Врата рая и ада одновременно, если такое возможно, разверзлись для Джудит Рейли коротким объявлением в «Таймс». В американских газетах рекламные предложения обычно помещаются в разделе «КУПЛЯ-ПРОДАЖА». В лондонской «Таймс» этот раздел, пестрящий самыми разнообразными — от каменщика до пэра — объявлениями, входил в рубрику «РАЗЫСКИВАЮТСЯ».[1] Несмотря на стремительные перемены, происшедшие за минувшие два тысячелетия — всего год назад, в 1911-м, Чарльз Ф. Кеттеринг создал свой первый самодвижущийся экипаж, — общество не менее быстро продвигалось к сомнительным преимуществам равноправия, когда юные девушки, одинокие и самостоятельные, могли без боязни и колебаний отвечать на персональные объявления или предложения работы, помещенные на степенных и официальных страницах «Таймс».

Объявление, как и сама газета, отличалось сдержанностью и крайней официальностью тона:

В нынешнем положении Джудит эти несколько строк были подобны божественному посланию, пусть и косвенно, но подтверждающих справедливость и незыблемость мироустройства. Говоря проще, перед Джудит Рейли высилась проблема просто катастрофических размеров: остаться одной, без средств к существованию в огромном Лондоне — «на мели», как говорят горожане. И все лишь потому, что театральная труппа, известная под названием «Геннези’с Опера», неожиданно обанкротилась и развалилась в первую же неделю представлений в Вест-Энде.[2] Джарвис Геннези, антрепренер Барнумского Колизея[3], не нашел ничего лучшего, как привезти на Британские острова команду американских актеров и актрис в неплохой в общем-то пьесе «Последняя дуэль любви». По причинам, которые и на смертном одре остались непостижимыми для Геннези, приторная мелодрама нисколько не встряхнула лондонскую публику. Ни завзятые поклонники «Мюзик-холла»[4], ни среднее сословие добропорядочных британцев не пожелали сопереживать героям милой пасторали, столь любимой и почитаемой на сценах Америки. Джарвис Геннези, вложивший все свое состояние — до последнего доллара — в это предприятие, сполна испил унизительной горечи поражения. «Геннези’с Опера» сошла с подмостков, и труппа разочарованных и голодных лицедеев вместе с рабочими сцены была вынуждена зализывать свои раны на борту судна, идущего обратно в Нью-Йорк.

Джудит Рейли намеревалась вернуться вместе со всеми, однако в последнюю минуту под влиянием какого-то неодолимого, смутного чувства решила остаться. Даже перспектива блистательной карьеры — надежда, которой она жила с тех пор, как в первый раз увидела неподражаемую Мод Адамс в «Маленьком священнике» Барри, поставленном в Королевской опере на Бродвее; волнующее ожидание, когда уютные, хотя и по-тюремному строгие стены приюта в Рутледже распахнулись перед ней в мир, — все осталось в прошлом, и Джудит без колебания сделала свой выбор. Профессия актрисы была окутана романтической дымкой: перевоплощение в другой образ, иную жизнь — даже в скоротечные часы на сцене — действовало завораживающе. К счастью, она обладала талантом воспринимать и переживать придуманный мир. Но мир внутри вмещал еще большее богатство: именно его темная глубина побудила Джудит остаться, несмотря на возвращение домой ее друзей и подруг. Корнелия Рейган предлагала взять на себя ношу дорожных расходов, благодаря полученному от родителей переводу, однако Джудит вежливо отклонила помощь и белоснежным платком, словно флагом капитуляции, взмахнула на прощание судну, увозившему труппу от Саутгемптонского пирса. Перегнувшись через пароходные поручни, Джарвис Геннези послал ей воздушный поцелуй, и это была их последняя встреча. В девять лет, когда родители погибли в железнодорожной катастрофе, Джудит осталась сиротой. Театральное крушение в Лондоне отняло у нее добрейшего Геннези, заботливого, хотя порой и ворчливого, по-отцовски снисходительного.

И все же жизнь продолжалась. Двадцать один год — едва ли тот возраст, когда люди теряют надежду. Англо-шотландская кровь с бурлением разносила по телу живительные соки; свежий морской воздух приятно пьянил грудь; огромные глаза смотрели в мир, как может смотреть сама молодость. Потомки клана Рейли не признавали безвыходных положений, и Джудит с детства усвоила эту истину.

Ей не пришлось долго ждать, чтобы ощутить вкус новообретенной свободы. Объявление в «Таймс» появилось уже на следующее утро после поспешного отступления «Геннези’с Опера». Пребывание Джудит в меблированных комнатах «Слокам-хауза», где Джарвис Геннези разместил свою труппу, истекало в полдень следующего дня. И хотя миссис Слокам, полная, добродушная владелица дома, не торопилась с выселением американской гостьи, Джудит не желала принимать авансы, которые не имела средств оплатить. В счастливом стечении обстоятельств утренний номер «Таймс» казался ниспосланным самим Господом Богом.

С приближением часа, указанного в объявлении, росло волнение; Джудит охватывал необъяснимый трепет при мысли о предстоящей встрече. До сих пор она не рассматривала актерское искусство как работу. Скорее, это была игра — пусть и серьезное, но увлечение. Теперь, после развала труппы, исторические изыскания выглядели как никогда привлекательными и интересными, ибо, после театра, английская старина была второй серьезной привязанностью Джудит. По правде говоря, все началось в тот день, когда отец за обедом полушутя-полусерьезно заметил: «Ты можешь гордиться своей родословной, малышка. В наших жилах течет кровь самого сэра Уолтера[5], и пусть кто-нибудь посмеет пренебрежительно отозваться о твоих предках! Рейли не то имя, которое может достаться кому угодно…»

Как смеялась тогда ее мать! Однако слова отца были правдой. Несмотря на незавидное положение, Александр Рейли, простой фабричный рабочий, действительно приходился потомком сэру Уолтеру Рейли. Минули годы, сменились поколения, но факт оставался фактом. Знатный вельможа шестнадцатого столетия принадлежал истории семьи Рейли. В доме, где росла Джудит, это родство было одиннадцатой библейской заповедью. Со временем у нее не однажды появлялась возможность убедиться в правоте отца, и с каждым разом все отчетливее представал образ сэра Уолтера, а вместе с ним — английская история, шагавшая рука об руку с человеком, который сумел составить свою репутацию галантным жестом перед легендарной королевой. Однако сэр Уолтер был больше чем дворцовый фаворит, собственным плащом прикрывающий грязь под ногами королевы, — он был солдатом, политиком, мореходом и джентльменом в истинном смысле этого слова. Гордость за знаменитого предка, вынесенная из детства, становилась глубже с годами: возможно, ею объяснялось отчасти то нетерпение, с каким Джудит ожидала поездки за океан.

Благодаря изобретению мистера Эдисона канули в Лету газовые рожки и фонари, но старый добрый Лондон с его улицами и площадями остался таким же, как и прежде. Холодный туман, волнами накатывающийся с берегов Темзы; зыбкие ореолы огней, припавшие к булыжникам мостовой; глухие, темные ночи. Несмотря на сверкание электрических реклам, праздничное великолепие, это был Лондон, по закоулкам которого бродил Джек Потрошитель; Лондон, в камни которого вросли Тауэр, Букингемский дворец, Пикадилли-плац, Трафальгарская площадь… Биг-Бен, отбивающий часы в темноте, и запаздывающий колокол Боу-Беллза — это был прежний, не подверженный переменам город. Рыбные ресторанчики, толчея Блошиного рынка и чопорная неприступность правительственных зданий: Даунинг-стрит, Парламент, Лайм-хауз, Харли-стрит, Сохо, Вест-Энд, Флист-стрит, Ковент-Гарден, Мэйфайр, Гайд-парк и… Челси. Номер 77, Челси-Саут. Мост Ватерлоо, вокзал Баттерси, знаменитая Бейкер-стрит, выносившая в своих стенах гений Шерлока Холмса; легкие кэбы с кучерскими сиденьями, расположенными сзади; зонты, накидки, защищающие от дождя, и спешащие мимо джентльмены, каждый из которых мог бы стать воплощением доктора Генри Ватсона.

Итак, остановив перед кирпичным фасадом уютной гостиницы миссис Слокам свободный экипаж, Джудит Рейли направилась по адресу в Челси. Без знания городских улиц и переулков, располагая не поддающимися дешифровке рекомендациями путеводителя Бадеккера, ей не оставалось ничего другого, как довериться во всем усатому кэбмену в шляпе с обвисшими полями, устроившемуся на странно приподнятых для американского глаза запятках. На улице смеркалось; густел промозглый мартовский туман. Колокол на ратуше пробил шесть вечера. По расчетам Джудит, часа должно было с лихвой хватить и на путешествие, и на подготовку к беседе. Втайне она желала оказаться первой претенденткой, появившейся в 77, Челси-Саут.

Номер и название дома волновали не меньше, чем знаменитый адрес Шерлока Холмса: «221Б, Бейкер-стрит». Мысль о предстоящей встрече приводила в трепет. Работать с известным ученым, бывшим советником Британского исторического общества, — подумать только! В размышлениях блекли и отступали далеко в прошлое провал «Последней дуэли любви», расставание с «Геннези’с Опера» и Корнелией Рейган. Отвернувшись от проносящихся за окном улиц — со времен великого сыщика здесь многое изменилось! — Джудит попыталась расслабиться на мягких подушках. Сумерки не позволяли любоваться пейзажем. Она нервно потерла руки, одетые в тонкие перчатки. Туман стелился по земле, скрадывая силуэты зданий: лишь тлеющий всплеск случайного фонаря указывал, что мир за окном обитаем. Каменное эхо вторило звонким ударам копыт гнедой, тащившей повозку; успокаивающе потряхивало сиденье на неровностях мостовой.

Удобно откинувшись, она постаралась не отвлекаться чересчур радужными мыслями.

Взгляд постороннего наблюдателя, внимательный или нет, непременно отметил бы красоту Джудит Рейли. Даже здесь, среди многоликого смешения наций, населявших империю, столицей которой был Лондон, лицо Джудит приковывало внимание удивительным сходством с образом, который грифель мистера Гибсона[6] сделал всемирным символом красоты. Типичная молодая американка со страниц десятицентового еженедельника «Лайф». О такой внешности мечтали многие женщины, но лишь единицы обладали ею. Джудит Рейли была именно таким «идеальным» исключением.

Свежие блики играли в волнистой россыпи пышных волос; золотистые пряди выбивались из-под полей мягкой фетровой шляпки. Тонкое лицо поражало глубиной и бледностью; легко приподнятые крылья носа, полные, словно рубины губы и прямой росчерк бровей воскрешали в памяти строки, навеянные бессмертным гением Китса: «Среди красот Вселенной — блеск радостей земных». Гладкую поверхность кожи можно было сравнивать с алебастром, но больше изумляли глаза: их призрачная смена янтарного и зеленого тонов придавала загадочность взору. Выражение лица предполагало высокий рост, хотя Джудит нельзя было назвать высокой. Узкую талию стягивал кожаный пояс, терявшийся в голубых складках тонкой шерстяной накидки, соблазнительно приподнятой на груди. Длинная, ниже колен, юбка с оборками, оставшимися в виде уступки уходящей чопорности викторианской эпохи, довершала костюм, облекая материей стройные ноги. Стоило Джудит заговорить, загорались ее глаза, лицо оживало, напоминая о многочисленных рисунках мистера Гибсона. В минуты отдыха ее красоту можно было сравнить с красотой Мадонны; чарующие черты нарушало только волнение, придававшее облику колдовскую прелесть женщины-вамп. Когда ей говорили об этом, Джудит смеялась: «Все не перестают восхищаться красотой, которой я не замечаю. Хотя должна признать, мне нравятся мои волосы».

Тем не менее собственная привлекательность не была для нее секретом, хотя это знание и не подкрепляли победы над мужскими сердцами или романтические отношения. Вид сильных, самоуверенных мужчин, теряющихся и бормочущих нечто невразумительное перед ее захватывающей дыхание красотой, убедил Джудит, что большая часть представителей противоположного пола неисправимые зануды с безнадежно испорченными манерами. Придя к такому выводу, она не стремилась к близким знакомствам. Годы, проведенные в детском приюте, и ослепительный Мир сцены тем более не располагали к мимолетным увлечениям.

От белых лайковых перчаток до высоких кожаных туфель и непринужденности, которую можно заметить у пожилых актрис, Джудит Рейли представляла тип женщины, редкий для своего времени. Не придавая излишнего значения общепринятым правилам тона, она была независима и не чувствовала себя обязанной подчиняться старинному правилу, по которому девушка, повзрослев, без промедления отыскивает себе жениха, спешит обзавестись детьми и осесть в тесноте кухонных стен с тем, чтобы исполнить свое жизненное предназначение.

Джудит предпочитала следовать другим правилам. Даже нынешняя поездка в Челси больше, чем материальной необходимостью, диктовалась ее собственным выбором. Однако едва ли можно было сказать, что к этому ее побуждал набор каких-то готовых принципов: все ее существо восставало против ограничений. Джудит Рейли была рождена со свободной душой. И красотой, о которой не желала догадываться. Ибо для этого еще не пришло время.

То, что она решила остаться в Лондоне, еще ничего не доказывало. На первый взгляд это могло показаться обычным женским капризом. Но нет. И помимо фамильной гордости какое-то неведомое и могучее чувство продолжало удерживать ее на земле предков. Быть может, сильная рука Александра Рейли направляла ее из могилы. Столь не похоже на мягкие прикосновения матери…

Она совсем не помнила ее. Мать была одной из тех тихих и кротких женщин с милыми лицами, которые все время остаются в тени, незаметными для окружающих. Если им суждена ранняя смерть, все, что сохраняет память, — аромат их духов и отрывки колыбельных мелодий. Эмма Рейли осталась туманным пятнышком в прошлом. Словно картина, виденная давным-давно. Или паровозный гудок и перестук колес в тишине ночи. Поезд…

Джудит вздрогнула при воспоминании, приникла к окну. Вершины деревьев, слившись мрачной стеной, проносились мимо. Промелькнул огонек. Кэбмен что-то тихо напевал на своем сиденье. В вечерних сумерках гулко цокали подковы: повозка замедляла ход. Джудит закуталась плотнее в тонкую шерстяную накидку, поправила непослушную прядь, выглянувшую из-под шляпки. Без видимых причин тревожно забилось сердце. Джудит с досадой тряхнула головой: нельзя поддаваться волнению. Страх перед экзаменом, как и перед пробой на роль, способен оказаться фатальным. Увы, как ни верно подобное рассуждение, ему очень трудно последовать, особенно перед прыжком в неизвестность!

Экипаж остановился. Зловеще заскрипели рессоры. Джудит подняла голову, привлеченная движением возницы. С деревянным стуком на крыше отошла панель, показалось усатое лицо.

