, кто желает полностью исключить эффект рикошета, придется компенсировать каждый сэкономленный на эффективности евро, лишая национальную экономику возможности этот самый евро израсходовать, что приведет к торможению любой экономической динамики. Понижение доходов и сокращение инвестиций тормозят инновации. Революция эффективности, вместо того чтобы ускориться, начнет буксовать. Как раз пример Германии четко демонстрирует, что абсолютный разрыв промышленного производства и природопользования вполне возможен. Это касается в первую очередь важнейших субсистем, таких как почва, воздух, вода, лес, качество которых по сравнению с 1970-ми гг. значительно улучшилось. Но не забудем и о выбросах CO₂. А ведь использование возобновляемых источников энергии только набирает силу, и с точки зрения энергоэффективности санация зданий, средства путей сообщения еще отстают. Крупных инновационных рывков здесь еще не было.

По сравнению с базисным 1990-м выбросы парниковых газов в Германии к концу 2010 г. сократились почти на 25 %, что соответствует 295 млн т. Тем самым Германия превысила свои обязательства по Киотскому протоколу. Это достижение нельзя недооценивать, даже если оно объясняется такой особой мерой, как закрытие множества «грязных» предприятий в бывшей ГДР. Две трети сокращений выбросов CO₂ в ФРГ пришлись на период после 1995 г. В тот же период ВВП вырос на треть; повысился промышленный экспорт. Разрыв взаимозависимости экономического роста и выбросов парниковых газов — это успех активного экологического движения и дальновидной энергетической политики, в которой все большее участие принимала и немецкая промышленность. Показатель 2011 г., когда мы имели наименьший уровень энергопотребления с момента объединения, не свалился с неба. За ним стоит постоянное повышение энергоэффективности в среднем на 1,8 % в год, а также начавшийся переход на возобновляемые источники энергии. Сложение этих факторов и приводит к эффективному понижению выбросов углекислого газа.

В Европейском союзе в 1990–2009 гг. выбросы парниковых газов понизились на 17,3 %, а выбросы CO₂ на душу населения упали с 11,1 до 8,4 т. Отчасти за этими цифрами стоит перенос промышленных предприятий с высоким уровнем выбросов CO₂ в Азию. Это касается прежде всего таких стран, как Великобритания, которые сократили свой производственный сектор, подняв финансовую индустрию. При этом уменьшились и производственные выбросы CO₂ (кроме тех, что были связаны с потреблением). Германия, как известно, пошла другим путем. Если в Англии доля промышленности в ВВП в 2002–2011 гг. уменьшилась с 13,9 до 10,8 % (во Франции цифры еще печальнее), то в Германии она повысилась с 21,5 до 22,6 %. Тем примечательнее разрыв взаимозависимости между выбросами углекислого газа и экономическим ростом. Декарбонизация нашей национальной экономики уже началась. Теперь важно развернуть ее по всем фронтам.

В 1990–2010 гг. крупная немецкая промышленность сократила потребление энергии примерно на 15 %, а ее оборот вырос с 1 трлн евро до 1,7[134]. Еще заметнее эффект экономии был на мелких предприятиях, в торговле и сфере услуг. При этом частный сектор и транспортная отрасль в 2010 г. несколько превысили уровень энергопотребления, зафиксированный в 1990 г.[135] Если говорить только о выбросах CO₂, то небольшое понижение энергопотребления отмечается в сегменте уличного движения, несмотря на существенное увеличение транспортных потоков. В 2010 г. выбросы углекислого газа составили примерно на 5 млн т меньше, чем в 1990 г. Это объясняется прежде всего снижением в два раза потребления энергии на человеко-километр[136]. Звучит впечатляюще, но этих успехов достаточно лишь для компенсации увеличения транспортных потоков. Чтобы радикально снизить выбросы парниковых газов в транспортном секторе, необходим целый ряд мер по дальнейшему повышению эффективности, новые типы транспортных средств, увеличение потоков рельсового и водного транспорта. Помимо этого необходимо сократить субсидирование отдельных транспортных программ, а также тупиковой политики, направленной на снижение плотности городского населения. Классические примеры — поездки на собственном автомобиле утром из предместья в город и вечером обратно, что поощряется системой налоговых скидок, или перевозка креветок туда-обратно за тысячи километров, потому что в Марокко труд дешевле транспортировки.

Лидером эффективности стала химическая промышленность. С 1990 по 2009 г. ее продукция выросла на 42 %, энергопотребление понизилось на 32 %, а выбросы парниковых газов еще больше — на 47 %: яркий пример разрыва взаимозависимости экономического роста и природопользования[137]. При доле расходов на энергию в производстве ВВП 28 % понижение энергопотребления становится существенным фактором в международной конкурентоспособности этой базисной отрасли. Bayer, один из двух гигантов немецкой химической промышленности, только в 2007–2011 гг. понизил выбросы парниковых газов на 12 % (с 9,30 до 8,15 млн т)[138].

Считайте эти цифры поводом для оптимизма или каплей в море, в любом случае еще рано делать выводы о том, в каком объеме можно будет экономить энергию и сокращать вредные выбросы в будущем. Сегодня успехи в сфере эффективности объясняются скорее оптимизацией производимого продукта, производственных способов и оборудования, например, использованием технологического тепла или интенсивным применением теплофикации. Положительно сказывается и переход с нефти на газ в топливной сфере. В будущем все бо́льшую роль будет играть сочетание пошаговых усовершенствований и прорывных инноваций, в результате возникнут новые технологии, способы производства, материалы и продукция. Переход на возобновляемые источники энергии в отопительной системе и производстве электричества позволит многократно сократить выбросы CO₂. Уже на базе известных сегодня технологий можно добиться успехов в сфере эффективного ресурсопотребления.

В классическом труде Эрнста Ульриха фон Вайцзеккера, Карлсона Харгроувса и Майкла Смита «Фактор пять» содержится множество конкретных примеров того, как в самых разных областях, в том числе в ресурсоемкой сырьевой промышленности, можно радикально сократить потребление материалов, энергии и воды. Так, производство геополимерного бетона вместо обычного позволит сократить энергопотребление примерно на 20 %[139]. А сокращение энергопотребления при производстве бетона актуально как никогда, так как спрос на этот стройматериал растет стремительно, прежде всего на южных континентах. Бетон — сырье урбанизации. Растительные волокна, например бамбук, древесина или отходы переработанного сахарного тростника, подмешиваемые в бетон в качестве органических добавок, повышают его прочность и влагостойкость[140]. При строительстве жилых домов и производственных помещений, в сельском хозяйстве, в транспортной, энергетической отраслях — почти везде сочетание множества мелких усовершенствований и инновационных рывков позволяет снизить нагрузки на окружающую среду на 80 % и более. Это дает возможность удовлетворить растущие потребности мирового населения, не разрушая экологических основ жизни.

Насколько быстро и масштабно можно реализовать этот потенциал, зависит от двух факторов: от цен на сырье и энергию и от политических условий для предпринимателей и потребителей. Промышленные инвестиции в повышение эффективности потребления энергии и сырья, как правило, окупаются за очень короткий срок — от 2 до 5 лет. Повышение налогов на ресурсы в сочетании с понижением налогов на трудовые доходы привлечет дополнительные инвестиции в сферу эффективности. Такое же действие будет иметь введение налогов на право выбросов CO₂ при условии неуклонного понижения их объема и жестких ограничений на исключения для энергоемких отраслей. Для этого необходимо откорректировать нынешнюю политику, распределяющую большое количество сертификатов бесплатно. Если Евросоюз все-таки найдет в себе силы к 2020 г. понизить выбросы CO₂ с 20 до 30 %, цены на сертификаты повысятся. Также нужно сокращать выбросы CO₂ на дочерних предприятиях в развивающихся странах, реализуя проекты, понижающие нагрузку на климат. Как бы ни убеждали нас, что при помощи незначительных инвестиций в этих регионах можно добиться максимальной энергоэффективности, контролировать ее очень сложно.

Принятая в Евросоюзе система распределения сертификатов на выбросы пока подобна беззубому тигру, к тому же льет воду на мельницу критиков, которые и без того настроены против торговли налогами и предпочли бы вернуться к излюбленному правовому регулированию в этой сфере. Разумное государственное регулирование сделает и то и другое: введет налоги на выбросы, что может повысить динамику и расширить регулируемый сегмент, и воспользуется законом для налогообложения широких групп продуктов. Ничто не мешает установить нормы энергоэффективности для транспортных средств, холодильников и зданий в соответствии с самыми высокими техническими стандартами. Это ускорит процесс технологического совершенствования продукции. Неуклонное удорожание ресурсопотребления и выбросов, напротив, ослабит конкурентную борьбу за эффективные технологии. В этом его системное преимущество по сравнению с бюрократическим регулированием. Кроме того, правовое регулирование никогда не сможет учесть все многообразие продукции и технологий, в то время как изменение относительных цен охватит всю производственную цепочку, затронув и потребителя.

Еще один способ понизить ресурсопотребление — обязательства продавцов и производителей принимать использованную продукцию назад. Предприятие, поставляющее на рынок тот или иной товар, по истечении срока пользования должно нести ответственность и за его вторичную переработку. Если применить этот подход к автомобилям, электронным приборам, компьютерам и т. д., у производителей появится заинтересованность в использовании оптимальных для вторичной переработки материалов. Так что предстоящая революция эффективности — не только вопрос технологий; ее скорость, диапазон в большой степени зависят от политических решений. Это особенно важно, если мы хотим существенно ускорить темпы экологических инноваций. Как показал Мартин Йенике, перманентное повышение эффективности, как правило, происходит само по себе. Но если речь идет о форсировании инновационных рывков, необходима «превентивная государственная политика»[141]. Главный ее инструмент, как говорят экономисты, интернализация всех прямых и косвенных экологических затрат. Если экологические нагрузки на почву, воздух, воду нельзя понизить посредством закона, это необходимо сделать при помощи запретительной цены. Только если цены «говорят экологическую правду», они могут выполнять свою регулятивную функцию. Поэтому, чтобы ускорить экологические перемены, необходимы налоги и платежи на ресурсопотребление и вредные выбросы, а также эффективная система торговли правом на выбросы CO₂. Одновременно это действенное средство против эффекта рикошета: по мере снижения затрат на энергию и сырье при помощи более эффективных технологий должны расти соответствующие платежи, что препятствует повышению спроса и одновременно подстегивает инновации.

Повышение эффективности ресурсопотребления дает нам время для решения второго важнейшего вопроса: перехода на возобновляемые источники энергии и сырье. Солнечная, геотермальная энергия, ветер, энергия волн и водород должны стать основой будущего энергообеспечения; воспроизводимое сырье и биотехнологии — основой будущего промышленного производства. Образец экономики будущего — производительность самой природы: преобразование солнечного света в биохимическую энергию, почти не исследованные еще микробиологические процессы, безотходные органические циклы.

Конечность ископаемых и минеральных ресурсов, расход энергии и экологический вред, связанный с ее использованием, — все это аргументы в пользу постепенного перехода к биоэкономике, материальной основой которого должны стать органические вещества. Важнейшим источником любого производства и потребления тоже должен стать солнечный свет. Чтобы расширить базу биологического сырья, необязательно увеличивать полезные сельскохозяйственные площади или во что бы то ни стало повышать плодородие почв. По оценкам Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций, в мировом масштабе пропадает или выбрасывается примерно треть продовольственных продуктов. По данным исследования Штутгартского университета, только в Германии на помойке оказывается примерно 11 млн т продуктов, из них больше половины попадает туда из частных домохозяйств[142].

Мощный потенциал будущей биоэкономики — в максимальном использовании имеющейся в наличии биомассы. Сегодня для производства продуктов питания или высококачественных промышленных продуктов, таких как химикаты, лекарства, косметика, спирт или бумага, мы используем лишь крохи органических растительных веществ. Остальное сжигается или выбрасывается на свалку. Так, при производстве целлюлозы используется максимум 30 % древесной биомассы. Остальное — так называемая черная щелочь — как правило, сжигается, хотя содержащиеся в ней лигнин и гемицеллюлозу можно использовать при производстве других биохимических продуктов. При производстве сахара используется всего 17 % биомассы сахарного тростника. Остальные 83 % чаще всего сжигаются, хотя эта цементирующая субстанция может быть переработана в биохимические продукты или использована для производства гипсоволокнистых листов. При производстве биологических моющих средств на основе пальмового масла используется лишь 5 % растительной биомассы, остальное идет в отходы. В рыболовстве 30 % пойманной рыбы выбрасывается мертвой обратно в море как бесполезный улов[143]. В большинстве случаев для того, чтобы полностью перерабатывать отходы животного и растительного происхождения, еще требуются серьезные биохимические и технологические исследования. Отчасти каскадные схемы потребления биологических ресурсов совсем не применяются, поскольку производственные цепочки организованы линейно и не связаны друг с другом. Потенциал синергетических решений раскроется, только если мы будем применять принцип безотходного производства систематически.

В широком смысле переход к биоэкономике означает использование человеком природного потенциала и одновременно его сохранение. Технология становится экодизайном, «технологическим использованием природных систем»[144]. Эти слова отсылают к революционным трудам Фредерика Фестера по «биокибернетике»[145]. Фестер был и остается одним из крупнейших специалистов по экономике окружающей среды, хотя сегодня его голоса почти не слышно; вообще, концепцию совместного производства с природой вытесняет чисто количественный подход. Если во главу угла ставить вопрос роста, экологическая проблема сводится к банальному количеству: только сокращение производства и потребления может стабилизировать экосистему. При этом упускают из виду важнейшее обстоятельство, а именно то, что решающим является не количество, а качество производственных процессов и продукции. Для теории экосистемы важны не отдельные технологические инновации, а внедрение принципов биологической эволюции в промышленность: развитие симбиотических систем, каскадные схемы потребления энергии и материалов, безотходное производство. Наиболее полно они реализуются сегодня на комплексных химических комбинатах. Еще один пример слияния отдельных элементов в комплексную систему дает новая энергетическая отрасль, которая обретает очертания на наших глазах: она объединяет сотни тысяч солнечных батарей, ветрогенераторов, блочных тепловых электростанций, электромобилей, аккумулирующих электростанций и т. д. в общегерманскую, а затем и в общеевропейскую сеть, гарантирующую стабильность и доступность.

«Биоэкономика охватывает все сегменты производства, переработки и использования биологических ресурсов», — говорится в экспертизе «Инновационная биоэкономика» немецкого Совета по биоэкономике 2010 г.[146] Это определение несколько сужает понятие биосистемы, видя в ней лишь «ресурс» биомассы. Думается, такой подход не случаен. Совет интересует прежде всего индустрия. А для нее природа по-прежнему склад сырья. То, что сейчас все больше внимания уделяется «биологическим ресурсам», т. е. животным, растениям, микроорганизмам, радикально не меняет инструментального отношения к природе. Я ничего не имею против разработки новой продукции и производственных способов на основе биологических веществ и процессов. За ними будущее. Но устойчивым можно назвать лишь такой производственный способ, который рассматривает человека и природу как одну живую систему, где все взаимосвязано. Его отправной точкой должно стать сохранение биологического многообразия. Это касается всего богатства растительного и животного мира, ведь взаимодействием их отдельных сегментов и объясняется удивительная производительность природы. Более широкое понимание биоэкономики подразумевает использование человеком биосистем и одновременно их сохранение. Классический пример такого рода синергии — экологическое сельское хозяйство. Основой бионики, т. е. перевода биологических процессов и структур на язык новых технологий и продукции, является обучение у природы. Ниже мы поговорим об этом подробнее.

Согласно определению Совета по биоэкономике, «опорой биоэкономики является тысячелетний опыт в разведении полезных растений, лесоведении, приручении диких животных, а также простые биотехнологические преобразования веществ. Фотосинтез, при помощи которого растения преобразуют в биомассу, в том числе углекислый газ, создает основу жизни на Земле. Образуемая при этом биомасса — первичная сырьевая основа биоэкономики». В числе ее главных субъектов — сельское хозяйство, лесоводство и рыболовство, поставляющие животные и растительные продукты, а на стороне пользователя — энергетическая, продовольственная, фармацевтическая, химическая и текстильная отрасли. В долгосрочной перспективе — смена источника ресурсов индустриального общества с ископаемого на источник на биологической основе. Биохимическая продукция сегодня составляет около 5 % мирового оборота химической отрасли, тенденция на повышение. Классический пример биохимической продукции — аминокислоты и антибиотики. В последнее время массовый рынок завоевывают и такие ставшие уже привычными продукты, как полиэтилен на основе сахарного тростника или кукурузы. Утверждается, что к 2025 г. химическая промышленность сможет заменить нефть биомассой на 25–30 %.

Центральную роль в дальнейшем развитии биоэкономики играет эффективность ресурсопотребления. Ключевое понятие здесь — синергия. Из отходов сельского хозяйства и лесоводства, продовольственной отрасли, маслобойных заводов и пивоварен можно производить высококачественные биопродукты: химические вещества, продовольственные продукты, корма, вещества, необходимые в производстве лекарств и косметики, волокнистые продукты, а также топливо и горючее. В качестве примера можно привести антибактериальный биополимер хитозан, изготовляемый из панцирей креветок и других ракообразных. Хитозан используют при консервировании продуктов питания и производстве косметики, лекарственного сырья, бумаги, кормов. Следующий шаг в этом направлении — комплексные бионефтеперерабатывающие заводы, где, используя солому, остатки древесины, траву, люцерну и клевер, можно производить целый ряд базисных химикатов, топлива и горючего. Принцип одновременного производства на одной технологической линии двух и более продуктов позволит полностью утилизировать все, что содержится в органических веществах[147]. Проблема в том, что для использования содержащихся в растительной биомассе углеводов ее нужно расщепить при помощи специальных биокатализаторов, при этом необходимо выделить из клеточной оболочки лигноцеллюлозу и разложить ее на составляющие — содержащийся в древесине лигнин, целлюлозу и гемицеллюлозу. Если лигнин можно переработать в древесные гранулы, то сепарированную смесь сахаров при помощи ферментов преобразуют в химическое сырье. Соответствующее экспериментальное оборудование уже введено в действие. Так, специальное химическое предприятие SüdChemie в баварском Штраубинге использует биореактор для производства целлюлозного этанола на основе пшеничной соломы. Из 4500 т соломы в год производится 1000 т этанола[148].

Рост конвенциональной биоэкономики имеет пределы, поскольку, как говорится в исследовании Совета по биоэкономике, «доступная биомасса в обозримом будущем станет лимитирующим фактором». Только для того, чтобы покрыть растущую потребность в продуктах питания и кормах, в ближайшее время потребуется значительно повысить урожаи. Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций в 2006 г. прогнозировала, что мировое производство зерновых к 2050 г. должно увеличиться на 70 %, и это в усложняющихся климатических условиях. Подобные подсчеты, составителей которых интересует исключительно рост сельскохозяйственной продукции, упускают, однако, из виду возможность сокращения потерь продовольственных продуктов на пути от поля к потребителю. Также исходят из современных потребительских привычек, прежде всего растущего потребления мяса, что в свою очередь повышает производство кормов.

И все же нет разумных оснований сомневаться в том, что спрос на всевозможные продовольственные товары значительно вырастет. Поэтому объем аграрного сырья в промышленности и энергетике будет во многом зависеть от производительности сельского хозяйства. Ее необходимо повышать на всех ступенях агросистемы — от выведения более урожайных, погодоустойчивых сортов до обработки почв, методов сева, орошения, жатвы, хранения и переработки. В любом случае, если мы хотим постепенно заменить ископаемые ресурсы сельскохозяйственным сырьем, необходимо «повышать производство устойчивой биомассы». Здесь-то и зарыта собака. Многих отрезвила недавняя мода на биобензин, которая показала, что устойчивость агросырья в основном зависит от двух факторов: во-первых, из-за нее не должно понижаться производство продовольственных продуктов, а во-вторых, ее фундаментом должно служить бережное отношение к природе.

Повсюду идет битва за дефицитный ресурс — почву. Пахотные земли нельзя увеличить по желанию. Суша занимает всего 29 % поверхности Земли, и лишь треть ее пригодна для земледелия: остальные две трети покрыты льдами, пустынями, лесами и горами. Климатические и топографические условия, благоприятные для производства продуктов питания, господствуют не более чем на 10 % земной поверхности. Но и эта территория неуклонно сокращается из-за расширения городского пространства, промышленных площадей, транспортной инфраструктуры, зон отдыха и т. д. Статистика, правда, утверждает, что для расширения аграрных угодий имеются значительные резервы, но их освоение связано с рядом трудностей: частично это неплодородные земли, частично их обработка требует больших затрат. В то же самое время человек теряет немало пахотных и пастбищных площадей из-за эрозии, засоления, опустынивания почв. Ввиду растущей потребности в продуктах питания необходимо ускорить рекультивацию «потерянных земель». Многочисленные примеры показывают, что насаждение деревьев и выращивание растений-удобрений, соответствующий тип животноводства и усовершенствованное орошение могут остановить эрозию и опустынивание.

Земельный вопрос имеет и огромное политическое значение. Борьба за пахотные земли идет полным ходом. Новой формой этой борьбы в мире стал захват земель (land grabbing). Этим понятием обозначается покупка или аренда больших посевных площадей в развивающихся странах при помощи частных или подконтрольных государству инвестиций из богатых стран. Согласно данным организации Oxfam, с 2001 г. в Африке, Латинской Америке и Азии таким способом были захвачены земли, равные по площади Западной Европе[149]. Причина появления этой новой формы аграрного колониализма состоит прежде всего в стремлении обеспечить себя урожайными землями для производства продуктов питания и агротоплива. И здесь мы видим серьезный конфликт между глобальной биоэкономикой и производством продуктов питания для собственных нужд. Особенно расширились площади для выращивания энергетических культур — сахарного тростника, кукурузы, пальм, рапса. Около 7 % всех зерновых перерабатывается сегодня в этанол. Но даже вне зависимости от потребности промышленности в новых ресурсах спрос на сельскохозяйственные площади повышается уже в зависимости от потребности растущего мирового населения в продовольствии. Этот эффект будет усиливаться вместе с изменением пищевых привычек. С ростом благосостояния растет и потребление мяса. Особенно заметно это в пороговых странах. По этой причине огромными темпами растет и спрос на корма. Их производство начинает конкурировать с производством растительных продовольственных продуктов. И поэтому даже независимо от спроса на биомассу в других отраслях в долгосрочной перспективе следует исходить из повышения цен на землю и аграрную продукцию. Становится выгодно вкладывать капитал в землю. Особенно это касается беднейших слоев населения.

Действенная стратегия против сокращения и удорожания аграрной продукции состоит в том, чтобы повышать инвестиции в аграрные исследования и тем самым увеличивать производительность сельского хозяйства. Статистика утверждает, что затраты на исследования прямо пропорциональны сельскохозяйственным урожаям. А повышение урожаев в свою очередь понижает цены. Политические решения (земельная реформа, образование, инвестиции в аграрную инфраструктуру, микрокредиты) и усовершенствование земельного регулирования могут значительно усилить этот эффект. С целью противостояния растущей волатильности цен нужно также увеличивать площадь частных и (или) государственных хранилищ аграрной продукции. В период повышенного предложения запасы можно придержать, в период резкого роста цен — расширить предложение на рынке. Это позволит стабилизировать цены и доходы аграрного сектора. Наконец, КПД аграрной продукции можно существенно повысить, утилизируя ее более эффективно. Близость или отдаленность пределов роста во многом определяется и эффективностью ресурсопотребления. Ее критерием может служить наличие комплексных комбинированных цепочек в процессе утилизации растений (и животных). И все же использование аграрной продукции в качестве сырья или источника энергии не столь важно, как продовольственная безопасность растущего мирового населения. Сначала пища, потом биоэкономика — этот принцип должен остаться незыблемым.

Помимо сельскохозяйственных угодий леса остаются важнейшим ресурсом биологической экономики. В Германии площадь, занимаемая лесами, ежегодно увеличивается примерно на 20 000 га. Примерно 43 % добытой древесины идет на производство энергии. Древесина, плоды, растения, грибы, целебные травы, смола — лес неисчерпаем, пока лесная экосистема в состоянии регенерироваться. Именно в этом и заключается проблема. В феврале 2011 г. Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций представила отчет о состоянии лесов в мире, результаты которого вызывают тревогу. Несмотря на все международные декларации, территория лесов на земном шаре ежегодно сокращается в размерах, по площади равных Великобритании. Их вырубают или сжигают, удовлетворяя возрастающие потребности в площадях, энергии, сырье, кормах и мясе. При этом сильным стимулом является спрос в Европе, Северной Америке, Японии и быстро поднимающихся пороговых странах. Заметна, правда, и противоположная тенденция, что обнадеживает. Площади, занимаемые лесами, растут не только в Европе, но и в Азии. В Китае ежегодно прибавляется 1 млн га лесонасаждений. Отдыхают леса и на Филиппинах, где темпы роста населения еще высоки. В Коста-Рике площадь, занятая лесами, сократилась на 21 %, но сегодня составляет уже 45 %[150]. Однако размеры уничтожаемых лесов по-прежнему ежегодно превышают площади лесонасаждений примерно на 5 млн га, в 1990-е гг. мы теряли даже до 8 млн га в год. Не в последнюю очередь это происходит из-за расширения посевных площадей для выращивания сои и масличной пальмы. Вырубка лесов ради производства кормов и энергии: так биоэкономика может превратиться в фарс.

Пальмовое масло добывается из плодов тропической масличной пальмы. Основными его производителями являются Индонезия и Малайзия. Растущий спрос на дешевые растительные масла вызвал настоящий бум пальмового масла. Сегодня это многофункциональное сырье содержится в каждом втором товаре из супермаркета — от губной помады и мороженых пицц до зубной пасты, моющих средств и шоколада. Использование пальмового масла для производства биотоплива и горючего для ТЭС также повысило спрос, за последние 10 лет удвоив его производство. Соответственно, увеличились и посевные площади — за счет влажных тропических лесов Юго-Восточной Азии. Экологический итог при таком способе добычи сырья в целом отрицательный. Тропические леса в основном растут на торфяных почвах, содержащих огромное количество углерода. Если они начинают гореть или высыхать, в атмосферу попадает огромное количество CO₂. Многообразную растительность сменяет монокультура, обрабатываемая тоннами удобрений и пестицидов. Права местного населения на землю нередко попираются.

Между тем число инициатив, имеющих целью организацию более устойчивого производства пальмового масла, возрастает. Экологическая организация Всемирный фонд дикой природы в 2004 г. провела круглый стол по вопросам устойчивого производства пальмового масла «Roundtable on Sustainable Palm Oil» (RSPO), в котором приняли участие производители пальмового масла, торговцы, производители потребительских товаров и неправительственные организации[151]. Своей целью инициаторы проекта объявили принятие производителями и импортерами минимальных экологических и социальных стандартов: запрет на истребление коренных лесов, охрана водоемов, почв и лесов, соблюдение прав на землю местных сообществ, запрет на детский труд, поддержка мелкого крестьянства, контроль со стороны независимых наблюдателей. Эта инициатива подверглась критике со стороны других организаций по охране окружающей среды и развитию: критерии, дескать, слишком расплывчаты, соблюдение их не обеспечено, а сертификат RSPO лишь дает санкцию на дальнейшее разграбление лесов. Информация этой «инициативы сообщества акционеров» о самой себе и впрямь подозрительно радужная. Но здесь хотя бы предпринята попытка, как это ни трудно, выровнять баланс экологических, социальных и экономических интересов. Импортеры и производители потребительских товаров могут сделать немало полезного, если будут приобретать проверенное пальмовое масло, удовлетворяющее экологическим и социальным требованиям. Аналогичным образом Европейский союз, как и правительство ФРГ, должен ввести более строгие критерии для импортируемого аграрного сырья. В противном случае намерения Евросоюза к 2020 г. добиться производства по меньшей мере 10 % транспортного топлива из воспроизводимого сырья останутся на бумаге.

Не все, что помечено символом «био», работает на охрану окружающей среды. Если это справедливо по отношению к продукции из супермаркетов, то уж тем более применительно к биогенному топливу, которое завоевывает мир под названием «биобензин». Самые распространенные его варианты — биоэтанол, получаемый в процессе брожения органических продуктов и последующей дистилляции, и биодизель, производимый из растительных масел. Биотопливо поднимает по меньшей мере три экологические проблемы. Во-первых, оно отбирает площади у производителей продуктов питания. Во-вторых, ради разведения энергетических культур (вспомним пальмовое масло) нередко жертвуют экологически ценными территориями. В-третьих, кукуруза и семена растений, из которых добывается масло, — это монокультуры, выращиваемые с применением большого количества искусственных удобрений и пестицидов. И баланс производства агротоплива часто оказывается отрицательным.

Биологические энергоносители играют все более важную роль в смешанном энергообеспечении. Прежде всего расширяется сфера применения агротоплива (этанол, агродизель). В процессе перехода с топлива на агробензин лидирует Бразилия. Более 90 % новых автомобилей, купленных в этой стране, ездят на смеси из бензина и этанола. Вторым после нефти важнейшим источником энергии этого крупнейшего южноамериканского государства, ставшего сырьевым гигантом, является топливо из сахарного тростника. 10 % этанола идет на экспорт. Все бо́льшую роль играет и производство агродизеля из бобов сои, которое планируется расширять. Европейскому союзу в этом вопросе выпала роль выгодного экспортного рынка. На первый взгляд все хорошо, но в реальности немало проблем. Хотя сахарный тростник выращивают не в районе Амазонки, но, поскольку тростниковые плантации все больше вытесняют пастбища, производство агротоплива приводит к вытеснению племенного скотоводства в сторону Амазонки, где ради производства мяса массовым порядком вырубаются тропические леса.

Учитывая далекоидущие планы бразильского правительства по увеличению производства агробензина, реальна опасность усугубления проблем. Группа немецких ученых и экспертов Программы ООН по окружающей среде в Найроби подсчитала, что для производства запланированных объемов биогенного топлива необходима дополнительная площадь, равная половине ФРГ. Особенно много места требуется для разведения сои. Ради этого просто вырубаются леса. А в результате истребления 1 га влажного тропического леса в атмосферу попадает примерно в 300 раз больше углекислого газа в год, чем предположительно экономит произведенный благодаря этому процессу биобензин в сравнении с производством традиционного топлива. Так что положительный эффект мы получим лет через 300, а нагрузкам (да еще каким!) климат подвергается уже сейчас. Чтобы несколько выправить ситуацию, ученые предлагают производить биодизель не из сои, а из пальмового масла, содержащего больше необходимых для этого веществ. Для производства одинакового количества топлива масличным пальмам по сравнению с соей требуется в 25 раз меньше площади[152]. Но, как мы уже видели, экологический баланс при производстве пальмового масла в решающей степени зависит от выбора почвы и земледельческих методов. Производство этанола из сахарного тростника можно повысить, не увеличивая посевных площадей. До сих пор для производства топлива использовали только сок растения. Однако, если рассматривать в качестве энергоносителя всю растительную массу, производственные показатели существенно возрастут. В настоящее время интенсивно разрабатываются методы создания «биотоплива второго поколения».