— Вот мы и на месте, мисс. Добро пожаловать.

— О… это Челси?..

— 77, Челси-Саут, не будь я ’арри ’окинс, мисс.

Типичный кокни[7], с улыбкой подумала Джудит, не унывающий и не заботящийся о правильности произношения. Сойдя с подножки, она остановилась, достала с сиденья дорожную сумочку. Наплечный ремень и застежки делали ее незаменимой в поездках, где каждую минуту могли понадобиться мелочи вроде блокнота, ручки или платка — все это легко умещалось в сумке. В кошельке оставалось не более двух фунтов: в основном мелкие монеты. Будем надеяться, что это не последние английские деньги, которые мне приходится видеть, с мрачной усмешкой подумала Джудит.

— Сколько я должна за проезд?

— Пять шиллингов и шесть пенсов, мисс.

Она почувствовала обжигающее тепло мужской руки, передавая монеты. Еще пенс она добавила сверху из благодарности. Харри Хокинс коснулся полей своей шляпы; его усы, казалось, тускло блеснули под фонарем, висевшим на облучке.

— Благодарю, мисс. Спускайтесь осторожнее, кругом полно Камней.

— Спасибо. Я постараюсь…

— Всего хорошего, мисс. Но-о! Мрачноватое место…

Он поежился, взбираясь на свое сиденье. Полоска хлыста с треском прорезала воздух, легла вдоль лошадиной спины, и экипаж снова загромыхал по мощеной дороге, постепенно растворяясь в темноте. Кутаясь в шерстяную накидку, Джудит с недоумением оглядывала туманные окрестности, пытаясь определить, в какой стороне расположен нужный ей дом. Даже когда затихли последние отзвуки копыт, она едва ли сознавала ужасающую пустынность, свое совершенное одиночество в угрюмом соседстве невидимых в темноте особняков.

Вполне естественным было отнести прощальное замечание Харри Хокинса на счет сумерек, запоздавшей луны, но никак не самой местности.

Стоя на каменистой дороге, она обернулась к далеким огням, тускло проглядывавшим — словно сквозь мили тумана и мглы. Громоздкой горой — скорее тенью, чем осязаемым предметом — невдалеке возвышался дом. Ни звука, ни огонька не оживляло его фасад: все утонуло в извивающихся щупальцах тумана. Сердце забилось новыми предчувствиями, стоило Джудит пристальнее вглядеться в зыбкие очертания. Если Челси-Саут существовал при дневном свете, это был он. Поблизости не было видно ни одного строения: ни признака человеческого жилья. Туман, сгущавшийся всю дорогу от «Слокам-хауза», достиг апогея. В памяти ожили забытые страхи, казалось, давно оставленные в детстве. Закусив губы, Джудит шагнула к темнеющей впереди массе. Невероятно, чтобы Харри Хокинс высадил ее в первом попавшемся месте возле дороги!

Небо над головой затянули плотные облака, тяжелым щитом заслонившие свет луны, звезд. Словно поплавок, затерявшийся в бескрайних просторах мира тьмы и тумана, Джудит пробиралась вперед, чувствуя, как с каждым шагом тают ее силы и решимость. Ее существо разрывалось в окружении безымянных страхов, казалось, все теснее смыкавших кольцо с каждым новым ярдом.

Сжав в руках сумочку, как будто это было оружие, она устремилась в темноту, навстречу тени, на месте которой притаился дом. 77, Челси-Саут.

Темный силуэт был совсем рядом, когда где-то вдали раздался леденящий собачий вой. Долгое, протяжное эхо пронзило тишину ночи. Казалось, взревел непроглядный мрак, со всех сторон обрушиваясь на Джудит.

Контуры дома дрогнули, просели, редея и растекаясь, пока не осталось и следа тени, к которой стремилась Джудит. Новый прилив ужаса исчерпал остатки самообладания: едва сознавая, что делает, Джудит бросилась бежать, не разбирая дороги. Плотно сжатые губы не пускали рвавшийся из горла крик, слезы застилали глаза. Однако она не останавливалась, задыхалась, бежала.

Невидимый пес снова завыл, когда Джудит с размаху налетела на дверь, больно ударив руки о деревянную поверхность. Это было единственной реальностью в ирреальности последнего часа. Щупальца тумана оплетали, тянули назад в смыкавшуюся темноту. Когда под каблуками зазвучала выложенная кирпичом дорожка, чьи-то пальцы вцепились в юбку, с треском лопнула материя. Споткнувшись, она не удержалась на ногах, сделала несколько неверных шагов, теряя равновесие. За спиной, где-то совсем рядом, не стихал пронзительный, болезненный вой, разрывавший тишину вселенной.

К счастью, теперь перед ней была дверь. Пальцы торопливо ощупали толстые доски. Дверной молоток, скорее… о Боже! Прямо перед ней блеснул свет. Слева от двери, в одном из окон. Чье-то лицо, озаренное сиянием длинной свечи, выглянуло наружу. В короткое мгновение, в котором слились радость и изумление, Джудит рассмотрела его выражение. Лицо не призрака, не мертвеца… но лишенное всего человеческого. Безмолвная гримаса злобы, словно потустороннее отражение в темном стекле.

Потрясение было чрезмерным. Искаженное свечным пламенем лицо; туманные сполохи; вой пса — словно напоминание о баскервильском мастиффе; порванный костюм и сердце, угрожающее выскочить из груди… Джудит в изнеможении опустилась на ступеньки. Пальцы коснулись оконного стекла, где, как дьявол в бутылке, плясало, гримасничало отражение человеческого лица. Даже закрыв глаза, чтобы не видеть больше безумного уродства, она не могла избавиться от картин, словно калейдоскоп проносившихся в памяти. Из мрачной глубины на нее смотрело прекрасное женское лицо, обрамленное длинными, черными как смоль волосами. Бледная кожа. Прелестные черты и глаза… безжизненно запавшие, словно у мертвеца.

И ничего больше.

Однажды в детстве, когда розовый куст во дворе родительского дома в Спрингфилде представлялся раскидистым деревом малышке Джудит, она неосторожно упала, играя, с крыльца. Отец, читавший в комнате воскресную газету, услышав плач, выбежал и подхватил дочь. С того случая прошло шестнадцать или семнадцать лет, но Джудит не забыла то внезапное головокружение, задержку дыхания и боль, огненным обручем сдавившую грудь. И столь же ясно память хранила тот удивительный комфорт, ощущение безопасности, которое она испытала в объятиях теплых, любящих ее рук. Это было самым ярким воспоминанием об отце, которое не стерли прошедшие годы. Позднее, в приюте или в труппе под отеческой опекой Джарвиса Геннези, она не испытывала ничего похожего — тем более по отношению к мужчине. Любовь, нежные переживания были до сих пор не знакомы Джудит.

Казалось, время повернуло вспять на пороге особняка в Челси-Саут. Образы прошлого сменяли один другой: проносились окутанные туманом, бесцветные, едва узнаваемые. И тем отчетливее в сознание вторгался реальный мир, с шорохами и, шумами вокруг.

Полуобморочное состояние притупило ощущение страха, притушив флюиды безумия, летевшие от зажженной свечи, из кольца обступившего крыльцо мрака. Привалившись плечом к тяжелой дубовой двери, Джудит со странным спокойствием прислушивалась к происходящему внутри. Панический ужас исчез. Смолкло завывание пса. Остались лишь мертвящая тишина и зыбкие струйки тумана, извивающегося под ногами.

В доме раздались шаги: кто-то приближался к двери. Щелкнул замок, и сильные руки подхватили Джудит, увлекли в освещенную прихожую. Тусклое мерцание металлических пуговиц или, быть может, украшений обрисовывало темный силуэт мужчины. Резкий, исполненный достоинства голос требовал ответа. Сухость и официальность тона, столь неуместные в данную минуту, неприятно поразили Джудит. Однако рядом стояло человеческое существо, отворившее двери посреди мрака ночи.

— Что происходит? Кто вы?

— Извините… там огромный пес… я испугалась его воя…

— Понятно. Похоже, что он гнался за вами.

Слова беспорядочно слетали с губ Джудит. Взяв девушку за плечи, мужчина ввел ее в дом. Входная дверь захлопнулась за спиной, и теплый воздух, словно дыхание камина, всколыхнул застоявшуюся в венах кровь. Голос владельца особняка выдавал чистокровного англичанина: отрывистый островной акцент острым ножом рассекал его речь, придавая чеканность. Джудит перевела дыхание и огляделась. Близость незнакомого мужчины, лицо которого все еще скрывалось в тени, угнетала ее. Рядом с ним она ощущала себя незначительной, совсем маленькой. Сильные руки, даже сквозь шерстяную накидку, продолжали твердо и чуть болезненно сжимать ее плечи.

Она вздернула подбородок.

— Я приехала по объявлению в «Таймс», насчет работы… — она замялась. — Меня зовут Джудит Рейли.

Какое-то мгновение тень молчала. Негромкий, удивленный смех коснулся слуха Джудит.

— Вы шутите.

Оставив его слова без внимания, она продолжала:

— Надеюсь, у вас не принято держать гостей на пороге. Если вы намерены проэкзаменовать меня…

— Но вы же совсем ребенок! — в голосе осталось одно удивление.

— Мне уже двадцать один год, — негодующе возразила Джудит. — Это достаточный возраст.

Тень насмешливо поклонилась, или так только показалось в полутьме.

— В самом деле? Вы выглядите значительно моложе. Однако, идемте. Если вы позволите… пожалуйста, сюда. У нас неполадки с электричеством, так что приходится обходиться свечами. Позвольте представиться, Джеффри Морхауз, эсквайр. К вашим услугам, мисс Рейли.

— Благодарю, вы очень любезны.

— Думаю, для дел лучше всего подойдет студия. Там как раз разведен камин. В каменных зданиях этот дьявольский туман просто непереносим.

Зыбко освещенным коридором они вышли из прихожей. Джудит с трудом поспевала за быстро шагавшим эсквайром: словно легкая тень за великаном. Пару раз она едва не налетела на него в темноте. Хозяин дома остановился, протянув руку, нащупал бронзовую дверную рукоять, повернул — и яркая полоса света хлынула в коридор, открыв проход в просторную залу, обитую массивными дубовыми панелями. Краем глаза Джудит заметила большой овальный портрет на стене перед входом. Изображение скрывал полумрак, лишь смутно отблескивала рама, украшенная позолотой. Хозяин дома галантно отступил, пропуская спутницу, и Джудит с благодарностью скользнула мимо.

Вероятно, такое же чувство испытала Алиса, шагнув в Зазеркалье. Высокая сводчатая зала принадлежала совершенно другому миру: здесь властвовал дух ушедших эпох. Живая история пропитывала древние стены, наполняя воздух ощущением тревожного беспокойства. Очарование седой старины, столь характерное для исторических романов, даже намеком не нарушало сумрачного покоя залы. Светлые краски умерли, уступив извечному натиску подземных стихий вселенной.

Пока Джудит изумленно осматривалась, Морхауз деловито пересек студию, обогнул громадный, сбитый из двухдюймовых досок стол и, остановившись возле камина, повернулся к гостье.

— Выбирайте любое кресло, мисс Рейли, и располагайтесь со всеми удобствами. Я ожидаю приезда других претендентов, так что постараемся решить как можно скорее, стоит ли отказывать им. Вы согласны?

Джудит кивнула, почти машинально. Джеффри Морхауз, лица которого она так и не успела рассмотреть, со скрещенными на груди руками замер по другую сторону стола. Словно в полусне она опустилась в огромное кресло, развернутое к пылающему камину. Поднимались и опадали теплые волны; потрескивающие в огне сучья разбрызгивали яркие искры. Но самым ошеломляющим было убранство залы.

Как будто из старинных преданий восстал рыцарский замок. Необъятный дубовый стол, за которым свободно могли разместиться король Артур и все его рыцари, занимал центр выложенной каменными плитами комнаты. Лишь возле камина гранитную мозаику нарушал небрежно брошенный ковер. Прикрепленная цепями к массивным потолочным перекрытиям свисала гигантская люстра, потухшие лампы которой угрюмо отражали языки пламени. Палицы, алебарды, боевые топоры, голова дикого вепря и тяжелые щиты, украшенные переплетением геральдических узоров, — словно неведомые твари притаились на стенах. Казалось, их контуры оживают и угрожающе шевелятся под пристальным взглядом. Джудит прикрыла глаза ладонью и отвернулась. Здесь, в самом сердце Лондона, было неожиданностью встретить подобную залу. Даже старомодные книжные шкафы, выстроившиеся в каре напротив стены с камином, не могли рассеять враждебную атмосферу феодального замка. Холодный страх и жестокость пронизывали воздух, заставляя поеживаться и склоняться к живительному теплу языков пламени.

Стенные подсвечники, наклоненные к центру залы, благодаря искусному расположению, вносили свою лепту в иллюминацию, разгоняя зловещий сумрак по углам и под потолком. Перекрещенные наподобие мечей тени довершали обстановку древнего рыцарского обиталища.

Впечатление, которое произвела на Джудит зала, не осталось незамеченным.

— Смею уверить вас, мисс Рейли, — голос Джеффри Морхауза был холоден, без следа недавней улыбки, — прочие помещения вы найдете более привычными. Гостиные, комнаты для занятий, спальни. Ничего необычного. Эта комната единственная отделана согласно моим вкусам и желаниям. Итак, если вы соизволите показать мне ваши рекомендательные письма…

Ей пришлось оторваться от созерцания обстановки, чтобы встретить его взгляд. Выпрямившись в полный рост, со скрещенными на груди руками, Джеффри Морхауз живописно возвышался над столешницей чудовищного стола. Темные, внимательные глаза не отрываясь смотрели на девушку; лицо выражало величественную надменность. Во всяком случае, таким было первое впечатление Джудит, если первое впечатление может быть верным.

— Я очень сожалею, мистер Морхауз, но в данный момент… у меня нет никаких письменных рекомендаций. В колледже я специализировалась по курсу английской литературы, история была моим вторым предметом, Дело в том, что фамилия Рейли…

Она уже готовилась упомянуть титул знаменитого предка — такое родство, по ее расчетам, упрочило бы шансы на успех, — но замолчала, озадаченная внезапной переменой в поведении хозяина дома. Глухое проклятье слетело с губ Джеффри Морхауза. Опустив руки, он вышел из-за стола и быстро, почти угрожающе, приблизился. Взгляд темных глаз потяжелел, остановившись на стройной фигуре гостьи. Джудит чувствовала, как мучительно краснеют ее щеки, обмерло сердце. Еще никогда ей не приходилось быть объектом столь пристального внимания. И тем труднее было предположить подобное поведение со стороны джентльмена, каким казался Джеффри Морхауз!

— Что, черт возьми, с вашим костюмом?! — в восклицании эсквайра явственно проступили свирепые нотки. — Или, по вашему мнению, только в таком виде можно рассчитывать на получение места?

— Ox… — все разом встало на свои места. Завывания пса, туман, зыбкие очертания дома и прелестное лицо безумной в темном стекле у двери. — Это туман… — она снова умолкла. — Я услышала вой пса и побежала. К двери подошла женщина…

Лицо Джеффри Морхауза окаменело, но лишь на мгновение. Странная перемена произошла в стоявшем перед Джудит человеке: на губах его появилась неуверенная улыбка. Пожав плечами, он повернулся, возвращаясь к противоположному концу стола.

— Весьма сожалею о том, что вам пришлось пережить. Один из наших соседей, Элберт, держит пса и в туманные ночи спускает его с цепи. Предосторожность, не вызванная, по счастью, необходимостью. Расстояние между нашими домами значительное, однако вой этого зверя способен нагнать страху. Что касается вашего костюма, приношу свои искренние извинения. Обычно над дверью горит фонарь. Подозреваю, что подол вашего платья зацепился за куст роз: за ними ухаживает моя экономка. — Взгляд его стал немигающим. — Относительно женщины у дверей должен сказать, что скорее всего вы ошиблись. Кроме экономки и моей жены, в доме нет других женщин. Диккенс взяла выходной, чтобы проведать своих родственников в Сохо, и вряд ли вернется раньше десяти. Что до моей жены — она не покидает верхних комнат. Инвалидная трость — ее единственный способ передвижения. Без посторонней помощи ей не сойти с лестницы. Так что скорее всего вы ошиблись. Возможно, тут виной погода. Английский туман способствует воображению; для многих писателей он был источником вдохновения.

Джудит не видела причин спорить с ним. Вопрос о работе висел в воздухе, и успех во многом зависел от настроения стоявшего перед ней человека.

Он выглядел слишком молодым для ученого, успевшего создать себе имя, тем более уйти в отставку. Высокий рост; элегантный, изящного кроя твидовый костюм с застежками эдвардианской эпохи[8]; бордовый галстук и белоснежный воротничок рубашки, — он выглядел сошедшим с портрета знатным вельможей. Зловещая тень заслоняла лицо, на котором мерцали жесткие, немигающие глаза. Прямой, классический нос и тонкая полоска рта… были лишены жалости.

— Вернемся к нашим делам, мисс Рейли, — спокойное замечание нарушило цепь ее впечатлений. — Вам еще предстоит убедить меня в ваших способностях. Мне нужен опытный секретарь для реферирования трудов по истории и геральдике королевских династий Британии. Что бы вы ни говорили о своей квалификации, я вижу, что вы американка. Пожалуй, для кандидата на предлагаемую мной работу это наименее ценное качество. Вы так не считаете?

Его вопрос прозвучал прямым отказом. Пощечиной. Джудит негодующе выпрямилась, привставая в кресле перед тем, как ответить. Холодная надменность эсквайра переходила всякие границы. Даже если не принимать во внимание прием, оказанный у дверей. С какой стати она должна терпеть оскорбления?

— Если вы полагаете, что для меня не существует разницы между секирой и алебардой, вы глубоко заблуждаетесь, мистер Морхауз, — звенящим голосом отчеканила она. — На стенах этой рыцарской залы не найдется ни одного предмета, который я не назвала бы вам. Если вы не желаете экзаменовать меня, то не потому ли, что вы один из тех имперцев, что до сих пор не могут простить американцам их разрыва с метрополией?

Казалось, неожиданная вспышка ошеломила его, но прошла секунда, и уголки его тонкого рта вновь дрогнули в улыбке. Только сейчас Джудит рассмотрела его лицо: словно величественный профиль с одной из монет, хранящихся в витринах Британского музея. Ему вполне подошли бы ратные доспехи из висевших по стенам. Густые черные волосы слегка вились, однако на висках проглядывала благородная седина. В глубине души Джудит была вынуждена признать, что в жизни не встречала более красивого мужчины.

— Рыцарская зала? У вас есть чувство юмора, мисс Рейли. Mot juste[9], справедливо замечено. Итак, против огня существует единственное средство — сам огонь. Скажите мне, какой смысл вкладывают летописцы в староанглийское bodkin?[10]

Несмотря на раздражение, Джудит не могла удержать улыбки.

— Ваш вызов трудно назвать достойным, мистер Морхауз. Естественно, в колледже мне приходилось раскрывать Шекспира. И даже перечитывать его по нескольку раз Bodkin не что иное, как кинжал.

— Неплохо. Ваш ответ вселяет в меня надежду мисс Рейли. Теперь поговорим об особах трона, не могли бы вы так же коротко, чисто по-американски, назвать их династии?

Джудит кивнула, не без гордости.

— Плантагенеты, Тюдоры, Стюарты. Йорки, Ланкастеры, Нормандская ветвь, Ганноверы — она с удовольствием, словно ослепительный жемчуг, бросала в него имена. — Саксонские короли, Даны и теперь Виндзорская династия. Да, мистер Морхауз, я хорошо знаю предмет. Пусть это будет нескромностью, но лучшего секретаря вам не найти.

— Я уже начинаю верить в это, моя дорогая мисс Рейли, — его глаза сверкали в сполохах озарявшего комнату пламени. — Могу я поинтересоваться, чем вызвано ваше увлечение: согласитесь, для дочери звездно-полосатого флага это достаточно необычные знания?

— Нисколько, — Джудит поразилась горячности своего возражения. — Меня всегда привлекала история. Как привлекала она Шекспира и многих других. И то, что я женщина, еще не значит…

— Об этом я не сказал ни слова.

Замечание прозвучало неожиданно сухо и жестко, почти как предупреждение. Джудит замерла, в очередной раз забыв упомянуть о своем родстве с сэром Уолтером Рейли. Кажется, в этом больше не было необходимости. Джеффри Морхауз вышел из-за стола, направляясь к двери. По собранности и сосредоточенности, с которой он двигался, можно было заключить, что решение принято. Однако Джудит обманывалась, полагая, что знает, каково это решение. Сердце потерянно застыло в груди. Она с тоской вздохнула.

— Если вы вызовете экипаж, я буду очень признательна вам, мистер Морхауз.

Он обернулся возле двери, нахмурившись. Продольные морщины на лбу придали его лицу еще более зловещее выражение. Глаза смотрели с недоброй холодностью.

— Зачем вам понадобился экипаж, мисс Рейли?

— Ну… — она замерла, не смея поверить.

Снова он рассматривал ее с присущим ему мрачноватым интересом. Пуговицы на твидовом сюртуке, мерцавшие в сумраке прихожей, теперь сияли, словно начищенные медали. Он выглядел словно король, сошедший с фамильного портрета.

— С Божьей помощью, — произнес он, — я согласился испытать ваши знания. Сейчас я собираюсь повесить на двери объявление для остальных претендентов, что место уже занято. Должен признаться, вы заинтриговали меня. В вашем возрасте трудно предположить интерес к подобным вещам и тем более — знания.

— По-моему, вы тоже не слишком похожи на историка в отставке, — в порыве счастья отважилась Джудит.

На лице Джеффри Морхауза не дрогнул ни один мускул.

— К сожалению, годы проходят быстрее, чем нам того хотелось бы. И чем полнее мы используем отпущенное время, тем больше радости получаем от жизни. Болезнь моей жены требует постоянного внимания и заботы, этим объясняется мой уход из Исторического общества. Моя работа… — Он замолчал, словно решив, что сказал достаточно. Темные глаза снова впились в Джудит. — Мы не обсудили условия вашей работы. Жить вам предстоит в этом доме. Надеюсь, вы не будете возражать. У меня нет четкого графика работы, поэтому вы все время должны находиться рядом. Вас это устраивает?

— Если это необходимо…

— Это необходимо. Отдельная комната, общий стол. Диккенс — превосходный повар и отличная домоправительница. Уверен, что вы поладите. Ей нравится заботиться о красивых и молодых. Ваше жалованье будет десять фунтов в неделю. Этого достаточно?

— Десять фунтов… — по любым меркам это была удача.

Джудит едва могла говорить. При таких деньгах она в две недели заработает на дорогу домой. Она смущенно потупилась.

— Не стоит благодарности. Я выжму из вас все до последнего пенса. Кстати, вы пользуетесь пишущей машинкой?

Она отрицательно покачала головой, чувствуя, как в сердце шевельнулась искорка страха. Однако хозяин дома лишь улыбнулся, взявшись за дверную ручку.

— Хорошо. От стука у меня болит голова. Технический прогресс проходит вне стен этого дома, и для меня скрип пера предпочтительнее грохота шестеренок. Но учтите, что вам предстоит много писать под диктовку, разбираться в моих заметках и составлять мне аудиторию, когда очередная глава будет близка к завершению. Итак, все оговорено. Позвольте мне ненадолго отлучиться, и когда я вернусь, то постараюсь исправить столь нерадушную встречу. Думаю, нам не помешает глоток вина и легкий ужин.

С этими словами он скрылся в коридоре. Звук удаляющихся шагов затих. Джудит не находила себе места от возбуждения. В ожидании обошла залу, рассматривая развешанные по стенам доспехи, наслаждаясь теплом камина и размышляя об удаче, выпавшей ей в чужой стране. Хотя Лондон не был для нее чужим. Ей нравились его остроконечные шпили, узкие улицы — несмотря на холод, туман, завывания псов и странные лица в ночи.

Как странно!

Был ли игрой воображения этот призрак в ореоле свечи? Последствием потрясения, испуга? Каким же сильным должно быть потрясение, чтобы видеть несуществующие лица. Невероятно. И все же…

Продолжая размышлять над этой загадкой, Джудит обошла залу, прикоснулась к столешнице, окинула взглядом доспехи на стенах. Их угрюмый вид и воинственность отталкивали, напоминая о хозяине дома. При всей своей мрачности и надменности Джеффри Морхауз не был лишен обаяния — странное качество, если не сказать больше. Однако он был согласен дать ей работу, чего же еще? Какой смысл раздумывать о свершившемся?

Сполохи пламени плясали на стенах, отбрасывая уродливые тени на предметы мебели и до неузнаваемости искажая силуэт клыкастой головы вепря на противоположной стене. Джудит задержалась возле книжных шкафов. Их содержимое впечатляло не меньше, чем выбор, которому было подчинено все собрание. Невзирая на разнообразие титулов, переплетов, золоченых тиснений, на полках не было места для книг, так или иначе не связанных с историей Британии. Тома по геральдике, соколиной охоте, рыцарским посвящениям теснились бок о бок с мемуарами и биографиями коронованных особ со времен основания островной империи. Казалось, замерли стрелки часов. Джудит как зачарованная рассматривала открывшееся ей богатство. Кончики пальцев коснулись источенного переплета, с усилием извлекли обветшавший, пропитанный пылью веков фолиант. «Richard, Coeur-de-Lion».[11] Отважный герой крестовых походов. Для Джудит он воплощал романтический образ короля-воителя; защитника, который даже после поражения в сражении с Саладином…

До ее слуха донесся необычный звук.

Подняв голову от пожелтевших страниц, она огляделась. Беззаботное потрескивание пламени в камине; тихий шелест ветра за окнами — ее окружала спокойная атмосфера, неотделимая от самой обстановки дома.

Однако несмотря на это, она отчетливо слышала постороннее присутствие. Едва уловимый шум. Том-том. Негромко, но различимо. Она перевела взгляд на дверь. Створки плотно прикрыты. Джеффри Морхауз не возвращался. С каким-то непостижимым ритмом постукивание продолжалось, нарастало. Теперь Джудит могла определить, откуда оно исходит.

Звук раздавался над ее головой. Из-за массивных перекрытий, поддерживавших потолок залы. Второй этаж. Том-том-том. Постукивание сместилось к углу, помедлило, и память Джудит услужливо подсказала разгадку. Конечно же!

«…деревянная трость — ее единственное средство передвижения…»

Сердце Джудит устремилось к невидимой обитательнице верхнего этажа. Бедняжка. Судя по болезненно медленному перемещению звуков, ходьба для нее представляет настоящее мучение. Помимо воли Джудит попыталась представить себе, как может выглядеть жена Джеффри Морхауза. По надменности его характера естественно предположить, что он остановит выбор на женщине красивой, безукоризненного происхождения, как и он сам. Хотя трудно предполагать наверняка. В памяти неожиданно всплыл Тод Фербанкс, симпатичный моложавый мужчина, с которым она познакомилась два сезона назад, на репетиции «Спасенного грешника» в Нью-Йорке. Тод выглядел великолепно, словно ковбой с сигаретной рекламы, и Джудит была до глубины души поражена, встретив однажды за кулисами его жену и обнаружив, что миссис Фербанкс представляет собой маленькое, круглолицее существо, совершенно лишенное женской привлекательности.

Том-том-том.

Постукивание неожиданно прекратилось. Джудит напряженно вслушивалась, но ничего не происходило. Вероятно, миссис Морхауз проделала свой путь к креслу или постели и наконец села.

Выбросив из головы мысли о несчастной женщине, Джудит вернулась к страницам «Ричарда Львиное Сердце», но тут же встрепенулась, охваченная новой тревогой. Принять предложение переночевать в доме в то время, как все ее вещи остались в гостинице «Слокам-хауз»! Два кожаных саквояжа и вся одежда. Без смены белья, туалетных принадлежностей остаться попросту невозможно, и это теперь, когда благодаря розовым кустам, посаженным перед входом, ее юбка превратилась в лохмотья!

Кажется, он говорил, что экономка возвращается в десять. Диккенс. Так он ее назвал? Странное имя[12] для домоправительницы Может быть она еще и хромает?

С внезапной решимостью Джудит захлопнула книгу и, поставив ее на полку, направилась к двери. Нет, так нельзя — она должна сообщить, что уходит. Завтра будет достаточно времени, чтобы уладить все формальности. Интересно, что он думает о ней? Ведь она ничего не сказала о своем прошлом. Пожалуй, правильно, что она ни словом не упомянула о «Геннези’с Опера». Джудит виновато понурила голову. Ей было прекрасно известно, как в некоторых кругах общества относятся к актрисам, было бы неосмотрительно с первых же шагов рисковать доверием — пусть даже настоящего английского джентльмена. Мистер Морхауз может оказаться британцем старой закалки: прошло чуть более десяти лет, как завершилась эпоха королевы Виктории, и хотя теперь трон занимал монарх либеральных взглядов, Джордж Пятый, время, как и сами люди, мало переменилось.

Возможно, где-то в глубинах мозга дремлет загадочная сила, позволяющая читать на расстоянии мысли, и стоит людям о чем-то подумать вместе, как образ обретает плоть и кровь. Как бы то ни было, Джудит совершенно растерялась при виде открывающейся двери и входящего Джеффри Морхауза. Подобно сомнамбуле вытянув перед собой руки, он с улыбкой протягивал ей ворох платья, в котором ее взгляд безошибочно угадал чисто дамские принадлежности.