Если биобензин вызывает немало вопросов даже в Бразилии, где условия для производства агротоплива благоприятны, то что уж говорить о Европе и США. В 2010 г. в США было произведено 45 млрд л этанола — больше, чем в Бразилии. Биобензиновый бум начался при президенте Буше-младшем, администрация Обамы пока придерживается этого курса. Американское управление по охране окружающей среды (Environmental Protection Agency, EPA) допускает до 15 % примесей биотоплива (Е15) в бензине, который продается на заправочных станциях. Основой для производства этанола в США служит прежде всего кукуруза. По сравнению с бразильским сахарным тростником (особенно если под кукурузу идут залежные поля) экологический баланс в данном случае значительно менее стабилен, тем более если гигантские площади оказываются заняты монокультурой, что часто происходит на Среднем Западе США. Сегодня 40 % американских урожаев кукурузы идет на производство бензина, на производство кормов — значительно меньше. Тем самым утрачивается важный элемент мирового зернообеспечения. Если из-за длительной засухи в Америке случится неурожай, как это было летом 2012 г., в Латинской Америке и Африке взлетят цены на зерно, как результат — вырастет число голодающих. Укрепление энергетической независимости США обостряет продовольственный кризис в других странах. Поэтому глава Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций Жозе Грациано да Силва в передовой статье Financial Times потребовал, чтобы американское правительство отказалось от производства этанола, поскольку в условиях нехватки продовольствия и кормов абсурдно производить из зерна топливо в промышленных объемах. Но сотни тысяч фермеров и крупная перерабатывающая отрасль уже слишком зависимы от производства биобензина, и в короткие сроки ситуацию изменить трудно. Тем не менее ввиду засухи в США также возобновились дебаты о целесообразности производства агротоплива. Нецелевое использование зерновых критиковали не только «традиционные подозреваемые» — представители социальных движений; с учетом острого дефицита и удорожания кормов летом 2012 г. широкая коалиция фермеров молочных хозяйств, скотоводов, птицеводов призвала отказаться от добавления биоэтанола в бензин.

В Германии ежегодно с полей и лугов снимается 53 млн т биомассы. Более 90 % ее используется для производства продуктов питания, кормов и промышленной продукции.

В настоящее время биогенные энергоносители составляют около 8,5 % сельскохозяйственной продукции, обеспечивая менее 1,5 % необработанной энергии[153]. Тем не менее выращивание энергетических культур для производства топлива и биогаза в последние годы набирало обороты. По оценкам специализированного агентства «Воспроизводимое сырье» (Nachwachsende Rohstoffe), в 2011 г. площади, занимаемые энергетическими растениями, составляли 2,28 млн га, что на 6 % больше, чем в предыдущем году. Согласно энергетическому сценарию правительства ФРГ, к 2050 г. биомасса может дать 23 % необработанной энергии[154]. Главный аргумент в пользу биогенных энергоносителей заключается в том, что при их сжигании высвобождается углекислого газа не больше, чем связывается при образовании биомассы. При этом, однако, не учитываются расход энергии и выбросы, связанные с выращиванием и переработкой аграрного сырья. Сторонники биотоплива ссылаются также на меньшую зависимость от импорта энергии и новые источники доходов отечественного сельского хозяйства и промышленности. Разработанный Евросоюзом в 2009 г. план производства биотоплива ставит цель повысить к 2020 г. долю энергии из возобновляемых источников в транспортном секторе до 10 %. В настоящее время в ФРГ доля биотоплива на топливном рынке составляет 6,25 %. Сюда относятся как добавки биотоплива, так и его использование в чистом виде. Чтобы повысить эти показатели, в 2011 г. был принят закон, согласно которому к ископаемому топливу необходимо подмешивать 10 % биогенного горючего (учитывается объем энергии топлива).

Около 60 % на немецком рынке биотоплива приходится на долю биодизеля. Его производят главным образом из рапсового масла. Все большую роль играет импорт пальмового и соевого масел. Аргентина, где в больших количествах выращивается генно-модифицированная соя, планирует экспортировать агродизель в Европу. Индонезия стремится к экспорту пальмового масла, причем не только в виде сырья, но и рафинированного, как более качественного продукта. В 2012 г. немецкая биодизельная отрасль понесла значительные убытки из-за давления дешевого импорта. 22 немецких производителя биодизеля понизили свой коэффициент нагрузки с 75 до 58 %, поскольку европейские нефтяные концерны крупными партиями закупают аргентинский биодизель. Отрасль пытается с этим бороться, ссылаясь на то, что производство аргентинского биотоплива в основном не сертифицировано, а все виды поступающего в Германию биотоплива должны иметь сертификаты устойчивого развития[155].

Но экологический баланс германского агробензина тоже оставляет желать лучшего. Лауреат Нобелевской премии по химии Пауль Крутцен пришел к выводу, что биодизель на основе рапса в 1,7 раза вреднее для климата, чем обычное горючее, биоэтанол на основе кукурузы — в 1,5 раза. Решающее значение при этом имеет высвобождение оксида азота вследствие применения азотистых удобрений. Оксид азота нагревает атмосферу в 300 раз сильнее углекислого газа[156]. Экспертиза, выполненная по поручению Еврокомиссии, пришла к более утешительным выводам, однако ее оценка тоже негативна: при производстве топлива на основе рапса выделяется на 4,5 % больше CO₂, чем при производстве обычного бензина, при производстве топлива на основе сои данный показатель еще выше — 11,7 %[157]. Это рушит весь план Евросоюза 2009 г. по использованию возобновляемых источников энергии, согласно которому применение биобензина может быть засчитано в качестве понижения выбросов CO₂ лишь странам — членам Евросоюза и только в случае понижения эмиссии углекислого газа минимум на 35 % по сравнению с традиционными видами топлива. Это правило, включенное в принятый в апреле 2009 г. план по использованию возобновляемых источников энергии, действует вне зависимости от того, выращивается ли аграрное сырье в самом Евросоюзе или за его пределами. Утилизировать можно только сырье, поставляемое устойчивыми хозяйствами, для чего разработаны специальные критерии. Так, сырье из коренных лесов (например, влажных тропических лесов) запрещено[158]. Однако подобные расчеты не учитывают побочные последствия для климата. Когда прибыльное выращивание энергетических культур вытесняет скотоводство и земледелие с их законной территории и ради этого вырубаются леса, косвенный эффект от землепользования (indirect land use effect) в результате использования агротоплива отбрасывает экологический баланс в минус. Под сильным давлением Еврокомиссия подала назад. Комиссар ЕС по энергетике Гюнтер Эттингер и его коллега комиссар по климатической политике Конни Хедегорд предложили новые правила, согласно которым доля биотоплива в ЕС ограничивается существующими 5 %, если это биотопливо произведено из продуктов, относящихся к продовольственным, — сахарного тростника, зерновых или рапса. Рост (до 10 %) должен происходить за счет биотоплива второго поколения, производимого из водорослей, сельскохозяйственных отходов и осадков сточных вод[159].

Производство биогаза на растительной основе также вызывает вопросы. В Германии благодаря Закону о возобновляемых источниках энергии было введено в строй около 7300 установок по производству биогаза. Большинство из них работает на основе кукурузы, которая преобразуется микроорганизмами в газ. Соответственно, значительно возросло производство кукурузы. Около 6 % немецких пахотных земель сегодня заняты «энергетической кукурузой». В Нижней Саксонии на каждом третьем гектаре растет кукуруза, что приводит в ужас защитников природы. На наших широтах кукуруза требует большого количества удобрений, азотные удобрения высвобождают очень вредные парниковые газы, нитраты наносят вред почве и грунтовым водам. Кукуруза выращивается преимущественно как монокультура, отнимая жизненное пространство у других растений и животных[160].

Кроме того, агротопливо вызвало нарекания как косвенный катализатор повышения цен на продовольственные продукты. В какой степени разведение энергетических культур способствует повышению цен на продукты питания, вопрос спорный. Но никаких сомнений, что выделение пахотных земель под продукцию для биобензина сокращает объемы производства продовольственных продуктов, особенно в неурожайные годы, что влечет за собой повышение цен. Именно это и случилось в 2012 г. По данным Детлефа Вихрова, руководителя Центра продовольственной безопасности при Университете Хоэнхайма, потребление зерновых в производстве агротоплива с 2006 г. возросло более чем вдвое. В 2010 г. на производство топлива пошло около 6 % мирового урожая зерновых[161]. По другим источникам, примерно 2 % мировых пахотных земель занято энергетическими культурами. С учетом растущего дефицита земель и повышающегося спроса на продукты питания это заметная величина. Всемирный банк даже объясняет повышение цен на продукты питания как раз производством агробензина. Так что биобензин невольно стал примером того, как чаемое благословение может обернуться проклятием. А ведь казалось, что агротопливо будет выгодно всем — аграриям, инвесторам, строителям, да еще и полезно для окружающей среды.

В июле 2012 г. ученые немецкой Академии Leopoldina представили негативный отчет о биоэнергии, придя к выводу, что «за исключением утилизации биогенных отходов использование биомассы в качестве источника энергии в промышленных масштабах не лучшее решение для такой страны, как Германия»[162]. Рекомендация основана на всестороннем изучении экологических и климатических издержек использования биомассы в энергетике, учитывавшем прямые и косвенные последствия ее производства и переработки. В частности: энергопотребление и высвобождение агрессивных парниковых газов, связанных с применением азотных удобрений; загрязнение почв и грунтовых вод фосфатными удобрениями; орошение энергетических культур; трудоемкость сева, вспашки, жатвы и перевозок; энергопотребление и выбросы, сопровождающие технологический процесс преобразования биомассы в газообразные и жидкие энергоносители; вытеснение производства продовольственных продуктов, кормов и промышленного сырья.

Эксперты полагают, что с учетом растущего спроса на продукты питания борьба за земли обострится. По этой причине в Китае запрещено производство этанола и бутанола из продовольственных растений, содержащих сахар и крахмал.

Трезвая оценка потенциала биогенных энергоносителей подводит к выводу, что задача к 2050 г. покрыть в Германии потребность в необработанной энергии биологическими ресурсами на 23 %, не нанеся при этом вред окружающей среде, невыполнима. В качестве альтернативы эксперты предлагают форсированное освоение возобновляемых источников энергии, что требует меньше площадей при более высокой отдаче. Однако они считают целесообразным комбинировать производство продовольственных продуктов, промышленную переработку растительных отходов и их применение в энергетической сфере.

И все-таки вегетарианство способно значительно больше понизить экологические нагрузки, чем биогенные источники энергии: «Уменьшение доли продуктов животного происхождения в рационе человека, видимо, потребует меньше биомассы для производства кормов и разгрузит сельское хозяйство. Выбросы парниковых газов в секторе сельского хозяйства, судя по всему, сократятся. Это, по всей вероятности, будет способствовать охране климата в большей степени, чем основные способы производства биоэнергии». Несколько смущает осторожность данной рекомендации — «видимо», «судя по всему», «по всей вероятности». Существует сотня убедительных причин, чтобы есть меньше мяса, и среди представителей молодого поколения число вегетарианцев растет. Однако исходить нужно все же из того, что в ближайшие десятилетия спрос на мясо будет повышаться. Также маловероятно, что крупные производители биомассы, такие как Бразилия, США и южноазиатские экспортеры пальмового масла приостановят производство агробензина. Поэтому в обозримом будущем биоэнергия неизбежно будет порождать неразрешимые конфликты интересов. Полный отказ от добычи газа, электричества и топлива из биомассы невозможен. Однако нужно попытаться разрядить конфликтную ситуацию в сфере продовольственной безопасности и улучшить экологический баланс производства агротоплива. Для этого необходимы технологические инновации, законодательная база для введения соответствующих стандартов и международные конвенции. Межправительственная группа экспертов по изменению климата оценивает глобальную перспективу биоэнергии намного выше. В начале 2012 г. она представила объемный «Специальный доклад о возобновляемых источниках энергии и ослаблении глобальных климатических изменений» («Special Report on Renewable Energy Sources and Climate Change Mitigation»), который ученые из Академии Leopoldina назвали «слишком оптимистическим»[163].

Итак, несмотря на все претензии к нынешнему состоянию производства энергии из аграрного сырья, не следует принципиально его отвергать. Здесь важнее всего, какое сырье используется в качестве энергоносителей, как оно производится, каковы расходы на переработку? Нужно поставить перед собой цель не использовать для энергодобычи продукты, которые могут служить продовольствием или кормами. Субсидирование производства биобензина и биогаза из злаков — это западня. На пахотных землях нужно в первую очередь выращивать сельскохозяйственные растения, из которых производится продовольственная продукция. На втором месте — растительное сырье для фармацевтической, химической и текстильной отраслей. Производство энергии из биомассы нужно поместить лишь в самый конец комплексной перерабатывающей цепочки. Общий экологический баланс в итоге должен быть положительным. Под таким углом зрения сегодня многие способы производства биоэнергии нельзя назвать устойчивыми. Но последнее слово еще не сказано. Если мы, чтобы понизить выбросы CO₂, хотим как можно скорее вытеснить ископаемые источники энергии из процесса производства электричества, отопления и транспортного сектора, было бы рискованно полагаться исключительно на солнечную и ветровую энергию. Энергию из биомассы несложно хранить, в каком бы агрегатном состоянии она ни находилась — твердом, жидком или газообразном. Децентрализованные электростанции, работающие на биомассе или биогазе, тоже просты в эксплуатации. В этом смысле они идеально дополняют солнечные батареи и ветрогенераторы, которые вырабатывают электричество непостоянно и стабилизируют электроснабжение и состояние распределительных сетей. Это преимущество может сохраняться по крайней мере при наличии надежных технологий, позволяющих аккумулировать экоэлектричество, и в комплексной системе электроснабжения, поступающего из разветвленных сетей возобновляемых источников энергии.

Биотопливо может способствовать сокращению выбросов углекислого газа и в авиации. С учетом стремительного роста числа воздушных перевозок (авиатранспорт уже долгое время расширяется в среднем примерно на 5 % в год в мировом масштабе) этот вопрос имеет большое значение для климатической политики. Биокеросин должен заменить ископаемое горючее. Основой для него могут служить гидрированные растительные масла — рапсовое, пальмовое, ятрофное. Ятрофу можно выращивать и в засушливых саваннах. Она не требует много воды, а поскольку растение еще и ядовито, химическая защита ей тоже не нужна. Можно подумать и о том, чтобы добывать керосин из богатых жирами водорослей. Специалисты полагают, что биокеросин может добиться первенства на рынке не раньше 2015 г.; первый пробный полет на биодизеле осуществила авиакомпания Air New Zealand в январе 2009 г. Авиакомпании Lufthansa и KLM на некоторых пассажирских рейсах добавляют в горючее 50 % биокеросина. Бразильский самолетостроительный завод Embraer предлагает самолеты, летающие на алкоисе (биоэтаноле второго поколения)[164]. Airbus, ведущие европейские авиакомпании, Еврокомиссия и европейские производители биотоплива договорились начиная с 2020 г. производить 2 млн т биотоплива в год для воздушного флота[165]. Важнейшую роль при производстве этих видов горючего также играет экологический баланс. Истребление влажных тропических лесов или агропромышленное разведение сои и кукурузы ради производства авиабензина равнозначно тушению пожара при помощи бензина. Ввиду ограниченного потенциала для устойчивого производства агротоплива в среднесрочной перспективе было бы разумно зарезервировать его за авиацией, в то время как наземный транспорт продолжать переводить на электричество.

Во избежание разного рода негативных последствий производства топлива и биогаза из сельскохозяйственных растений ученые в настоящее время активно экспериментируют с биотопливом второго поколения. Сюда относятся целлюлозный этанол, биометан и биокеросин. Если при производстве агротоплива первого поколения используется небольшая часть растительной массы (плоды или семена), то при производстве агротоплива второго поколения она перерабатывается уже почти целиком, что делает процесс намного эффективнее. Для производства одного и того же количества биотоплива требуется значительно меньше земли, воды, удобрений и т. д. Еще одно преимущество заключается в том, что необходимая биомасса либо поступает из отходов сельского хозяйства и промышленности, либо для ее выращивания можно использовать не самую плодородную почву, не вытесняя, таким образом, продовольственную отрасль. Сырьем для целлюлозного этанола могут служить лесная тонкомерная древесина, отходы деревоперерабатывающей промышленности, быстрорастущие плантационные деревья, такие как тополь и эвкалипт, а также солома и камыш. Целлюлоза составляет бо́льшую часть растительной биомассы, однако процесс ее получения при помощи специального коктейля из микроорганизмов и ферментов достаточно дорогостоящий. Если удастся наладить этот процесс в промышленных масштабах, топливо на основе целлюлозы по сравнению с его предшественником, агротопливом, сможет на порядок улучшить климатические показатели[166]. Соответствующие опыты уже проводятся на экспериментальном оборудовании. Сырьевой основой служат органические отходы, отходы сельского хозяйства и лесоводства, а также травы, выращиваемые на неплодородных землях. Так человечество пытается уладить конфликт между «тарелкой» и «баком».

Третий, еще более футуристический вариант — производство топлива, биогаза и водорода на основе водорослей. Биомасса водорослей на единицу площади значительно выше, чем у наземных растительных энергоносителей. Их можно выращивать в открытых водоемах или закрытых биореакторах; необходимый для этого CO₂ можно отводить с электростанций или промышленных предприятий. Солидные компании уже инвестируют в разработки топлива на основе водорослей. Так, например, ExxonMobil совместно с Synthetic Genomics Incorporated вложили в проект по производству топлива из водорослей 600 млн долларов. А американская авиакомпания Boeing уже заявила о намерении провести ряд пробных полетов на данном виде горючего. Концерн RWE на экспериментальном оборудовании одной из угольных ТЭС в Нижней Саксонии исследует возможность очищения газообразных отходов при помощи микроводорослей. После десульфуризации при помощи дымовых газов установку размером 600 м², в которой плавают водоросли, наполняют соленой водой. Под воздействием фотосинтеза микроводоросли растут, преобразуя CO₂ в кислород[167]. Содержащиеся в водорослях углеводы при помощи микробов перерабатываются в этанол или нефть. До сих пор, однако, не было разработано ни одной промышленной установки. Слишком высоки затраты, особенно на очистку топлива.

Зачем эволюция одела зебру африканских саванн в черно-белую шкуру? Едва ли это было эстетической прихотью природы. И в самом деле, мы видим сколь простую, столь и эффективную систему охлаждения: темные полосы абсорбируют солнечный свет, а белые его отражают. Вследствие разницы температур (до 20 °C) воздух циркулирует, обеспечивая охлаждающий эффект. Помимо этого полосатая раскраска служит для маскировки и защиты от насекомых. Но здесь нам интересен принцип пассивного охлаждения воздуха. Шведский архитектор Андерс Нюквист, первопроходец в области экологической архитектуры, использовал черно-белую раскраску внешних фасадов и крыш при строительстве зданий, не нуждающихся в искусственном отоплении и охлаждении, а регулирующих температурный режим самостоятельно, что позволяет экономить значительный объем энергии и средств в сфере эксплуатации зданий. Это всего лишь один пример «обучения у природы», главного принципа бионики. У истоков этой дисциплины стоит Леонардо да Винчи, попытавшийся применить полученные при изучении полета птиц знания для конструкции летательных аппаратов. Мощный толчок бионике придали компьютерные расчеты и междисциплинарное взаимодействие. Ее успехи уже давно вошли в нашу жизнь: застежки-липучки, самоочищающиеся поверхности и покрытия, аэродинамические кузова, облегченные конструкции самолетов и поездов, несущие конструкции, имитирующие костные структуры, — всему этому мы научились у природы.

Бионика — сочетание биологии и технологии. Полуофициальное определение, данное в 1993 г. Союзом немецких инженеров, звучит так: «Бионика как научная дисциплина занимается технической реализацией конструктивных, методологических и эволюционных принципов, на которых базируются биологические системы». Все больше институтов и компаний работают над вопросом, как перевести на язык новых технологий и продукции, решения, предложенные биологией. Только в Германии исследовательское сообщество Biokon объединяет более 70 университетов и научно-исследовательских институтов, а также ученых, работающих в этой сфере[168]. Мы стоим в начале пути, где нас ждут открытия, которые могут быть сделаны при условии лучшего понимания биологических организмов и систем. В этом отношении бионика соревнуется с массовым исчезновением животных и растений под воздействием грубого вмешательства человека в природу — кто кого. Подсчитано, что ежедневно вымирает более 100 по большей части неизученных видов. При этом мы теряем не поддающийся точному исчислению потенциал, который можно было бы использовать в медицине, продовольственной отрасли, при производстве биологического сырья и т. д. На сегодня изучена лишь малая часть биологического богатства Земли. В этом многообразии таится неисчерпаемый потенциал для разработки близких к природе способов производства будущего, опирающихся на синергию человека и природы. За миллиарды лет эволюция создала вещества, структуры, процессы обмена веществ, которые в соответствующих экологических условиях функционируют безупречно. При этом речь идет не об изолированном рассмотрении отдельных организмов, а о более глубоком понимании системных процессов в биологическом мире: оптимальное соотношение затрат и приобретений, высокая приспособляемость к меняющимся условиям окружающей среды, самоорганизация сложных систем и симбиотические связи между отдельными живыми существами и средой их обитания.

Люди всегда что-то заимствовали у природы. Классический пример — меховая одежда, защищающая от мороза. Современная бионика систематизирует процесс обучения у природы, исследуя, как результаты биологической эволюции можно перевести на язык технологий. При этом речь идет не о простом копировании с натуры, а о понимании функциональных аналогий. Все начинается с вопроса «Что дает возможность животным и растениям показывать свои невероятные достижения?». Несколько примеров:

В 1976 г. биологу Вильгельму Бартлотту бросилось в глаза, что листья некоторых растений не бывают грязными. Объяснение этому явлению он нашел под микроскопом: вода на шероховатой поверхности собирается в капли и, захватывая частички грязи, просто скатывается с листа. Так был открыт «эффект лотоса». По этому принципу были созданы краски и кровельные материалы для самоочищающихся поверхностей, которые давно уже вошли в обиход. К настоящему времени это революционное открытие, считающееся родоначальником современной бионики, позволило разработать более 200 вариантов применения[169].

Как мухи ползают по гладким стенам? Оказывается, у них на лапках множество крохотных волосков, подчиняющихся закону молекулярного притяжения. Поэтому они могут противостоять гравитации. Невероятный пример цепкости демонстрирует геккон: уцепившись за поверхность всего одним пальцем, он может удерживать ведро воды. Использование этих механизмов открывает новые возможности для технологии изготовления материалов и креплений.

Транспортные суда, имеющие в носовой части утолщение, похожее на нос дельфина, экономят до 10 % топлива. Благодаря особым изгибам судам проще преодолевать сопротивление воды.

Плакоидная чешуя акул может служить образцом для покрытия корпуса судов. Она предотвращает налипание ракушек и морских растений и понижает сопротивление воды, что существенно сокращает не только расходы на топливо (экономия до 30 000 долларов в день), но и выбросы CO₂ и других вредных веществ.

Авиация тоже многое позаимствовала у природы. Уже сам факт, что человек научился летать, классический пример бионики. Так называемые винглеты, загнутые законцовки крыла самолета, сокращают расход керосина. И здесь экономичность соседствует с экологичностью.

Шерстинки у белого медведя полые, благодаря чему солнечный свет легче проникает к коже. Такое строение шерсти позволяет долго удерживать тепло. Применяя этот принцип при теплоизоляции зданий, можно эффективнее использовать пассивную солнечную энергию.

Несмотря на то, что пористые, полые кости сами по себе весят очень немного, по структуре они очень крепкие. Опираясь на этот принцип, можно создавать высокопрочные и одновременно легкие материалы.

В сельском хозяйстве применение химических инсектицидов могут заменить биологические методы защиты растений. При помощи репеллентов можно не подпускать вредных насекомых к полям (так называемая техника отпугивания). В виноделии применяют особо изощренный (даже коварный) способ, чтобы предотвратить размножение листоверток: при помощи специальных дозаторов на виноградник наносится искусственный половой аттрактант самок, при этом самцы теряются и не могут найти настоящих самок. Спаривание прерывается. Швейцарцы защищают до 60 % своих виноградников и фруктовых плантаций от вредных насекомых именно при помощи этой техники «сбивания с толку»[170].

И в энергетике будущего перевод биологических процессов на язык технологических методов сулит большие перспективы. О фотосинтезе мы поговорим чуть ниже. Еще один пример — производство водорода из целлюлозы. Нашими учителями в данном случае стали термиты, питающиеся преимущественно целлюлозой. В процессе пищеварения под воздействием симбиотических микроорганизмов образуется водород. По расчетам профессора Андреаса Винцинскаса, руководителя проекта «Биоресурсы» при Институте им. Фраунгофера, из целлюлозы, содержащейся в обычном листе бумаги формата А4, термиты могут произвести примерно 2 л водорода, на котором автомобиль с топливным элементом может проехать до 10 км — без выхлопных газов и выбросов CO₂[171]. Если удастся поставить этот процесс на промышленную основу, технология топливных элементов станет намного эффективнее.

Новое направление в бионике — биоробототехника — использует технологии, полученные благодаря биологическим разработкам в деле создания роботов. Ученым Калифорнийского университета удалось сконструировать шестиногого робота, который умеет ходить, взбираться по вертикальным поверхностям и огибать выступы, возникающие при обрушении различных построек, — бесценное качество для роботов-спасателей. В основу разработки легли феноменальные свойства тараканов. Эти насекомые, конечно, не самые приятные соседи, но они обладают удивительной способностью бегать со скоростью, в 50 раз превышающей длину их тела в секунду, передвигаясь при этом вверх ногами. Высокоскоростные камеры наконец-то позволили объяснить этот акробатический трюк. На видеозаписи видно, как таракан крошечной загогулиной на задних лапках цепляется за край поверхности, после чего разворачивается на 180° и перебрасывает себя на нижнюю плоскость. При этом насекомое подвергается давлению, в 3–5 раз превышающему силу гравитации. Другие животные-акробаты, использующие этот фокус, — ящерицы из семейства гекконов. Они могут в долю секунды исчезнуть под крупными листьями. Совместно со специалистами по производству роботов ученые попытались создать крылатого шестиногого робота-таракана, обладающего такими способностями (dynamic autonomous sprawled hexapod), снабдив его задние конечности приспособлением, похожим на застежку-липучку, а движения запрограммировав по аналогии с его природными прототипами[172]. Сходное изобретение создали ученые Университета Осаки: их механический паук умеет взбираться по наклонным плоскостям, лестницам, подлезать под низкие препятствия. «Арахнобота» можно использовать, например, в ходе поисковых работ после землетрясений. Созданием подобных роботов-пауков занимается и Институт производственных технологий и автоматики им. Фраунгофера[173].

Благодаря успехам сенсорики и обработки информации новой отрасли все успешнее удается конструировать роботов по образцу живых существ. Они различают цвета, запахи, обрабатывают химическую информацию, ориентируются в условиях бездорожья. Роботы применяются в самых разных сферах — от промышленного производства и домашнего хозяйства до военной техники. Они могут, например, исследовать зараженные промышленные объекты или искать затонувшие корабли. Так, ученые Эссекского университета сконструировали плавающего робота с хвостом и плавниками, имитирующего рыбу. Он намного маневреннее обычного плавсредства, приводимого в движение гребным винтом. Роботы-рыбы, имеющие химические сенсоры, могут проверять воды или потерпевшие крушение суда на наличие вредных веществ.

Последнее достижение — роботы, которые благодаря сложной системе перцепции могут действовать самостоятельно, т. е. решать, что предпринять в той или иной ситуации. Как часто бывает, военная техника и здесь оказалась в авангарде развития, которое ставит новый этический и правовой вопрос: можно ли, например, предоставить право роботам-воинам принимать решение, когда и в каком направлении открывать огонь? И кто будет нести юридическую ответственность за ошибочные действия подобных машин? Существующие сегодня боевые системы, не требующие контроля человека, программируют на конкретную цель. Если в будущем беспилотные средства нападения и вооруженные роботы будут определять такие цели самостоятельно, мы перейдем на качественно новый уровень. Как бы восхитительна ни была чудо-страна биороботов, наступит время, когда науке, политике, общественности придется искать ответы на вопрос, как нужно (и можно) регулировать системы искусственного интеллекта, обладающие возможностями самостоятельного принятия решений.

Греческое слово «Bios» означает «жизнь». Биотехнология представляет собой технологическое использование биологических субстанций и процессов человеком. В последнее время как теория, так и практика биотехнологии подверглись дальнейшей диверсификации. Различают три основных направления:

• Красная биотехнология получила свое название по цвету крови. Область ее применения — медицинская диагностика и терапия. Сюда относится, например, выращивание тканей для трансплантации кожи или создание препаратов целевого воздействия, на которые реагируют лишь больные органы. По разряду красной генной инженерии проходит также производство медикаментов на биотехнологической основе. Известный пример — производство инсулина при помощи генно-модифицированных бактерий (раньше необходимый гормон добывался из поджелудочной железы свиньи). Антибиотики, вакцины, протеины и витамины также производятся на основе биотехнологических методов.

• Белая биотехнология — общее понятие для биотехнологических методов, используемых в промышленности, особенно в сфере производственных технологий. Старинный биотехнологический промышленный метод — пивоварение, более новый — использование ферментов в качестве биокатализаторов в химической, фармацевтической и продовольственной отраслях. Катализаторы могут замедлять или ускорять биохимические реакции. Благодаря им процессы, которые традиционно протекают под высоким давлением или при высоких температурах, могут происходить со значительно меньшими энергозатратами. В эту категорию также входит преобразование биомассы в химическое сырье, промышленное волокно или топливо.

• Зеленая биотехнология ставит своей целью улучшение качеств растений. Под этим знаменем шествует и зеленая генная инженерия, которая из всех членов большого биотехнологического семейства вызывает самые ожесточенные споры.

Тем временем диверсификация биотехнологических направлений продолжается. Так, голубая биотехнология занимается морскими организмами, например морскими бактериями и водорослями, которые богаты полезными веществами. Серая биотехнология разрабатывает методы санации почв, очистки сточных вод, переработки мусора. Использование микроорганизмов для деконтаминации почв или очищения сточных вод имеет относительно долгую историю. В очистных сооружениях бактерии использовались еще задолго до того, как появилось понятие «биотехнология». Микроорганизмы применяются для санации зараженных почв вокруг нефтеперерабатывающих и химических заводов тоже не со вчерашнего дня. В ФРГ действует более 70 установок для биологический обработки почв, которые в состоянии очищать до 4 млн т земли в год. Суть в том, что токсичные вещества, поступая в пищу микробам, преобразуются в углекислый газ и воду. Различные способы и сферы их применения описаны в сборнике «Старые грехи и эволюция земель. 2004–2005», изданном Экологическим департаментом земли Северный Рейн — Вестфалия[174].