— Прошу извинить меня, — произнес он своим обычным тоном. — Я подумал, что вам потребуется кое-что из одежды, чтобы остаться на ночь. К счастью, у вас с Оливией почти одинаковые размеры. Вы можете пользоваться этими принадлежностями, пока мы не перевезем ваши вещи.

— Оливия… — прекрасное имя утратило часть своей красоты, когда она повторила его.

— Да. Моя жена.

— Спасибо… я очень признательна…

— Ни слова больше. Утром Диккенс отправится за вашими вещами. Вам нет необходимости выезжать, так как с завтрашнего дня начинается ваша работа. Вы готовы?

— Это очень любезно с вашей стороны…

— Отлично. Как вы относитесь к легкому ужину? Благодаря вам у меня появился свободный вечер. Место занято, никаких бесед с претендентами.

Он снова улыбнулся, придержал дверь, подавая ей руку. Как в тумане, прижимая к груди ворох превосходной одежды, Джудит Рейли позволила проводить себя из гигантской рыцарской залы. За спиной радушно потрескивал камин — теплый родник во мраке ночи. Темный силуэт Джеффри Морхауза задержался в дверях, и Джудит снова различила слабое постукивание трости, начинавшей новый мучительный переход в комнате наверху.

Том-том-томп.

Шум смолк, когда Джеффри Морхауз с силой захлопнул двери. Взяв Джудит под локоть, он повел ее вдоль длинного узкого коридора с качающимися в мерцании свеч деревянными стенами. Где-то впереди, словно часовой на границе мрака и полутени, мертвенно поблескивал бронзовый канделябр.

В особняке было тихо, как под сводами Вестминстерского аббатства: лишь эхо шагов глухо отражалось от пола.

Сердце Джудит затрепетало.

Вечер продолжался долгим и томительным путешествием в неизвестность. К необычному возбуждению примешивалось чувство страха. И ощущение нереальности происходящего.

Таинственный смысл наполнял величественные черты человека, шагавшего рядом. Для Джудит он был неотделим от ночи. Как тень, которая скрывается от испепеляющего сияния дня.

И это было очень странное чувство, если не сказать больше.

— …Бренди, мисс Рейли? Бокал вина?

— Благодарю вас, чая вполне достаточно. Восхитительный аромат. Ростбиф был просто превосходен. Должна признаться, что я проголодалась сильнее, чем думала.

— Тогда не стесняйтесь. Диккенс будет довольна, когда узнает, что вы хвалили ее поварское искусство. Для Челси-Саут она абсолютно незаменима. Не знаю, что бы мы делали без нее.

— Семьдесят семь, Челси-Саут. Очаровательное название для дома. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, чтобы осмотреть его при дневном свете.

— Боюсь, вы будете разочарованы.

— Почему?

— Это не туристическая достопримечательность, мисс Рейли, хотя и трудно сказать, почему. Ведь дом стоит здесь уже несколько столетий. С времен правления королевы Елизаветы, если быть точным. Вначале это была обычная комбинация дозорной башни и замка. Одному Богу известно, что повидали с тех пор эти стены. Прежде чем их успели восстановить, залатать бреши, строение пришло в полный упадок. По моим сведениям, где-то в середине прошлого столетия замок купил отставной капитан флота Ее Королевского Величества — королевы Виктории, разумеется, — и переустроил его под жилой дом. После его кончины наследников не нашлось, и дом переходил из рук в руки, пока его не приобрел мой покойный отец, Персиваль Морхауз, богатый коммерсант из Бристоля. Я был рожден в этих стенах. В тысяча восемьсот семьдесят пятом. Отец вскоре умер, оставив мне солидное состояние. Через полгода сердечный приступ унес мать, и Челси-Саут остался в полном моем распоряжении. Рыцарская зала, переоборудованная в студию, единственная сохранила атмосферу и обстановку прошлого. Увы, снаружи дом представляет собой унылое нагромождение плит, этажей и шпилей, как и остальные строения в этой части Лондона. Важное преимущество, хотя и не архитектурное, — уединенность. Ближайшие соседи находятся более чем в пятистах ярдах на север.

Дом окружает небольшая роща, есть даже озеро. Своего рода сельский оазис в каменных дебрях города. Не хватает лишь стойла с лошадьми для охоты. Но это небольшая потеря. Книга, над которой нам предстоит работать, съедает все мое время. И было бы обидно оставить ее незавершенной из-за глупого падения с лошади, — он улыбнулся.

— Наши судьбы удивительно похожи, мистер Морхауз.

— Почему вы так думаете?

— Мои родители тоже умерли, когда я была совсем ребенком. И вы напрасно сокрушались о беге лет во время нашего разговора в студии. Ваш возраст можно назвать цветущим.

— Я не собирался вводить вас в заблуждение.

— Если год вашего рождения — тысяча восемьсот семьдесят пятый, то сейчас вам только тридцать семь лет. Начало жизни для человека вашего положения.

— Моего положения? Интересно. Каким же вы представляете меня, мисс Рейли?

— Я не уверена, что наше короткое знакомство…

— Нет-нет. Прошу вас, говорите.

— В вас чувствуется настоящий джентльмен. С головы до кончиков туфель. Меня поражает ваша забота о больной жене. Возможно, когда-нибудь она сможет поправить свое здоровье…

— Не стоит обманывать себя, мисс Рейли. Оливия останется калекой до конца своих дней.

— Но с тростью…

— Трость? Ах да. Скорее надежда, чем действительная опора. Оливия никогда не будет ходить снова, как ни печально это сознавать. А теперь… освежим память? Небольшой экскурс в историю?

— Как вам угодно, мистер Морхауз. Вы необычайно великодушны.

— Мое великодушие мы обсудим позже. Итак, приступим. Назовите мне имя несчастной леди, правление которой длилось всего девять дней. Естественно, многие историки предпочитают не ставить ее в ряду коронованных особ, однако я придерживаюсь на этот счет иного мнения.

— Джейн. Леди Джейн Грей. Династия Тюдоров. Фактически это единственная королева по имени Джейн во всей истории Британии.

— Превосходно! Хороший ответ, мисс Рейли.

— Благодарю. Не будете ли вы любезны подать мне чайник? Изумительный вкус. В такую погоду чай согревает лучше камина.

— Вот ваш чай, а я налью себе бренди. Отличный «Наполеон». Другие сорта не идут ни в какое сравнение. Для бренди «Наполеон» такая же величина, как наш красавец «Титаник» для мирового флота. Настоящий Гулливер среди лилипутов, и будьте уверены, он покажет себя, когда отправится в свой первый круиз из саутгемптонских доков.

— Об этом плавании пишут все газеты, повсюду рекламные плакаты. Должно быть, это действительно замечательное судно.

— Не сомневайтесь. Британия по праву носит титул владычицы морей. Это признают даже ваши соотечественники, мисс Рейли. Прошу вас, не обижайтесь на мои слова. Должен сказать, что вы не перестаете удивлять меня.

— Я забыла упомянуть одно важное обстоятельство, мистер Морхауз.

— В самом деле? Очередной сюрприз?

— Думаю, да. Речь идет о моей фамилии. Это не простое совпадение. Я действительно принадлежу к роду Рейли. Мои предки по прямой линии восходят к сэру Уолтеру Рейли. Отец всегда гордился этим.

— Невероятно, вы снова удивляете меня!

— Мне казалось, что вам следует это знать.

— Вы хорошо сделали, что рассказали. Теперь я в состоянии сопоставить ваш выдающийся интерес к британской истории и чисто американское происхождение. Однако, очень жаль…

— Жаль?

— Да, сэр Рейли так и не добился короны. Судьба несостоявшихся королей мало кого интересует. Отныне вся его слава осталась в складках плаща, брошенного им к ногам Елизаветы.

— О!

— Надеюсь, я не задел ваших чувств?

— Нет-нет. Если бы я могла узнать причину болезни миссис Морхауз…

За стеной послышался шум. Зашуршали крахмальные оборки юбок. Кто-то тяжело ходил по рыцарской зале. Лицо Джеффри Морхауза посерьезнело. Сняв с шеи белоснежную салфетку, он встал из-за стола.

— Диккенс уже вернулась. Я выйду предупредить ее о вашем присутствии, пока она не ушла на кухню.

Он торопливо покинул комнату, оставив Джудит в одиночестве. Уютная обстановка гостиной, где был накрыт ужин, разительно контрастировала с гигантскими размерами студии. Хотелось закрыть глаза, отдохнуть.

Разговор принес новую пищу для ума, однако при этом ни на дюйм не приоткрыл завесы над чувствами, двигавшими хозяином Челси-Саут. Несмотря на воспитание и манеры, его поведение продолжало оставаться загадкой. Казалось, под блестящим вицмундиром скрываются два разных человека. Стоило одному из них произнести имя жены — с любовью и нежностью, как немедленно лицо второго превращалось в застывшую маску. Холодный взгляд обретал зловещее выражение, делая непривлекательными мужественные черты эсквайра. И все же этот час можно было назвать одним из счастливейших в жизни Джудит. Еще никогда общение с мужчиной не доставляло ей такого удовольствия. Джеффри Морхауз был сама обходительность.

В глубине комнаты, возле небольшой ниши с фарфоровыми напольными часами, стояла кухонная тележка со снедью. Ее содержимого более чем хватало для скромного ужина. Помимо так понравившегося Джудит ростбифа и сэндвичей с розовыми ломтиками ветчины, поверхность тележки загромождали блюда с зеленью, фруктами, бесчисленные вазочки с желе и джемами. Нижнее отделение занимал поднос с яблочным пирогом, восхищавшим своим видом и размерами. Кулинарные таланты Диккенс превосходили все ожидания. Пьянящий аромат чая, заваренного по старой традиции в фарфоровой посуде, витал над всем этим великолепием. После плотного ужина в гостинице миссис Слокам Джудит с удивлением обнаружила, что может съесть что-то еще, когда Джеффри Морхауз любезно предложил ей кресло. Даже поддерживая беседу, она не переставала пробовать одно за другим новые блюда. Возможно, непомерный аппетит объяснялся непривычностью обстановки, однако, как результат, Джудит со стыдом чувствовала, что переела.

Джеффри Морхауз очаровывал манерами. Сопротивляться его обаянию не было ни сил, ни желания. И все же что-то едва определимое смущало Джудит. Разделенные поверхностью стола, они беседовали о всевозможных вещах, удобно устроившись в глубоких, с высокими спинками, креслах из красного дерева. В первый раз за вечер Джудит получила возможность внимательно рассмотреть загадочного владельца особняка в Челси. Удлиненный овал лица, прямые брови; карие глаза, казавшиеся черными в неверном свете свечей. Их загадочное мерцание странно противоречило произносимым словам. Глаза тихо торжествовали, когда Джеффри Морхауз приносил извинения за временные неудобства с электричеством. Эту неестественную двойственность подчеркивало зрелище его рук. Изящные, словно выточенные из белого мрамора, они могли бы сделать честь любому анатомическому музею. Каждый мускул, сухожилие отчетливо проступали под кожей, рождая мысль о нечеловеческом совершенстве. Сильный, мужественный голос продолжал звучать в ушах Джудит, возвращая вновь к событиям вечера.

Чем объяснялась та необычная раздвоенность, так поразившая ее во время беседы? Холод и жар кипели в груди сидевшего перед ней человека, непостижимо влияя на его поступки. Смутное подозрение мелькнуло, как тень, и тут же исчезло. Разгадка, если она существует, придет позже, а пока… Джудит смущенно взглянула на аккуратную стопку белья, уложенного на красную оттоманку возле ниши. Легкая краска залила щеки. Удивительно, как быстро он догадался о ее проблемах! В действиях мужчины подобная предусмотрительность выглядела просто пугающе.

В коридоре послышались приглушенные голоса, шум шагов. Распахнулась дверь, и на пороге возник Джеффри Морхауз. Рядом с ним стояла невысокая, почти на голову ниже своего хозяина, полная женщина. Седые волосы были собраны в пучок на затылке; мягкое, широкое лицо прорезала тонкая линия рта с поджатыми губами. Маленькие глазки смотрели выжидающе. С тревожным чувством Джудит поднялась со своего сиденья. Болезненно перехватило горло, словно в ожидании чего-то недоброго.

— Позвольте представить, — голос Джеффри Морхауза звучал с нарочитой торжественностью, — Диккенс. Мисс Джудит Рейли.

Джудит молча кивнула.

Было что-то устрашающее в спокойном облике пожилой дамы рядом с Морхаузом. Лицо домоправительницы разгладилось, легкая улыбка тронула уголки губ, когда Джудит направилась навстречу. Спазм прошел, оставив неприятную сухость в горле.

— Рада вас видеть, Диккенс, — поспешно проговорила она. — Мистер Морхауз говорил о вас.

— Не сомневаюсь, — ворчливо отозвалась Диккенс.

— Итак, формальности соблюдены, — вмешался Джеффри Морхауз. — Оставляю вас до утра, мисс Рейли. Диккенс покажет вашу комнату. Спокойной ночи.

Порывисто повернувшись — Джудит уже успела привыкнуть к стремительности его движений, — он скрылся в коридоре. Женщины остались вдвоем в гостиной.

Диккенс, не отрываясь, продолжала разглядывать гостью. Хмурые морщинки исчезли, сменившись отчасти удивленным выражением. Курносый нос, полные щеки — у домоправительницы было ничем не примечательное лицо типичной англичанки.

Неровное освещение придавало молчанию зловещий оттенок.

— Надеюсь, мы будем друзьями, Диккенс, — отважилась Джудит.

Негромко рассмеявшись, пожилая леди прошла в комнату. Поведение ее полностью переменилось.

— Вы просто чудо, мисс. Такой красоте можно только завидовать!

— Позвольте мне поблагодарить вас за комплимент…

Диккенс фыркнула.

— Это чистая правда. Ваша молодость тому подтверждение. Никогда не подумала бы, что такое дитя способно увлечься делами трона и королями, от которых без ума хозяин. Сомневаюсь, чтобы кроме него кто-то еще интересовался ими.

— Если бы мои увлечения были другими, я не нашла бы работу.

— Да, это в характере хозяина. Предусмотрительность во всем. Настоящий джентльмен. За двенадцать лет я не припомню ни дня, когда он заслуживал бы упрека.

— Он много рассказывал о вас, хвалил ваше поварское искусство. Могу присягнуть, что ужин был замечательный.

Диккенс протестующе взмахнула рукой. Обойдя кресло, она осмотрела аккуратную стопку белья, понимающе кивнула. С одобрением, как показалось Джудит.

— Думаю, мы поладим, мисс. Ваше прелестное личико и голосок словно капли бальзама для моего старого сердца. Идемте, я покажу вашу комнату. Видит Бог, это не дворец, но тут уж ничего не поделаешь. Идемте, скоро одиннадцать, время видеть вторые сны.