Зараженные сточные воды промышленных предприятий и хранилищ отходов также можно очищать микробиологическими методами. В Саксонии проводится эксперимент, целью которого является обеззараживание контаминированного ила в русле Белого Эльстера при помощи микроорганизмов и растений, абсорбирующих тяжелые металлы. Ил в данном случае предполагается использовать как естественно-растительный грунт[175].

Серая биотехнология — это классическая технология по установке природоочистных сооружений в конце экологически небезопасного производственного процесса (end of the pipe). Не самое элегантное решение, но необходимое для покрытия старых долгов индустриального общества. Девиз будущего: «Вредные вещества не должны попадать в биосферу». Для этого лучше всего заменять их экологически чистыми веществами и применять соответствующие производственные способы. Именно здесь очень важную роль играет биотехнология, которая позволяет сокращать расход материалов и энергии, заменять ископаемые ресурсы воспроизводимыми, а традиционную триаду (сырье — переработка — отходы) по возможности биологическими безотходными циклами.

Медицинская бионика исследует воздействие биологических веществ и процессов на человеческий организм. Так, например, порванный нерв можно сшить нитью паутины. Она служит мостиком, опираясь на который нервные клетки вновь срастаются. Паутина обладает бактерицидным действием и не отторгается человеческим организмом. В хирургии ее можно использовать для наложения швов на рану. Паутинный шелк можно также применять для создания искусственных связок и жил. В Медицинском институте Ганновера удалось нарастить клетки человеческой кожи на паутинную сеть. Собственная кожа требуется, например, при лечении обширных повреждений или ожогов[176].

Паутинная нить обладает удивительными свойствами, которые вызывают интерес не только у медиков. Она прочная и одновременно гибкая, прочнее стали и эластичнее резины. Секрет этого чудо-материала в сложном строении белковых молекул. Длинные цепочки прочно сцепленных белков чередуются с отрезками, где фрагменты соединены слабо, что обеспечивает высокую эластичность ткани. Компьютерные расчеты показали, что по этому принципу можно создавать даже аэродромные сети для самолетов, съехавших со взлетной полосы. Во многих случаях паутина в состоянии заменить сталь или искусственное волокно. Но где взять столько паутины? В отличие от гусеницы-шелкопряда пауков нельзя разводить в огромном количестве. Защищая свою территорию, они уничтожают друг друга. Здесь-то и приходит на помощь биогенетика. Ученым из группы Флоранс Тёле при Университете Вайоминга удалось так изменить геном шелкопряда, что его нити по свойствам могут напоминать паутинный шелк. Шелкоотделительной железе гусеницы ученые дали «приказ» выделять нить золотого кругопряда (nephila clavipes). После этого в шелковых нитях гусениц появились частицы протеинового волокна пауков. Прочность этих нитей не уступает паутинным[177]. Параллельно ученые разрабатывают искусственный паутинный аппарат, воспроизводящий весь комплекс биохимических процессов создания паутинного шелка.

Человек, принципиально отвергающий генетические манипуляции с животными и растениями, может содрогнуться от мысли, что люди подобным образом вторгаются в эволюцию. Однако, по мнению многих ученых, между лабораторными экспериментами, которые также преследуют цель изменить свойства биологических организмов, и биогенетикой, которая напрямую осуществляет изменения в ДНК, нет четкой грани. Это касается даже опытов перепрограммирования отдельных сегментов, не говоря уже о встраивании в геном чужеродных генов. Человек вторгается в биологическую эволюцию не первый день. И критики биогенетических манипуляций должны считаться с тем, что мы несем ответственность не только за то, что делаем, но и за то, что не сделали, хотя могли бы. Учитывая потребность растущего населения Земли в ресурсах, нельзя скоропалительно отвечать на вопрос, какой выбор этически оправдан: использование биогенетических методов или отказ от них.

На новую ступень биотехнологию вывела синтетическая биология. Она занимается созданием новых организмов. Правда, создание сложного живого существа в лаборатории — пока еще научная фантастика. В данный момент ученые работают над пересадкой синтетически созданных генов в имеющееся живое существо, наделяя его таким образом новыми свойствами или способностями. Наука тем самым становится настоящим демиургом, создателем жизни. Она не только, как зеленая генная инженерия, изменяет сочетания уже имеющихся генов, но и создает новые формы жизни. Эти существа, как и все остальные, подвержены мутациям, но, как нас уверяют, «в них должна быть заложена определенная „сопротивляемость к мутациям“»[178]. Синтетическая биология находится пока в экспериментальной стадии. Пока не совсем ясны ее этические, общественные и политические последствия. Критики говорят об опасности биотерроризма, о праве на владение живыми организмами, некоторые отвергают отрасль полностью. В 2007 г. Евросоюз запустил проект SYNBIOSAFE (Safety and Ethical Aspects of Synthetic Biology), занимающийся вопросами, связанными с этическими аспектами и безопасностью синтетической биологии[179].

Утверждение, что на ограниченной планете не может быть неограниченного роста, стало почти общим местом. Но Земля ограничена лишь размерами. С термодинамической точки зрения она представляет собой открытую систему[180]. Источником всей земной жизни в конечном счете является постоянный приток энергии Солнца. Количества энергии, которое за 1 час поступает на Землю в виде солнечного света, достаточно для удовлетворения почти годовой потребности человечества. Солнечный свет — источник постоянного обновления органической жизни на планете. В начале всех биологических созидательных процессов стоит фотосинтез: преобразование солнечного света и воды в богатые энергией углеродные соединения. Фотосинтез состоит из двух этапов. Солнечный свет дает энергию для расщепления воды на составные элементы — кислород и водород. Затем из водорода и абсорбируемого из воздуха углекислого газа образуются сложные углеводородные соединения. Процесс имеет дневную и ночную фазы. Днем солнечный свет и вода преобразуются в богатые энергией химические соединения, ночью растения забирают из воздуха углекислый газ, создавая из него молекулы сахара. Благодаря фотосинтезу не только образуются питательные вещества для растений и микроорганизмов; одновременно воздух очищается от углекислого газа и обогащается кислородом. Так что без фотосинтеза жизнь человека на Земле невозможна.

Процесс фотосинтеза протекает не только в наземных растениях, но и в водорослях, бактериях и морских микробах. В 1 л морской воды живет примерно 100 млн таких одноклеточных. Это самый мелкий из известных организмов, освоивших процесс фотосинтеза. Из солнечного света, воды и углекислого газа они производят примерно четверть кислорода, которым мы дышим[181]. Эта гигантская солнечная электростанция, состоящая из живых организмов, ежегодно преобразует примерно 1350 ТВт солнечной энергии в биомассу. Человечеству же требуется примерно 16 ТВт энергии в год. Какой бы внушительной ни казалась эта цифра, по сравнению с потенциалом солнечного излучения она не так уж и велика. «Так что искусственный фотосинтез способен несколько ослабить нашу обеспокоенность по поводу энергии»[182]. В конечном счете ископаемые энергоносители тоже не что иное, как конденсированная солнечная энергия. За миллионы лет они образовались из растительных веществ.

Искусственный фотосинтез — собирательное понятие для целого ряда методов преобразования солнечной энергии в такие энергоносители, как метан, этанол и водород. В отличие от солнечного электричества они используются в химической промышленности как основное сырье, кроме того, их легко хранить. Метан можно транспортировать по газопроводам; для этанола можно использовать инфраструктуры, созданные для жидких видов топлива; энергетическая плотность водорода в три раза выше, чем у бензина. Его можно использовать либо как непосредственный источник энергии, либо преобразовывать в электричество при помощи топливных элементов. В этом направлении работает уже множество исследовательских проектов по всему миру. Соответствующая программа разработана в Великобритании, несколько японских групп проектируют солнечные батареи нового образца, Министерство энергетики США за 5 лет инвестировало в калифорнийский Центр искусственного фотосинтеза 122 млн долларов[183].

В Массачусетском технологическом институте группа исследователей под руководством Дэниэла Ночеры создала искусственный лист, который обладает способностью расщеплять воду на водород и кислород. Лист размером с игральную карту состоит из кремния; катализатором для ускорения фотохимического процесса служит фосфат кобальта. Расход электричества при электролизе очень невелик. Если нанести катализатор на оборотную сторону обычной солнечной батареи и поместить плоский модуль в сосуд с водой, то дополнительный источник электричества для выделения водорода не нужен. В дальнейшем Ночера намерен создать такую автономную систему, при помощи которой энергию, необходимую в домохозяйстве, можно было бы получать самостоятельно из солнечного света и нескольких литров воды. Эта технология представляет интерес прежде всего для сельской местности, где еще не все дома подключены к федеральной системе электроснабжения. До коммерческого использования открытия Ночеры пока далеко, но то же самое можно было сказать и о первых фотогальванических установках.

Бременская стартап-компания Sunfire разработала метод производства синтетического топлива из углекислого газа и воды. При помощи электролиза воду расщепляют на кислород и водород. Водород вступает в реакцию с CO₂ и в несколько этапов преобразуется в бензин, дизель, керосин или метан. Углекислый газ поступает из воздуха через фильтр. При высокотемпературном паровом электролизе КПД процесса достигает 70 %. Эта часть использованной электроэнергии как тепловой эквивалент аккумулируется в топливе. Именно поэтому данный метод наиболее подходит для хранения избыточной ветровой и солнечной энергии. В 2010 г. была введена в строй первая опытная лабораторная установка, а уже к 2016 г. планируется ввести в строй первые допромышленные образцы. Особый интерес этот метод представляет для самолетостроения и грузового автомобильного транспорта, где из-за невысокой энергоемкости электробатарей невозможно использовать электромоторы[184].

Американский физик Фриман Дайсон, известный своим нестандартным мышлением, видит ключ к развитию сельских регионов во всем мире в сочетании солнечной энергии, фотосинтеза и Интернета: солнечная энергия дает необходимое электричество, фотосинтез поставляет энергию для транспорта, Интернет призван покончить с изоляцией деревенских общин, открыв им доступ к информации и рынкам[185].

Второе главное направление исследований в области фотосинтеза касается способности природных организмов преобразовывать солнечный свет и углекислый газ в углеродные соединения. Выращенные в биореакторах водоросли и бактерии способны впитывать углекислый газ и создавать из него вещества, из которых можно синтезировать биодизель и этанол. Один пример: «Перспективный метод, при помощи которого из углекислого газа… можно производить бутанол, разработали ученые Калифорнийского университета. Джеймс Льяо и его коллеги культивировали генно-модифицированный вариант бактерии ralstonia eutropha, насыщая воду углекислым газом. При подаче электричества из обычной солнечной батареи углекислый газ вступает в реакцию с водой, образуя муравьиную кислоту. Микробы поглощают муравьиную кислоту, преобразовывая ее в бутанол. Для синтеза биотоплива можно использовать алкоголь, имеющий относительно высокую энергетическую плотность. Правда, процесс еще недостаточно эффективен, но движется в нужном направлении, поскольку в будущем таким способом можно будет аккумулировать солнечное электричество в углеводородах»[186]. Подобные методы уже можно применять в промышленных масштабах. Лидируют в производстве топлива при помощи биологических организмов американские военные. И дело вовсе не в заботе о климате, скорее их интересует возможность достижения независимости от импорта нефти и сокращения длинных транспортных цепочек. Уже прошли первые пробные полеты на биокеросине[187].

Третье направление — оптимизация протекающего в растениях фотосинтеза с целью стимуляции их роста и повышения урожайности. Оптимизация природы означает в данном случае более эффективное использование солнечной энергии для производства питательных веществ, поскольку количество солнечной энергии, впитываемой растениями и преобразуемой в углеродные соединения, в значительной степени определяет скорость роста и размеры листьев, корней, плодов и семян. Как правило, зеленые растения используют от силы 3 % поступающего солнечного света. Скорость фотосинтеза зависит от вида растений. Например, у кукурузы, пшена, сахарного тростника, китайского камыша есть специальный клеточный аппарат для преобразования солнечного света в водород и создания сахаристых веществ при участии CO₂, благодаря чему в этих растениях фотосинтез протекает намного быстрее, чем, скажем, в рисе, у которого подобный механизм не развит, хотя и заложен генетически. Если при помощи целенаправленных генетических модификаций его удастся запустить, урожайность риса можно будет значительно повысить. Над этим работает филиппинский международный исследовательский консорциум, координируемый Международным институтом исследования риса (International Rice Research Institute, IRRI)[188]. Финансирует проект Фонд Билла и Мелинды Гейтсов. С немецкой стороны в этом объединении участвует Институт эволюционной и молекулярной биологии растений при Университете Дюссельдорфа. Развитие у риса механизма высокоэффективного фотосинтеза (фотосинтез-С4) не только повысит его урожайность примерно на 50 %, но и позволит существенно понизить потребление воды в процессе выращивания.

Нельзя забывать, что рис служит основой питания примерно половины населения Земли. В настоящее время 1 га рисового поля в Азии кормит около 27 человек. К 2050 г. риса с 1 га предположительно должно хватать на 43 человека. Потребность в земле и воде растет вместе с населением. Рис относится к злакам, требующим интенсивного орошения. Около 30 % всей пресной воды на Земле идет на выращивание риса[189]. Ожидаемые последствия изменения климата повлекут за собой дополнительную нагрузку на сельское хозяйство. Повышение урожайности и засухо- и жароустойчивости риса имеет важнейшее значение для продовольственной безопасности в Азии. Ответ на вопрос, какие методы и пути напрямую ведут к этой цели, должна дать практика. В своей книге «Фактор пять» Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер рассказывает о новом сорте риса, который получил название «Закаленный» (Hardy) и, как утверждается, дает высокие урожаи даже в условиях засухи. Ученые из Института биоинформатики в Вирджинии встроили в рис ген кардаминопсиса, который отвечает за высокоэффективное использование воды, вследствие чего у растений активизировался процесс фотосинтеза и сократилась потребность в воде. В итоге новый сорт риса в засуху дал на 50 % больше урожая[190].

Рост биопроизводства при помощи фотосинтеза повышает и потенциал биомассы в качестве энергоносителя и сырья, дополнительный эффект — очищение атмосферы от CO₂. Шансы и риски, связанные с этими процессами, должны всесторонне обсудить политики, ученые, промышленники и представители гражданского общества.

Двуокись углерода, химическое соединение углерода и кислорода, — это газ, который не горит, не имеет цвета и запаха. Он возникает в процессе клеточного дыхания живых существ и при брожении органической материи. В этом смысле углекислый газ является естественной составной частью воздуха. В атмосфере углекислый газ абсорбирует часть отражаемого Землей солнечного излучения и тем самым способствует созданию знаменитого парникового эффекта, который поднимает среднюю температуру на Земле с –18 до +15 °C, благодаря чему только и возможна органическая жизнь. Свою репутацию убийцы климата он приобрел лишь с момента начала сжигания угля и нефти в промышленных масштабах, в результате чего в атмосфере стало накапливаться дополнительное количество углекислого газа. Если в атмосфере повышается концентрация абсорбентов тепла, то парниковый эффект усиливается. Средняя температура поверхности Земли повышается. Природные явления, такие как циклические колебания солнечного излучения, могут усилить или ослабить этот эффект, тем не менее в долгосрочной перспективе он оказывает влияние на климат Земли. С начала индустриализации концентрация CO₂ в атмосфере повысилась с 280 до 380 ppm, с 1880 по 2010 г. средняя температура поверхности Земли выросла на 0,9 °C, причем скорость увеличения этого показателя растет. 2000–2009-е гг. стали с большим отрывом самым теплым десятилетием с начала измерений, на втором месте — 1990-е гг. Если тенденция продолжится, ситуация может выйти из-под контроля, поскольку глобальное потепление не линейный и не равномерный процесс. Если температура повысится на 2 °C, может начаться экспоненциальный рост. Ученые говорят о переломных моментах в процессе изменения климата. Сюда относится, например, высвобождение гигантских масс метана вследствие таяния вечномерзлых грунтов в Канаде и России или таяние льдов в Заполярье и на Гималаях. Тогда Земля начнет абсорбировать больше солнечного тепла. Кроме того, исчезновение ледяного покрова Гренландии или Антарктиды грозит повышением уровня моря на несколько метров[191].

Поэтому стабилизация климата подразумевает сокращение выбросов углекислого газа до объемов, которые в состоянии абсорбировать биосфера. Во избежание хаотизации климатических процессов наш экономический уклад должен стать углеродно нейтральным не позднее 2050 г. Самый перспективный путь — замена ископаемых источников энергии возобновляемыми: солнце, ветер и биоэнергия вместо угля и нефти. Поскольку сейчас уровень выбросов парниковых газов стремительно повышается, мы должны найти возможности уменьшить концентрацию CO₂ в атмосфере. Наиболее эффективным на этом пути будет повышение абсорбирующей способности природных поглотителей углерода, иными словами, необходимо высаживать леса и рекультивировать земли. В последние годы ведутся интенсивные работы в области вторичной переработки CO₂ и его использования в качестве сырья. Если таким способом удастся на стабильной основе вытягивать CO₂ из атмосферы или заменить ископаемые источники энергии углекислым газом, нагрузка на климат уменьшится. Это может послужить интересной альтернативой технологии геологического секвестра углерода (Carbon Capture and Storage, CCS): зачем с таким трудом загонять углекислый газ в подземные накопители, если его можно использовать как полезное вещество? Журнал Wirtschaftswoche поместил публикацию о нескольких проектах, в настоящий момент находящихся в разработке[192]. Это не пустые слова, особенно если принять во внимание «игроков». Министерство энергетики США с 2010 г. инвестировало более 100 млн долларов в исследование и разработку проектов по использованию CO₂. Министерство научных исследований ФРГ вложило 100 млн евро. Среди участников и такие химические и технологические компании, как Bayer, Evonik, Siemens и BASF, энергетические компании RWE и EnBW. Заведующая кафедрой устойчивого развития Лионского университета Алессандра Квадрелли считает, что на этом пути можно сократить выбросы парниковых газов до 10 %. Это серьезные цифры, которые, однако, говорят о том, что вторичная переработка CO₂ не альтернатива отказу от выбросов углерода. Утверждая, что вторичная переработка углекислого газа «может избавить нас от страха перед убийцей климата», авторы журнала безмерно преувеличивают. Отказ от выбросов важнее вторичной переработки. Использование CO₂ в качестве полезного вещества лишь дополнительная мера.

Углерод — краеугольный камень химической промышленности. Поэтому двуокись углерода представляет такой интерес в качестве сырья. Уже сегодня она в промышленных масштабах используется для синтеза основного химического сырья. Только на производство мочевины, необходимой для синтеза удобрений и искусственных смол, требуется 50 млн т[193]. Растворитель на основе CO₂ используется также при удалении кофеина из кофе. Более широкому применению пока мешает высокий расход энергии: в двуокиси углерода мало энергии, он неохотно вступает в химические реакции. Их можно проводить лишь при высоких температурах и под высоким давлением. Поэтому важно разрабатывать биохимические катализаторы и процессы, которые ускорят реакцию двуокиси углерода с другими веществами, что позволит понизить энергопотребление и затраты. Углекислый газ может служить исходным веществом для производства извести, соды, строительных материалов, широко распространенных химикатов, лекарственных препаратов, искусственных покрытий, пенопласта и упаковок, пригодных для компоста. При этом углекислый газ заменяет нефть и газ. Некоторые методы уже нашли широкое промышленное применение. Ученые Фрайбургского центра изучения материалов разработали метод, позволяющий при помощи синтеза водорода и двуокиси углерода получать чистый метан. Используя специальные катализаторы, можно повысить реактивность CO₂ и сократить энергопотребление. 10 % сегодняшнего объема выбросов углекислого газа в ФРГ могут удовлетворить годовую потребность страны в топливе[194].

Еще одна возможность — использование углекислого газа в качестве удобрений в теплицах. CO₂ необходим для роста растений: при помощи солнечного света и воды растения синтезируют из него молекулы сахара, являющиеся энергоносителями и стройматериалом. В плотно «населенных» теплицах концентрация CO₂ в воздухе часто бывает недостаточной. Его дополнительное количество ускорит рост растений, при условии что в их распоряжении будет достаточно света.

Интерес также вызывает возможность использования углекислого газа в качестве питательного вещества при выращивании водорослей. Таким образом можно получить до 100 т сухой субстанции на 1 га в год. При этом поглощается до 200 т CO₂ — почти в 20 раз больше, чем, например, при выращивании на той же площади рапса. Иными словами, водоросли — эффективные «переработчики» CO₂. Сегодня они уже используются как богатая протеином добавка к кормам, основное сырье в химической и фармацевтической отраслях, а также при производстве биотоплива. Компания по производству оборудования GEA разрабатывает метод, при котором CO₂ можно будет использовать в качестве исходного материала производственной цепочки. Сначала с помощью углекислого газа выращивают крупные партии водорослей. Дрожжевые клетки преобразуют содержащийся в субстрате водорослей сахар в алкоголь, затем алкоголь отделяют и перерабатывают в биотопливо. В дальнейшем дрожжевые клетки, как и водорослевая масса, могут быть использованы в качестве кормов или удобрений. По сути это практически безотходный производственный цикл. В настоящее время идет эксперимент в Испании, в ходе которого утилизуют выбросы CO₂ одного цементного завода. Окажется ли этот метод экономически рентабельным, зависит, во-первых, от стоимости конечного продукта и, во-вторых, от платы за выбросы CO₂. Чем она будет выше, тем выгоднее будут инвестиции во вторичную переработку углерода[195].

Как это часто бывает, на этом пути нас тоже подстерегает опасность, что новая, многообещающая технология будет использована для того, чтобы прикрыть старую, экологически вредную промышленность зеленым фиговым листком. Если энергетические концерны вроде RWE или Vattenfall устанавливают на угольных ТЭС экспериментальные хранилища, используя лишь мизерную часть выбросов углекислого газа для выращивания водорослей, это еще не есть экологическое преобразование угля в электричество. Вторичная переработка CO₂ может стать выходом для промышленных предприятий, которые пока еще нуждаются в ископаемых источниках энергии. В сочетании с ТЭС, работающими на биомассе, и биогазовыми установками вторичная переработка CO₂ способна даже несколько понизить уровень выбросов углекислого газа, но никак не может служить санкцией на строительство угольных ТЭС.

Если вы ознакомитесь со стилистикой экспертизы Совета по биоэкономике, у вас исчезнут всякие романтические представления о крестьянском сельском хозяйстве и его единении с природой. Несмотря на упоминание многообразия мировых сельскохозяйственных структур и методов, сельское хозяйство последовательно трактуется здесь как агропромышленность, развивающаяся на строго научной основе. Речь идет о поставках максимального количества «биомассы», получаемой благодаря максимально эффективному хозяйствованию в области земледелия, растение- и животноводства и рассматриваемой исключительно как ресурс. Биологический мир считается просто-напросто средством для достижения цели: материя должна приносить максимальную пользу в сфере производства продовольствия, промышленности и энергоснабжения. Самоценность этого мира больше не имеет значения. Правда, в экспертизе вполне разумно говорится о большом потенциале экологического сельского хозяйства, в частности скотоводства, учитывающего особенности животных, но сути дела это не меняет: растения и животные — биомашины, производительность которых по всем правилам современной биотехнологии нужно повысить до предела. Все нацелено на высокие показатели: урожайность почв, растений, надои молока, мясопроизводство.

При современном аграрном хозяйствовании все выглядит логично, поскольку, по всем прогнозам, потребность в любого рода аграрной продукции будет только расти. А земли мало. Если разделить освоенные сельскохозяйственные площади на количество людей в мире, то в 1970 г. на пропитание одного человека приходилось 3800 м² земли. К 2005 г. эта цифра понизилась до 2500 м². А к 2050 г. она составит примерно 1800 м²[196]. Кажется, что решение тут может быть только одно: сельское хозяйство должно стать более продуктивным и неуклонно повышать урожайность. Логика, однако, не столь безупречна, какой кажется на первый взгляд. В мире производится достаточно продуктов питания, чтобы в будущем прокормить хоть 9 млрд человек. Сегодня на человека в день приходится примерно 4600 ккал. Однако около трети продуктов питания (а по некоторым оценкам, до половины) теряется в пути от поля до потребителя — продукты гниют на полях, портятся при транспортировке, выбрасываются на помойку. Примерно 800 ккал идут на корма. Какие последствия высокое потребление мяса имеет для снабжения мирового населения продуктами питания, можно увидеть на примере США. В силу высокой потребности в кормах 5 % населения Земли потребляет почти треть мирового урожая кукурузы и пятую часть урожая сои. Прибавьте сюда еще использование злаков при производстве биобензина. В итоге 80 % урожая кукурузы уходят в США на корма и производство агротоплива. И всего 11 % используется непосредственно как продукт питания[197]. В Германии только 28 % сельскохозяйственных площадей служат для производства продовольственных продуктов, 12 % используется для производства биоэнергии. Зато под корма отведено 57 %. Остальное попадает в графу «Прочее». Таким образом, сокращение потерь урожая и изменение наших пищевых привычек могут существенно улучшить продовольственную ситуацию в мире.

Из этого, однако, не следует, что положение в сельском хозяйстве не поддается улучшению. Во-первых, метод интенсивного сельского хозяйства, господствующий сегодня в США и Европе, не имеет будущего, во-вторых, мелкие крестьянские хозяйства в развивающихся странах не в силах удовлетворить растущие потребности растущего населения. Человек, который выбился из жестокой нищеты к скромному благосостоянию, не захочет довольствоваться миской риса или горсткой пшена. Питание становится более сытным и разнообразным, в рационе появляются мясо и рыба. Одновременно растет спрос на разного рода аграрное сырье: хлопок, растительные масла, крахмал, растительные волокна, древесину и т. д. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации Объединенных Наций, к 2050 г. производство продовольственных продуктов вырастет на 70 %. В цифрах позволительно усомниться, но все-таки, если хотя бы сократить потери урожая и выбрасывать меньше продуктов, эффективность сельского хозяйства повысится. Сегодня споры идут о методах достижения данной цели. И здесь тоже главный вопрос не в том, увеличится ли аграрная продукция, а о том, каким способом мы собираемся ее увеличивать.

В зеленом движении у аграрной индустрии плохая репутация. Она потребляет много энергии, загрязняет грунтовые воды, выщелачивает почву, способствует эрозии, превращает животных в производственные машины, сокращает многообразие видов и превращает природные ландшафты в бескрайние пустыни. Все это верно. И тем не менее эволюцию современного сельского хозяйства нельзя считать беспрерывным грехопадением. Реальность сложнее. Первая великая научно-техническая революция в сельском хозяйстве покоилась на четырех китах: удобрение почвы промышленным азотом, химическая защита растений, разведение растений и животных более высокой продуктивности и внедрение современного сельскохозяйственного оборудования. Лишь наука и техника в сочетании с практическим сельским хозяйством позволили добиться невероятного повышения урожайности, необходимого для пропитания резко увеличившегося населения Земли. Если бы при производительности уровня 1961 г. нужно было насытить продовольственный рынок количеством продуктов питания, произведенным в 1998 г., понадобилось бы 82 % площади земного шара (в реальности эта цифра составила 38 %)[198]. Стремительный рост производительности сопровождался заметной концентрацией хозяйств: их количество становилось все меньше, а сами они все крупнее и производительнее. В Германии в 1949–2010 гг. количество хозяйств сократилось с 1,65 млн до 300 000, число занятых в сельском хозяйстве — с 4,8 млн до 648 000. Одновременно число человек, которых кормит один фермер, выросло с 10 до 132[199].

Однако вместе с увеличением урожайности земледелия и производительности скотоводства невероятно повысилось и потребление ресурсов и энергии: больше затрат = больше продукции. На таком уравнении будущего не построить. Сельское хозяйство тоже нуждается в революции эффективности. Его превращение в промышленную отрасль стало возможным благодаря дешевой доступной нефти, необходимой для производства удобрений и эксплуатации увеличивающегося парка машин. Фосфорные и азотные удобрения, дизель только дорожают, а растущее энергопотребление повлекло за собой и повышение уровня выбросов CO₂ в сельском хозяйстве. Если к выбросам углекислого газа, метана, оксида азота в сельском хозяйстве и смежных промышленных отраслях приплюсовать эффект от увеличения сельскохозяйственных площадей за счет утраты лесов и водно-болотных угодий, то на балансе аграрного сектора останется почти треть мировых выбросов парниковых газов[200]. Большая часть производства (и связанного с этим потребления энергии) перешла в смежные отрасли: производство удобрений и семенного материала, защита растений, сельскохозяйственное оборудование. Сюда же стоит прибавить гигантскую мировую транспортную сеть, обеспечивающую перевозку кормов, сырья и готовых продуктов. Низкие тарифы на грузоперевозки удлинили путь от поля и места переработки к потребителю. Только за 5 лет, в 1995–2000 гг., перевозки кормов и продовольственных продуктов выросли в Германии на 30 %. Печальную известность приобрел пример с креветками, которых для очистки возят на грузовиках с берегов Северного моря в Марокко, — это 2500 км туда и столько же обратно. К подобному абсурду приводит ситуация, когда оплата труда значительно ниже транспортных расходов. Более 95 % продуктов, которыми покупатели сегодня наполняют свои корзины в супермаркетах, проделали путь не менее 100 км, а многие объехали половину земного шара[201].

Сельское хозяйство является крупнейшим мировым потребителем пресной воды — ему необходимо до 70 % мировых запасов. Это крайне негативно влияет на стабильность климата, изменения которого во многих регионах мира связаны с повышением температуры и засухами. Сельскохозяйственные монокультуры выщелачивают почвы и способствуют эрозии. У них слабее иммунитет против вредителей, а потому они нуждаются в большом количестве химических средств защиты. Жара, засухи особенно негативно сказываются в регионах, где на бесконечных пространствах растет кукуруза, соя, хлопок и ничего больше. Помимо этого вследствие сосредоточения на высокоурожайных сортах сильно пострадало разнообразие культурных растений. В Индии число сортов риса с 50 000 в 1960-х гг. сократилось до 50 в конце 1990-х. Правда, индустриализированное сельское хозяйство существенно повысило урожаи, но цена оказалась слишком высока: примерно 2 млрд га почвы подверглись деградации, а это почти 40 % мировых сельскохозяйственных площадей. Индустриализированное сельское хозяйство рубит сук, на котором сидит. Список грехов можно продолжить. Потребность в переменах очевидна. Однако направления, в которых движется мировое сельское хозяйство, дифференцируются.

Альтернативой традиционному сельскому хозяйству, потребляющему много энергии и воды, является экологическое земледелие, сочетающее старинные и современные методы, опытное знание и научные открытия. Такое теоретически-практическое направление рассматривает природу как живую систему, а не просто «ресурс», из которого надо выжать максимальное количество продукции. Его методы, ориентированные на замкнутые циклы хозяйствования, имеют целью повышение плодородия почв и использование принципов биологической синергии. К ним относятся: отказ от таких химически синтезированных продуктов, как фунгициды, гербициды, искусственные удобрения и антибиотики; использование в качестве удобрений животных и растительных отходов, а также природных минералов; возврат к севообороту для регенерации почв; промежуточное выращивание зеленых удобрений, которые разрыхляют почву и одновременно обогащают ее питательными веществами; биологическая защита растений (борьба с вредителями при помощи микроорганизмов и растительных и минеральных веществ); бережная обработка почв, не уплотняющая пахотные земли и сохраняющая органическую жизнь в грунте; объединение земледелия и скотоводства по принципу замкнутого цикла (с полей идет корм для скота, животные поставляют удобрения для полей); сочетание земледелия и лесоводства (агролесоводство): деревья улучшают микроклимат и дают тень, защищают от эрозии, задерживают в почве воду и удобряют землю листвой.

Экологическое (или биологическое) сельское хозяйство хочет работать в тесной взаимосвязи с природой. Химические средства защиты растений, минеральные удобрения, зеленая генная инженерия для него табу. Скотоводство — экстенсивно, приобретение дополнительных кормов — регламентировано, животные должны содержаться в соответствии со своими видовыми особенностями, причем необходимо учитывать их потребность в движении. По сравнению с массовым содержанием животных в промышленных масштабах и обычными формами земледелия, широко использующими удобрения и пестициды, биологическое сельское хозяйство более благоприятно для климата. Берлинский Институт изучения экологических методов хозяйствования пришел к выводу, что распространение биологической агрокультуры может сократить общемировые выбросы парниковых газов на 15–20 %[202]. В то время как для зеленой генной инженерии на первом плане стоит оптимизация свойств растений, экологическое земледелие видит свою задачу в улучшении почвы. Целенаправленно обогащая органический состав почвы, можно аккумулировать больше углерода — заманчивая перспектива в плане сокращения концентрации CO₂ в атмосфере. Многие методы экологического сельского хозяйства пригодны и для успешного применения в традиционном земледелии, например, люпин, люцерну, определенные сорта клевера можно использовать в качестве промежуточных удобрений, которые обогащают почву азотом и оказывают положительное воздействие на почвенную среду. Люпин применяется при производстве продуктов питания и кормов, его семена перерабатываются в растительное молоко и тофу. В нем есть все важные аминокислоты и нет холестерина. Из богатых белком семян сладкого люпина можно изготовлять безглютеновую муку с высоким содержанием балластных веществ. И в области защиты растений существуют биологические альтернативы пестицидам. Метод привлечения и отпугивания (pushandpull) используется для защиты от вредителей. К примеру, десмодиум отгоняет вредителей от кукурузных полей, а слоновая трава, высаженная по краю поля или между грядками, выделяет клейкое вещество, привлекающее моль, личинки которой прилипают к листьям и гибнут.

По данным Института изучения биологического земледелия (Forschungsinstitut für biologischen Landbau, FiBL), в 2010 г. на мировом рынке было представлено биологических продуктов питания на сумму 59,1 млрд долларов (49 млрд евро), из них на 28 млрд долларов — в Европе. Крупнейшие биорынки — США (20,2 млрд долларов) и Германия (почти 6 млрд долларов)[203]. А ведь многие достижения «полифункционального» биологического сельского хозяйства нельзя выразить лишь в денежном эквиваленте, особенно их вклад в дело сохранения многообразия видов и крестьянских культурных ландшафтов.

Даже если спрос на биологическое земледелие сегодня растет, в глобальном масштабе оно сохраняет маргинальные позиции. В 2008 г. силами 1,4 млн человек в мире было возделано 35,1 млн га земли по экологическим принципам. Примерно две трети этой площади заняли пастбища. Доля биологического сельского хозяйства в мире при учете всех сельскохозяйственных земель (пастбищных и пахотных) составляет 0,3 %. Правда, миллионы крестьян в развивающихся странах ведут натуральное сельское хозяйство не ради соблюдения биоэтикета. Самый перспективный путь преодоления нищеты и голода — поддержать их в стремлении повысить урожаи методами биологического земледелия. В Германии доля биологического сельского хозяйства примерно 6 %, в Австрии — почти 16 %. И прослеживается тенденция на повышение, так как экологические аграрные продукты находят растущий спрос у городских средних слоев.

Главный аргумент противников биологического земледелия и сторонников индустриализированного сельского хозяйства — его невысокая урожайность. По последним данным, опубликованным учеными голландского Университета Вагенингена, которые сравнили биологические и традиционные методы земледелия по 362 критериям, при следовании традиционным методам урожайность выше в среднем на 20 % на 1 га. Основной причиной этого, помимо ограниченного использования средств защиты растений, стал отказ от минеральных удобрений[204]. Учитывая повышенные потребности биологического сельского хозяйства в площадях, в его преимуществах с точки зрения экологии вроде бы можно усомниться. К сходным выводам пришли и американские ученые, результаты их исследования были опубликованы в начале 2012 г. в научном журнале Nature[205]. В статье утверждается, что разница заметна прежде всего при возделывании зерновых культур, урожаи же овощей, фруктов и бобовых в биологическом и индустриализированном сельском хозяйстве примерно одинаковы. К таким обобщениям лучше относиться с осторожностью, так как урожайность может варьироваться в зависимости от сорта продукта, свойств почвы, климата, технологии орошения и т. д. Исследование 2007 г., в котором сравнивалось большое количество конкретных показателей, рассмотрев данные из разных регионов, пришло к более утешительному выводу: при сопоставлении традиционного сельского хозяйства, использующего большое количество химикатов, с биологическим оказалось, что в промышленных странах урожайность биоземледелия ниже на 9 %. Однако в странах Юга показатели урожайности при экологических методах земледелия на 74 % выше[206].

Многое говорит о том, что биологическое земледелие выгодно мелким крестьянским хозяйствам в Африке, Азии и Латинской Америке: оно менее затратно, предлагает разнообразие продуктов на небольших площадях и позволяет организовать замкнутые циклы, возвращающие органические вещества в почву. Сочетая традиционный опыт и результаты современных научных исследований, можно существенно повысить производительность натурального сельского хозяйства. До сих пор в большинстве стран мелким крестьянским хозяйствам не уделяется должного внимания, в то время как крупные фермы, часто работающие на экспорт, получают дотации. Земельные реформы, повышение образования, консультирование, более эффективные оросительные системы, складские инфраструктуры, доступ к рынкам могут значительно повысить производительность мелких крестьянских хозяйств. Пока для повышения продуктивности исчерпаны далеко не все возможности обработки почв, отбора сортов, защиты растений, удобрения земли, а также выращивания более урожайных и стойких растений. С учетом того, что в мире недоедает и хронически голодает почти 1 млрд человек, население растет и требования к питанию повышаются, ФАО и Международный фонд сельскохозяйственного развития (МФСР) полагают, что к 2030 г. в развивающихся странах производство продуктов питания должно вырасти на треть (!). Главное внимание должно быть уделено уменьшению потерь: во многих развивающихся странах по причине нехватки складов, транспортных средств и возможностей переработки теряется до трети урожая.

Зеленая генная инженерия делит людей на два лагеря. Подавляющее большинство населения Германии традиционно не приветствует генно-модифицированные продукты. Ему противостоит незначительная группа их сторонников, которые неустанно твердят о том, что в области генной инженерии страна может отстать от мирового развития. Прилагательное «зеленый» обозначает здесь применение методов современной генетики именно в растениеводстве. Встраивание специальных генов в геном растений должно повышать их сопротивляемость, засухоустойчивость и повышать урожайность. До сих пор, однако, мы слышали только обещания зеленой генной инженерии внести достойный вклад в продовольственную безопасность в условиях изменения климата, убедительных результатов пока нет. Создание при помощи генной инженерии устойчивых растений, которые можно было бы выращивать на сухой или засоленной почве, тоже пока находится на экспериментальной стадии. Компания Monsanto объявила, что в 2012 г. она засеет 250 опытных полей в США засухоустойчивым сортом кукурузы (Mon 87 460). К тому же зеленая генная инженерия конкурирует с альтернативным методом «умной селекции» (smart breeding), которая также стремится к созданию более урожайных и устойчивых сортов. Так, компания Pioneer вывела кукурузу, которая под воздействием жары должна давать на 7 % больше урожая[207]. А Институту риса IRRI удалось вывести сорт, который способен несколько недель выживать в условиях наводнения.

Если растениеводство, опирающееся на селекцию и скрещивание, форсирует естественные процессы мутации и генетических рекомбинаций с целью выведения новых сортов, зеленая генная инженерия до сих пор занималась встраиванием чужеродных генов. При этом видовые трансформации граничат с пределом допустимого. Многим в смешении различных видов видится надругательство над природой. Уже тысячелетиями мифологию — коллективное бессознательное человечества — населяют отвратительные, наводящие ужас или сострадание химеры и монстры. Нельзя также сбрасывать со счетов легко объяснимую подозрительность и по отношению к генетическому редукционизму, который проводит прямую связь между генетической предрасположенностью и определенными качествами. Даже дилетанту понятно, что признаки и свойства организмов — «это не простой перевод генетической информации в протеины, анатомические структуры и характеристики», как пишет научный журналист Бернхард Кегель, ссылаясь на биологов Скотта Джилберта и Дэвида Ипела: «Фенотип — это не просто разматывание генотипа»[208]. Фрагменты ДНК находятся в сложных взаимоотношениях с другой наследственной информацией; кроме того, раскрытие генетических признаков в конкретных свойствах очень сильно зависит от влияния среды. Пока неясно, какие непредвиденные изменения в обмене веществ может вызвать встраивание чужих генов, к тому же существующие методы трансплантации генов пока далеки от совершенства: у первых поколений трансгенных растений гены вводили в геном, точно не зная, с каким отрезком ДНК они состыкуются[209]. При этом повышается риск нежелательных побочных последствий, например сопротивляемости к антибиотикам или появление аллергии.

Но генная инженерия не стояла на месте. При помощи синтетических аминокислот теперь можно оказывать воздействие на любой фрагмент генома. При помощи так называемых генетических ножниц (нуклеазов) можно встраивать или удалять из ДНК отдельные базовые пары, активировать или замораживать гены. «Добавление, вырезание, изменение, редактирование генетического текста превращается тем самым чуть ли не в детскую игру»[210]. То, что нам видится научной фантастикой, уже практикуют во многих лабораториях по всему миру. Развитие стремительно. Новые технологии открывают возможность не просто встраивать чужие гены — носители определенных качеств, а изнутри целенаправленно менять наследственную информацию. Методом TALEN (Transcriptional Activator Like Effector Nucleases, Эффекторные нуклеазы, подобные активаторам транскрипции) можно выводить организмы, ДНК которых не отличается от растений, возникших в результате скрещивания или мутации. Пищевые продукты, произведенные из такого материала, нельзя назвать трансгенными. Первые опытные растения, на которых были применены неинвазивные методы, уже подрастают в теплицах компаний, заготавливающих семенной материал. Для разрешительных органов эта terra incognita ставит вопрос: должны ли цисгенные растения, возникшие в результате точечных генных модификаций, соответствовать тем же нормам, что и трансгенные организмы? Так что дебатам вокруг генной инженерии предстоит новый этап.

Пока зеленая генная инженерия сосредоточена на четырех видах аграрных растений: доля генетически модифицированной сои в мире составляет сегодня 77 %, хлопка — 49 %, кукурузы — 26 %, рапса — 21 %. В Северной Америке к этому нужно добавить генно-модифицированную сахарную свеклу (95 %)[211]. Речь при этом идет прежде всего о двух модифицированных свойствах: устойчивости к гербицидам и насекомым. Иммунизация сои, кукурузы и хлопка против гербицидов вызывает споры. Она предлагает использование гербицидов сплошного действия, которые убивают все остальные растения и отравляют животных. Именно в этом заключается стратегия гиганта Monsanto, который продает трансгенный семенной материал в одном пакете с супергербицидом глифосатом (Roundup). Сторонники этого метода утверждают, что выращивание гербицидно устойчивых растений в США и Бразилии привело к более широкому применению бесплугового метода. Тем самым уменьшается эрозия почвы, потребление топлива и выбросы парниковых газов. Вопрос о том, приводит ли выращивание трансгенных сельскохозяйственных растений к устойчивому повышению урожаев при редуцированном применении пестицидов, остается открытым. Результаты разнятся в зависимости от методов земледелия, климата и других условий окружающей среды.

К негативным явлениям, сопутствующим зеленой генной инженерии, относится тот факт, что, сосредоточившись на нескольких массовых продуктах, она содействует распространению монокультур. Устойчивое же сельское хозяйство придерживается принципа разнообразия сортов и методов земледелия, соответствующих тем или иным почвенным и климатическим условиям. Поскольку климат в различных регионах изменяется по-разному, глобальная стандартизация семенного материала и земледельческих методов контрпродуктивна. Куда перспективнее региональная дифференциация[212]. В силу затратности исследований и экспериментальной стадии на рынке генно-модифицированного семенного материала доминируют крупные концерны. Они концентрируются на нескольких линиях продуктов, которые затем продаются по всему миру. Поэтому главный аргумент критиков состоит в том, что зеленая генная инженерия сокращает разнообразие сортов. Протесты вызывает и предпринимательская стратегия этих компаний. Особенно плохая репутация у лидера рынка, концерна Monsanto, который жестко отстаивает свои патентные права и в спорных случаях применяет по отношению к фермерам грубое насилие, обвиняя их в нарушении договоров. Лицензионные договоры и маркетинг гибридных сортов обеспечивают беспрерывный сбыт семян и препятствуют традиционной крестьянской практике использования части урожая в качестве посевного материала. Тем самым создается структурная зависимость, которая может просто-напросто погубить мелкого крестьянина. В октябре 2012 г. индийское правительство объявило десятилетний мораторий на использование генно-модифицированного семенного материала с целью защитить мелкие крестьянские хозяйства от сверхзадолженности. Поводом для этого послужило наблюдение, что выращивание генно-модифицированных растений способствует концентрации сельского хозяйства; устрашающее число самоубийств среди разорившихся крестьян также нередко связывают с предпринимательской моделью индустрии генной инженерии.

В Европе сопротивление активистов-экологов и потребителей, пытающихся остановить зеленую генную инженерию, до сих пор было успешным. В других регионах отношение к ней, напротив, куда более благосклонно. Поэтому компании BASF и Bayer не закрыли свои отделы генной инженерии, а перенесли их в Америку и Азию. В 2010 г. примерно 15 млн фермеров (из них 90 % в развивающихся и пороговых странах) посеяли генно-модифицированные семена на 148 млн га — это приблизительно 10,7 % общемировых пахотных площадей. В Аргентине эта доля составила целых 72 % (соя, кукуруза и хлопок), в Бразилии — 42 %, в США — 39 %. А вот в Китае, напротив, трансгенные растения заняли всего 3 % пахотных земель, при этом продуктивность китайского сельского хозяйства выше среднестатистической. В Китае 1 га аграрной земли кормит около 10 человек, что в два раза больше, чем в среднем по миру. Секрет успеха в интенсивном орошении, труде и активном использовании удобрений. Уже один этот пример доказывает, что высокопроизводительное сельское хозяйство возможно и без генно-модифицированных организмов.

Но и сама генная инженерия в современной агрикультуре все больше пользуется научно-промышленными методами. Так, лабораторные опыты по «умной селекции» уже не имеют почти ничего общего с традиционными методами выведения новых сортов. Изменение генома методом воспроизведения и естественной мутации ускоряется и регулируется технологическими средствами. Результатом мутаций, вызванных радиоактивным облучением генома, стали многочисленные сорта. Этот метод был широко распространен в 1970-е гг. Сегодня генетические маркеры анализируют геном растений и вычисляют оптимальные варианты скрещивания. Также выводят новые сорта и изменяют генетические свойства, правда, с той разницей, что в ДНК новых организмов не вводят чужеродные гены. Чтобы желаемые свойства можно было привить растению путем скрещивания, они должны наличествовать в геноме другого организма[213].

Современное сельское хозяйство — гигантская, глобальная промышленная отрасль. Оборот производства только семенного материала в 2009 г. составил 36,5 млрд долларов, оборот производства средств защиты растений — 40,5 млрд, удобрений — 85 млрд. Во всех этих трех сегментах ведутся интенсивные исследования. Так, оба немецких гиганта в области защиты растений — Bayer и BASF — ежегодно инвестируют в научные исследования и опытно-конструкторские разработки по 1 млрд евро. В 2009 г. в мире на продукты питания было потрачено примерно 4000 млрд долларов. Спрос в ближайшие десятилетия будет стремительно расти. Поскольку сельскохозяйственные площади нельзя увеличить по желанию, приходится добиваться максимальной продуктивности каждого гектара земли и каждой скотины. По крайней мере до тех пор, пока производство растительных продуктов питания не превысит производство кормов. Современное, научное растение- и животноводство — лишь эвфемизм для широкого применения разнообразных биотехнологических методов. Стремительный прогресс в сфере расшифровки и рекомбинации геномов предлагает для этого все новые возможности.

Как далеко зайдет интенсификация сельского хозяйства, не в последнюю очередь зависит от пищевых привычек растущего мирового населения. Чем выше потребление мяса, тем больше нагрузки на сельскохозяйственные земли. В настоящее время уже 50 % мировой растительной продукции используется для производства мясных и молочных продуктов. По всей видимости, эта цифра будет расти. По прогнозам ФАО 2009 г., спрос на продовольственные продукты животного происхождения к 2050 г. повысится на 70 %, т. е. более чем вдвое по сравнению с ростом населения. Причина ясна как день: с растущими доходами растет и потребление мяса, рыбы, молочных продуктов, по крайней мере до определенной степени насыщения. Поскольку в целом экологическое сознание растет вместе с уровнем благосостояния, чрезмерное потребление мяса в образованных классах высокоразвитых стран становится признаком дурного тона, во всяком случае в верхних его слоях. Если потребление мяса на душу населения в Германии с 1991 по 2008 г. понизилось с 97,4 до 88,5 кг в год, то в пороговых странах оно резко выросло. Китай, Индия, Бразилия здесь также лидируют. В 2005 г. в этих странах было произведено две трети всех мясных продуктов (за вычетом индустриальных стран). С 1980 по 2002 г. потребление мяса на душу населения в развивающихся странах удвоилось с 14 до 28 кг в год[214]. Соответственно, растет потребность в кормах. Увеличения объемов добиваются за счет сокращения производства основных продуктов питания, понижая тем самым калорийность питания беднейших слоев населения Земли.

Из-за того, что на корм скоту идут злаки, которые могли бы служить продуктами питания для людей, теряется объем калорийности, соответствующий потребности 3,5 млрд человек в год. В Германии для производства 1 ккал мяса требуется в среднем 7 растительных ккал (для говядины в зависимости от производственных условий — от 6 до 20, для птицы — 3–4). Иными словами, чтобы накрыть мясной стол, требуется возделать намного больше сельхозугодий, чем для того, чтобы накормить вегетарианцев. Вместе с производством мяса в сельском хозяйстве растут потребление воды и энергии, а также выбросы парниковых газов. Поскольку бо́льшая часть пастбищ загружена до предела, для выпаса скота вырубаются леса. Параллельно повышают продуктивность племенного скота: так как число сельскохозяйственных животных из-за ограниченных площадей нельзя увеличивать до бесконечности, каждое из них обязано давать как можно больше молока и мяса. Поэтому превращение живого существа в четвероногую биомашину есть лишь следствие требования все большей продуктивности.

Если в 1950-е гг. одна корова давала около 640 л молока в год, то к 2011 г. средний удой составлял уже 8173 л, а у чемпионок — до 10 000 л и больше. Это в среднем 30 л в день, что до крайности истощает организм животного. Пастбищный выгон сегодня исключение, подавляющее большинство более чем 4 млн молочных коров в Германии живут в стойлах для беспривязного содержания, не на траве — на бетоне. И их все время «улучшают» для максимальной продуктивности. Но за это нужно платить: у животных падает иммунитет, рождаемость, они раньше умирают. Из-за хронического воспаления вымени четверть коров преждевременно забивают. Среднестатистическая корова живет не больше 5 лет. Два года их растят, затем они приносят в среднем трех телят, после чего теряют все силы и отправляются на бойню. Современный коровник на 1000 животных — это более-менее автоматизированная фабрика. Доением занимаются роботы, наблюдают за коровами сенсоры и видеокамеры. В курятники сегодня набивают до 100 000 птиц, свиньи содержатся в мегахлевах на несколько десятков тысяч животных. Случись неполадки с вентиляционной системой, погибнут почти все. Во избежание эпидемий в корма подмешивают антибиотики. При разведении несушек в год «устраняют» до 50 млн цыплят мужского пола. На роль цыплят-бройлеров несушки не годятся, поскольку у них слабо развита мышечная ткань[215].

Более ста лет назад Эптон Синклер в своем знаменитом романе «Джунгли» описал чикагские бойни. Тогда на конвейерах Мясного Городка производилось не меньше 80 % потреблявшегося в Америке мяса. В этом земном аду работало 25 000 человек. В 1920-е гг. в Чикаго забивали 13 млн свиней и коров в год. Из мяса делали консервы или в рефрижераторных вагонах развозили его по всей стране. Скотоводство, мясоперерабатывающая отрасль и потребление четко разделялись. Можно было полакомиться отбивной или солониной, не задумываясь о том, как содержат, перевозят и забивают скотину. За прошедшее время ужесточились нормы гигиены и появились хоть какие-то стандарты содержания скота. Но принципиальных изменений в мясной отрасли не произошло. Животные превратились в чистый фактор производства, который при минимальных затратах должен приносить максимальный доход. Было бы, правда, лицемерием обвинять в этом только мясную промышленность. Ее тайный сообщник — потребитель. Тот, кто желает часто ставить на стол много дешевого мяса и колбасы, не имеет права сетовать на условия массового содержания скота. А как иначе обеспечить миллиарды горожан, которые не могут обходиться без курочек гриль, гамбургеров и стейков? Тот, кто признает, что у животных тоже есть достоинство, обязан изменить свое питание. Из этого не следует, что нужно непременно отказаться от всех продуктов животного происхождения. Если животных содержат в неплохих условиях и с ними прилично обращаются, их можно употреблять в пищу. Но тогда ассортимент мяса и колбасы будет более скудный, а сами продукты дороже.

В целом питание, ориентированное на злаки, бобовые, овощи и фрукты, принесет много пользы. Оно способствует продовольственной безопасности в развивающихся странах, помогает сдерживать изменение климата, щадит почву и позволяет содержать животных в приличных условиях. Редко изменение нашего повседневного поведения имеет столь серьезные последствия. При этом меньшее потребление мяса — не просто акт любви к меньшим братьям, нам это тоже полезно. В Америке и Европе избыточное потребление мяса стало медицинской проблемой номер один. Научные исследования связывают с чрезмерным потреблением мяса и колбасы такие заболевания цивилизации, как рак, диабет, инфаркт. И в самом деле: меньше значит больше. Растущее число людей уже не разделяют утверждение Бертольта Брехта о том, что морализаторством сыт не будешь. Мы можем себе позволить во время еды не забывать о морали.

С учетом растущих требований к сельскому хозяйству как к поставщику продуктов питания, аграрного сырья и энергетических культур Совет по биоэкономике при правительстве ФРГ рекомендует в первую очередь повышать именно продуктивность этой отрасли. К инновациям, на которые возлагаются надежды, относится «выведение более продуктивность сортов растений и видов животных, обладающих специфическими свойствами, в том числе веществами, способствующими здоровому питанию». Под этим понимается выведение сортов растений с повышенным содержанием протеинов, витаминов и микроэлементов (например, железа и цинка), а также обогащение продуктов питания в ходе производственного процесса. Благодаря этому предполагается улучшить качество питания 3 млрд человек, которые сегодня страдают от хронического голода или недоедания. Однако голодают эти люди не из-за абсолютной нехватки продовольствия, а из-за бедности. Они, как правило, просто не могут пользоваться достижениями промышленных продовольственных технологий. Рынок сбыта обогащенных йогуртов, соков и т. д. — это не фавелы, бидонвили и шанхайчики этого мира, а более или менее богатые кварталы. Во исправление подобного несправедливого распределения социально мыслящий финансист Мухаммад Юнус, получивший известность благодаря своему банку микрокредитования и ставший лауреатом Нобелевской премии мира, вместе с французским продовольственным гигантом Danone основал совместное предприятие. Усилиями компаньонов был разработан недорогой йогурт с добавлением железа, витаминов, кальция, йода и цинка. Это должно было помочь детям Бангладеша, половина которых страдает от недоедания. Вот что писал об этом журнал Wirtschaftswoche: «Gremeen Danone построила фабрику в Богре к северо-западу от Дакки, организовала сеть распространения и обучила продавщиц, которые с йогуртом „Шокти Дои“ ходили по домам. И сначала все шло хорошо. Но когда в 2006 г. взлетели цены на молоко, проектные расчеты затрещали по швам. Юнус настоял на повышении цен: в конечном счете социальное предприятие не благотворительная организация. В результате число продаж резко упало, в сельской местности — до 80 %. Там Gremeen Danone понизил цены, но уменьшил объем упаковки. Сегодня — спустя 4 года — совместное предприятие стоит на пороге безубыточности»[216]. Чему нас это учит? Даже общественно полезные предприятия, инвестирующие прибыли в расширение или усовершенствование продукции, неизбежно страдают от несовершенства мирового рынка. В конце концов, они непременно переложат повысившуюся стоимость аграрного сырья и энергии на потребителя. И все же такая предпринимательская модель предоставляет шанс дать работу бедным, повысить качество их питания, а также ради снижения цены сократить расходы на упаковку, рекламу, распространение, долю прибыли совладельцев. Социальные предприятия и товарищества — одно из средств борьбы с недоеданием.

В ближайшие десятилетия серьезнейшей проблемой сельского хозяйства станет нехватка воды. Сельскому хозяйству требуется много воды, а интенсивному сельскому хозяйству — еще больше. В засушливых регионах повышение урожаев связано с искусственным орошением. А нередко экологические перегрузки опускают уровень грунтовых вод. Солидный научный журнал Nature писал об одном проекте, исследовавшем 800 мест залегания грунтовых вод, 20 % из них уже истощены. К неблагополучным регионам относятся дельта Нила, Северная Индия, Пакистан, Калифорния[217]. Вследствие сокращения запасов воды над 1,7 млрд человек нависла серьезная угроза. Изменение климата только обострит эту проблему. Распространяются аридность и засуха. США получили звонок из будущего летом 2012 г., когда были отмечены самые высокие температуры за историю наблюдений начиная с 1895 г. В злаковой полосе Среднего Запада урожай погиб в рекордные сроки. Особенно в экстремальных погодных условиях страдают монокультуры. Потери в США, которые стремятся поставлять на мировой рынок четверть общемирового экспорта злаков, привели к беспримерному подъему цен на пшеницу — с 5,60 доллара за бушель (около 36 л) в мае до 8,60 доллара в июле. Для миллионов людей это означает сокращение рациона питания.

Будущее повышение производительности сельского хозяйства просто не может сопровождаться пропорциональным увеличением потребления воды. Нам не хватит ресурсов, тем более что сельское хозяйство конкурирует с растущим потреблением воды в энергетическом секторе. Это означает, что в сельском хозяйстве нужно намного эффективнее использовать воду. 1 м³ свежей воды должно хватать на более значительный выход продукции. Эрнст Ульрих фон Вайцзеккер и его соавторы рассказывают о множестве способов радикального, на 50–80 %, снижения потребления свежей воды: эффективная технология орошения, аккумулирование дождевой воды при помощи дренажа, очищение и повторное использование технической воды — только некоторые из них[218]. По данным Всемирного фонда дикой природы, в Индии в рамках пилотных проектов с участием нескольких тысяч крестьян потребление воды было сокращено вполовину[219].

Согласно исследованию, проведенному Продовольственной и сельскохозяйственной организацией Объединенных Наций и Организацией экономического сотрудничества и развития, лидером экономии воды в засушливых регионах посредством новых технологий является Израиль. Еще 30 лет назад на израильское сельское хозяйство приходилось 70 % всей используемой в мире воды. Сегодня показатель составляет 52 %, причем с учетом роста продуктивности. Во многом это стало возможным благодаря использованию очищенной технической воды. Создателем одной из самых эффективных технологий орошения, распространенной сегодня во всем мире, стал инженер Симхи Бласс: как-то он обратил внимание на дерево в пустыне Негев, которое было мощнее соседних. Пытаясь понять, в чем дело, инженер установил, что корневая система дерева по каплям получает воду из проходящей рядом подземной водопроводной трубы, имеющей протечку. Сегодня фирма Netafim, основанная в 1965 г. с целью реализации этого наблюдения на практике, является мировым лидером капельного орошения. Ее персонал составляет 2400 человек, она обслуживает оросительные системы в 112 странах. Это классический пример экологического и экономического успеха[220]. Капельное орошение сокращает потери воды от испарения и просачивания в землю, одновременно препятствуя вымыванию питательных веществ из почвы. Практика показывает, что таким способом потребление воды можно сократить на 30–70 %, а урожай повысить на 90 %. Существуют два варианта этой технологии: дорогой, с дистанционным компьютерным управлением и дешевый, сконструированный из простейших элементов и доступный небогатым крестьянам в развивающихся странах. Парадоксальным образом практикуемое во многих странах субсидирование цен на воду противится внедрению подобных водосберегающих технологий. Чтобы сделать необходимые инвестиции рентабельными, нужно приблизить цены на воду к ее реальной стоимости и ввести прогрессивную шкалу, что, кстати, уже делается в Израиле. Только тогда экономное пользование дефицитной водой станет привлекательным, что будет еще одним примером того, насколько эффективность ресурсопотребления зависит от политических и экономических условий[221].