Джудит послушно отправилась следом за пожилой леди, которая, достав откуда-то длинную розовую свечу, зажгла ее с помощью кремня, лежавшего на полочке в нише, и, дав фитилю время разгореться, повела девушку вдоль длинного коридора. Угловатые тени, колыхаясь, скользили по стенам, оклеенным точно такими же обоями, как и в гостиной. Диккенс шумно пыхтела впереди, необычайно величественная в черной, до пят, юбке и свободном свитере, ниспадавшем с округлых плеч.

Усталость тяжело навалилась на Джудит. Полнота впечатлений и долгий вечер в особняке на Челси-Саут истощили ее силы. Диккенс была права, когда говорила о снах.

Коридор неожиданно оборвался широкой квадратной дверью. Диккенс остановилась, переложила в другую руку свечу и взялась за бронзовую ручку. Однако тут же, словно повинуясь какой-то внезапной мысли, обернулась и посмотрела на Джудит. На полном лице было написано недоумение.

— Вы ведь американка, мисс?

— Да, из Бостона. Вы когда-нибудь были в штате Массачусетс?

Диккенс передернула плечами.

— Ни разу, если мне не изменяет память. За всю жизнь не выезжала дальше окраины Лондона. Сама я из Брайтона. — Она помолчала. — Странно, что вы американка. Хозяин не очень жалует вашу страну, прошу прощения.

— Вот как. А он не говорил почему?

— Нет, мисс. Хотя он многого не любит рассказывать. Давайте-ка устраиваться. Утром будет время для разговоров.

— Как вам угодно, Диккенс.

Когда они вошли в комнату, Джудит на мгновение вспомнила хозяина дома. Интересно, чем он занят сейчас? Однако мысль исчезла, как только Диккенс поставила свечу на высокий шифоньер, в овальном зеркале которого, подрагивая в зыбком освещении, отражалась обстановка. Экономка деловито занялась приготовлениями: застелила массивную кровать в центре комнаты; проверила узкое окно и переложила белье в ящиках шифоньера. Джудит осмотрелась. Гм… возможно, Диккенс и не преувеличивала. Комната не напоминала дворец, хотя места было более чем достаточно. Помимо кровати здесь были внушительный деревянный комод, секретер в углу, несколько стульев с прямыми спинками и… да, между креслом и стенным шкафом для одежды скромно расположился крохотный water closet.[13] Постельное белье пахло крахмалом, на комоде лежали сложенные полотенца. Диккенс казалась удовлетворенной своими приготовлениями. На стенах не было никаких украшений. Ни одной картины. Только древнего вида обои бледно-розового цвета. В нескольких местах бумага отошла от стены.

— Ну вот, — промурлыкала Диккенс, — полный порядок. Вы можете переставить мебель, как вам будет удобнее. Моя комната в противоположном конце коридора. Рядом с гостиной. На случай, если вам понадобится помощь. Завтрак в восемь. Если проспите, на кухне найдется чашка чая и бутерброды. Вы скоро освоитесь с распорядком, при ваших способностях я не сомневаюсь в этом, мисс.

Джудит улыбнулась.

— Вы молодец, Диккенс. Ради Бога, не обижайтесь, но весь вечер я ломала голову над одним вопросом.

— Каким же?

— Ваше имя. Оно настоящее?

Экономка с достоинством выпрямилась, скрестив руки на дородной груди. В тусклом мерцании свечи ее фигура выглядела живописно. Перехватив встревоженный взгляд девушки, она добродушно рассмеялась:

— У хозяина достаточно мрачный юмор, мисс. С того самого дня, как я имела неосторожность признаться в любви к романам мистера Диккенса, он не желает называть меня иначе. Пусть это послужит вам наукой; с мистером Морхаузом следует держать ухо востро.

— Мне тоже нравится Диккенс. Особенно «Большие надежды» и… — Спохватившись, Джудит замолчала. Для литературных обсуждений было неподходящее время. — Но у вас есть настоящее имя. Какое?

Экономка решительно покачала головой.

— Это неважно. Хозяин зовет меня Диккенс, и пусть будет так. Не обижайтесь, мисс.

— Я не обижаюсь, что вы…

— Господь вознаградит вас за вашу кротость. Ну… — экономка снова окинула взглядом комнату. — Мне пора.

Она направилась к двери, потирая руки.

Глядя ей вслед, Джудит не могла удержаться еще от одного вопроса. Молодость легко нарушает барьеры, которые представляются неодолимыми в более зрелом возрасте.

— Диккенс?

— Да, мисс.

Экономка обернулась в дверях, удивленно приподняв брови.

— Насколько серьезна болезнь миссис Морхауз, вы не знаете?

Диккенс помедлила, покачала головой. Однако это не было отказом. Ее лицо приняло печальное выражение.

— Несколько лет назад с ней произошел несчастный случай, мисс. Большего я не могу рассказать, но что касается здоровья бедняжки… ей уже никогда не быть такой, как прежде. Травма плохо сказалась на ее голове, — Диккенс неопределенно покрутила пальцем у лба. — Хозяин отдает ей все свободное время.

— О, мне так жаль.

— К вашей работе это не имеет никакого отношения, мисс, — Диккенс неожиданно улыбнулась. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Диккенс.

Дверь мягко затворилась, оставив Джудит Рейли одну в комнате. Мысли и впечатления вечера разноцветной каруселью вертелись в голове. Она устало присела на край кровати, поднесла руку к глазам. Подавив зевок, почувствовала, как хочется спать. Недавнее прошлое представлялось теперь чем-то зыбким и ирреальным. С трудом верилось, что еще лишь вчера она была безработной актрисой, выброшенной на мель, в буквальном смысле слова, в Лондоне. Ее теперешнему положению можно было позавидовать. Секретарь у известного ученого, состоятельного, посвятившего все помыслы книге об истории королевских династий. Грядущая слава и безнадежно больная жена на руках.

Некоторая неопределенность нисколько не заботила молодую американку, поселившуюся в старинных стенах 77, Челси-Саут. Будущее представлялось безоблачным, и не имело смысла загадывать далеко вперед. Она совершенно выбросила из памяти странную встречу на пороге дома. Туман, завывания пса и женское лицо в окне — все эти призраки уснули в глубинах мозга.

Спасительное забвение не изгладило, однако, образа Джеффри Морхауза. Казалось, этот человек прочно обосновался в воспоминаниях. Мысли вновь возвращались к несчастной леди, занимавшей покои на втором этаже. Постукивание трости, словно потусторонний мотив, продолжало звучать в уголке мозга.

Лицо Диккенс, полное, добродушное, — как у феи из детских снов. Даже если они не станут друзьями, в ней всегда можно будет найти союзника.

Устало улыбаясь собственным мыслям, Джудит поднялась с кровати, принялась расстегивать пуговицы белой сорочки. Тонкая материя ласкала кожу. В комнате было тепло, несмотря на сырость и холодный туман, практически полностью затянувший окно.

Свеча на шифоньере догорала. Неясные блики дрожали на стенах, обстановка призрачно проступала в полумраке. Ни звука не нарушало тишину дома; даже птицы, казалось, перестали петь в саду.

Из стопки белья Джудит выбрала пижаму.

Вечер завершался столь же необычно, как и начался. Новое открытие венчало исход дня, однако Джудит уже ничему не удивлялась. Происходящее в доме несло на себе печать фатальной определенности. И обреченности. Все платья и предметы Оливии Морхауз — ночная рубашка, пижама — идеально подходили к ее фигуре. Выбирай Джудит сама, она не смогла бы лучше подобрать размеры.

Кошмар пришел с темнотой.

Комната погрузилась во тьму, единственная свеча давно погасла. Металлическими щипцами, которые оставила Диккенс, Джудит затушила фитиль; облачившись в роскошную пижаму, свернулась в уютной постели. Словно воды Стикса, мрак поглотил дом до основания. Тишина лишь усиливала непроницаемость ночи. Глухо вздыхал в каминной трубе ветер, однако его стенания были бессильны потревожить Джудит. После напряженного дня она уснула, едва коснувшись щекой подушки. Усталость оказалась могущественнее пустых страхов. Даже игра в трех спектаклях подряд в турне «Геннези’с Опера» не истощала ее до такой степени, как сегодняшнее приключение в Челси, перевернувшее с ног на голову всю ее жизнь, ее привычки. Актерская работа была для нее более увлечением, чем серьезным занятием. С Джеффри Морхаузом все обстояло иначе. Воспоминания о нем, его слова продолжали волновать ее, даже когда тело умоляло о сне. Едва распустив тугой узел волос, рассыпавшихся по плечам, она спала, прильнув к мягкой пуховой подушке.

Комната безмолвствовала. Время остановилось для нее; тонкий овал лица бледным пятном вырисовывался во мраке. Ни шороха в тишине; стих шепот тумана за окнами дома. Далекие огоньки мерцающей сетью покрыли улицы Лондона. Челси-Саут, словно туманный остров, погрузился в бескрайнюю темноту ночи.

Джудит спала.

В ее мечтах проносились отряды рыцарей, короли посылали полки на битву. Со скрежетом скрещивались мечи; свистели стрелы; над морем железных шеломов реяли гордые штандарты. Неслись звуки боевых труб, и над зубчатыми стенами замка взметывались копья, украшенные яркими вымпелами. Прекрасные дамы роняли причудливо расшитые платки к ногам рыцарей, и удар гонга возвещал о начале турнира. История прошлая и современная, заговоры и падения трона проходили перед глазами под перезвон церковных колоколов.

Закрытый двор королевского замка, где краски испанских шелков затмевают английское кружево. Окруженная нарядной толпой, Джудит Рейли провожает эсквайра Морхауза, готового выехать из подъемных ворот, как когда-то юный Айвенго навстречу богатству и славе. Волшебная страна грез окружила девушку, нежившуюся в белоснежных простынях. Прелестная мечтательница, которая не желает пробуждаться среди мрака и сырости унылейшего из миров. Лишенного красок и радости. Счастья.

Однако она проснулась.

Какая-то сила разбила чары, оборвала путешествие в страну грез. Крадучись, едва уловимо, зловещее нечто вторглось в волшебный рай. Неразличимое вначале, как далекий шелест или плач ребенка в чаще. Пенистый вал, обрушившийся на прибрежные скалы.

Совсем тихо вначале.

Звук нарастал, прорывая барьер подсознания, сокрушая вдребезги сны о блистательных рыцарях и принцессах. Словно пушечное ядро разметало стены комнаты, взорвав воздух осколками боли и страдания.

Ледяным сквозняком проползший по спине ужас…

Открыв глаза, Джудит приподнялась на постели. Мужественные рыцари, величественные замки остались по ту сторону пропасти. Ее окружала непроглядная темнота. Напряженный слух пытался отыскать причину, вырвавшую ее из сна.

Тревожно забилось сердце, когда мрак вновь всколыхнула потревоженная тишина. Джудит с трепетом почувствовала, как ее обволакивает пелена звука. Сомнений не было.

Где-то плакала женщина.

Тихий, грудной голос, полный боли; слова неразличимы, соединенные в протяжный глухой стон. Джудит тряхнула головой, пытаясь прогнать звук, но тщетно. Комната пропиталась им, словно дымом. Едким, удушающим. Всхлипывания не умолкали, нарастая: казалось, их источник находится совсем рядом — за стеной. Окно, угол — и вот она, стена за изголовьем. Плач становился сильнее; мир раскалывался, исторгая из вселенной чувств остальные звуки.

Неприятно пересохло во рту, язык непослушно царапал нёбо. Словно потревоженный зверек билось сердце. Что делать? Невидимая женщина продолжала плакать. Пронизывающий, зловещий звук, истончавший нервы. Джудит зажала руками уши, чтобы не слышать; однако безмолвный мрак, поглотивший комнату, был еще отвратительнее. Почти бессознательно она попыталась спрятать голову под подушку. Не было сил подняться, выбежать в коридор за помощью. Неужели никто в доме не слышит этот жуткий стон? Кто-то обязан слышать!

Внезапно, как по волшебству — Джудит не уловила момент, когда это случилось, — рыдания смолкли. Нисходя до едва различимых всхлипов, плач сменился жалобным шепотом и бормотаниями, затихшими, когда Джудит, недоумевающая и ошеломленная, приподнялась на кровати. Наступившая тишина ужасала не меньше, чем зловещие звуки, предшествовавшие ей. Женщина — была ли то несчастная в верхних покоях? — перестала плакать.

Дрожа всем телом, Джудит откинулась на подушки, подтянула одеяло к подбородку. Ужас держал сердце влажными, цепкими пальцами. Ощущение беспомощности нагнетала пришедшая на смену возбуждению неподвижность. Она стиснула зубы, пытаясь унять неприятную дрожь. Угрюмая тишина… о Боже! Что происходит в доме, если живое существо обречено рыданием изливать безысходность?

Вновь, помимо воли, в памяти возникло прелестное лицо, отразившееся в темном стекле возле входа. Может быть, это была она? Оливия Морхауз? Но его уверения…

«…поверьте, без посторонней помощи она не может спуститься по лестнице…»

Слова, образы, ужасающие предположения лавиной проносились в мозгу, бесчувственные к рождаемой ими боли. Как несправедливо устроен мир, если прекрасный вечер обречен на такое завершение…

Внезапно, перестав дрожать, она насторожилась. Отвратительное, отупляющее ощущение нового, большего страха червем проползло по спине. На губах замер готовый сорваться крик. Кто-то или что-то стояло возле кровати. Непонятный шорох, движение встревожили ее? Или всего лишь шелест ветра за стеной? Медленно, едва осмеливаясь дышать, Джудит выглянула из-под спасительного одеяла. Повернула голову, отыскивая глазами источник шума.

И словно заглянула на дно адской бездны. На нее смотрел призрак. Жуткое, невероятное видение. Вскрик, начавшийся в горле и готовый слететь воплем ужаса, прервался, остановленный стремительным взмахом руки, которая зажала ей рот и отбросила обратно на подушку. Глядя перед собой расширившимися глазами, Джудит не сделала даже попытки сопротивляться. Страх отнял последние силы. Тонкое, бледное лицо над ее изголовьем, болезненно озаряемое высоко поднятой свечой, принадлежало женщине, которая встретила ее на пороге дома.

Рука, зажимавшая рот, была теплой и влажной. Джудит не шевелилась, лишь глаза мерцали, излучая крик боли и ужаса. Прекрасное, странно застывшее лицо гостьи приблизилось; длинные черные волосы заплясали в призрачном освещении. Широкие, полные губы раскрылись. Словно сквозь туман донеслись слова:

«…не сделаю тебе ничего плохого… только не позволяли им убить меня…»

Прекрасное лицо принадлежало безумице. Об этом говорили глаза. Их обжигающая пронзительность. И лишенный живых интонаций, бесцветный голос.

«Они убьют… если никто их не остановит. Они больше никогда не услышат ее…»

Бледная маска почти касалась лица Джудит. В огромных зрачках плясали безумные огоньки, ожившие в свечном пламени.

Беспамятство, такое желанное, не приходило — напрасно Джудит молила о нем. Кошмар продолжался.

«…ты была в Ковент-Гардене в тот вечер? — тихий, мелодичный голос, поражающий странным отсутствием интонаций, зазвенел в ушах Джудит. — Помнишь ариозо Лакме…[14] ты должна была слышать ее… ты прекрасна… прекрасна, но ты умрешь… красота смертна, как и уродство…»

Безжалостная рука сдавила горло. Джудит встрепенулась, открывая глаза: дремавший инстинкт вырвался из оков испуга. Она попыталась перекатиться, подтянуть колени, чтобы ударить безумное лицо, искаженное тихим, радостным смехом. Пальцы призрака обрели невероятную мощь, словно тисками сжав горло. Комната, мерцающий сумрак, бледная свеча закружились в беспорядочном танце, клонясь и опрокидываясь навстречу стремительно надвигавшемуся беспамятству.

«…нет-нет, не бойся… только не позволяй им убить меня, как это было с ней… Обещай мне…»

С поразительной быстротой рука отпустила горло. Послышался неясный звук, шепот, и пламя свечи погасло. Комната погрузилась в темноту, и стал отчетливо слышен шум шагов в коридоре. Не испытывая ничего, кроме радости избавления, Джудит скатилась по противоположную сторону кровати; приникла к стене, укрываясь от призрачной гостьи.

Стук в дверь заставил затрепетать в надежде сердце, однако ужасы ночи еще не кончились. Властный голос Джеффри Морхауза требовал отворить. Но если он находился за дверью… куда могла скрыться женщина? Он должен был встретить ее, и в этом случае дверь была бы открыта…

Не обращая внимания на окружающий беспорядок, Джудит подбежала к двери, сдвинула засов и столкнулась лицом к лицу с хозяином дома, одетым в парчовый халат поверх полосатой пижамы. Казалось невероятным, что она не бросилась ему в объятия — таким облегчением было видеть его. Тайна и ужас продолжали витать в воздухе даже после ухода полночной гостьи. Куда она могла скрыться? В комнате не осталось никаких следов ее пребывания.

Мужественное лицо Джеффри Морхауза несло на себе отпечаток прерванного сна. Возможно, этим обстоятельством объяснялась грубость его тона.

— Кто у вас в комнате? — раздраженно потребовал он. — Если вы провели в дом мужчину, да поможет вам Бог, но не я, мисс Рейли!

Джудит была слишком испугана, чтобы возмутиться несправедливостью обвинения. Страх остаться одной в комнате оказался сильнее чувства стыда.

— Пожалуйста… входите… зажгите свечу.

— Я слышал чей-то голос, — он прошел в комнату. — От ваших криков проснулся бы и мертвый. К счастью, Диккенс не разбудить и пушечным выстрелом, а миссис Морхауз приняла снотворное… Черт, что здесь произошло? — он остановился возле кровати.

Пламя свечи открыло беспорядок, царивший в комнате, и мертвенную бледность лица его новой секретарши, ее непослушно подрагивающие губы. Изумленно оглядевшись, он, казалось, утратил часть прежней суровости. Взгляд темных глаз потеплел, но лишь на мгновение. Привычка властвовать во всем одержала верх над чувствами.

— Вы выглядите так, словно увидели призрак, мисс Рейли.

— Я видела женщину, мистер Морхауз. В этой комнате. Она подошла к моей постели, когда я спала. Со свечой в руке. Не знаю, как и зачем она пришла. И вышла отсюда, не замеченной вами…

Невероятно, но в комнате отсутствовал даже намек на вторую дверь. Казалось, ночная гостья прошла сквозь стену. Джудит почувствовала, что не может сдержать приступа смеха — безрадостного, на грани истерики. По всей видимости, Джеффри Морхауз не был новичком в обращении с людьми, пережившими сильное потрясение.

— Ну-ну, здесь никого нет. Успокойтесь, мисс Рейли. Все позади. Думаю, небольшой разговор рассеет вас.

— Наверное, вы правы…

— Садитесь в это кресло, пожалуйста. Я с интересом выслушаю вашу потустороннюю историю. Обещаю не делать никаких выводов или предположений, пока вы не закончите рассказывать.

Последнее замечание прозвучало снисходительно.

— Я действительно видела эту женщину, — Джудит вспыхнула от возмущения. — Мое нервное состояние тут ни при чем, если вы полагаете…

— Нет-нет, что вы, — он выглядел удивленным, однако продолжал сохранять доброжелательный тон. — Я намерен внимательно слушать. Хотя виной всему может оказаться поварское искусство Диккенс. Поздний ужин тяжело сказывается на пищеварении и способен порождать, так скажем, неприятные сновидения.

— Это был не сон, — коротко отрезала Джудит.

— Тогда кошмар. Прошу вас, продолжайте.

Он остановился возле шифоньера, облокотившись на него левой рукой. Джудит присела на постель. Стараясь унять дрожь в голосе, она пересказала все, что случилось. Таинственный плач, доносившийся с верхнего этажа, затем из-за стены и совсем рядом, когда в комнате появилась безумная женщина со свечой. Упоминание о странных предостережениях гостьи заставило Джеффри Морхауза удивленно приподнять брови.

Закончив рассказывать, Джудит неуверенно взглянула в лицо стоявшего напротив человека. Ни тени сочувствия невозможно было прочесть в ответном взгляде. Хозяин особняка казался настроенным весьма скептически.

— Вы не верите, — глухо проговорила она.

— Вашему объяснению, не более.

— Вы полагаете, что все это мне приснилось?

Пожатие плеч было красноречивее всяких слов.

— Вы можете предположить что-то другое? «Рыдания за стеной; прекрасное существо, — я цитирую ваши слова, — со свечой в руке проникшее в вашу комнату; бессвязные бормотания о каком-то заговоре» — все это звучит, как бред сумасшедшего, мисс Рейли. До сих пор я очень рассчитывал на ясность вашего мышления, равно как и на превосходное знание английской истории. Что мне прикажете думать теперь?

Джудит медленно покачала головой. Мелькнувший образ был еще слишком ярким и ужасающе живым, чтобы представляться вымыслом. Но тогда… куда она могла исчезнуть? Это казалось необъяснимым.

Она попыталась разобраться в собственных мыслях.

— Мне не хотелось бы задевать ваших чувств, но возможно ли, чтобы миссис Морхауз спустилась вниз под влиянием какого-нибудь кошмара…

Джеффри Морхауз выпрямился, заложив руки в карманы халата. Его брови гневно сошлись на переносице, взгляд темных глаз похолодел. Тем не менее, когда он заговорил, голос звучал спокойно и взвешенно.

— Моя жена не спускалась вниз уже долгих три года. Если бы она оказалась в вашей комнате, я счел бы это чудом. Хотя моих слов, возможно, недостаточно для вас. Завтра утром, после завтрака, я познакомлю вас с Оливией. Вы сами убедитесь, что даже внешне она не походит на женщину, описанную вами. Теперь же смею уверить, что, кроме меня, Оливии и Диккенс, в Челси-Саут нет никого больше. Что я должен сказать еще?

— Вы могли слышать этот плач. Как будто кому-то было очень больно.

— Ничего похожего я не слышал, мисс Рейли.

— Извините… этот сумасшедший вечер…

Джеффри Морхауз с усилием улыбнулся, шагнул навстречу. Перед ней был прежний радушный хозяин.

— Разумеется. Ложитесь спать, мисс Рейли. Завтра нам предстоит много работы. С вашим появлением я как никогда настроен завершить «Венценосцев Британии».

Джудит несмело улыбнулась.

— Значит, я не уволена?

Тихий смех не позволил разобрать ответные слова Морхауза. Повернув массивную бронзовую ручку, он открыл дверь.

— Надеюсь, вы докажете свою незаменимость, мисс Рейли. Я редко ошибаюсь в людях и не склонен придавать особого значения их фантазиям или снам.

— Благодарю вас.

— Не стоит. Мне было приятно убедиться, что вещи Оливии пришлись вам впору. В этой пижаме вы просто обворожительны. Спокойной ночи, мисс Рейли. И приятных сновидений.

Прежде чем неожиданный комплимент вызвал краску у нее на щеках, он вышел, затворив за собой дверь с уже знакомой стремительностью. В смущении Джудит поднялась с постели, замкнула дверь и еще раз проверила засов. Недавние события обескураживали своей нелогичностью, ирреальностью.

Оставив свечу догорать на шифоньере, она с приятным ощущением безопасности вернулась в постель. Завтра утром следует поговорить с Диккенс: возможно, ей что-нибудь известно о загадочной гостье. Пожалуй, это единственный способ выяснить, что было сном, а что — явью. Предстоящая встреча с миссис Морхауз рассеет многие подозрения. Несчастная женщина, обреченная страдать в неподвижности…

Если бы не туман! Или немного лунного света вместо свечи! Она могла бы отчетливее рассмотреть черты лица загадочной незнакомки. Туман обманывает и порождает обман, как заметил хозяин дома. Многие писатели черпали в нем инфернальное вдохновение: населяли промозглый сумрак своими фантазиями. Что ж, такое объяснение вполне возможно. Возможно все — в том числе и женщина, исчезающая без следа из запертой комнаты…

Джудит постаралась не думать о ней. Расслабившись, подтянула теплое одеяло до подбородка, устало прикрыла веки. Однако мозг продолжал бодрствовать. Как и чувства.

Ожидание сна наполнило образы новой силой и красками. Вспыхнули воспоминания, и вновь в ночном мраке кривлялось и танцевало призрачное лицо; неслось приглушенное эхо стенаний; неизъяснимая печаль смотрела из глубины прекрасных глаз…

Печаль… и безумие.

Утренние часы принесли новые впечатления, волнующие и разочаровывающие, забыть которые Джудит была не в силах. Прошедшая ночь отпечаталась в памяти прикосновением страха и тайны, которых не смог изгладить пасмурный рассвет, пробудивший особняк в Челси-Саут. Казалось, вместе с брезжущими первыми лучами в атмосферу дома вторглось нечто особенное, загадочное, незабываемое. Неведомый мир, не похожий на все виденное ранее, глянул в затянутые белесым сумраком окна.

После утреннего туалета, переодевшись в бывшее на ней накануне платье, Джудит еще раз осмотрела комнату. Как и вчера, не было даже намека на потайной выход. Единственную возможность давала массивная входная дверь. Смутное предчувствие шевельнулось в груди, несмотря на уверения Джеффри Морхауза. Однако сомнения недолго владели сердцем: дневной свет оказался губителен для ночных страхов. Джудит ощущала себя посвежевшей, словно рожденной заново после отдыха, и нескольких минут у окна было вполне достаточно, чтобы поднять ее настроение.

Рваные нити тумана, словно паутина, покрыли местность. Сразу за домом начиналась густая роща, заслонявшая дальний вид и участки соседей. Густая стена деревьев протянулась, насколько хватало глаз, затемняя разгоравшийся в лучах солнца горизонт. Ели, дубы, вязы выстроились по гребню покатой возвышенности, которая опоясывала особняк. Прямо под окном находилось небольшое патио[15]; каменный пол слагали разноцветные плиты различной формы. Легкие плетеные стулья, выкрашенные белой краской, стояли вокруг стола такого же цвета, опиравшегося на металлические ножки. Ухоженная изгородь из высоких, похожих на папоротники растений, завядших в суровом климате, отделяла дом от соседства рощи. Из окна было затруднительно определить природу растений.

Когда Джудит наконец спустилась вниз, настала очередь изумляться великолепию самого Челси-Саут. Коридоры и переходы, которые вели в нижнюю часть здания[16], в тусклом утреннем свете выглядели совсем иначе. Пламя свечей набрасывало на стены и потолки покров мрака и тайны. Теперь же, при дневном освещении, пусть и не столь ярком в этот ранний час, атмосфера враждебности, окутывавшая дом накануне, рассеялась. На бумажных обоях стен проступили мягкие цветочные узоры. Балки, потолочные перекрытия, выдававшиеся по углам и в полумраке над головой, рождали приятное ощущение уверенности и комфорта.

Полы коридоров без всякого видимого порядка чередовались от дубовых досок до каменных плит. Вековая давность пропитывала воздух и стены здания: казалось, их спокойствие ничто не может нарушить. Спускаясь по винтовой лестнице, продолжение которой уходило глубоко в полумрак верхних этажей Челси-Саут, Джудит испытывала необычную легкость. Да, при свете дня все выглядело совершенно иначе.

Гора фолиантов, которую Джеффри Морхауз воздвиг на огромном столе в рыцарской зале, к середине дня понемногу начала оседать, приобретая обозримые очертания. Хозяин Челси-Саут с головой погрузился в работу. Усадив Джудит Рейли в удобное кресло за гигантским столом и поручив ей разбираться в книгах, он удалился в противоположный конец залы, где расположился за громоздким подобием парты, составленной из двух объемистых тумб, накрытых чудовищного размера дубовой доской. Восковые свечи по бокам освещали прямую спину Морхауза, склонившегося над рукописью. Его рабочее место находилось по правую руку от Джудит. Со стены напротив грозно оскалилась морда вепря; матово поблескивали щиты и доспехи, развешанные вокруг. Слабо потрескивал камин; угли мерцали, готовые вновь вспыхнуть. В комнате было тепло и уютно. Отсутствие электрического освещения, так и не исправленного, в избытке восполняли расставленные по углам канделябры и стенные свечи, отбрасывавшие мягкие полукружья на холодные плиты пола. Несмотря на непривычность обстановки, Джудит чувствовала себя превосходно. Для чтения и занятий эта исторгнутая из течения времени зала была идеальным местом. Каждая секунда под ее сводами отсчитывалась в глубь истории.

Письменные принадлежности, которыми хозяин Челси-Саут снабдил свою новую секретаршу, состояли из стопки линованной бумаги и полудюжины остро заточенных карандашей. Сам он вооружился старинным гусиным пером. Непостижимым образом это приспособление не выглядело архаичным в его тонкой, изящной руке, хотя в состоятельных кругах британской столицы уже входили в употребление чернильные ручки, изобретенные мистером Уотерманом. Разумеется, Джеффри Морхауз мог позволить себе тысячу таких ручек! И все же более естественным он выглядел при свете свечи с длинным гусиным пером, поскрипывающим в руке. Грозное окружение доспехов, газовые рожки и старинного вида приборы удивительно дополняли его облик. Как и роскошная обстановка дома, ее владелец также принадлежал ушедшей эпохе.

Инструкции, которые Джудит получила перед началом работы, были краткими и исчерпывающими.