По сравнению с миллиардами, инвестируемыми в выведение более урожайных сортов растений, почвоведение пока отстает. При этом прогрессирующее сокращение пахотных земель, как и угроза нехватки воды, представляет собой серьезнейшую опасность для глобальной продовольственной стабильности. И напротив, мелиорация почвы дает большие возможности для повышения урожаев. Пахотная земля в полном смысле слова — основа человеческой цивилизации. Ее плодородие в значительной степени зависит от содержащихся в почве (лат. humus) органических веществ. В Конвенции ООН по борьбе с опустыниванием (United Nations Convention to Combat Desertification, UNCCD) указывается, что ежегодное сокращение пахотных земель составляет около 24 млрд т, 12 млн га подвергаются опустыниванию. Это непосредственная угроза для жизни 1,5 млрд человек. Сокращение пахотных земель происходит прежде всего по трем причинам: из-за стремительной урбанизации, засоления почв вследствие искусственного орошения и ползучей эрозии под воздействием интенсивной машинной обработки земли. С учетом быстро растущей потребности в аграрной продукции недостаточно просто остановить потери. Цель — возврат (рекультивация) пахотных и пастбищных земель, а также повышение качества обрабатываемых площадей с целью увеличения урожаев. Регенерация биологически активного гумусного слоя также вносит решающий вклад в дело борьбы с изменением климата: по мнению Фримана Дайсона, дополнительный миллиметр гумусного слоя свяжет в три раза больше CO₂, чем за весь 2010 г. было выброшено в атмосферу человеком[222].

Ключевую роль в рекультивации земель играет восстановление лесов. Деревья бесценны для планеты. Они связывают углекислый газ, производят кислород, накапливают дождевую воду, противодействуют эрозии почв и дают натуральные удобрения для образования гумуса. Вместе с тем деревья являются важнейшим экономическим фактором. Древесина — ценный энергоноситель, кроме того, деревья являются источником строительного материала, пробки, смолы, плодов[223]. В одном исследовании об «экологических услугах», оказываемых европейскими лесами, утверждается, что в год они связывают около 870 млн т двуокиси углерода, что соответствует 10 % выбросов парниковых газов совокупными усилиями европейских государств. Только в 2010 г. леса дали 578 млн м³ древесины на сумму 21,1 млрд евро[224].

Агролесоводство, т. е. сочетание лесоводства и сельского хозяйства, — перспективный путь для улучшения качества почв. В тропиках широко распространено многоэтажное сельское хозяйство — травянистые многолетники, кустарники, деревья. Сегодня его осваивают и фермеры Германии. Древесные насаждения посреди поля служат препятствием для ветра, задерживают воду, привлекают птиц, жуков и микроорганизмов, дают тень, плоды и древесину. Осенью падающая листва удобряет землю[225]. В Сахеле вернулись к массовым посадкам традиционного африканского «дерева-удобрения» (faidherbia albida), в листьях которого содержится очень много азота. Его корни длиной более 20 м забирают питательные вещества и воду с большой глубины. «Дерево-удобрение» способствовало увеличению сельскохозяйственных площадей в одном только Нигере примерно на 250 000 га в год. За последние 20 лет лесонасаждения увеличились на 5 млн га. Тони Ринодо, эксперт по вопросам сельского хозяйства организации World Vision, отмечает, что «это самый крупный (позитивный) экологический сдвиг в Западной Африке, а возможно, и на всем континенте»[226]. Деревья могут заменить минеральные удобрения, которые не по карману многим мелким фермерам, они улучшают плодородие почвы и повышают урожаи. Поэтому Международный лесоводческо-сельскохозяйственный центр в Найроби предлагает обучающие программы в Малави, Танзании, Мозамбике, Зимбабве и Замбии, в которых участвуют 400 000 крестьян. Оправдали себя и посадки деревьев на кофейных плантациях, в животноводстве наличие деревьев повышает надои коров.

Способ обработки почвы также может содействовать или препятствовать эрозии. Особенно резкой критике подвергается глубокая вспашка, при которой верхний слой почвы переворачивается и сильно разрыхляется, а остатки растений и сорняков уходят на глубину до 25 см. Перепаханная таким образом земля быстрее высыхает, подвергается эрозии, а органических веществ в ней со временем становится меньше. Альтернативой может служить консервирующая обработка почвы. При таком методе землю не пашут, а лишь разрыхляют, а при так называемом прямом посеве отказываются и от разрыхления. Специальные сеялки лишь слегка надрезают землю, высевая семена на глубине нескольких сантиметров[227]. Многолетние измерения на опытных полях свидетельствуют, что при таком методе 1 га почвы обогащается углеродом на 1 т в год. Иными словами, такой способ дополнительно помогает связывать CO₂ в почве. Безошибочный признак высокого качества почвы — большое количество дождевых червей. На вспаханных полях их насчитывается 30–40 на 1 м², при прямом посеве — до 200. Дождевые черви перемешивают растительные остатки в подпочве, способствуют равномерному увлажнению и обеспечивают более высокую плотность микроорганизмов. На глубине до 2 м они прокладывают систему ходов, благодаря чему вода лучше впитывается в почву. Корни растений проникают глубже в землю, получая доступ к воде, находящейся на большей глубине, что повышает их засухоустойчивость. Более высокая биологическая активность почвы увеличивает шансы на высокие урожаи. В Германии консервирующая обработка почвы пока медленно пробивает себе дорогу, здесь лидирует Бразилия. Там сегодня почти на половине пахотных земель применяется метод прямого посева, остальное обрабатывается при помощи культиваторов и других консервирующих методов[228]. Выращивание многолетних растений также повышает биологическую активность почвы, обогащая ее азотом и углеродом. Правда, потребуются еще годы интенсивных исследований, пока мы получим многолетние сорта злаков.

Другая возможность повысить плодородие почвы — применение в качестве удобрений органических отходов. Особенно интересный вариант — «черная земля» (terra preta). Так когда-то называли богатые гумусом земли Амазонки, наследие ранней индейской культуры. Древние индейцы смешивали биологические отходы, экскременты, кости, другие органические вещества с древесным углем, помещали смесь в глиняные сосуды, для брожения добавляя молочнокислые бактерии. Так образовалась самая плодородная почва на Земле. Если удастся наладить производство такого удобрения современными способами, можно создать крайне богатые гумусом почвы, рекультивировать выщелоченные земли и добиться значительно более высоких урожаев. Материалом для terra preta могут служить органические отходы сектора общественного питания, продовольственной отрасли и домохозяйств. Таким образом, «черную землю» можно было бы производить недалеко от городов и использовать на фермах и огородах городских предместий — заманчивая перспектива для urban farming, которое развивается во всем мире.

Параллельно развивается новый вид промышленно организованного сельского хозяйства. Ключевые слова здесь — агропарк и пищевые кластеры в мегаполисах (metropolitan food cluster), организация которых предполагает интеграцию широкого ассортимента сельскохозяйственной продукции в агроиндустриальных центрах вокруг городов. Цель — максимальное достижение эффекта синергии и минимизация транспортных издержек. Пространственное и функциональное сочетание растение-, садо- и животноводства и перерабатывающей отрасли сопровождается сокращением площадей и вредных выбросов, потребления воды и энергии. Появляется возможность разорвать порочный круг, когда промышленное сельское хозяйство неизбежно связано с увеличением экологической нагрузки. Агропарки создаются сегодня во всем мире и прежде всего в развивающихся странах, где стремительно растут города, которые необходимо как можно эффективнее обеспечить сельскохозяйственными продуктами. В рамках крупного проекта по созданию портовой и промышленной инфраструктуры в китайском Каофейдяне запланирован агроцентр, где предусмотрено занять до 10 000 человек, а также объединить теплицы, скотоводческие, молочные фермы, рыбные хозяйства, перерабатывающие предприятия и логистические цепи и научные и образовательные центры[229].

Преимущества объединения животноводства, растениеводства и рыболовства налицо: использование отходов в качестве удобрений и для производства биоэнергии, комплексное энерго- и водоснабжение, промышленная переработка сточных вод, концентрация и маркетинг, сокращение транспортных путей. Повышается и квалификация рабочей силы — помимо работников, занятых необходимым физическим трудом, появляется нужда в технологах, инженерах, биологах, ветеринарах, экономистах. С повышением квалификации и заработков растет также престиж работы в сельскохозяйственной отрасли. Плотность агропромышленных центров ослабляет потребность в площадях по сравнению с традиционным сельским хозяйством. Так можно сохранить (или вновь создать) естественные ландшафты, где не столь заметны следы человеческой деятельности. Концентрация позволяет получать более высокие урожаи на единицу площади; это еще одна возможность повысить продуктивность сельского хозяйства, не перепахивая последние не потревоженные человеком гектары.

Теплицы — традиционная форма выращивания овощей и фруктов без привязки к определенному месту. В Голландии тепличное производство уже давно поставлено на промышленную основу. У экологов теплицы до сих пор пользовались плохой репутацией, считаясь олицетворением энергоемкого сельского хозяйства. Но технологические возможности нового поколения теплиц как раз дают пример эффективного пользования ресурсами. В них налажены замкнутые циклы. Техническая вода очищается и используется вторично. Температуру и влажность регулируют компьютеры. Избыточная солнечная энергия аккумулируется в почве и зимой используется для отопления. Ископаемое топливо заменяют термическая солнечная энергия и внутреннее тепло Земли. Иными словами, новые способы производства значительно эффективнее. Если взять, к примеру, выращивание помидоров, то в Испании в полях на 1 кг помидоров требуется около 60 л воды, а в современных голландских теплицах с замкнутым водным и энергетическим циклом — 3–4 л[230].

В здании бывшего чикагского мясоперерабатывающего завода Джон Идел с группой энтузиастов, работающих в основном на общественных началах, пытается осуществить несколько футуристический проект: производство биопродуктов в центре города. Цель проекта «Завод» (The Plant) — углеродно нейтральное производство свежих овощей и фруктов. Не на дачном участке, не в теплице, которая стоит в чистом поле, а в четырехэтажном здании завода. The Plant — лишь один из проектов, цель которых создание «вертикального сельского хозяйства» (vertical farming). Vertical farming и означает расположение сельхозпроизводства по вертикали. Так что в будущем нас ожидают не только многоэтажные офисы и жилые дома, но и небоскребы, где будут производить продукты питания и разводить рыбу. Мы привыкли к тому, что для производства продуктов питания необходима земля. На самом деле растениям нужны всего три элемента: вода, свет и питательные вещества. Если использовать воду в качестве проводника питательных веществ, грунт становится излишним. Растения пускают корни в субстрат из натурального или искусственного материала, по возможности длительного и многократного использования, который обеспечивает циркуляцию воды и воздуха и здоровый рост корней.

Научное название растениеводства без земли — гидропоника, это метод выращивания овощей, при котором растения не пускают корни в землю, проводником питательных веществ является неорганический субстрат. Преимущества метода налицо: гидропонические системы позволяют контролировать количество поступающих питательных веществ и воды, оптимально регулировать температуру и освещение. Вегетационный период сокращается, в сезон можно снимать по несколько урожаев. Отпадает необходимость в пестицидах и гербицидах, органические отходы тут же могут использоваться в качестве удобрений и для производства энергии[231]. Потребление воды сокращается в 10 и более раз, техническая вода используется в замкнутых циклах и подвергается очищению. Близость к потребителю экономит энергию и расходы. Производство не зависит от метеорологических условий; засуха, непогода уже не представляют опасности. В теплицах можно выращивать растения и собирать урожай вне зависимости от времени года; растения плодоносят не раз в год, а постоянно. В итоге продуктивность на единицу площади резко возрастает. Землепользование растущего городского населения ради удовлетворения продуктовых потребностей понижается. Диксон Депомье, профессор по вопросам здравоохранения Колумбийского университета в Нью-Йорке и автор книги «Вертикальная ферма», утверждает, что с одного акра (0,4 га) теплицы можно собрать в 30 раз больше клубники, чем с поля[232].

Удачный пример использования синергетических эффектов при комбинировании различных процессов дает проект «Рыба-помидор». Исследовательская группа при берлинском Институте гидроэкологии и речного рыболовства им. В. Лейбница разработала установку, где в комплексном замкнутом биоцикле разводят тиляпию и выращивают помидоры. Научное название такого метода — аквапоника (от «аквакультура» (рыбоводство) и «гидропоника»). Самое привлекательное в нем — существенное повышение эффективности ресурсопотребления. Вода из рыбного садка одновременно служит для полива растений, и наоборот, пар, возникающий в теплицах, конденсируется и возвращается в бассейн к рыбам. Экономия воды поразительная: в традиционном рыболовстве на 1 кг рыбы предусматривается 1000 л воды; простая гидропоническая система требует 600 л воды на 1 кг помидоров. Установка «рыба-помидор» обходится 220 л на 1 кг рыбы и 1,6 кг помидоров — экономия почти 90 %. Каждый день нужно добавлять всего 3 л свежей воды, 97 % используется вторично как техническая вода. Продукты жизнедеятельности рыб попадают не в коммунальную очистительную систему, а служат удобрением с богатым содержанием фосфатов. Углекислый газ, выделяемый рыбами, кусты томатов преобразуют в кислород. Сооружение функционирует без выбросов, энергией его снабжают фотогальваническая и биогазовая установки[233]. Еще одно преимущество системы в том, что производство можно наладить везде, где достаточно пространства для размещения довольно большой теплицы. Это позволяет выращивать овощи и разводить рыбу в непосредственной близости от потребителя и прекрасно вписывается в новое направление urban farming. Одна небольшая демонстрационная установка уже работает в Берлине на территории Malzfabrik (Солодовенного завода), в планах — поставить еще две крупные установки, в частности, ферму на крыше площадью 7000 м²[234].

До сих пор традиционное сельское хозяйство дешевле, чем соответствующие установки в помещениях, прежде всего потому, что пахотные земли стоят меньше, чем городские площади. При составлении сметы учитывается также, что солнечный свет частично приходится заменять искусственным освещением. Однако чем эффективнее удастся использовать на таких городских фермах солнечную энергию и наладить замкнутые циклы, тем выше будет их экономичность и экологичность. Перспективная идея — плавающие теплицы на озерах и реках вблизи городов. Огороды на крышах жилых зданий, где растут огурцы и помидоры, уже никого не удивляют. Следующий шаг — размещение теплиц и огородов на крышах супермаркетов и офисных зданий. Их обогрев можно обеспечить за счет тепла, которое отдает само здание, система позволяет использовать для полива сточные воды и улавливать максимум солнечной энергии. В Германии, по данным Технологического института по вопросам экологии, безопасности и энергетики им. Фраунгофера, насчитывается около 1200 млн м² плоских крыш, не считая жилых зданий. На четверти этой площади могут произрастать травы и овощи. Тогда растения будут связывать примерно 20 млн т CO₂. Это 80 % (!) углеродных выбросов промышленных предприятий Германии[235]. В соответствии с этими принципами во всем мире интенсивно проводятся исследования по проблеме строительства агронебоскребов, оснащенных всеми новинками современных энергетических, строительных и гидротехнологий. Полезные площади в таких зданиях, а в зависимости от высоты они могут доходить до нескольких гектаров, позволяют выращивать овощи в немалых количествах, причем урожаи с единицы площади в несколько раз выше, чем в традиционном сельском хозяйстве[236].

До сих пор экологи не возражают. Красный флажок появляется тогда, когда на вертикальных фермах предполагается разводить кур и свиней — идея, которую отстаивает специалист по агропаркам Петер Смеетс[237]. Аргументация Смеетса с точки зрения голландской сельскохозяйственной индустрии последовательна: если уже сегодня экспортируется 80 % свинины и спрос растет, почему бы откорм свиней не сконцентрировать в агроиндустриальных комплексах недалеко от портов? Там можно сразу помещать импортируемые корма в силосные сооружения, а животных забивать на месте и грузить на рефрижераторные судна. Тем самым живое существо окончательно превращается в чистое сырье для мясной отрасли. Конечно, извращение, но в русле повсеместно растущего потребления мяса вполне логично, поскольку достойное содержание животных возможно, только если мы будем есть меньше мяса. Ежедневное употребление мясо и чистая совесть несовместимы.

Кстати сказать, urban farming подразумевает не аграризацию города, а урбанизацию деревни. Это открывает новые перспективы самообеспечения крупных городов свежими продуктами питания. Можно рассуждать о том, в каком объеме городские фермы заменят традиционное сельское хозяйство. Но чем выше будет самообеспечение городов, тем меньше будут требования к сельскому хозяйству любой ценой увеличивать площади и любыми средствами повышать урожаи. Попутно это создает рабочие места и обеспечивает доходы растущему городскому населению. Зелень на крышах улучшает микроклимат и связывает углерод. Овощи и фрукты не нужно «настраивать» под долгое хранение и перевозки, они будут свежими попадать на стол. Не в последнюю очередь аграрные кооперативы, огородные товарищества и локальные рынки способствуют укреплению социальных связей в городах.

Готового ответа на вопрос о типе продовольствия XXI в. не существует, лишь разные пересекающиеся возможности. Сельское хозяйство будет и дальше диверсифицироваться в рамках широкого спектра, включающего в себя мелкие крестьянские хозяйства, агропромышленные центры, экологическое земледелие и городскую агрикультуру. Изменится и биологическое сельское хозяйство, которое вовсе не отказывается от достижений современных аграрных технологий, биологии растений и почвоведения, напротив, намерено оптимально использовать продуктивность природы. Это предполагает постоянное углубление наших знаний о биологических процессах. Сельское хозяйство — прямой взаимообмен между человеком и природой. Чем больше мы знаем о жизнедеятельности почвы и биологическом обмене веществ, тем более устойчивое взаимодействие с природой можем организовать. В этом смысле научный подход к производству продовольственной продукции, начало которого было заложено возделыванием полей, огораживанием пастбищ и разведением скота, выращиванием растений, сохраняется. Мы всегда стремились культивировать природу. В числе прочего это означало пошаговую эмансипацию от первозданной природы — посредством искусственного орошения, террасирования ландшафтов, повышения плодородия почвы, выращивания высокоурожайных растений и разведения полезных животных. Речь здесь идет об осознанном формировании природы. В XXI в. это развитие с учетом невиданного размаха и глубины аграрных исследований ускорится.

Было бы, однако, неверно считать панацеей исключительно высокую продуктивность сельского хозяйства. Подавляющее большинство производителей сельхозпродуктов в мире — мелкие крестьяне; 75 % владеют в лучшем случае 2 га земли. Поэтому в целях продовольственной безопасности развивающихся стран важнее всего повышать урожаи мелких крестьянских хозяйств. И здесь право на землю, транспортная инфраструктура, склады, выгодные кредиты, гарантированное энергообеспечение играют такую же большую роль, как и усовершенствование методов земледелия. Как раз для мелких крестьян образование и квалификация — ключ к повышению урожаев и улучшению жизни. Во всех сегментах сельского хозяйства возрастает значение прикладной науки для удовлетворения растущей потребности в разного рода аграрной продукции.

В июне 1993 г. немецкие электрические концерны пророчили в газетах: «В будущем солнце, вода и ветер смогут покрыть нашу потребность в электричестве не более чем на 4 %». Не прошло и 10 лет, как в Германии четверть всего объема электричества уже поставляли возобновляемые источники энергии. Мы уже вступили в эпоху энергетической революции. Стартовый выстрел дал Закон о возобновляемых источниках энергии красно-зеленой правительственной коалиции, вступивший в силу в начале 2000 г. Он основывался на двух гарантиях, послуживших действенным стимулом к началу энергетической революции: во-первых, на 20 лет гарантировался сбыт зеленого электричества, а во-вторых, при закупках электричества электросети отныне должны были отдавать предпочтение возобновляемым источникам энергии. Дополнительные расходы были включены в цену на электричество. Это дало возможность косвенного увеличения финансовой нагрузки на ТЭС и АЭС, а не на оборудование, производящее регенеративное электричество. Закон обеспечил длительную стабильность доходов инвесторов, что привело к настоящему инвестиционному буму. Германия стала лидером ветровой и солнечной энергетики. В пяти землях ФРГ доля возобновляемых источников уже перешагнула отметку 35 %. Лидирует Мекленбург — Передняя Померания (84 %), вплотную за ней Шлезвиг-Голштейн и Бранденбург (около 75 %). Эти регионы Германии, где сконцентрированы ветровые электростанции, в недалеком будущем полностью покроют свою потребность в электричестве из экологически чистых источников[238].

Распространение возобновляемых источников энергии стало стимулом для создания рабочих мест: согласно исследованию Федерального министерства по охране окружающей среды, в 2011 г. в сфере электричества и отопления работало около 380 000 человек, что в два раза больше, чем 7 лет назад. Примерно три четверти этих рабочих мест появилось благодаря Закону о возобновляемых источниках энергии. Больше всего человек было занято в солнечной энергетике (125 000, включая работников физического труда), чуть меньше — в био- и ветроэнергетике[239]. Правда, по данным Федерального союза солярной энергетики, в 2012 г. занятость в немецкой солярной отрасли резко сократилась — на 30 000 рабочих мест. Причиной тому общемировой избыток мощностей, понижение цен и неслыханно дешевые предложения китайских производителей, которым государство помогает беспроцентными кредитами и другими льготами. Пока зарубежные солярные предприятия, пользуясь Законом о возобновляемых источниках энергии, получают прибыль, наращивая экспорт в Германию, Китай целенаправленно поддерживает свою промышленность. Всего 15 % солнечных батарей, установленных на крышах Германии, немецкого производства, 60 % — китайского[240]. Участие немецких фирм на мировом рынке сократилось с 20 до 6 %. Доля солярных модулей составляет 9 %, инверторов — 35 %. За 6 лет (с 2006 по 2012 г.) цены на оборудование упали на баснословные 64 %. Правда, нельзя утверждать, что немецкая солярная энергетика неповинна в постигшем ее кризисе. По данным Федерального министерства экономики, ее расходы на научные исследования и опытно-конструкторские разработки составляют 2,5 % оборота (по состоянию на 2009 г.). Это с учетом юного возраста отрасли, имеющей высокий инновационный потенциал и сильных конкурентов на мировом рынке, с позволения сказать, до смешного мало. Для сравнения: в немецкой автомобильной промышленности эта цифра составляет 6 %, в электротехнике — 7 %, в фармацевтике — 9 %.

Несмотря на некоторый спад, Закон о возобновляемых источниках энергии до сих пор можно считать подлинной историей успеха. Долгие годы он практически не подвергался критике предпринимателей и политиков. Множество стран скопировало немецкую модель. В последнее время стали раздаваться призывы замедлить развитие солнечной и ветровой энергетики. Очевидно, что происходит это из-за растущих цен на электричество, чему способствует распространение возобновляемых источников энергии. Предполагалось, что в 2013 г. в результате применения Закона о возобновляемых источниках энергии цена на электричество повысится на 5,27 цента за кВт·ч, т. е. по сравнению с предыдущим годом на 47 %. Для домохозяйств, расходующих 3500 кВт·ч, затраты тем самым возрастут со 125 до почти 185 евро в год[241]. За этим прежде всего стоит быстрое развитие фотогальваники. Оно требует повышения в общей сумме доли, закрепленной в Законе о возобновляемых источниках энергии, хотя фиксированные цены на солнечную энергию были резко понижены[242]. Значит, упрек в том, что распространение солнечной и ветровой энергии взвинчивает цены на электричество, справедлив? Возражаю, ваша честь! Если присмотреться, картина куда более пестрая. С 2000 г., когда вступил в силу Закон о возобновляемых источниках энергии, по 2012 г. тариф на электричество для физических лиц вырос с 14 до почти 26 центов. Согласно Закону, в эту сумму не включили всего 3,59 цента, что составляет менее трети общих затрат. За повышением цен на электричество стоит прежде всего рост расходов на традиционные энергоносители — уголь и газ. Без растущего ассортимента зеленого электричества он бы еще сильнее ударил по тарифам. Ценам на Лейпцигской энергетической бирже не дает подняться главным образом распространение фотогальваники. Подобный эффект разгрузки позволяет понизить плату за электричество почти на 1 цент за 1 кВт·ч, что выгодно в первую очередь энергоемким предприятиям.

В целом у промышленности нет никаких оснований обвинять Закон о возобновляемых источниках энергии в повышении тарифов на электричество. Еще красно-зеленое федеральное правительство по большей части освободило укрепившиеся на мировых рынках энергоемкие предприятия от соблюдения Закона. Они платят лишь 10 % полной цены. Это было не самое простое решение, поскольку нагрузки распределились еще более неравномерно, и все же с индустриально-политической точки зрения правильное: нужно не изгонять из страны предприятия с большими счетами на электричество, а поддерживать их на пути максимальной экономии энергии при выборе способа производства. На базе комплексной индустрии, производящей сталь, алюминий, химическое сырье, в Германии может развиваться машиностроение. Правда, консервативно-либеральная коалиция существенно расширила круг компаний, получающих льготы[243]. В противном случае надбавка, предусмотренная Законом о возобновляемых видах энергии, была бы ниже почти на 1 цент. Кроме того, промышленные предприятия платят меньше налогов на электричество, у них значительно более низкие тарифы на пользование Интернетом и электричеством. Таким образом, основные финансовые тяготы энергетической революции несут домохозяйства и мелкие предприятия. Чтобы не порождать недовольство переменами в энергетике, эту вилку необходимо сузить.

То, что отдельные сегменты экономики пытаются сегодня вставлять палки в колеса энергетической революции, неудивительно. До сих пор они распрекрасно пользовались энергией, подлинная стоимость которой была распределена на всех. Цены на электричество, производимое угольными электростанциями, отнюдь не покрывают расходы, связанные с загрязнением воздуха и изменением климата. И атомную промышленность сперва подкармливали высокими государственными субсидиями. До сих пор экономика не очень-то скорбела по поводу такого рода дотаций; они были ей даже выгодны. Понятно, что крупные электрические концерны не в восторге от Закона о возобновляемых источниках энергии: их участие на рынке сокращается. Поскольку с появлением солнечного и ветрового электричества радикально изменилась сама структура промышленного сегмента: владельцами фотогальванических установок и ветрогенераторов в основном являются граждане, крестьяне, которые либо эксплуатируют их самостоятельно, либо вступают в соответствующие фонды. Предпринимательская модель бывших монополистов эродировала. В 2010 г. во владении «большой четверки» (Eon, RWE, Vattenfall и EnBW) находилось лишь 6,5 % оборудования по производству регенеративного электричества в ФРГ.

То, что критики Закона о возобновляемых источниках энергии, преследуя весьма прозрачные интересы, порой впадают в истерику, не означает, однако, что все может остаться по-прежнему. Необходимо реформировать принцип расширения сети возобновляемых источников, а также реорганизовать весь рынок электричества, причем именно потому, что Закон о возобновляемых источниках энергии оказался таким удачным. Он преследовал цель разнообразить рынок электричества и дать толчок использованию альтернативных источников энергии. И то и другое сработало, как и ожидали авторы Закона. Возобновляемые источники энергии прочно укрепились на рынке атомно-ископаемого электричества. Сегодня, когда их доля составляет 25 %, а к 2030 г. должна повыситься по меньшей мере до 40 %, нам нужна новая структура рынка энергии[244]. Концепция базисной электрической нагрузки, хребет которой составляли атомные и угольные станции, устарела. Последние атомные реакторы должны исчезнуть к 2022 г., значимость угля по экономическим и климатическим причинам снижается. Уже сегодня в солнечные и ветреные дни возобновляемые источники полностью удовлетворяют потребность в электричестве. Если его производство повысится, мощность угольных ТЭС придется либо краткосрочно сокращать (для этого они недостаточно мобильны), либо экспортировать их электричество по ценам, не покрывающим издержки. Бывают дни, когда на Лейпцигской энергетической бирже даже отмечаются «негативные цены», т. е. производители вынуждены платить за сбыт покупателям. В таких условиях невыгодно строить даже современные газовые станции, которые позволяют легко регулировать подачу электричества. Поскольку возобновляемые источники энергии еще далеки от того, чтобы 365 дней в году круглые сутки надежно обеспечивать нас электричеством, в ближайшем будущем нам еще понадобится мобильный резерв электростанций. В настоящее время в рамках темы «Рынки мощностей» обсуждается, как организовать систему, распределяющую аккумулированное электричество. Объем этих запасов зависит не только от энергосодержания возобновляемых источников. Не менее важен прогресс и в сфере потребления: увеличение производства энергии из возобновляемых источников и понижение энергопотребления — это две стороны одной медали. Пока все-таки дешевле экономить каждый киловатт электричества: негаватт вместо мегаватта[245].

Энергетическая революция должна охватить и производство, и потребление. «Умное» энергопотребление — тоже ответ на повышение цен: более высокие цены на электричество, нефть или газ не должны приводить к увеличению счетов на энергию, а скорее должны компенсироваться за счет повышения эффективности. Это касается и электричества, и транспорта, и температурного режима в помещениях. Менее энергоемкие механизмы и здания, оптимальное удовлетворение спроса компенсируют инвестиции в дорогие электростанции. Энергообеспечение, базирующееся на возобновляемых источниках, можно сравнить с пазлом, отдельные фрагменты которого должны в точности совпадать друг с другом.

Многообразие мощностей для производства регенеративного электричества как в части источников энергии и технологий, так и регионального распределения.

Мобильное управление резервными электростанциями, причем предпочтение должно отдаваться децентрализованным блочным тепловым электростанциям.

Расширение и модернизация электросети с целью включения центральных ветряных и солнечных электростанций в крупные потребительские сети и минимизации транспортных издержек. Надрегиональные электросети сокращают потребность в дорогих аккумулирующих мощностях.

Электрические аккумуляторы, которые накапливают колеблющееся ветровое и солнечное электричество и при необходимости его отдают. Излишки для покрытия пиковых нагрузок можно депонировать, к примеру, на «промежуточных складах» — в децентрализованных системах батарей или на наносных гидроаккумулирующих станциях. Можно также преобразовывать электричество в метан или водород.

Оптимальная синхронизация спроса и предложения как следствие разумно организованных электросетей, которые собирают данные производителей и потребителей в реальном времени и дают возможность наилучшего контроля. Энергосети и базы данных объединяются в одну суперструктуру — «умную сеть» (smart grid).

Более тесное взаимодействие трех крупных энергетических секторов — электричества, тепла и транспорта. Электропоезда становятся частью регулирования электрической нагрузки; излишки ветрового электричества можно преобразовывать в водород или метан, из которых затем при необходимости можно производить тепло, топливо или электричество.

Общеевропейская интеграция возобновляемых источников энергии в одну сеть — от ветреных побережий Северной Европы до солнечного пояса Средиземноморья. Обширная сеть множества источников энергии и электростанций дает возможность наладить стабильное энергообеспечение, что позволит сократить количество аккумуляторов и резервных мощностей. Давний конфликт «централизованный или децентрализованный» устарел. Тому, кто желает добывать 100 % энергии из возобновляемых источников, придется комбинировать: по возможности децентрализованно, по необходимости централизованно.

Время, когда солнечное и ветровое электричество могло одержать победу без соблюдения вышеперечисленных условий, подходит к концу. Необходимо координировать производство, сетевое регулирование и спрос. Поскольку речь идет о долгосрочных вложениях, нужно обеспечить надежность планирования. Это вовсе не означает возврат к государственному планированию в энергетике. Чтобы удержать в узде цены и форсировать инновации, нам и в будущем потребуется сочетать политические решения, общественную инфраструктуру и частную конкуренцию. Реформированная система распределения электричества из возобновляемых источников должна убить нескольких зайцев одновременно: гарантировать необходимые инвестиции для более активного использования возобновляемых источников энергии, содействовать инновационному соревнованию и регулировать продажи, исходя прежде всего из ситуации на рынке. Это обеспечит комбинацию фиксированных базисных цен и сегмента, ориентированного на спрос[246]. Такая система устранит избыточное накопление солнечного электричества в дневное время и будет способствовать развитию технологий его аккумулирования.

Параллельно необходимо усиливать интеграцию европейских рынков электричества на базе возобновляемых источников энергии. Для этого нужно прежде всего уравнять системы субсидий и создать общеевропейские сети[247]. В долгосрочной перспективе энергетическая революция не будет иметь в Германии успеха, если мы будем проводить ее в гордом одиночестве. Нельзя по высокой цене аккумулировать каждый киловатт солнечного электричества, который мы можем экспортировать. И наоборот, транснациональная сеть избавит нас от необходимости содержать дорогостоящие резервные электростанции. В конце концов, закон о сравнительных преимуществах распространяется и на возобновляемые источники энергии: инвестиции в ветровую, солнечную и геотермальную энергетику должны в первую очередь использоваться там, где они, за вычетом транспортных издержек, дадут наибольший эффект. Это предполагает наличие функционирующего европейского внутреннего рынка возобновляемых источников энергии, включая соответствующую сетевую инфраструктуру.

Ставить целью национальную энергетическую автаркию неразумно ни с экономической, ни с политической точки зрения. Надгосударственная сеть возобновляемых источников энергии не должна также обрываться на границах Евросоюза. Это касается как кооперации с нашими восточными соседями, так и установлению связей с Северной Африкой и Ближним Востоком. Пионером такого сотрудничества Европы с Северной Африкой стал проект «Дезертек» по производству солнечного и ветрового электричества в североафриканской пустыне[248]. Потенциал ее огромен. Исследование Германского центра по освоению воздушного и безвоздушного пространства показало, что электричество из североафриканской пустыни может удовлетворить до 15 % потребности Европы в энергии. Для этого требуются инвестиции в размере 400 млрд евро. Останется ли «Дезертек» миражем в пустыне или выльется в конкретные проекты, вопрос не столько технологический, сколько политический. Проще построить солнечные термические электростанции и проложить кабель под Средиземным морем, чем объединить множество действующих лиц для организации подобного мультилатерального проекта. Первые фирмы уже вышли из консорциума. И все же идея «Дезертека» по-прежнему вызывает восхищение. Она открывает перспективу создания рабочих мест и получения доходов на месте, профессиональной квалификации молодежи, производства экологического электричества для развития сельского хозяйства и промышленности в регионе, а также содействует энергетической революции в Европе. Как раз в ситуации серьезнейших перемен, происходящих сегодня в арабском мире, «Дезертек» играет огромную политическую роль: этот проект открывает североафриканским странам перспективу устойчивого развития и укрепляет связи региона с Европой. Кстати сказать, солнечный свет, который за 6 часов одного-единственного дня падает на Землю в пустыне, соответствует примерно общемировому годовому потреблению электричества.

Евросоюз должен поставить перед собой масштабную цель: к 2050 г. полностью перевести энергоснабжение на возобновляемые источники энергии. Это был бы сигнал мировой климатической политике. Одновременно энергетическая революция подтолкнет европейскую экономику к созданию миллионов рабочих мест. Это был бы ответ на глубокий экономический кризис, который сегодня шествует по континенту, — проект, который вызвал бы энтузиазм всей Европы, мобилизовал инвесторов и дал новый стимул европейской интеграции.

В начале 2007 г. главы ряда европейских правительств приняли решение к 2020 г. понизить выбросы CO₂ в Евросоюзе на 20 % и повысить долю возобновляемых источников энергии на 20 %. Это лишь первый шаг. У Европы есть природный и промышленный потенциал, чтобы в основном удовлетворять свою потребность в электричестве энергией ветра, солнца, биомассы, теплом земли и воды.

Пока о европейской энергетической политике, ориентированной на будущее, говорить не приходится. К атомной энергии члены ЕС относятся по-разному. Расходится их политика и в отношении угля, но самое главное, они все еще борются за поставки российского газа. С точки зрения энергетической политики в ЕС сегодня сплошная неразбериха. Чтобы расширить пользование возобновляемыми источниками энергии в общеевропейском масштабе и укрепить кооперацию в рамках ЕС, нам нужны новые инструменты. Одним из таких инструментов могло бы стать создание европейского объединения возобновляемых источников энергии[249].

У истоков европейской интеграции стояло Европейское объединение угля и стали. За ним в 1957 г. последовал Евратом (Европейское сообщество по атомной энергии). Оно было призвано способствовать использованию атомной энергии и тем самым понизить зависимость Европы от импорта энергии. За минувшее время эта якобы индустрия будущего зашла в тупик: слишком опасно, слишком дорого, несовместимо с растущей долей возобновляемых источников энергии. Европейское объединение возобновляемых источников энергии должно пойти по другому пути, который сделает Европу первопроходцем энергоснабжения XXI в.

Чтобы решить эту задачу, новый институт должен: содействовать европейским исследованиям в области возобновляемых источников энергии, а учитывая средства, вложенные в атомные исследования и термоядерный синтез, здесь предстоит наверстывать упущенное; поддерживать инновационные технологии, устанавливая экспериментальное оборудование; развивать общеевропейскую сеть, которая объединила бы разные возобновляемые источники энергии во многих странах; синхронизировать программы по поддержке производства зеленого электричества; обеспечить условия честной конкуренции; поддерживать совместные проекты с соседями — восточными и южными странами ЕС.

В борьбе с изменением климата энергетический сектор играет ключевую роль. Именно здесь более чем где-либо решается, удастся ли распрощаться с ископаемой индустриальной эрой и войти в устойчивое будущее. Два важнейших аспекта направления развития — повышение эффективности энергопользования и переход к возобновляемым источникам энергии. Даже для ФРГ это крайне нелегко, а еще сложнее для поднимающихся стран, которые как раз вступили в фазу стремительного роста. В аналитической записке Международного энергетического агентства World Energy Outlook 2012 высказывается предположение, что к 2035 г. мировое энергопотребление увеличится более чем на треть[250]. Причем 60 % приходится на экономики Китая, Индии и Ближнего Востока, рост которых в большой степени базируется на ископаемом топливе. Продолжающееся доминирование угля и нефти в мировой энергетической системе не в последнюю очередь объясняется масштабными государственными субсидиями. Агентство называет точную сумму, которая только в 2011 г. была израсходована на удешевление ископаемой энергии для индустрии и потребителя, — 523 млн долларов. Внедрение возобновляемых источников энергии пока продвигается не столь быстро, чтобы вытеснить ископаемые энергоносители, тем более что потенциал аккумуляции при помощи более эффективных энергетических и строительных технологий используется пока не полностью. Если эта тенденция сохранится, мы, по оценкам агентства, придем к долгосрочному глобальному потеплению в среднем на 3,6 °C (а по другим прогнозам, гораздо выше).

Убежденным экологам ближе мысль о создании общества, которое полностью удовлетворяло бы свою потребность в энергии из возобновляемых источников энергии. И ничто им так не портит настроение, как угольная перспектива, поскольку, помимо нефти, основным источником накопления в атмосфере углекислого газа является уголь — после преобразования в электричество и энергию процесса. Несмотря на это, мы переживаем сегодня угольный ренессанс, в первую очередь благодаря энергетическому голоду пороговых стран. Уголь по-прежнему самое дешевое и доступное топливо. В 2010 г. он дал около 30 % первичной энергии, чуть меньше, чем нефть (34 %). При производстве электричества уголь с отрывом стал главным энергоносителем (40 %)[251]. В последние 10 лет почти половина общемирового прироста энергопотребления покрывалась углем; потребление его росло даже быстрее, чем производство электричества из возобновляемых источников энергии[252]. Экономический подъем Китая стимулируют прежде всего угольные ТЭС. В 2007 г. их доля в новых производственных мощностях составила 81 %. На сегодня эта цифра снизилась до 65 %. Но даже с учетом серьезных намерений китайского правительства стимулировать использование альтернативных источников энергии (включая атом) доля угля в производстве электричества в Китае до 2030 г. едва ли составит менее 50 %, тем более что запланированный срок эксплуатации новых электростанций составляет 40 лет. Такая же ситуация сложилась и в Индии. Только на две эти страны приходится около 75 % роста спроса на уголь.

По оценкам Международного энергетического агентства, без проведения серьезнейшей корректировки к 2035 г. потребление угля в новых промышленных странах (не присоединившихся к ОЭСР) почти удвоится. Соответствующее увеличение выбросов CO₂ станет для климата тяжелым ударом. Остается надеяться, что этот сценарий не воплотится в жизнь и сообществу государств удастся-таки прийти к глобальному климатическому соглашению. Кроме того, агентство недооценивает рост конкурентоспособности возобновляемых источников энергии. Но пока растущее потребление угля в Азии остается важнейшей причиной увеличения общемировых выбросов CO₂. Поэтому, чтобы понизить «угольные» выбросы CO₂, нужно делать все для внедрения возобновляемых источников энергии и повышения эффективности энергопотребления в строительном секторе. Для этого недостаточно наклеить этикетку «чистый уголь» (clean coal), которая только сбивает с толку. Уголь был и есть грязный. Но существует немало возможностей понизить экологическую нагрузку, связанную с эксплуатацией угольных ТЭС, и с точки зрения климатической политики было бы легкомысленно их не использовать. Это в первую очередь соответствующее оснащение уже действующих станций. Довольно простые меры, такие как усовершенствование эксплуатационных процессов или замена лопастей турбин, уже могут дать значительный эффект. Каждый процент повышения эффективности в производстве электричества сокращает выбросы углекислого газа на 2–3 %.

В этом смысле активно пропагандируемый геологический секвестр углерода (CCS) не самая разумная альтернатива. Это вопрос не веры, а трезвой оценки данной технологии. CCS понижает степень эффективности угольных ТЭС на 20–25 %. Соответственно повышаются цены на топливо. Растет и уровень потребления первичной энергии для производства равного количества электричества. Не решен также вопрос о местах захоронения для огромных масс углекислого газа, выделяемого при преобразовании угля в электричество. Поэтому в любом случае выгоднее инвестировать в экономию энергии и ее возобновляемые источники. В отличие от угольных технологий инвестиции в регенеративное электричество в долгосрочной перспективе понижаются. Прежде всего это относится к солнечной энергии. В то время как цены на уголь на мировом рынке будут только повышаться, стоимость топлива для производства энергии из возобновляемых источников стремится к нулю. Тот, кто умеет считать, не станет вкладывать свои деньги на 30–40 лет вперед в комбинацию «уголь + CCS». За эти годы в развитии производства альтернативной энергии произойдет качественный скачок, и угольные ТЭС безнадежно устареют. Совершенно другой вопрос, будет ли применяться технология CCS на электростанциях, работающих на биомассе, для очищения атмосферы от углекислого газа в будущем. Все указывает на то, что будущим поколениям, дабы связывать CO₂, придется сочетать лесоводство, рекультивацию земель и соответствующие технологии. Но это другая история.

Действенное средство как можно быстрее распроститься с углем — договоры по охране климата, которые установят дифференцированные пределы выброса CO₂ для промышленных и развивающихся стран. Участие пороговых стран в торговле выбросами CO₂ также может стать эффективным инструментом на пути отказа от роста, основанного на интенсивном потреблении угля. Налог на CO₂ также способствует достижению указанной цели. Если цена на выбросы углекислого газа будет постепенно повышаться, повысится и конкурентоспособность возобновляемых источников энергии. Если выбросы станут стоить дорого, выгодно будет оптимизировать существующие электростанции. Напротив, порог рентабельности строительства новых угольных станций повысится. И наконец, индустриальные страны должны подать пример полной переориентации энергоснабжения современного общества на возобновляемые источники энергии. В конце концов, радикальный переход на регенеративные источники энергии должен стать не просто экологически правильной, но и экономически выгодной альтернативой. Поэтому Германия обязана сделать все, чтобы энергетическая революция имела успех.

Город — одно из крупнейших достижений человеческой цивилизации. Именно в городах зародились идеи самоуправления, публичности и демократии. Города стали инкубаторами для развития науки, искусства, культуры; они являются лабораторией технических инноваций; здесь находят приют беженцы и маргиналы; здесь происходили крупные политические перемены. И тем не менее нынешние города, с их огромным потреблением энергии, сырья, земли, с высоким уровнем выбросов вредных веществ, транспортными лавинами, потоками сточных вод и горами мусора, стали экологическими чудищами. В начале экологического движения городские метрополии считались олицетворением отрыва человека от природы. Желающие вести альтернативный образ жизни переезжали в сельскую местность, подальше от пороков общества потребления и городских скоростей. Между тем сегодня маятник качнулся в другую сторону. Города — это эпицентр экологических и социальных кризисов и вместе с тем авангард перемен. Они находятся в центре проблем и одновременно, будучи плотными человеческими конгломератами со всем их социальным и культурным многообразием, богатыми знаниями, демократической публичностью, креативностью и способностью к инновациям, несут в себе все необходимые элементы для их разрешения[253].

Идея дробления крупных городов на децентрализованные поселения не просто противоречит реальным тенденциям развития, свидетельствующим о стремительной урбанизации мира. Связанное с ним землепользование стало бы экологической катастрофой. Сегодня впервые в истории более половины населения Земли живет в городах. Прогнозируемый прирост мирового населения в ближайшие десятилетия практически полностью придется на города. К 2050 г. в городах будет жить около 80 % населения Земли. Азия, Африка, Латинская Америка как раз переживают интенсивнейшую урбанизацию. Новые города-милионники возникают за считаные дни, мегагорода с населением более 10 млн человек искажают привычный облик европейского города. Они предоставляют трамплин для социального роста, демонстрируют чудеса гражданской ответственности и частной инициативы, но вместе с тем погружают немалое количество людей в ад нищеты, преступности, наркомании и насилия. В то время как в Старой Европе речь идет в основном о переустройстве городов, стремительный рост городов в развивающихся странах необходимо направить в устойчивое русло. Экологическое переустройство городов открывает широкие перспективы для промышленности, ремесел и сферы услуг. Оно может стать катализатором новой городской культуры грюндерства, которая привлечет таланты со всего мира. Для создания благоприятной инновационной атмосферы и увеличения шансов молодых поколений (особенно молодых иммигрантов) решающее значение имеют инновации в образование и науку.

Вместе с тем муниципальные власти должны задуматься, как остановить процесс социальной сегрегации и пространственной сегментации, ведущий к смерти городских сообществ. Общественные учреждения, пространства и площади играют ключевую роль в процессе складывания городского «мы»: товарищеские детские сады и школы, библиотеки, культурные центры, общественный транспорт, рынки, парки, аллеи, спортивные сооружения — именно здесь встречаются люди разного происхождения и социального положения. Невозможно переоценить значение этого общественного достояния для социального сплочения городов.

Рост мирового населения до 9 млрд человек, помноженный на жилые помещения, рабочие места, мобильность, коммуникации, продукты питания, воду, всевозможные товары потребления, означает огромное испытание для и без того истощенной экологической системы. Унаследованные конструкции, энергетическая и транспортная системы с этими вызовами не справляются. Города будущего будут отличаться от нынешних не только количеством. Им предстоят крупные структурные перемены во всех сферах городской жизни — в жилье и работе, энергии и транспорте, коммуникациях и культуре.

Архитектура и градостроительство всегда относились к космополитической сфере. Еще в античности строители и ремесленники путешествовали из страны в страну, а в начале Нового времени европейские города вели интенсивный экономический и культурный обмен. Сегодня города всего мира связаны друг с другом. Они одновременно конкуренты и партнеры, когда речь заходит о привлечении инвестиций и талантов со всего мира. И даже если городская реальность Старой Европы во многом отличается от реальности Азии и Латинской Америки, городам разных континентов есть чему друг у друга поучиться. Вместе с тем города — самостоятельный политический субъект на глобальной арене. В самое крупное международное объединение городов «Муниципалитеты за устойчивость» (Local Governments for Sustainability, ICLEI) входят более 1200 членов из 70 стран. Объединение представляют около 570 млн городских жителей. ICLEI предлагает консультации, тренинги и информационный обмен по всем вопросам устойчивого развития городов, поддерживает совместные проекты своих членов и на международных правительственных встречах объединяет отдельные голоса городов в слаженный хор[254]. С учетом беспомощности международной климатической политики коммунам выпадает особо важная роль. Это показала, в частности, юбилейная конференция «Рио плюс 20» в начале 2012 г. Пока правительственные делегации утопали в бесплодных обсуждениях компромиссных формулировок, параллельно проходила Глобальная конференция ратуш (Global Town Hall Meeting), собравшая более 5000 делегатов от городов. Докладчики рассказывали о конкретных проектах и далекоидущих планах. Большинство городов опережает климатическую политику своих государств.

Города Земли заново обретают себя. Они лидируют в деле понижения уровня выбросов парниковых газов, переходят на возобновляемые источники энергии, модернизируют системы общественного транспорта и возвращаются к древнейшему принципу устройства города — с короткими расстояниями, в котором перемешаны жилые дома, предприятия, магазины, школы, детские сады, культурные и медицинские учреждения, административные здания, площади, рестораны, парки. Принятая на Международном конгрессе 1933 г. «Афинская хартия» Ле Корбюзье, кажется, наконец-то перекочевала в музей архитектуры — это самая неудачная градостроительная доктрина Модерна. Преследуя цель гуманизации городов, после Второй мировой войны она превратилась в программы по их разрушению. Центральной идеей хартии явилось функционально-пространственное разделение рабочего, жилого, торгового и культурного секторов. В итоге возникли широкие транспортные трассы, перерезавшие городское пространство, по которым мимо монотонных жилых кварталов, вбитых в ландшафты промышленных районов и стерильных центров циркулировали огромные массы людей. Разрушения, причиненные Второй мировой войной старой, плотно застроенной Германии, предоставили сторонникам доктрины функционально расчлененного города идеальное поле деятельности для завершения разрушительного процесса.

Энергетическая база также сказывается на городской инфраструктуре. В этом смысле план широко простирающегося, разуплотненного и рассчитанного на автомобили города в точности соответствует эпохе якобы вечно доступной и дешевой нефти. Электричество, производимое на гигантских угольных ТЭС, позволило вести энергоемкий образ жизни, превратив в крупных городах ночь в день. Электрические лифты, освещение, климатизация дали возможность строить высотные дома. Сначала появились средства общественного транспорта, приводимые в движение электричеством, — трамваи, метро, электрички, время их расцвета пришлось на 1920–1930-е гг. В 1950-е гг. настал черед автомобиля. Дешевая нефть стала тем смазочным материалом автомобильной революции, который самым драматическим образом изменил городское пространство. Частный автомобиль способствовал субурбанизации, разрастанию пригородов в чистом поле, что создало дополнительные транспортные потоки. Тем самым увеличивается время, которое человек проводит в дороге, уплотняются пробки, в общественном пространстве начинает доминировать автомобильное движение. То, что задумывалось как повышение качества жизни, обернулось потерей. Пространственное разделение жизненных сфер разрушает специфику города, возникающую только вследствие функционального смешения, существования шумных кварталов и оживленных пешеходами публичных мест. Возникшие в 1960–1970-е гг. спальные районы — бетонный реликт подобного антиурбанистического мышления. Это касается и не менее стерильных районов с домами на одну семью, куда бежали средние слои, не говоря уже о пустынных промышленных территориях на городских окраинах.

Предстоящее качественное изменение города, который будет эффективно расходовать ресурсы и получать энергию из возобновляемых источников, в очередной раз изменит его структуру[255]. Город будущего более компактен; в нем снова будет соединено то, что с функциональной точки зрения составляет один комплекс; снова повысится значимость публичного пространства; транспортная система такого города будет представлять собой тесно переплетенную сеть, включающую в себя общественный транспорт, электромобили и велосипеды. Наиболее энергоемкие формы жилья, например столь популярный прежде дом на одну семью, постепенно исчезнут. Энергоснабжение станет децентрализованным, объединив множество солнечных батарей, блочные тепловые электростанции и расположенные на крышах ветрогенераторы в одну внутреннюю сеть, связанную с общеевропейской сетью регенеративного электричества.

Говоря об экологизации города, мы не имеем в виду его превращение в деревню. Как раз наоборот, экологическая организация города усиливает его урбанистический характер. Зеленые города очень привлекательны: компактный город, где соседствуют жилые дома, офисные здания, школы, детские сады, заведения общественного питания, предприятия, оказывающие различные услуги, и мелкая торговля, притягивает квалифицированных работников и молодые семьи, которые ценят разгруженные от транспортных потоков районы и хорошо организованный общественный транспорт. Высокая доля возобновляемых видов энергии, сады, парки обеспечивают не только чистый воздух, но и позитивный имидж города; охрана зеленых ландшафтов в пригородах улучшает микроклимат и открывает более широкие возможности для проведения досуга.

Структурные перемены в городской экономике также говорят в пользу возврата к компактному, смешанному городу. Эра дымящихся труб подходит к концу — не потому, что исчезает промышленность, а потому, что в дальнейшем эксплуатацию заводов можно сделать углеродно нейтральной. Одновременно меняется структура энергопроизводства; гигантским угольным ТЭС придут на смену экологически чистые газотурбинные электростанции и производство энергии из возобновляемых источников. Вместе с солнечной энергией и децентрализованными блочными тепловыми электростанциями производство энергии вернется обратно в город. Расстояния между работой и домом сократятся. Старые промышленные, портовые районы, транспортные магистрали будут преобразованы в городские кварталы. Заново обретающий себя город соответствует новой «креативной экономике». Дизайнерские бюро, медийные, компьютерные и консалтинговые фирмы, галереи, студии моды, организаторы культурных мероприятий, финансовые консультанты, научно-исследовательские институты — всем им требуется коммуникативная среда. Учреждения культуры, образования, детские сады, рестораны и магазины, предлагающие экологически чистые продукты, по соседству станут важным территориальным фактором. Для нового поколения — молодых специалистов-горожан (young urban professionals) — машина уже не символ статуса. Не обязательно иметь лимузин с огромным количеством лошадиных сил. Годится и гибридный автомобиль или электромобиль, который оплачивается исключительно за наезженные километры. Вместо дорогого драндулета сегодня можно позволить себе отличный велосипед плюс членство в организации каршеринга плюс проездной билет на все виды пригородного транспорта.

Большая культурная и политическая роль, которую в городах играет экологически просвещенная интеллигенция[256], и вернувшаяся любовь платежеспособных высококлассных профессионалов к городской жизни имеют и оборотную сторону. Во всех бурно развивающихся городах горячей темой стала «джентрификация». Это понятие означает захват заброшенных жилых кварталов «креативным классом», вследствие чего растут арендные цены и потихоньку вытесняются местные жители. Даже экологические городские проекты, например преобразование промышленного квартала в парк, могут привести к коммерциализации округи. Предвестниками социоэкономических перемен часто становятся художники, студенты, разработчики альтернативных проектов, в поисках дешевых квартир, мастерских и офисов заселяющие кварталы, которые до сих пор ускользали от внимания маклеров по недвижимости. За ними последовали представители вольных профессий и молодые интеллектуалы, открылись кафе и ателье. Один за другим реставрируются кварталы, приводятся в порядок парки и игровые площадки, озеленяются крыши, оборудуются велосипедные стояночные места, цены на недвижимость ползут вверх, верхушка средних слоев дышит в спину.

В Берлине можно наблюдать, как эта тенденция постепенно распространяется на центральные кварталы. С одной стороны, зарождается новая жизнь: проводится санация запущенных зданий, сектор общественного питания и творческая сфера притягивают инвестиции и потенциальных покупателей, создают рабочие места. Район становится привлекательным для все большего числа молодых семей, прогуливаются туристы со всего мира, городская экономика обретает новое дыхание. После десятилетий разъедающей эрозии строительного фонда и общественной инфраструктуры началась модернизация этой части города. Но уже нельзя не видеть и ее негативных последствий: санация и строительство ведутся только в верхнем ценовом сегменте, дешевого жилья почти не остается, креативное смешение уступает место новому единообразию, расстилается ухоженная скука. Никаких тебе ремесленников, вольные художники, люди с не самыми высокими доходами, вытесняются на окраины.

И все же немного странно, что о «джентрификации» рассуждают в категориях «наплыва чужеродных элементов». Крупные города — это динамичные организмы, их демографическая, социальная, архитектурная структура постоянно меняется. Желание законсервировать небогатые кварталы в их нынешнем состоянии чревато регрессом. Школы чахнут, специализированные магазины сменяются дешевыми лавками, все, кто может, уезжают. Во избежание спада нужны частные инвестиции, предпринимательский дух и определенная доля высокооплачиваемого населения. Это не означает следования логике денег. Муниципальные органы обязаны отстаивать культурную и социальную дифференциацию: поддерживать строительство социального жилья, товарищества, открывать школы для учащихся с ограниченными возможностями, вести земельную политику, которая обеспечила бы площадями некоммерческие проекты.

В последние годы в условиях недофинансирования многие города в значительной степени лишились возможности проводить преобразования. Эту тенденцию необходимо свернуть, для чего нужно решительно приостановить вытеснение недорогих квартир, мелких предприятий и магазинов. Строительное и земельное право дают для этого достаточно возможностей. Заполнение городских центров огромными торговыми комплексами не закон природы. Если как следует присмотреться к улицам Барселоны или Рима, можно с удивлением заметить, что в самом центре сохранились самые разные жилые дома, магазинчики, ресторанчики. Это свидетельство политической воли городов, которой так часто не хватает в Германии. Поэтому экологическое переустройство городов и комплексная социальная городская политика не исключают друг друга, это две стороны одной медали.

Все больше городов приходят сегодня к пониманию, что устойчивое развитие не только экологический императив, но и несомненное конкурентное преимущество. Между тем уже можно говорить о настоящей борьбе за звание самой зеленой метрополии. Информативный обзор дают «Десять тезисов о городе будущего» Фридриха фон Борриса[257].

Ванкувер планирует в ближайшем будущем так перестроить все общественные здания, чтобы их эксплуатация была углеродно нейтральной; Лондон намерен стать «самым чистым и зеленым городом мира», Париж — «самой устойчивой метрополией», а Копенгаген к 2025 г. — первой углеродно нейтральной столицей: цель, подкрепленная конкретным планом мероприятий; Нью-Йорк также выбрал зеленый курс. Официальный план «Нью-Йорк 2030» (NYC 2030) предусматривает инвестиции в размере 50 млрд долларов только в модернизацию общественного транспорта. Здания должны стать энергоэффективными, новые высотные дома возводиться в соответствии со стандартом «Первенство в энергетике и экологическом дизайне» (Leadership in Energy and Environmental Design, LEED). Большие инвестиции — это хорошо вложенные деньги. Эксплуатация сертифицированных экологических зданий дешевле, и их арендная и продажная стоимость выше. Улучшенный микроклимат помещений, приятное освещение, отказ от потенциально вредных строительных материалов повышают мотивацию сотрудников, понижают уровень заболеваемости[258].

Тому, кто хочет потягаться с изменением климата, придется заняться строительной деятельностью человека. Энергопотребление и выбросы CO₂ наших построек выше, чем в промышленности и транспорте вместе взятых. В высокоразвитых странах около 40 % выбросов парниковых газов приходится на здания. Из них менее 10 % — на стройматериалы, а более 90 % — результат эксплуатации. В этом состоит огромный потенциал экономии. Исследования, а также опыт эксплуатации уже существующих зданий говорят о том, что потребление энергии в данном сегменте можно понизить на 50–80 %. В сочетании с возобновляемыми источниками выбросы можно свести к нулю: дома становятся электростанциями, подающими избыточное электричество в сеть. Если в Европе с учетом демографических перемен преимущество отдается экологической модернизации старых зданий, в других регионах мира как из-под земли возникают новые города-милионники. Крупные города стремительно расширяются; в кратчайшие сроки застраиваются целые городские кварталы. Ввиду глобального урбанистического тренда, с учетом изменения климата и ресурсопотребления вопрос ставится: как строить эти города. Это касается не только инфраструктуры — транспорта, энерго- и водоснабжения, — но и зданий, в которых живут и работают люди.

Сегодня повсюду можно встретить инновационные примеры зеленых зданий (green buildings), которые обходятся собственной энергией и в которых минимизировано потребление воды.

Образцовым примером экологического строительства является Техническая ратуша (Council House II) Мельбурна. По сравнению со старой ратушей она потребляет на 82 % меньше энергии, на 72 % меньше свежей воды и выделяет на 13 % меньше парниковых газов[265].

Второй пилотный проект — Перл Ривер Тауэр (Pearl River Tower) в Гуанчжоу (ранее Кантон, Китай), небоскреб высотой 310 м, имеющий 210 000 м² полезной площади, который был введен в эксплуатацию в 2012 г. после шестилетнего строительства. Изначально он был задуман как высотный дом с нулевыми выбросами, однако в ходе строительства по экономическим причинам, а также по соображениям законности и техники безопасности от некоторых пунктов амбициозного плана пришлось отказаться. Тем не менее образцово-показательный проект экологического дизайна был реализован. Конструкция базируется на четырех взаимосвязанных принципах: максимальное сокращение потребления энергии и воды, в том числе за счет внутренней вентиляции и фасада, окон с двойными и тройными стеклами, комбинации пассивной и активной вентиляции, а также системы эксплуатации здания, реагирующей на перемену освещения и температуры; абсорбция поступающей извне энергии, прежде всего при помощи интегрированных в фасад фотогальванических элементов, а также ветротурбин с горизонтальной осью вращения; повторное использование циркулирующей по зданию энергии и воды, например, для охлаждения или нагревания поступающего с улицы воздуха; производство необходимой дополнительной энергии при помощи микротурбин, эффективность которых достигает 80 % и которые могут работать на различном топливе (биогаз, метан, дизель). Турбины охлаждаются воздухом, возникающее при этом тепло может быть использовано для охлаждения или отопления. От этого четвертого компонента из-за сопротивления местного энергопроизводителя пришлось отказаться, он оказался не готов к нерегулярному приему излишков энергии — доказательство того, насколько для распространения возобновляемых источников энергии важны вопросы организации[266].