— Мне нужно, чтобы вы подыскали один-два колоритных или, скажем, просто запоминающихся эпизода из жизни каждой монаршей особы. Это необходимо, чтобы составить сильное предисловие к первой из серии моих книг. Немного горячей крови оживит сухость изложения. Вы улавливаете мою мысль, мисс Рейли?

— Кажется, да. Вам необходимы сочные, но малоизвестные факты, — она позволила себе сдержанно улыбнуться. — Нечто вроде случая с Авраамом Линкольном, который отпустил бороду по просьбе маленькой девочки, написавшей ему письмо. Однако наши случаи должны быть из британской истории, разумеется.

Пролегшая между бровей морщинка на его лице разгладилась.

— Да, именно это от вас и требуется. Такой поиск займет львиную долю вашего времени. На случай, если потребуется моя помощь, я буду рядом, за своим столом. Не стесняйтесь спрашивать, если возникнут какие-нибудь затруднения.

— Обязательно, мистер Морхауз.

— Договорились. Прошу вас, приступайте.

Резко развернувшись на каблуках, он вернулся на свое место в углу залы, между тем как Джудит, в последний раз подумав о странной фигуре хозяина Челси-Саут, с жаром атаковала скопившуюся на столе груду фолиантов. Работа увлекла ее, и очень скоро она затерялась среди выцветших букв и пыльных страниц.

Разбираться в старинных книгах было нелегким занятием: ветхие тома слежались, некоторые потеряли переплеты, уголки страниц. Джудит осторожно просматривала их, отвлекаясь лишь для того, чтобы перенести на бумагу интересующие ее подробности. Прошло совсем немного времени, и перед ней лежал внушительный список карандашных набросков. Сумрачную тишину залы нарушало лишь потрескивание камина да царапающий звук пера, доносившийся из угла, где расположился Джеффри Морхауз. Время летело незаметно.

Благодаря давнему интересу к английской истории, задача оказалась несложной, даже захватывающей. Читать и разбираться в деяниях королевских особ для Джудит было таким же удовольствием, какое для многих пожилых леди, здравствующих ныне, представляет просмотр свежих сообщений газетной светской хроники. Работа углубляла ее собственные представления о прошлом, к тому же было приятно узнать, что, помимо ореола славы, британские монархи обладали чисто житейскими слабостями и привычками.

Список подробностей из их жизни, казалось, можно было продолжать до бесконечности. Некоторые из них оказались неожиданными, и таким находкам Джудит радовалась особенно.

Генрих V торжественно оттачивал свой меч, прежде чем отплыть во Францию. Генрих II и Томас Беккет помимо теплых, дружеских отношений были известны и тем, что охотно уступали друг другу своих фавориток. Так продолжалось до тех пор, пока религиозные споры не развели друзей по враждующим лагерям: один из них так и остался королем, в то время как другой перешел в лоно церкви. Вильгельм Завоеватель получил венец в 1078 году, когда был воздвигнут лондонский Тауэр. Первоначально башня служила королевской резиденцией и крепостью, лишь позднее превратившись в легендарную тюрьму, где первой сложила голову на плахе такая знаменитая фигура, как Анна Болин. Анна допустила серьезный просчет, недооценив Генриха VIII. Елизавета I утратила большую часть волос еще до того, как ей минуло тридцать лет, и, чтобы скрыть это прискорбное обстоятельство, была вынуждена прибегнуть к помощи накладок и париков. Собранная ею коллекция была поистине впечатляющей. Королевская карета Эдварда VII перевернулась прямо напротив входа в Регентский парк. Леди Джейн Грей была обезглавлена в 1554 году после девятидневного царствования на английском престоле. Мария I, наследница дома Тюдоров, получила прозвище Кровавая Мэри…

Время неумолимо спешило вперед.

Странно, в студии отсутствовали часы. Хотя отсутствовала и необходимость сверяться с ними. Сосредоточенность Джеффри Морхауза, занятого рукописью, не потерпела бы вмешательства извне, будь то стук ходиков или любой посторонний шум. Он казался целиком поглощенным работой. Как и Джудит Рейли. Оба напоминали библиотекарей или архивариусов, чья жизнь посвящена единственной цели — чтению книг и поиску знаний. Сухо потрескивал камин в унисон поскрипыванию пера и карандаша, шелесту переворачиваемых страниц.

Едва уловимый, чужеродный звук нарушил гармонию: глухое постукивание возникло прямо над головой. Джудит подняла глаза к сводчатым перекрытиям. Звук повторился, на этот раз громче — знакомое томп-томп, — словно трость, постукивающая по доскам пола. Джудит покосилась в сторону Джеффри Морхауза. Он должен был слышать звук, однако его аристократический профиль оставался непотревоженным; склонившись над рукописью, он продолжал писать.

То, что вчера она приняла за постукивание трости Оливии Морхауз, было вызвано, очевидно, иными причинами. Комната хозяйки дома располагалась в восточном флигеле, и едва ли, даже если допустить такое, больная женщина могла так удалиться от своей спальни. Джудит вновь испытала прилив необъяснимой тревоги. Кто мог производить этот стланный шум? И было ли это постукиванием трости?

Рабочее настроение не возвращалось; затаив дыхание, она прислушивалась к ударам над головой. Томп, пауза, снова томп. Ритм подчинялся определенной закономерности.

Больше она не могла выдержать. Неужели, кроме нее, никто не замечает постукивания? Она сдержанно кашлянула. Кашлянула еще раз, чуть громче, и на этот раз действие возымело эффект. Джеффри Морхауз выпрямился в своем кресле, повернув голову; прядь черных волос упала на лоб. Его лицо, озаряемое камином, выражало недовольство.

— Да, мисс Рейли?

— Вы ничего не слышите? — с любопытством спросила она.

— Что именно я должен слышать?

— Ну… шум, — внутренне опасаясь, что может задеть болезненный для него предмет, она указала на треугольный свод готического потолка. — Кто-то ходит наверху с тростью…

Он поднял глаза к потолку. Джудит выжидающе смотрела на его лицо. На нем не дрогнул ни один мускул.

— Нет, это только кажется, — просто ответил он. — Здание очень старое; деревянные надстройки соседствуют с каменным основанием, и подобное соседство создает порой необъяснимые звуки. На крыше отстает черепица, скрипят половицы, сквозняк — в их шорохах можно вообразить что угодно, — он пожал плечами. — Как вы могли убедиться сегодня утром, Оливия не в состоянии покинуть восточный флигель без посторонней помощи. Мы же находимся сейчас в главной части дома.

— Наверное, вы правы… — Джудит запнулась, смущенная, непроизвольно напрягая слух и пытаясь снова различить постукивание. Удивительно, звук исчез. Наступившая тишина плотно впиталась в уголки здания. — Мне следует привыкнуть.

— Несомненно.

— Извините, что отвлекла вас, мистер Морхауз.

— Ничего. Как продвигается ваша работа?

— О, — она просияла, радуясь перемене темы, — на мой взгляд, очень неплохо. У вас обширная библиотека, так что, несмотря на мое знакомство с историей, я узнала много нового о дворцовых курьезах. Как ни печально, все короли и королевы прежде всего были простыми смертными.

— Да, — он кивнул с грустным видом. — Отважные сюзерены и преданные вассалы…

Он устало откинулся на спинку кресла, устало прикрыл ладонью глаза. Помедлил, собираясь с мыслями. Джудит с интересом наблюдала, как из внутреннего кармана пиджака он извлекает золотой хронометр с крышкой, откидывающейся при нажатии пальца. Одна из загадок Джеффри Морхауза была разрешена: он обходился без наручных часов. Вероятно, хронометр был фамильной реликвией. Такой массивной цепочки и обильной россыпи бриллиантов, сверкавших, словно капли росы в лучах солнца, ей еще не доводилось видеть. Спрятав часы, Джеффри Морхауз коротко улыбнулся.

— Четверть первого. Мы потрудились изрядно. Как вы смотрите на чашку горячего чая?

— С удовольствием.

— Отлично. Тогда загляните на кухню и поторопите Диккенс. Не задерживайтесь. Диккенс сама принесет чай, когда приготовит. Прошу извинить мне отсутствие звонка для вызова слуг, но я предпочел ничего не менять в этой комнате.

Джудит поднялась со своего места, чувствуя, как от долгого сидения затекли ноги. Можно было надеяться, что хозяин Челси-Саут останется доволен ее работой. Словно угадав, о чем она думает, он задержал ее взмахом руки.

— Могу я взглянуть на ваши заметки, мисс Рейли? Мне будет полезно удостовериться, что вы на верном пути. В такой работе нам не следует пересекаться.

— Конечно. Я буду польщена, мистер Морхауз…

— Хорошо. Давайте их сюда и отправляйтесь распорядиться насчет чая.

— Сейчас.

Собрав непослушными руками бумаги, она прошла в противоположный угол студии, протянула ему исписанные листки. Легкая дрожь пробежала по телу, когда тонкие пальцы Джеффри Морхауза коснулись ее ладони. Трудно было противиться магнетическому воздействию этого человека, одновременно чарующего и загадочного. Передав стопку бумаг, она повернулась и, пока за ней не закрылась дверь, явственно ощущала, как его глаза провожают ее. Гордо выпрямив спину, она покинула рыцарскую залу с грацией, подобающей настоящей леди. Из головы совершенно вылетело воспоминание о постукивании, мешавшем во время работы.

В мечтательном настроении она прошла коридором до кухни. Радостные предчувствия теснились в груди, сердце волновали доселе неведомые струны. Странно, она даже не догадывалась, что происходит с ней. Ее жизнь переменилась так быстро и неожиданно, что не осталось времени принять новое чувство: ощутить состояние, которое называют влюбленностью.

Дом притих, словно кладбище. Диккенс была занята на кухне. Стоя на каменном полу, она отчищала разделочную доску, которую оперла о стол и, периодически окатывая ее горячей водой, с ожесточением натирала намыленной щеткой.

— Добрый день, Диккенс. Мистер Морхауз просил подать чай в студию.

— Хорошо, мисс. Полагаю, на вас тоже готовить?

— Если… да. Сегодня было много работы.

— Умм-ф. Хозяин превращается в черта, когда усаживается за свои книжки. Вам можно только посочувствовать, мисс. Сейчас все будет готово.

— Спасибо, Диккенс.

Протянулась небольшая пауза. Запах грубоватого хозяйственного мыла, желтый брусок которого лежал на полке, и пар, поднимавшийся от горячей воды, приятно щекотали ноздри, принося ощущение чистоты и благополучия.

— Вы хорошо себя чувствуете, мисс?

— А? Да, спасибо, просто превосходно, Диккенс. Почему вы спрашиваете?

— Не знаю. Мне показалось, у вас странный цвет лица. Может быть, вы заболели? Ближайший доктор живет в миле от дома, телефона нет. А это значит, случись что, и старая добрая Диккенс полезай на облучок и кати улаживать неприятности. Кстати, вы напомнили мне, что после обеда я должна забрать и привезти ваши вещи.

— Мне очень неприятно, что вам приходится беспокоиться. Вы могли бы привезти их, когда вам будет удобно.

— Гм. Значит, с вами все в порядке?

— Абсолютно. Мне пора возвращаться. Он такой удивительный человек, ваш хозяин, и миссис Морхауз…

Было так естественно доверить Диккенс свои мысли и чувства. Разговаривая с этой полной, добродушной женщиной, которая столь сердечно приняла ее с момента первой их встречи, Джудит могла не задумываться над сказанным.

— Говорите, мисс. Вы что-то хотели сказать.

— …она такая замечательная. И красивая. Настоящая леди. Я влюбилась в нее с первого взгляда.

— Она достойна вашей любви, мисс Рейли. Но сейчас мне пора готовить чай. Поговорим попозже.

На обратном пути, отойдя от кухни, Джудит не могла устоять перед искушением. Тихий коридор со старинными ходиками все еще скрывал свою тайну. Овальный портрет под стеклом в рамке. Контуры его тускло отсвечивали в нескольких шагах от входа в рыцарскую залу. Затаив дыхание, Джудит на цыпочках прокралась по ковру, устилавшему каменные плиты, и остановилась перед портретом. По традиции тех лет украшения располагали почти под самым потолком, оставляя большую часть стен свободными, и рассмотреть изображение можно было лишь вблизи. Из комнаты, где находился Джеффри Морхауз, не доносилось ни звука. Повинуясь обжигающему любопытству, Джудит подняла глаза.

Красота изображенной женщины казалась невероятной. Краски и кисть неизвестного художника передали ее с поразительной точностью. Розовая свежесть лица, темные локоны, улыбка, напоминавшая улыбку Джоконды, — все это могло принадлежать живому существу. Пыль веков еще не успела потеснить краски. Платье на женщине было обычным для начала века, когда в моде еще оставались викторианские кружевные воротнички и пышные манжеты. Стекло, закрывавшее холст, выглядело необычно для масляного письма. Портрет был четырех футов высотой и почти трех шириной: темные краски приковывали внимание. Джудит с изумлением рассматривала изображение.

Леди перед ней ничем не напоминала Оливию Морхауз, госпожу Челси-Саут.

Неуловимая угроза, исходившая из темных глаз, принадлежала недавнему прошлому. Это казалось невероятным, странным. Если бы она могла доверять своим чувствам… Портрет обладал поразительным сходством с призрачной гостьей: лицо, искаженное свечным пламенем, полночные страхи… Джудит тряхнула головой, прогоняя воспоминания.

Нет, нет. Это невозможно.

И все же портрет принадлежал загадочной незнакомке.

Чем объяснить это совпадение?

Безнадежны попытки проникнуть в тайну, где уликами предстают сны и призрачные видения в окнах. Мысли возникали, путались, сбивались. Новые предчувствия тревожно вползали в сердце. Джудит поежилась, словно от холода. Для размышлений было, не самое подходящее время. В студии ожидал Джеффри Морхауз, и задерживаться дольше было бы неразумным.

Оставив в полутемном коридоре портрет, она поспешила к двери в рыцарскую залу. Загадки рано или поздно разрешаются, иногда сами собой — необходимо только терпение.

— А, мисс Рейли.

— Диккенс сейчас принесет чай. — Запыхавшись, она опустилась на свое место за гигантским столом. Джеффри Морхауз повернулся от камина, где длинной кочергой перемешивал угли. Его мужественное лицо казалось отлитым из бронзы в сверкании огня. Джудит почувствовала, как подпрыгнуло сердце; на столе перед креслом лежали ее заметки, аккуратно сложенные стопкой. — Надеюсь, вы нашли интересными мои поиски…

— Отбросьте дурные предчувствия, мисс Рейли. Пока вы отсутствовали, я еще раз возблагодарил собственную проницательность, позволившую мне дать вам работу.

— Вы считаете… — она не смогла сдержать охватившей ее радости. Теплой волны, захлестнувшей все ее существо.

— Я считаю, что вы идеально подходите к той задаче, которую я поставил перед собой. Быстрота восприятия, свежесть мысли позволяют вам без труда вникнуть в суть дела. Ваши заметки превосходны. Да, превосходны.