Третье, о чем необходимо вкратце сказать, это небоскреб с садами и парками «Башня — городской лес» (Urban Forest Tower), спроектированная пекинской студией MAD для центра Чунцина: комплекс на грани фантастики из 70 этажей разной формы, смещенных относительно центральной оси, складывающихся в башню высотой 385 м. В здании множество садов, деревьев, скверов: прямо-таки вертикальный лес, призванный компенсировать потери пейзажа в ходе урбанизации. Если речь, как утверждают проектировщики, идет о том, чтобы интегрировать природу в небоскреб, то это насквозь искусственная природа, обустроенная человеком. Но вместе с тем и захватывающий пример возможностей зеленой архитектуры в эпоху Гипермодерна, тем более что здание напичкано всем, что могут предложить экологические технологии[267].

То, что современная солярная архитектура сулит перспективы и при перестройке старых зданий, демонстрирует цюрихский пример. В ходе ремонта двух высотных домов на 170 квартир фасады были оборудованы солнечными модулями. Таким образом, появилась солнечная батарея на 98 кВт, которая в состоянии если и не полностью, то все-таки на треть удовлетворить потребность в электричестве 500 жителей. Благодаря использованию тонкопленочных модулей, которые в состоянии преобразовывать солнечный свет в электричество в отсутствие прямого солнечного излучения, в производстве электричества принимают участие и северные фасады[268].

Новые материалы, технологии и конструктивные методы дают возможность сочетать в архитектуре функциональность, эстетику и экологию. Хрестоматийный принцип «Баухауса» «form follows function» (форма следует за функцией) сменяется новым — «form follows energy» (форма следует за энергией). Главная изюминка данной концепции в том, что фасады и крыши становятся плоскостями, улавливающими энергию. С учетом повышающейся эффективности и понижающейся стоимости солнечных батарей речь в первую очередь идет не о минимизации энергетических потерь за счет компактности здания, а скорее о том, как добиться максимального извлечения энергии. Для этого форма постройки должна отвечать требованиям наиболее полного использования солярного и геотермального потенциала. Это изменит язык архитектурных форм XXI в., которые будут в большей степени учитывать местные условия и климатические особенности: в Мадриде нужно строить иначе, чем в Берлине или Хельсинки[269].

Экологическое строительство соединяет различные компоненты в целостную продуманную систему: фасады зданий производят солнечное электричество и регулируют температуру, на крышах устанавливаются ветрогенераторы с горизонтальной осью вращения, децентрализованные системы на базе комбинированного производства электроэнергии и тепла удовлетворяют остаточную потребность в энергии, избыточное тепло аккумулируется в земле, встроенные в наружные конструкции здания вертикальные сады служат тепловым буфером и улучшают внутренний климат, очищаемые в пределах замкнутых циклов сточные воды сокращают потребление свежей воды, климатизация и освещение помещений регулируются в зависимости от времени суток и расположения здания, все использованные при строительстве материалы подлежат вторичной переработке. Это не утопия, а уровень современных технологий. Но без государственной поддержки потребуются еще десятилетия, прежде чем подобную передовую технику можно будет внедрить повсеместно, что в значительной степени зависит от длительных циклов эксплуатации и сноса зданий. Соответственно, в строительном секторе невелика и скорость внедрения инноваций. А ведь именно старые постройки обладают невероятным потенциалом экономии тепла[270]. Вместе с тем экологическая санация зданий является малозатратной программой для создания рабочих мест, которая может принести большую пользу местному населению. Теплоизоляция, обновление отопительного оборудования, установка водяных насосов — все это ручной труд, который нельзя перевести в страны с низкими заработными платами. Пока экономическая привлекательность проведения санации старых зданий невелика. Подешевевших займов Банка развития для этого, по-видимому, недостаточно. В энергетике стимулом для структурных перемен стал Закон о возобновляемых источниках энергии, гарантирующий сбыт. Для экологического переустройства городов аналогичный инструмент пока не найден. Поэтому Фонд им. Генриха Бёлля опубликовал исследование о том, как можно при помощи начального финансирования мобилизовать масштабные частные инвестиции. Многообещающей видится система, предусматривающая премию за серьезные инвестиции в экономию энергии. Финансирование по аналогии с Законом о возобновляемых источниках энергии должно производиться из отчислений за использование ископаемых энергоносителей (нефти, газа)[271].

Технологии и финансирование — два главных фактора на пути к углеродно нейтральному городу. Но в конечном счете экологическая строительная культура зависит от субъектов, взаимодействие которых формирует облик города, — инвесторов, архитекторов, строителей, гражданских инициатив, планировщиков и политиков, определяющих условия работы на местах. Долгое время энергоэффективность и устойчивость не играли большой роли в строительных профессиях. Все изменилось. Сегодня уже считается хорошим тоном разбираться в энергобалансе и экологических стройматериалах. В 2009 г. Союз немецких архитекторов передал федеральному министру строительства подписанный архитекторами, инженерами, специалистами по ландшафтному дизайну манифест «Это нужно миру», который представляет собой своего рода перечень добровольных обязательств специалистов по устойчивому планированию и строительству[272]. Речь при этом идет не просто об оптимизации того или иного строительного объекта, но об изменении городских ландшафтов и перестройке инфраструктуры, требующих дальновидной политики, экономической привлекательности, законодательных актов и ясных приоритетов в сфере градостроительства.

Современные крупные города — слишком сложные образования, чтобы централизованно контролировать их «сверху вниз». Это особенно касается мегагородов в Азии, Африке и Латинской Америке. Разумеется, комплексное планирование строительства, транспорта, водо- и энергоснабжения, школьной системы и социальных услуг необходимо. Но оно невозможно без участия граждан на всех этапах планирования и принятия решений. В этом смысле особенно показателен был «Штутгарт XXI»[273]. Граждане обретают уверенность в себе; гражданские инициативы действуют на том же (а зачастую и на более высоком) профессиональном уровне, что и администрация. Интернет расширяет возможности митинговой демократии, задавая новый формат получения информации и ведения дискуссий по вопросам общественного значения. Планы застройки, транспортные проекты, решения по эксплуатации частных домов можно выложить в Сеть и заранее обсудить. Официальные планы должны оставлять место самоуправлению, инициативе снизу и принципу конкурентности при принятии решений.

Самый мощный потенциал города — здоровое гражданское общество: гражданские инициативы, фонды, проекты по переустройству городских кварталов, самоуправляемые социальные и культурные учреждения, объединения, группы самопомощи, товарищества и инициируемые ими проекты. Они образуют социальный и культурный капитал, который не менее важен для процветающих городов, чем инвестиции в основной капитал. Речь, если хотите, и о том, чтобы превратить предприятия в корпоративные гражданства (corporate citizens), которые уделяли бы внимание вопросам общественного значения — не только как спонсоры, но и как партнеры школ, университетов, театров, культурных центров, социальных проектов и спортивных объединений.

Экологическое обновление городов едва ли станет возможным, если не будет связано с преодолением социальной пропасти, которая становится все шире. Когда город распадается на пространственно разделенные островки благосостояния и зоны бедности, это сказывается даже на транспортной структуре: в условиях обострения социальных противоречий, понижения уровня безопасности состоятельные граждане укрываются в своих лимузинах. Политическая опора финансирования общественного транспорта ослабевает, его качество понижается, от пользования автобусами и трамваями отказываются и другие пассажиры. В проблемных районах арендодатели не спешат инвестировать в недвижимость. Начинается регресс. Постепенно деградирует публичное пространство. Чтобы остановить эту тенденцию, необходимы концентрированные усилия ведомств и граждан. Стабилизации могут способствовать улучшенная застройка, товарищеские инициативы, огороды во дворах городских домов, спортивные объединения, культурные проекты, мелкие предприятия, последовательные меры, предпринимаемые против насилия и вандализма. Но выход заключается в образовании и повышении профессиональной квалификации — только это в долгосрочной перспективе может вывести из нищеты и тупика. Экологическое переустройство городов требует больших усилий, создавая множество рабочих мест и в сфере средней квалификации: строители, монтажники, мастера по обслуживанию энергетического и эксплуатационного оборудования, озеленители и т. д. Даже если сторонники зеленого города, как правило, относятся к средним слоям, это не значит, что проект преследует интересы сытых за счет голодных. Как раз люди с невысокими заработками не могут позволить себе жить в домах с некачественной теплоизоляцией и высокими счетами за отопление. Приоритет общественных институтов — от городских детских садов до доступных и разветвленных сетей общественного транспорта — в интересах именно людей со скромным достатком.

Критика капитализма нынче в моде. На конференциях и театральных сценах все время ставят «системный вопрос». Ничего удивительного. Вместе с неразберихой на финансовых рынках кризис добрался и до центра капитализма. «Захвати Уолл-стрит!» («Occupy Wall Street!») Протест метит в самое сердце чудища. Хотя революция в очередной раз отложилась — в том числе за неимением революционного субъекта и мало-мальски убедительной альтернативы, — но устойчивый кризис легитимности рыночной экономики налицо. Не покидает ощущение, что бессовестные игроки подвели к пропасти экономики целых стран. Когда лопнул финансовый мыльный пузырь, пришлось подключиться государствам. Были социализированы государственные субсидии банкам, но это старая песня. Кризис только обострил социальное неравенство, которое проникло в западные общества уже в 1990-е гг., когда глобализация лишь набирала обороты. То были золотые времена для капитала и тяжелая пора для тех, кому нечего было продавать, кроме собственной шкуры. Высококвалифицированные работники были нарасхват, неквалифицированный труд не стоил ни гроша. Экономика развивалась, но прибыли концентрировались на самом верху пирамиды доходов. Сегодня в США 60 % доходов (до выплаты государственных трансфертов) приходится на 20 % домохозяйств; верхний процент «зарабатывает» намного больше, чем нижние 40 %. Еще сильнее неравенство при распределении капиталов. Более чем третью всего капитала владеет 1 % населения. Имущественное неравенство с 1990-х гг. существенно выросло и в Германии. Верхние 10 % получателей доходов в ФРГ зарабатывают 57 300 евро, что в восемь раз больше, чем получают нижние 10 %. В 1990-е гг. соотношение было примерно 6:1, сегодня в развитых странах — 9:1[274].

Резкое неравенство в распределении доходов усиливает и неравенство возможностей, тем самым капитализм не выполняет свое главное обещание: каждый — кузнец своего счастья. Восхождение на вершину успеха — суть «американской мечты» и вместе с тем мощный стимул динамичной экономики. Если этот принцип перестает действовать, если капитализм не в состоянии обеспечить равенство возможностей, он теряет главную опору своей легитимности. Тогда нет смысла без конца поминать былые успехи экономической формации, которая создала невиданное общественное богатство, особенно если усиливается нехорошее ощущение, что этот прогресс разрушает свой собственный фундамент. Общественно-экономическую систему нужно оценивать не по успехам в прошлом, а по перспективам. А эта оценка у все большего количества людей мрачновата: надежды, что будущее будет лучше прошлого, уступают место растущим тревогам, связанным с тем, что ожидает нас и наших детей. Это касается по крайней мере Старой Европы. В молодых обществах Юга, которые только что присоединились к капиталистической мировой экономике, (пока) царит подъем.

Деформация финансового капитализма объясняется не только экономическими причинами. Часть капиталистической элиты сняла с себя всякие обязательства, как перед конкретными сообществами (городом, страной), так и те, что налагает нравственный кодекс предпринимательской чести. Собственно, роль предпринимателя укладывается в понятие создания стоимости: предприниматель получает прибыль, поставляя на рынок товары и услуги, которые обладают для общества добавленной стоимостью. Меновая стоимость того или иного товара может быть реализована, только если он обладает потребительской стоимостью. В долгосрочной перспективе успех гарантирован лишь тем компаниям, которые не чураются инноваций и соблюдают нормы порядочности. Только так можно сохранить старых клиентов и привлечь новых. То, что звучит как сказка минувших времен, по сути еще актуально. Так работают миллионы мелких и крупных компаний, которые каждый день пытаются стать лучше. Они и должны определять лицо капитализма.

За произошедшим в финансовой индустрии разрывом связи между прибылью и созданием стоимости последовал разрыв между прибылью и ответственностью. Он во многом приблизил финансовый кризис, который, после того как лопнул американский мыльный пузырь недвижимости, дает все новые вспышки. Если потери несут не предприниматели, а общество, распространяется менталитет казино. В современных алхимических лабораториях инвестиционных банков забыли об осторожности и осмотрительности, которые были свойственны почтенному сословию купцов, несмотря на их готовность рисковать. От перспективы получения сумасшедших бонусов и премий, а также уверенности, что в крайнем случае к делу подключится государство, полетели все предохранители. Поэтому всякая устойчивая реформа финансового сектора должна снова возложить на банки и хедж-фонды ответственность, вплоть до персональной ответственности руководства. Система, когда менеджер, ответственный за потери, понесенные компанией вследствие спекуляций, покидает ее с золотой кубышкой под мышкой, коррумпирует любую предпринимательскую структуру.

Несмотря на все недостатки, в колокол по капитализму звонить рано. Данному экономическому укладу свойственна невероятная гибкость. Сочетание капитализма и демократии — это самообучающаяся система. Маркс считал, что капиталистические производственные отношения ставят (причем очень быстро) стремительно развивающиеся производительные силы в жесткие рамки. Тогда, мол, на помощь новому социалистическому обществу приходит революция. Однако в реальности капитализм после каждого кризиса сбрасывал старую кожу и выходил из него помолодевшим. Потому даже критика капитализма — составная часть его успеха. Под воду ушел «реальный социализм», которому не хватало экономической динамики рынка и корректирующей силы демократии.

Даже если антикапитализм будет использовать экологическую проблему как троянского коня, он ее не решит. Прячась в старых окопах, мы даем противнику возможность объединяться, вплоть до отдельных компаний. Экономика не гомогенное тело. В ней можно встретить и тех, кто выиграл от экологической трансформации, и тех, кто проиграл, потенциальных союзников и противников, упорно отстаивающих отжившую экономическую модель. А между ними широкий спектр компаний, которые одной рукой еще отмахиваются от жестких экологических запретов, а другой уже работают над зелеными инновациями. Было бы наивно ожидать восторгов по поводу зеленой революции от угольной промышленности, нефтяных гигантов или старых монополистов — поставщиков электричества. Они боятся обесценивания своего капитала и потери рынков. Либо они перестроятся, либо постепенно уйдут. Так было на каждой ступени промышленной революции. Но во многих компаниях происходят технологические и культурные преобразования. Они ориентированы на будущее, где выбросы CO₂ будут радикально сокращены. Эту трансформацию необходимо поддерживать, а не лелеять старый образ врага. Левые по традиции ставят на государство. Это правильно в той степени, в какой разворот экономической динамики в устойчивом направлении зависит от принципиальных политических решений. Но ошибочно считать все компании врагами, на которых желательно надеть узду, перспективнее видеть в них производительную силу. Инновационные решения, новая продукция и технологии приходят не из управленческого сектора.

Уже отцы-основатели социализма существенно недооценивали гибкость капиталистического экономического уклада. А он как раз умеет превращать любой протест в инновацию.

Рабочее движение вызвало к жизни социальное государство и социальную рыночную экономику. Связанный с этим рост массовой покупательной способности оказался для капитализма омолаживающей ванной. Хотя любое социальное завоевание приходилось вырывать силой, капиталистическая экономика выигрывала от возраставшего уровня образования, укрепления здоровья и растущих доходов рабочего населения.

Антиавторитарный бунт 1968 г. послужил стимулом для индивидуализации и креативности. В экономическом аспекте он содействовал расширению спектра услуг и культурной индустрии, проложив также путь новой предпринимательской культуре, которая больше соответствует современной, основанной на знании экономике, чем иерархическому устройству. Патриархальное руководство сменила модель совместного управления, произошла децентрализация и переход к командным структурам.

Изменения в традиционном распределении гендерных ролей, уравнивание женщины в профессиональных правах дают дополнительные кадровые резервы. Баланс между трудовой деятельностью и личной жизнью, плавающий график для родителей, помощь по уходу за детьми стали уже стандартом кадровой политики.

Движения в защиту потребителей добиваются улучшения качества продуктов питания, бытовой техники и других товаров потребления. При этом друг на друга работают жесткие регулятивные инструменты (предписания, касающиеся безопасности и гигиены), обязательственное право и многоплановая информация для потребителя. Хотя ценовую конкуренцию никто не отменял, компании среднего и верхнего рыночного сегмента борются за покупателя, поставляя на рынок не более дешевые, а более качественные товары.

Экологические и правозащитные группы подвергают транснациональные концерны все более сильному давлению, требуя брать на себя больше ответственности за социальные и экологические аспекты своей деятельности. Такие фирмы, как Adidas, Nestle или Apple, сегодня уже не могут не обращать внимания на скандальные условия, в которых работают их субпоставщики. Детский труд, эксплуатация заключенных, недостойные человека условия труда невозможно скрыть, разоблачения приводят к скандалам, которые наносят ущерб репутации фирмы и представляют угрозу для оборота. То же можно сказать и о вреде, наносимом экологии и здоровью человека, например, бездумным использованием пестицидов и других опасных химикатов.

Моральное давление на рынки больше задевает компании, близкие к потребителю, чем производителей сырья, и в первую очередь западные концерны, которые должны прокладывать себе путь в демократической среде со свободными СМИ и критически настроенными НПО. И тут мы осознаем значение политической надстройки для конкретной организации капиталистического уклада: социальный и экологический прогресс возможен лишь как результат рыночной экономики в сочетании с демократией. И до введения всеобщих, свободных и равных выборов в Германской империи существовали профсоюзы и социалистические партии, полуплюралистическая пресса, некоторая свобода собраний и гражданские права, которые можно было пытаться отстаивать. В этом пространстве могла развернуться борьба за 8-часовой рабочий день, социальное страхование и политические свободы. И эта связь по-прежнему существует. Тому, кого приводят в негодование хищническое, потребительское отношение к природе и человеку на африканских рудниках, нечеловеческие условия труда в душных мастерских Азии, попрание прав на землю туземного населения Латинской Америки, придется бороться за права человека, свободу профсоюзов и прессы, независимые суды. Это самые действенные барьеры, препятствующие эксплуатации и разграблению.

«Реальный социализм» советского образца рухнул не только из-за экономической неэффективности забюрократизированного планового хозяйства. Важной причиной стало также отсутствие критики и демократических механизмов коррекции. Существует неразрывная связь между политической и экономической свободой. Функционирующая рыночная экономика предполагает правовое государство, общественную критику, равенство возможностей всех компаний и функциональную разницу между государством и экономикой. Монополии и картели, экономический непотизм, коррупция, волюнтаризм полиции, юстиции и налоговых органов, а также привилегированное положение отдельных экономических субъектов лишают рынок регулятивных возможностей. Как показывает пример Китая, в период догоняющего развития такая модель, пока она гарантирует высокие инвестиционные квоты и не душит частную инициативу, тоже может какое-то время демонстрировать высокие экономические показатели. Но в долгосрочной перспективе она ведет к неоправданному расточительству общественного ресурса. В точке, где успех зависит прежде всего от креативности и инноваций, авторитарный режим перестает функционировать. Многое свидетельствует о том, что современная экономика знаний требует не только правовой безопасности, но в перспективе не может развиваться без общественной критики, свободы слова и политического плюрализма.

Так что же мы имеем в виду, говоря «капитализм»? Капиталистический уклад, т. е. сочетание частной собственности, рынка как координирующей инстанции и соревнования как процесса оптимизации, имеет множество разновидностей, диктуемых географическими, политическими, культурными условиями, — от англосаксонской либеральной рыночной модели и социальной рыночной экономики западноевропейского образца до госконтроля в Китае и российского рентного капитализма, когда прибыль распределяется между олигархами и держателями государственной власти. Эти варианты отличаются друг от друга ролью государства, степенью равенства или неравенства, распределением частной и общественной собственности, перераспределением доходов через систему налогообложения и статусом общественного достояния[275].

Ни в одной стране не найти капитализм в чистом виде; повсюду существуют различные формы смешанной экономики, где соседствуют частный, государственный и общественный секторы. В Европе широкие сферы жизнеобеспечения находятся не в частных руках, ими руководит государство. Образование, общественная безопасность, инфраструктура финансируются из налогов и платежей; рынок не регулирует пользование этим достоянием, оно принадлежит всем. Также право на медицинское обслуживание — гражданское право. Здравоохранение, правда, находится в частных руках, но цены на медицинские услуги утверждаются коллегиально, а сами услуги оплачиваются из средств, аккумулирующихся в системе обязательного медицинского страхования. Пенсионное обеспечение большей части населения также гарантировано солидарным страхованием. Цены на энергию в значительной степени определяет администрация, а структуру энергосистемы — государство (см. главу 7 «Революция в энергетике»). Частный экономический сектор подробно регламентируют право и политические решения: трудовое право, защита от увольнения, нормативные акты, касающиеся охраны окружающей среды, обязательственное право, разного рода предписания ограничивают свободу размещения частных средств.

На самом деле во всех высокоразвитых индустриальных странах господствует примат политики, пока он не означает, что политика может волюнтаристски вмешиваться в экономику и нарушать собственную динамику рынков. Следствием абсолютного примата политики становится государственная экономика, осуществляющая тотальный контроль за предприятиями и стремящаяся лишить рынок его роли регулятивного механизма. Контролировать необходимо и внешнеэкономические связи, препятствуя оттоку капитала, что ведет к самоизоляции и обнищанию. Хотя политика обязана учитывать собственную логику рынка, она ни в коем случае не должна сдаваться ему на милость. О том, как далеко простирается сегодня государственное влияние на экономику, можно судить по государственным квотам. Они показывают, насколько велика доля ВВП, которая проходит через руки государства и социального страхования. В Западной Европе это в среднем 50 %, в Скандинавских странах чуть больше, в ФРГ — около 47 %. Из этой схемы выпадает зажиточная Швейцария (почти 35 %). Вопреки общепринятому мнению в США, на родине индивидуализма и предпринимательства, этот показатель составляет около 43 %, почти как в Европе[276].

Учитывая реальное разнообразие «капитализмов», приспособляемость и способность капитализма принимать различные формы, старинная левая дилемма между «системно имманентными» и «системно трансцендентными» реформами уводит не в ту сторону. На повестке дня стоит экологическая трансформация капитализма. Говоря о «экологической и социальной экономике», «зеленые» просто предлагают чуть более мягкую формулировку. Эта трансформация уже идет полным ходом. Подобно тому, как рабочее движение XIX–XX вв. поставило социальные преграды капитализму, сегодня экологическое движение меняет лицо капитализма. Оно пробуждает сознательность потребителя, меняет подход к потреблению, порождает новые международные договоры и конвенции, экологические инстанции, плотную сетку законов и предписаний, налоги и отчисления, идущие на экологические цели, огромное множество экологических союзов, наконец, такие политические формации, как Партия зеленых, которые подарили свое имя проекту века. Экологическая трансформация охватила и науку; помимо расширения диапазона экологических наук в узком смысле этого слова экологические темы разрабатывают и классические дисциплины, такие как инженерные и естественные науки, экономика и политология. Прочное место заняла экология в средствах массовой информации, бесчисленные образовательные учреждения распространяют экологические знания.

Эти изменения в культурной и политической сфере сказываются и на экономике. Возникают новые рынки — возобновляемых источников энергии, электромобилей, биопродуктов, энергосберегающих приборов, экологической санации зданий. Так, распространение возобновляемых источников энергии уже радикально изменило немецкий рынок электричества. Олигополия энергетических концернов ушла в прошлое. Более половины мощностей зеленого электричества находится в руках ферм и частных лиц; доля четырех крупных поставщиков энергии в Германии в 2010 г. составила всего-навсего 6,5 %. Появляются новые предпринимательские модели: справедливая торговля, экосупермаркеты, частные электростанции, каршеринг, файлообменные сети, бесплатное программное обеспечение, микрокредиты, энергетический контрактинг[277]. Расширяется некоммерческий сектор, второе дыхание получают товарищества и кооперативы. По данным Федерального министерства по охране окружающей среды, в 2011 г. число энергетических товариществ удвоилось, а за последние 10 лет увеличилось в 10 раз. Только в финансовом секторе Германии насчитывался 1121 кооперативный банк, которые имели активы на сумму 730 млрд и профицит 3 млрд евро. Такие товарищества, как правило, опираются на солидную базу финансирования и менее зависимы от банковских кредитов. С культурной и экономической точки зрения им важнее скорее устойчивое хозяйствование, нежели извлечение максимальных прибылей. Число банкротств среди подобных структур составляет всего 0,1 %. В мире сегодня почти 1 млрд человек являются членами каких-либо товариществ, в Германии — каждый четвертый, прежде всего в жилищном строительстве, финансовой и продовольственной сферах, сельском хозяйстве. В этом секторе работает 440 000 человек[278].

Ввиду роста цен на сырье, расширяющихся рынков зеленых технологий и товаров, экологической сознательности общественности и растущего внимания инвесторов к экологическим рискам компании все больше нацеливают научные исследования и опытно-конструкторские разработки на эффективность потребления ресурсов и экологическую целесообразность. Новую ориентацию сопровождает внедрение таких систем менеджмента, как экологические балансы, анализ потоков вещества и экологический аудит. Зеленые культурные перемены охватили и экономику, что можно заметить по множеству экологически ориентированных предпринимательских союзов и инициатив, премий за экологический контроль на предприятиях и зеленые инновации. Только в Немецкий рабочий союз экологического менеджмента (сокращенно B. A. U. M., в переводе с немецкого «дерево»), созданный в далеком в 1984 г., входят 550 компаний. «Фонд 2° — немецкие предприниматели за охрану климата» представляет собой инициативу председателей правлений, директоров и представителей семейных предприятий, которые осознают свою ответственность за охрану климата. Среди них такие известные люди, как председатель наблюдательного совета крупнейшего концерна розничной торговли Otto Майкл Отто, глава немецкого Telekom Рене Оберман, председатель правления Puma Йохен Зайтц.

Изменившаяся предпринимательская культура отражается и в кооперации с экологическими и правозащитными организациями, например, в деле создания совместных стандартов экологической и социально ориентированной продукции. В числе самых ярких примеров — Лесной попечительский совет (Forest Stewardship Council, FSC), первая мировая система сертификации устойчивого лесоводства и сопутствующей продукции (древесина, мебель, бумага и т. д.). Инициаторами создания этой организации в начале 1990-х гг. стали правозащитные и экологические группы, продавцы и промышленные предприятия Калифорнии. Сегодня в ней представлены и автохтонные народы, а сама организация насчитывает более 500 членов во всем мире. В 2010 г. в соответствии со стандартами FSC в мире было обработано 120 млн га леса[279]. Сходный проект — Инициатива прозрачности деятельности добывающих отраслей (Extractive Industries Transparency Initiative), где ведущие нефтяные и газовые концерны сотрудничают с правительствами, организациями гражданского общества, инвесторами и банками развития, преследуя цель сделать прозрачными финансовые потоки, в рамках нефтяных и газовых проектов направляемые в богатые ресурсами страны. Инициатива по торговой этике (Ethical Trading Initiative) и Ассоциация справедливого труда (Fair Labor Association) следят за соблюдением основных рабочих норм, установленных МОТ. Кимберлийский процесс ввел в алмазной отрасли систему сертификации необработанных алмазов, направленную на противодействие распространению «кровавых алмазов». Все эти организации не раз подвергались критике за недостаточно жесткие критерии при раздаче сертификатов. Взаимодействие компаний, ориентированных на прибыль, и экологических групп всегда тонкое дело. Но тот, кто не хочет ограничиться ролью обвинителя с чистой совестью, пусть попробует поработать в экономическом секторе. Он сделает открытие, что компании не просто машины, созданные для извлечения прибыли, а сложные образования, где работает множество людей, думающих о завтрашнем дне. Сотрудничество союзов потребителей, экологических инициатив, правозащитных организаций, профсоюзов и предприятий порождает новую форму кооперативного регулирования рынков. Оно направляет свои усилия туда, где (пока) нет консенсуса по вопросу об обязательных к исполнению супранациональных правил. Как ни несовершенен этот механизм, все же благодаря ему при принятии экономических решений постепенно начинают учитывать этические аспекты.

Наметилось интереснейшее развитие на финансовых рынках. Биржи, рейтинговые агентства, страховые компании и инвестиционные фонды играют роль сейсмографов, фиксирующих новые тенденции. Так, крупные перестраховщики уже много лет назад открыли для себя тему изменения климата. Они финансируют исследования климата, ведут просветительские проекты и инвестируют в такие объекты капитального строительства, как «Дезертек». Ни мюнхенская Ruck, ни швейцарская Swiss Re не могут просто отмахнуться от парникового эффекта: в случае урагана или наводнения с них будут взысканы громадные денежные компенсации. Любому транснациональному концерну очень важна его оценка институциональными инвесторами. С начала века при составлении рейтинга компаний все большую роль играют индикаторы устойчивости. Чтобы минимизировать риски для своих вкладчиков, пенсионные фонды говорят о фидуциарных обязанностях (fiduciary duty). Будущее предприятий во многом определяет углеродный баланс. Чем выше выбросы CO₂, чем больше содержание углерода в продукции, тем слабее позиция в процессе политического регулирования и общественных кампаниях. Угольную отрасль могут разорить, например, налоги на CO₂ или резкое лимитирование выбросов. Автомобильные концерны, не имеющие в портфеле энергосберегающих моделей, рискуют потерять китайский или калифорнийский рынок.

Самым успешным на сегодняшний момент объединением институциональных инвесторов является CDP, некоммерческая организация, основанная в 2000 г. с целью добиться большей прозрачности в том, что касается выбросов парниковых газов. Организаторами проекта движет убежденность в том, что сокращение выбросов углекислого газа повысит долгосрочную рентабельность предприятий. Раз в год CDP проводит опрос 500 крупнейших акционерных компаний относительно выбросов CO₂, климатических рисков и планов их сокращения. К этому исследованию уже подключились города[280]. В результате возникла крупнейшая в своем роде база данных. Более 655 институциональных вкладчиков поддерживают проект в качестве так называемых подписавшихся инвесторов (signatory investors). Вместе взятые, эти инвесторы управляют активами в более чем 78 трлн долларов, владея тем самым большей частью котирующихся на биржах компаний с самым крупным оборотом в мире[281]. CDP независима и финансируется множеством спонсоров, а также членскими взносами и проектами. Ежегодные отчеты выкладываются в Интернете, члены организации имеют доступ к закрытой информации. Они влияют на рейтинг той или иной компании и на инвестиционную политику вкладчиков. Под давлением CDP руководство компаний и финансовые ревизоры создают схему прозрачных отчетных стандартов в отношении климатических рисков.

Можно отмахнуться от всех этих инициатив как от потемкинских фасадов, за которыми скрывается старый грязный капитализм. Это касается в первую очередь Германии с ее укоренившейся антикапиталистической традицией, как левого, так и правого толка. А нередко в критике greenwashing содержится и рациональное зерно. И все-таки несправедливо подозревать большинство компаний в том, что экология для них маркетинговый трюк, за которым стоят не столько знания, сколько невежество. Нельзя не видеть, что компании сегодня готовы обсуждать вопросы, имеющие общественное значение, что экологические реалии глубоко проникли в их структуры. Компании, не заинтересованные в решении экологических вопросов, рискуют своим моральным капиталом и подвергают себя опасности не попасть на рынки будущего.

Хотите провести отпуск в чужом городе, но не намерены селиться в гостинице? Нет проблем — найдите такого же человека и поменяйтесь на время квартирами. Новый тренд, который находит сегодня сторонников во всем мире, называется collaborative consumption, или совместное потребление[282].

Интернет делает это возможным: файлообменные сети помогают быстро и просто найти того, у кого есть то, что нужно вам. С распространением дигитальных схем обмена, найма и проката возникают новые формы деловых отношений, основывающихся на доверии: доверии, что партнер по сделке не повредит вашу собственность и не обведет вас вокруг пальца, хотя вы ни разу не виделись. Как из-под земли растут все новые интернет-компании и некоммерческие инициативы, задача которых свести тех, кто хочет обмениваться, делиться или дарить. Журнал Time Magazine даже назвал эту новую форму потребления в числе десяти, которые изменят мир.

Идея совместного пользования не нова: совместная аренда квартир, покупка транспортных средств на паях, совместное пользование сельскохозяйственным оборудованием, библиотеки, прачечные самообслуживания, практика многократного использования товаров — все они основываются на идее совместного пользования вещами. Да и магазины секонд-хенда тоже один из вариантов обмена. Подобные практики сокращают потребление дефицитных ресурсов. Возьмем в качестве примера обычную дрель: в среднем она эксплуатируется всего 45 часов. Но дрель может работать до 300 часов. Таким образом, если ею пользуются несколько человек, она может заменить 5–6 устройств. Это экономит деньги, сырье, энергию. А единственное, что требуется, — забрать дрель у партнера. Чем больше пользователей в системе, чем больше в ней дрелей, тем выше шанс получить инструмент именно тогда, когда он вам нужен. Коммерческий вариант подобной схемы — аренда машины. До сих пор такие формы пользования были скорее сегментарными. Многих отпугивала сложность аренды и обмена, свою лепту внесло и обилие дешевых товаров. С появлением виртуальных файлообменных сетей идея совместного пользования получила новый толчок. Сеть «Круговорот одежды» была создана тремя студентами в 2009 г. Через три года в ней состояло уже 380 000 членов (в основном молодых женщин), которые покупали, обменивались или просто дарили ношеную одежду. В проект, который поможет одеться по моде и одновременно создать собственный стиль, заложено скептическое отношение к потреблению (это называется «стильная борьба с расточительством») вместо того чтобы покупать одежду в магазине, женщина может подобрать себе гардероб, имея широкий выбор[283]. Помимо чистого обмена товарами «Круговорот одежды» выполняет еще и функции социальной сети, где можно обменяться хорошими советами и обсудить волнующие вопросы.

Пионером новой культуры считается выпускница Гарварда Рэчел Ботсмен, написавшая книгу «То, что мое, твое». То, что в eBay называется «Раз, два, три — мое!», здесь превращается в лозунг «Сегодня мое, завтра твое». Культура обмена позволяет потреблять с чистой совестью: то, что вам больше не нужно или перестало нравиться, переходит другим. В популяризации главную роль играет Интернет. Сеть построена по принципу обмена информацией, текстами, музыкой, как в коммерческой, так и в некоммерческой форме. С появлением информационных и коммуникативных технологий трансакционные издержки значительно понизились, а предложение повысилось на несколько порядков. По данным портала meshit, сегодня к системе совместного пользования подключились 7377 компаний из 136 стран[284].

Каршеринг, т. е. пользование по необходимости совместным парком средств передвижения, из незначительных групп превратился в процветающую отрасль, в работе которой участвуют и железные дороги Германии, и крупные автомобильные концерны. Последний тренд называется «car2go»: при необходимости вы при помощи смартфона находите свободную машину, открываете ее электронным ключом, набираете свой личный PIN-код и едете, а добравшись до места, просто оставляете — пользоваться, вместо того чтобы владеть. Стоимость пользования вычисляется с точностью до минуты и списывается со счета. По такой же схеме можно пользоваться и электровелосипедами, и мотороллерами. За полгода существования парк «car2go» при Daimler составил 1200 машин, число клиентов — 25 000 человек. Подобные услуги предоставляют и другие фирмы. Таким образом, автомобильные концерны из продавцов машин превращаются в фирмы по оказанию услуг в передвижении. Звучит немножко как музыка будущего, но вполне соответствует усиливающейся среди юных горожан тенденции: машина уже не символ статуса, который непременно нужно иметь. Ее используют когда нужно, а вообще-то ездят на велосипеде или метро.

Концепция «пользоваться, вместо того чтобы владеть» применяется и в отношениях между компаниями и клиентами. Широкое применение нашел лизинг: за определенную плату клиентам на определенный срок предоставляется право пользования офисами, машинами, крупногабаритной техникой, телефонными сетями, компьютерами, медицинским оборудованием. В этот период пользователи несут ответственность за сохранность и техническое обслуживание помещений и техники. После этого сданные напрокат объекты возвращаются к производителю (или прокатной компании). Преимущество в том, что производитель или прокатчик несут ответственность весь срок эксплуатации объекта и заинтересованы в создании как можно более долговечной, подлежащей ремонту и вторичной переработке продукции. Это вступает в противоречие с культурой одноразового пользования дешевыми товарами и обеспечивает более эффективное потребление ресурсов. С недавних пор предлагают даже «химический лизинг». Клиент платит не за материалы, а за услуги, например за покраску автомобильного кузова или чистку и пропитку тканей. Затем использованные материалы принимаются назад и подвергаются вторичной переработке. Тем самым интерес продавца переключается с максимального объема проданных химикатов на максимально экономный подход. Согласно данным Института перспективных технологических исследований (Institute for Prospective Technological Studies), потенциал оборота химического лизинга в Евросоюзе составляет 77 млрд евро, это 14 % оборота европейской химической отрасли[285].

Эффективный экономический порядок усиливает принцип ответственности[286]. Он действует на всех уровнях — от потребителя, который ежедневно должен принимать множество бытовых решений, до крупных концернов, перед которыми встают вопросы о вложении огромных средств. Децентрализованные рынки превосходят плановое хозяйство, поскольку не снимают ответственности ни с потребителя, ни с предпринимателя. Тот, кто находит систему самоорганизации правильной, должен принимать и рынок. По сути это децентрализованная система управления. Она основывается на взаимодействии бесчисленных производителей и потребителей, способности, предпочтения и оценки которых отражаются в спросе и предложении. Ценообразование сокращает поток информации и множество свойств до квантитативного уровня, тем самым делая цены сравнимыми. Никакая плановая экономика не может соперничать со сложностью и элегантностью рынков. Правда, последние связаны с предпосылками, которые они не могут обеспечить своими силами. Сюда относится экологическая база всякого хозяйствования (земля, воздух, вода и благоприятный для человека климат), но также целый ряд общественных условий: действующее право, принцип ненасилия, высокообразованная рабочая сила, современная инфраструктура, стабильная финансовая система, прозрачность рынка, свободный поток информации и равные шансы конкурентов. Поэтому предпосылкой существования функционирующих рынков являет функционирующее государство. Едва ли найдется предприятие, которое бы охотно платило налоги, но их деятельность немыслима без дееспособного государства. Скандинавская модель демонстрирует, что высокая доля частного сектора может быть даже полезна, если налоговые поступления не расточаются, а вкладываются в хорошо организованный общественный сектор услуг.

Экологические перемены, подобные изменению климата, занимают десятилетия. Редкая компания оперирует такими сроками. Их горизонт определяется периодом, за который должны окупиться инвестиции. Если сроки для окупаемости вложений (return on investment) сокращаются, сужается и горизонт предпринимательского взгляда: краткосрочные доходы становятся важнее долгосрочного видения. Тот факт, что в случае сохранения нынешнего политического курса к концу столетия температура земной поверхности может повыситься на 4–6 °C, для многих компаний является важной для принятия решений информацией. Они уточняют связанные с этим риски и озираются в поисках новых сфер деятельности. Но насколько быстро осуществится переход к экологическим технологиям, в решающей степени зависит от политических условий. Пока инновационные процессы и производство не окупаются (или окупаются очень медленно), компании связаны по рукам и ногам. Поэтому очень важно, чтобы выгоды для промышленности максимально совпадали с выгодами национальной экономики. Это и есть поле деятельности для экологической структурной политики.

Политолог Клаус Леггеви проводит тонкое различие между пределами роста и пределами для роста[287]. Разница тут больше, чем может показаться на первый взгляд: что мы должны ограничивать — рост экономики или природопользование? Встает вопрос о концепции рамок экологической безопасности. Она задает индикаторы устойчивого роста, опирающиеся на максимально допустимые нагрузки на биосферу. Сюда относятся верхние пределы выбросов парниковых газов, целевой план сокращения землепользования, повышение энергоэффективности, а также вторичное использование сырья. Как лучше достигнуть этих целей, пусть решится в ходе соревнования. В понимании ордолиберализма[288] эту установку можно назвать рамками экологической экономики. Она нацелена на то, чтобы направить экономическую динамику в устойчивое русло и даже ускорить ее: переход к углеродно нейтральному способу производства требует больше инноваций и предпринимательского духа в лучшем смысле этого слова.

Задача государства не в том, чтобы тормозить экологические структурные перемены с оглядкой на сильные отрасли и производителей, а в том, чтобы руководить этим процессом так, дабы он протекал в социально приемлемых рамках. Субсидии старым отраслям контрпродуктивны, если они ограничиваются консервированием отживших технологий и продукции. Господдержка экономики должна стать прежде всего поддержкой инноваций. Льготные условия налогообложения программ научных исследований и опытно-конструкторских разработок в краткосрочной перспективе приведут к снижению налоговых поступлений, но в долгосрочной перспективе окупятся. Чем сильнее надежды инвесторов и предпринимателей на то, что будущее экономики за устойчивыми технологиями, продукцией и различными видами услуг, тем больше инвестиций будет привлечено в эти сферы. Поэтому политика должна посылать ясные сигналы рынку о том, что в долгосрочной перспективе приемлемы только экологические решения. Речь идет о стабильных условиях для инвестиций, которые окупаются за длительный период. Инвестиционная безопасность до сих пор была серьезным преимуществом немецкого Закона о возобновляемых источниках энергии по сравнению со скачкообразной политикой льгот в США, где конгресс должен каждый год принимать решение о продлении налоговых льгот (tax credits) для строительства солнечных и ветровых электростанций. Мы не вправе просто так отдать это преимущество.

Вместо того чтобы выдумывать все новые уловки, как лучше сдерживать, регламентировать и управлять компаниями, нам нужно превратить их в союзников и даже в «авангард, которому предстоит решать возникающие экологические проблемы»[289]. Это, правда, предполагает, что мы будем видеть в них не принципиальных противников экологической политики, а потенциальных субъектов экологической революции. Компании — это средоточие компетенции и стимул инноваций. Чтобы они могли играть эту роль, рынки должны обеспечивать выгоду инвестиций в эффективность ресурсопотребления и продуманные экологические решения. Для этого имеется целый набор инструментов, которые можно комбинировать: налог на ресурсы, выплаты за выбросы, урезание и удорожание права на выбросы CO₂, повышающиеся стандарты эффективности транспорта, зданий и техники, новое устойчивое направление исследований и развития инфраструктуры, финансовая поддержка пилотных проектов и создания экспериментального оборудования, расширение круга обязанностей компаний, а также экологический аспект при совершении государственных закупок.

Высокие экологические стандарты поначалу связаны с повышением расходов. Поэтому они, как правило, не встречают особого восторга у промышленников. Особенно громко бьют в набат энерго- и ресурсоемкие предприятия, напоминая об огромном неравенстве конкурентов. Опыт ФРГ, однако, показывает, что в долгосрочной перспективе амбициозные планы усиливают конкурентоспособность индустрии, способствуя внедрению инновационных способов производства, понижая затраты на утилизацию отходов и в конечном итоге принося качественно новые прибыли на мировом рынке. Роль экологического лидера окупается и с точки зрения национальной экономики. Чистый воздух понижает расходы на медицинское обслуживание, а широкое использование возобновляемых источников энергии сокращает расходы на импорт нефти, газа и угля, наращивая темпы отечественного производства. Английский экономист Николас Стерн показал, что в мировом масштабе превентивная охрана климата окупается уже в среднесрочной перспективе: чем позже начинают сокращать выбросы парниковых газов, тем больше потерь несет мировая экономика. Бездействие — самая дорогостоящая тактика. Инвестиции в альтернативные источники энергии, эффективность ресурсопотребления и экологические технологии укрепляют основу устойчивого роста[290].

Экологическая политика нуждается в правовых рамках, которые обеспечили бы долгосрочную государственную стратегию в деле достижения устойчивости, независимую от непрочных правительственных коалиций. В фискальной политике этот эффект был достигнут благодаря закреплению «долгового тормоза» в Конституции, который обязал парламенты и правительства составлять сбалансированные бюджеты. В экологической сфере подобного инструмента пока не создано. В действующий поныне закон 1967 г. о стабильности и росте ориентиром заложен «волшебный четырехугольник»: рост экономики, высокая занятость, низкий уровень инфляции и внешнеэкономическое равновесие. Эти цели разумны, но у них есть изъян: они совершенно не учитывают экологическое измерение. В законе также четко не оговорено общественное участие, ослаблен и аспект социального равенства/неравенства. Реформа этого закона в духе времени давно назрела. Она должна сообразовываться прежде всего с экономическим, социальным и экологическим направлениями устойчивого развития и стать краеугольным камнем политики избранного осенью 2012 г. федерального правительства[291].

Одно из условий эффективности рынка, которые должно соблюдать правительство в своем качестве «идеального совокупного капиталиста», заключается в прозрачности информации о продукции и неискаженных ценах, призванной отражать реальную стоимость товаров и услуг. И то и другое сегодня хромает. Чтобы предоставить потребителю полную свободу выбора, необходимо обязать производителей предоставлять более полную информацию. Так, должны стать обязательными числовые характеристики энергоэффективности для всех электрических приборов, как это уже принято для бытовой техники. Также максимально прозрачным должен стать климатический и социальный баланс продукции. Проще всего это сделать, введя сертификаты, предоставляющие информацию об экологическом качестве и социальных аспектах производства. Сюда относятся условия труда, принятые МОТ. По футбольному мячу трудно определить, что он был изготовлен в китайском исправительно-трудовом лагере. Если импортеры будут обязаны предоставлять информацию о происхождении товара, многие потребители будут руководствоваться не только ценой, но и совестью. По крайней мере они должны приобретать товары, имея о них полную информацию (справедливая торговля, биосертификат, возможность вторичной переработки).

Но сами цены еще важнее информации, касающейся производства. Чтобы выполнять регулирующую функцию, рыночные цены должны всесторонне отражать стоимость товара. Если предприятие использует атмосферу в качестве бесплатного склада для выбросов CO₂, это ведет к избыточному потреблению ископаемого сырья. Если тарифы на дальние грузоперевозки отражают лишь мизерную долю прямых и косвенных экологических затрат, экономика начинает злоупотреблять транспортом. Поэтому в зеленом движении уже давно прозвучало требование: «цены обязаны говорить экологическую правду». Политика не должна определять цены, но она может повысить стоимость природопользования налогами и платежами, дав тем самым сигнал ценообразованию. Поскольку в первую очередь речь идет не о повышении доходов, а о регулировании, в порядке компенсации можно понизить подоходный налог или социальные отчисления. В основе «экологической налоговой реформы» лежит именно эта идея[292]. Она преследует цель повысить экономическую привлекательность более эффективного ресурсопотребления и тем самым направить инновационное соревнование в экологическое русло.

Последние годы производительность труда в среднем росла значительно быстрее, чем продуктивность сырья. Одна из причин — соотношение между стоимостью труда и цен на природные ресурсы. Природа не выставляет счета и не заключает договоры по тарифам. Это приводит к постоянной недооценке стоимости природных ресурсов (земли, воздуха, воды, леса, морской рыбы и т. д.). Мы платим не за их регенерацию, а расходуем средства исключительно на то, чтобы сделать их экономически рентабельными. Система налогов и платежей еще больше усиливает диспропорцию цен на ресурсы и труд. В Германии доходы государства на 60 % формируются за счет налогов и отчислений с заработной платы. Поэтому они такие высокие. Чтобы выправить ситуацию, была нарушена основа паритетного финансирования социального страхования в пользу работодателя. Тем самым груз выплат, упавший на плечи наемного работника, резко возрос. Экономически такая система нерациональна. Она затрудняет доступ к рынку прежде всего работникам низкой квалификации и облегчает бессистемные рабочие отношения. При этом из всех государственных доходов доля налогов и платежей, идущих на охрану окружающей среды и понижение ресурсопотребления, составляют немногим более 5 %. Многочисленные налоговые льготы и субсидии только усиливают это несоответствие, оказывая контрпродуктивное экологическое воздействие. Сюда относятся субсидии в сфере угледобывающей промышленности, налоговые льготы для лиц, пользующихся собственным транспортом для поездок на работу, освобождение от налогов авиабензина, налоговые послабления для мощных служебных автомобилей. Если мы из-за растущих цен на энергию не хотим повышать экологические налоги, для начала нужно хотя бы отменить вышеперечисленные льготы. Половину дополнительных поступлений можно использовать для покрытия долгов, другую половину вложить в инвестиции.

Нажав на «долговой тормоз», страны еврозоны, чтобы поставить предел наращиванию долгов, добровольно надели кандалы. Обязательства в отношении финансовой устойчивости нужно перенести и в область устойчивости экологической. Что такое «экологический долговой тормоз»? Общей формулы для устойчивого использования природного капитала, разумеется, не существует. Но каждую частную экологическую проблему вполне можно попытаться решить, в том числе и при помощи лимитов. Это в первую очередь касается изменения климата. Поскольку глобальное потепление связано с накоплением в атмосфере парниковых газов, можно определить будущую верхнюю границу выбросов, которую в интересах стабильности жизненных основ нельзя будет нарушать. Сложность в том, чтобы сначала прийти к согласию по данным показателям, а на следующем этапе приблизительно распределить их на 200 стран. В этом вопросе климатическая политика пока не добилась особых успехов. Подписание обязательного к исполнению соглашения, которое предусматривало бы как резкие сокращения выбросов для стран ОЭСР, так и устанавливало бы их верхний предел для развивающихся стран, по-прежнему представляется главным действующим лицам угрозой росту. В подобной трактовке они, к сожалению, единодушны с теми критиками роста, которые ратуют за сокращение экономики, считая его единственным выходом из глобального экологического кризиса. Тем важнее разорвать всестороннюю взаимозависимость между ростом экономики и выбросами CO₂, что тоже поможет проложить путь к заключению глобального климатического договора.

Можно продолжить аналогию с финансовой политикой: нужны ли нам новые независимые инстанции в качестве гарантов экологической стабильности, подобные центральным банкам, этим стражам денежной стабильности? Центробанки, по крайней мере в идеале, недоступны для прямого вмешательства парламентов и правительств. Их руководство не избирается, а назначается. Они не входят в систему представительной демократии. С этим недостатком приходится мириться, чтобы иметь противовес латентному наращиванию долгов со стороны политики. Независимость центробанков призвана мешать правительствам запускать печатный станок по любому поводу. Если перенести этот принцип на стабильность климата, спрашивается, какие институциональные меры могут предотвратить непрерывный рост выбросов CO₂. Может, ответ на этот вопрос лежит в создании международного климатического банка, стража климатической стабильности? Чтобы не допустить перегрева земной поверхности, ему по аналогии с обычными банками будет предоставлено исключительное право выдавать и при необходимости сокращать лицензии на выбросы CO₂[293]. Такой климатический банк, или климатическое агентство, мог бы действовать как институт, ответственный за выполнение климатического договора, что предполагает политическое единодушие сообщества государств по вопросу о договоре и modus operandi. Однако не стоит строить иллюзий по поводу его независимости: трудно себе представить, что страны добровольно согласятся, чтобы столь важный вопрос решала инстанция, на которую они не имеют никакого влияния. Для выполнения консультативных функций можно было бы привлечь неправительственные организации, ученых, других акторов, что уже практикуется в деятельности различных институтов ООН.

В том же русле лежит и предложение о создании международного морского ведомства, которое могло бы распределять права на отлов рыбы и регламентировать использование морских ресурсов, дабы предотвратить разграбление Мирового океана. Его основой может послужить Конвенция ООН по морскому праву, главной идеей которой также является мысль об общем наследии человечества. Конвенция позволила создать международные институты, призванные добиваться ее соблюдения и регулировать споры: Международный трибунал по морскому праву, Международный орган по морскому дну, Комиссия по границам континентального шельфа.

В ближайшем будущем ареной борьбы между охраной общего мирового наследия и охотой за сырьем станет Арктика. По данным Геологической службы США (United States Geological Survey), в районе Северного полюса находится до 30 % общемировых запасов газа и около 13 % неразведанных запасов нефти. Предположительно около 80 % залегает на дне Северного Ледовитого океана[294]. Охота за арктическими сокровищами уже началась. Ее условия облегчает повышение температуры, благодаря которому лед по краям океана тает, по крайней мере в летний период. Освобождается морской путь между Северной Европой, северо-восточным побережьем Америки и Азией. Время для заключения всеобщей охранной конвенции по аналогии с Договором по Антарктике, по всей видимости, уже упущено. В Договоре по Антарктике, подписанном еще в 1959 г., сопредельные государства отказались от территориальных претензий на Антарктику, необитаемые земли между 60-й и 90-й широтой были открыты для международных исследований и освобождены от военного присутствия. Вступивший в силу в 1991 г. Протокол по охране окружающей среды к Договору об Антарктике (Мадридский протокол) подтверждает ее статус природного заповедника и запрещает добычу там полезных ископаемых[295]. Такое глобальное соглашение в отношении Северного полюса, очевидно, заключить не удастся, поскольку сопредельные страны — Россия, США, Канада, Скандинавские страны, Исландия — уже почуяли запах крови. Ближайшей целью должна стать международная конвенция, которая ограничила бы добычу полезных ископаемых, определила стандарты безопасности, выработала правила устойчивого пользования и гарантировала международный мониторинг. Подобный свод правил позволил бы также предотвратить угрозу милитаризации региона. Первые признаки гонки вооружений уже налицо. На сегодня существует только Арктический совет, мало к чему обязывающий координационный форум сопредельных государств. Этого явно недостаточно, чтобы сохранить такую хрупкую экологическую систему, как Арктика, манящую ископаемыми сокровищами и прибылями. Первым шагом к международному урегулированию могла бы стать разработка совместной политики по Арктике усилиями Евросоюза с привлечением Норвегии и Исландии[296].

Так или иначе, вызовы XXI в. требуют подняться на новую ступень глобальной кооперации и транснациональных институтов. Речь идет об охране global commons, без которых немыслима человеческая цивилизация: Мирового океана как определяющего фактора в глобальном процессе круговорота веществ и ценного источника протеина, коренных лесов как зеленых легких планеты и сокровищницы эволюции, атмосферы как защитницы и посредницы между Землей и Вселенной. Поскольку они никому не принадлежат, до сих пор их и охраняли очень слабо. Они служили исключительно источником сырья и складом вредных веществ. Стабилизация экосферы в значительной мере зависит от того, удастся ли в ближайшие годы установить прочный режим, охраняющий общее достояние от расхищения и допускающий его устойчивую репродукцию. Для этого национальному эгоизму нужно предпочесть интернациональную кооперацию, а также обязательные к исполнению конвенции и механизмы, способные контролировать их соблюдение.

Переход к устойчивому экономическому укладу требует повышения темпа инноваций и инвестиций. Это касается как частного, так и государственного сектора. Экологическая трансформация означает масштабную перестройку промышленного аппарата и общественной инфраструктуры, сравнимой с большими скачками модернизации конца XIX в. и послевоенных лет. Возьмем некоторые отрасли народного хозяйства и попытаемся наглядно представить себе масштаб перестройки: чтобы хоть в какой-то степени перевести транспорт с асфальта на рельсы, нужно по меньшей мере удвоить протяженность железных дорог. Сюда же нужно прибавить инвестиции в пригородное сообщение, чтобы разгрузить города от автомобильных потоков. Чтобы к середине столетия максимально повысить энергоэффективность зданий, темпы модернизации старых зданий должны составлять 2 % в год. Энергетическая революция предполагает гигантские инвестиции и в создание сети возобновляемых источников энергии, включающей высокоэффективные газовые электростанции и аккумуляторы электроэнергии. Необходимо наладить национальную и европейскую электросети. Экономика нулевых отходов предполагает повсеместную вторичную переработку. Необходимо как можно скорее наладить производство биотоплива второго поколения для авиации. Переход на электромобили предполагает наличие технологических возможностей создания мощных аккумуляторных батарей и масштабную перестройку автомобильной отрасли. В целях повышения энергоэффективности необходимы постоянные инвестиции в жилищное строительство, оборудование и производство. В химической промышленности предстоит замена нефти и газа воспроизводимым сырьем. Биотехнологии совершают революцию в производственных технологиях. В сельском хозяйстве возникают агропромышленные центры, объединяющие растениеводство, скотоводство, переработку и производство биогаза. Высокотехнологичные городские фермы обеспечивают округу овощами и фруктами. Благодаря информационным и коммуникативным технологиям материальный мир становится единым целым.

Все это требует масштабных инвестиций в научные исследования и опытно-конструкторские разработки, а также в обновление основного капитала. Чтобы в Германии сократить выбросы CO₂ на 85 %, в одном энергетическом секторе нужно к 2050 г. увеличить инвестиции предположительно на 500 млрд евро. 300 млрд потребуется только для энергетической санации зданий. Еще две статьи расходов — железнодорожная инфраструктура и электрические средства сообщения. Отметим, что речь идет лишь о дополнительных инвестициях по сравнению с business as usual, предполагающим сокращение выбросов CO₂ на 62 %[297]. Повышение энергоэффективности и более широкое использование возобновляемых источников энергии связаны с высокими первоначальными капиталовложениями, которые вследствие отказа от импорта энергии и уменьшения эксплуатационных расходов со временем окупятся. Согласно сценарию энергетической революции, разработанному по поручению Всемирного Фонда дикой природы, к 2044 г. экономия превысит дополнительные затраты[298]. В странах ОЭСР в 2011 г. только импорт нефти достиг невиданного 1 трлн долларов. Если прибавить сюда импорт газа и угля, видно, какой мощный потенциал можно направить в отечественные инвестиции и рабочие места. В 2010 г. в ФРГ благодаря расширению сети возобновляемых источников энергии импорт уже сократился на 7,4 млрд евро[299].

В растущей экономике средства для дополнительных инвестиций можно черпать из текущих доходов. В стагнирующей же и тем более сокращающейся экономике повышение инвестиций требует радикального сокращения частных и государственных потребительских расходов. В стареющем обществе с высоким спросом на социальные услуги это с политической точки зрения едва ли осуществимо. Рост же инвестиций ведет к повышению занятости, спроса и оборота, стимулирующих экономический рост. Это видно по тому, насколько сильно связаны инвестиционные квоты и темпы экономического роста. Зеленый рост — в значительной степени результат высоких (а по сравнению с днем сегодняшним растущих) инвестиций и более высокой скорости инноваций. «Green growth означает такое изменение направления роста экономики, при котором необходимые для этого инвестиции ускоряют рост и повышают занятость»[300]. Специалист по экономике окружающей среды Карло Йегер полагает, что, дабы осуществить экологическую трансформацию, в ближайшие десятилетия необходимо повысить чистые инвестиции с 5 до почти 8 % национального дохода. Повышение инвестиционных квот на 50 % значительно ускорит экономический рост и в богатых странах — США, Германии, Японии.

Где можно и нужно брать средства для дополнительных инвестиций? Наращивание долгов, по крайней мере государственных, заказано. Единодушно принятый «долговой тормоз» резко ограничивает возможности правительства в этом направлении. Не позднее 2020 г. земли ФРГ обязаны будут утверждать сбалансированный бюджет. Всем придется в будущем вкладывать в продуктивные инвестиции более высокую долю национального дохода: «Поскольку чистые инвестиции в значительной мере финансируются из налогов на имущество, необходимо также повысить долю налогов на имущество, которая пойдет в продуктивные инвестиции»[301]. Проценты, дивиденды и прочие доходы от капитала составляют примерно 30 % национального дохода, из них лишь шестая часть вкладывается в новые инвестиции. Удачным примером мобилизации частных инвестиций стал Закон о возобновляемых источниках энергии, превративший миллионы граждан в совладельцев. Налоговые льготы на инвестиции, направляемые в научные исследования и опытно-конструкторские разработки, также могут способствовать решению вопроса. Еще одна возможность — повышение налогов на высокие доходы и имущество, что обеспечит инвестиции в образование, науку и экологические инновации. Привлечение «богатых» — это не просто вопрос справедливого распределения, но и усиление потенциала инноваций и роста, поскольку дополнительные доходы пойдут на продуктивные инвестиции.

В-третьих, бюджетная политика как федерального, так и земельных правительств должна иметь ясные приоритеты относительно инвестиций будущего. Преимущество по сравнению с трансфертными платежами должны иметь образование, наука и модернизация. Может, кому-то это покажется бессердечностью, но это единственная возможность и в будущем финансировать социальное государство с учетом демографических перемен.

Европейские государства выберутся из долгового капкана только при условии, если порядок выплат совпадет с устойчивым ростом экономики. Консолидация и инвестиции — две стороны одной медали. Наш континент по-прежнему имеет все предпосылки не проиграть в мировом инновационном соревновании: промышленная компетенция, инновационно ориентированные компании, плотная сеть университетов и исследовательских центров, потенциал квалифицированной рабочей силы. Чего не хватает, так это масштабных общеевропейских проектов, которые могли бы стать катализатором зеленой индустриальной революции: создание транснациональной электросети, которая станет нервной системой комплекса возобновляемых источников энергии на пространстве от Скандинавии до Северной Африки; модернизация европейского железнодорожного сообщения; общеевропейская инициатива в поддержку создания электрических средств сообщения; европейские исследовательские программы по разработке ключевых экологических технологий.

ФРГ может стать пионером на этом пути. Отказавшись от атома, мы сделали принципиально важный шаг, который ускорит создание энергоэффективного общества солярной энергии. Другие промышленные страны внимательно смотрят, как у нас это получится. Нельзя возвращаться к жизни, где царят отказ, запреты и жесткая борьба за распределение. Мир, в котором 9 млрд человек в соответствии со своими социокультурными запросами будут самостоятельно определять, как им жить, возможен. Если Европа в будущем не хочет стать музеем под открытым небом, она должна оказаться в авангарде экологического Модерна.