— Очень рада слышать это, мистер Морхауз.

— Я ничего не преувеличиваю. У вас талант настоящего исследователя. Думаю, скоро мы будем понимать друг друга с полуслова.

— Я уверена в этом!

Ее излишняя горячность, кажется, удивила Морхауза, однако он ничем не проявил своих чувств.

— Хорошо. После чая мы вновь приступим к работе. Вам придется дополнить список королевских причуд. Вы не утомились?

— Нисколько. Я готова работать хоть всю ночь.

— Этого не потребуется, во всяком случае сегодня. Любопытно, я всегда думал, что американцы склонны отдать пальму первенства кофе перед чаем. У вас, я вижу, чисто британские привычки.

— Нет, я всегда предпочитала чай. Кофе мне не нравится. Мистер Морхауз…

— Да?

— Я не могла не обратить внимание на этот чудесный портрет в прихожей. Восхитительные краски. Эта женщина приходится вам… я хочу сказать, что, очевидно, портрет написан…

Она не могла удержаться, чтобы не спросить о картине, так поразившей ее мысли. Но еще поразительнее была метаморфоза, происшедшая с лицом Джеффри Морхауза. Мертвенная бледность сделала бесстрастными, словно маска, его черты; подбородок потяжелел; темные глаза стали глубже. Его голос звучал ровно, почти механически:

— Это Торелли. Итальянская школа. На континенте сходят с ума от его полотен. Картина написана несколько лет назад. Нет, я не знаю, кто изображен на ней, хотя должен признать, что именно из-за красотки я и попросил Торелли уступить портрет мне. Боюсь, я переплатил старому мошеннику… — он неожиданно замолчал, на его губах появилась неуверенная улыбка. — Интересно, вы так же хорошо разбираетесь в живописи, как и в английской истории, мисс Рейли?

Джудит виновато рассмеялась.

— К сожалению, за исключением карикатур в «Панче» и шедевров великих, мои познания в европейской живописи весьма ограниченны.

— Это даже неплохо, — коротко проговорил он. — Европейцы — неисправимые романтики. Старый, радующий глаз реализм похоронен, и лучше не встречаться с их новыми творениями.

Склонив голову, он снова повернулся к камину. Джудит приняла этот жест как окончание дискуссии. На счастье, в этот момент в студию вошла Диккенс с серебряным подносом, на котором стояли чашки с блюдцами и большой дымящийся чайник, накрытый узорчатой салфеткой. Джудит приветливо улыбнулась ей, однако в голове беспрестанно кружились одни и те же мысли, сталкивались и рассыпались, не получая ответа. Удастся ли когда-нибудь приподнять завесу тайны, окружавшей Джеффри Морхауза? Возможно, что нет. Какие-то черты его облика навсегда останутся скрытыми мраком, необъяснимыми, мучительными…

Мучительными. Это было именно то слово. Та сторона его характера, которая вновь и вновь проскальзывала в разговоре.

Джеффри Морхауз производил впечатление измученного человека.

Измученного своим прошлым. Или, быть может, неотвратимым будущим?

Какие воспоминания терзали его, и кто был повинен в непрекращающейся пытке? Женщина на портрете?

Возможно, это было единственным напоминанием об утраченной любви, об умершем чувстве.

Вполне вероятно, что незнакомка промелькнула в его жизни задолго до того, как он повстречал Оливию Морхауз. Сейчас было нелегко об этом судить, и покров тайны не станет яснее, если этого не пожелает сам Джеффри Морхауз. Как бы то ни было, не следовало злоупотреблять его терпением.

Несмотря на внешнюю холодность, он очаровывал Джудит.

— Вы предпочитаете чай с сахаром? — голос Джеффри Морхауза, словно магнит, вырвал ее из водоворота грез.

По комнате плыл душистый аромат, тихо позвякивали блюдца.

Сидя возле камина, Джудит с благодарностью приняла предложенную чашку. Обстановка, комфорт — все казалось чудесным сном.

От которого она не желала пробуждаться.

Вечером, когда туман тяжелым облаком опустился на Челси и его окрестности, электрическое освещение по-прежнему оставалось неисправленным. В коридорах и комнатах особняка номер 77 горели свечи. Из окна спальни, куда Джудит поднялась после того, как Джеффри Морхауз завершил составление примечаний к первым главам книги — работа, занявшая всю оставшуюся часть дня, — было хорошо видно, как гаснут один за другим огни фонарей в волнах накатывающего с Темзы тумана. Несмотря на приближение весны, лондонская погода была по-зимнему холодной. Ранние сумерки, густой туман и размытые очертания ландшафта больше подходили к декабрьским вечерам. Стена деревьев, окружавшая дом, едва проглядывалась из окон.

До сих пор Джудит ограничивалась созерцанием, не отваживаясь выходить наружу, — упущение, которое она собиралась исправить следующим же утром. Джеффри Морхауз казался доволен ее успехами, и сознавать это было приятно. Присутствие владельца Челси-Саут переменило весь мир: рядом с ним Джудит не замечала угрюмых стен, не обращала внимания на смутные предчувствия и страхи. Зловещий оскал головы вепря больше не приводил ее в смятение; студия целиком — со сверкающими доспехами и оружейной коллекцией от палиц до двуручных мечей — стала удивительно привычной и знакомой.

Диккенс прилагала все старания, чтобы гостья чувствовала себя как дома. Вернувшись поздно вечером, она привезла два кожаных саквояжа с вещами и теплую записку от миссис Слокам, в которой добрая женщина желала ей удачи. Счастливая тем, что вновь может распоряжаться своим гардеробом, Джудит хотела сразу же вернуть взятую у Оливии Морхауз одежду. Ее остановила Диккенс, предупредившая, что леди уже отдыхает. Джудит сочувственно подумала, какой одинокой должна чувствовать себя в этой роскоши хозяйка дома. Однако иметь такого мужа, как Джеффри Морхауз… При этой мысли ее симпатии заметно поубавилось. Все же было трагично видеть молодую и красивую женщину безнадежно больной.

Ужин в сказочно убранной столовой был еще одним плюсом в пользу Диккенс. Изящная сервировка на редкость гармонировала с аппетитным видом самих блюд. Индейка, молодой горошек, картофельное пюре, нежное, как сметана, и великолепный йоркширский пудинг. Джеффри Морхауз отличался меньшим красноречием, чем в прошлый вечер, и Джудит воочию убедилась, какую дань берет тяжелая работа. Его красивое лицо выглядело усталым, и он едва не порезал палец, разделывая индейку. Когда часы в прихожей пробили семь, Джудит отчетливо осознала, что находится в доме всего лишь сутки. Тем не менее казалось, что она прожила в Челси-Саут всю жизнь: столь многое переменилось в ней за это короткое время. Благодаря сердечному отношению Диккенс и благосклонности хозяина дома, она чувствовала себя легко с ними. Даже беседа с Оливией Морхауз каким-то образом сыграла свою роль. Американка по воспитанию, Джудит Рейли без затруднения вошла в чисто английскую атмосферу старинного дома.

— Сегодня вечером меня не будет, — сообщил Джеффри Морхауз за десертом. — Вы остаетесь предоставленной себе самой, мисс Рейли. В доме есть библиотека, которую можно использовать и как комнату для игр. Вы найдете богатый выбор: хорошие книги, доска для игры в дартс, пасьянсы. Диккенс непревзойденно играет в шахматы. Если вы заметили, я не рассматриваю Диккенс в качестве обычной прислуги. Она может по собственному усмотрению посещать библиотеку, когда захочет.

— Благодарю. Думаю, я найду чем заняться.

— Я не рекомендовал бы вам выходить на улицу. В таком тумане руки не разглядишь возле лица. И как я уже говорил, местность вокруг Челси-Саут довольно пустынна. Мне не хотелось бы, чтобы вас по ошибке задержал какой-нибудь из констеблей. Надеюсь, вы понимаете. С началом работы ваша помощь необходима мне так же, как и помощь Диккенс. Я весьма удовлетворен вашими познаниями.

Джудит вспыхнула. Потупившись, молча разглядывала бокал с вином, не находя слов. Однако Морхауз продолжал, словно не замечая ее смущения. Голос звучал спокойно и ровно:

— Оливия легла спать, так что дом в вашем полном распоряжении. Утром, после завтрака, мы продолжим работу.

Джудит почувствовала, что должна что-то ответить. Недавний комплимент все еще согревал щеки.

— Могу я узнать, какие дела заставляют вас покидать дом в такую погоду? — едва договорив, она сейчас же пожалела о своем вопросе.

На мгновение он замер; глаза предупреждающе вспыхнули. Губы тронула язвительная улыбка.

— Нет, и не пробуйте, — произнес он с насмешливой суровостью. — Некоторые стороны моей жизни остаются тайной для других.

— Извините. Я совсем не собиралась…

— Выпытывать? Вы это хотели сказать?

— Нет, не совсем. Просто существуют вопросы, которых мне не следует задавать.

— Сегодня, мисс Рейли, я готов простить вам все что угодно. Даже нескромный вопрос о моих делах. Ваши труды заслуживают этого снисхождения.

— Вы очень добры.

— Напротив. И со временем вам не раз придется убедиться в этом.

На его лице появилась странная улыбка. Джудит встревожило загадочное обещание.

— Вы выглядите взволнованной, — заметил Джеффри Морхауз.

— Разве? Я ничего не чувствую.

— Но вас расстроил мой ответ, ведь так? — настаивал он.

— Да, — беспомощно согласилась она.

— Могу я узнать, почему?

— Мне трудно объяснить… в Америке все обстоит несколько иначе.

— Может быть, вы попытаетесь объяснить мне эту разницу?

Он подался вперед, не сводя с нее глаз. Джудит вновь испытала чувство, близкое к отчаянию, однако овладела собой, подняла голову, натянуто улыбаясь. Джеффри Морхауз был хозяином положения.

— Перед тем как приступать к работе, каждый работник получает указания и твердо знает, что должен предпринимать в случае…

— Достаточно, — раздраженно прервал он. — Заканчивайте свой десерт.

Джудит не решилась возражать.

В дверях кухни показалась Диккенс с вазой, наполненной орехами и фруктами. По легкой усмешке можно было догадаться, что она застала окончание беседы. Полное лицо экономки дышало счастьем, словно ничто так не радовало ее, как застольные перебранки.

При виде столь беззастенчивой веселости Джудит еще ниже склонилась к тарелке с йоркширским пудингом, мстительно вонзая в него ложку.

— Еще партию, мисс?

— Не знаю, что и сказать, Диккенс. Когда-то я считала, что неплохо играю в шахматы. Но шестой проигрыш подряд! Если так пойдет и дальше, на моей карьере можно поставить крест.

— Гм. На вашем месте, мисс, я бы не сильно расстраивалась. Моя карьера началась задолго до вашего рождения. Несколько раз я побеждала даже хозяина!

Комната для игр представляла собой еще один уютный уголок Челси-Саут. Ее обстановка была во многом неожиданна: два покрытых зеленым сукном стола сиротливо стояли посреди просторной, приземистой залы, окруженные выстроившимися вдоль стен стеллажами. Переплетенные в тисненную золотом кожу, теснились творения великих романистов прошлого. Видное место занимали работы Платона, Гомера, Ламетри, Джорджа Беркли и, конечно же, Лейбница. Рядом со Стивенсоном, Чосером, Диккенсом(!) стояли совсем недавно приобретшие известность Герберт Уэллс, Оскар Уайльд, Ибсен и Марк Твен. Джудит поразилась размерам и содержимому полок. Похоже, Джеффри Морхауз не отдавал явного предпочтения ни одному направлению литературы, если не считать книг по геральдике и королевской историографии, однако в целом библиотека не производила впечатления случайного собрания имен и названий. Все страницы в томах были аккуратно разрезаны; помимо этого, имелись и другие признаки, что их читали.

Несколько удобных кресел и стрельчатые зарешеченные окна, обращенные к восточному крылу дома, дополняли обстановку. В углу, скрытые тенью портьеры, находились потемневшие от времени, старомодные клавикорды. В неровном мерцании свеч комната выглядела чарующе: эффект, который Джудит не могла представить в безжизненном и ярком электрическом освещении. Вероятно, поэтому Джеффри Морхауз предпочитал канделябры и стенные свечи.

— Какая прелесть! Мистер Морхауз играет на пианино?

Диккенс с утомленным видом укладывала шахматную доску. Поддерживать в идеальном порядке огромный дом было нелегкой обязанностью. Джудит ощутила, как в груди шевельнулось нечто похожее на добрую зависть по отношению к экономке.

— Естественно, иначе оно бы тут не стояло. Куда приятнее, чем нынешние плясуны из мюзик-холлов. Впрочем, он играет одну классику, если я не попрошу сыграть что-нибудь, что нравится мне. «Мама Макри» или открывки из Лаймхауза…[18]

— А мне нравится Стивен Фостер.

— Фостер? — курносый нос Диккенс предпринял попытку наморщиться, но безуспешно. — Сомневаюсь, чтобы я слышала его.

— Обязательно слышали! «Лебединый ручей», «Мой дом Кентукки», «Спящая красавица».[19]

— A-а, янки? — казалось, недоразумение разрешилось к удовольствию экономки. — Его должен знать хозяин. Его конек знать то, чего не знают остальные.

Захлопнув шахматную доску, она подошла к полкам. Как ни рискованно было показаться назойливой, Джудит не преминула развить интересующую ее тему.

— Давно они женаты, Диккенс?

Диккенс остановилась, задумчиво подняла глаза к потолку.

— По моим подсчетам… в июне исполнится пять лет. Да, примерно так.

— И миссис Морхауз все время была… больна?

— По правде говоря, почти с самого начала, — Диккенс вздохнула. — Однако не так давно, чтобы я забыла те дни, когда она могла свободно передвигаться без посторонней помощи. Если я не нужна вам больше, мисс, я пойду спать. Уже поздно.

Круглые часы на стене напротив двери показывали половину десятого. Достаточно позднее время после напряженного дня.

Устало ссутулившись, экономка направилась к выходу. Джудит почувствовала расположение к этой пожилой англичанке, без лишних слов исполнявшей свои обязанности и ни на что не жаловавшейся. Такие люди вызывают уважение к себе делами.

— Спокойной ночи, мисс. Не забудьте погасить свечи, когда будете уходить. В старых домах пожар вспыхивает, словно коробок спичек.

— Диккенс…

— Да, мисс? — экономка обернулась, вопросительно приподняв брови.

— Если вас не затруднит, пожалуйста, называйте меня Джудит.

— Очень мило с вашей стороны, — Диккенс выглядела одновременно польщенной и удивленной, — но я не могу позволить себе нарушить установленный порядок. Как бы хорошо ни складывались наши отношения, между нами должна оставаться дистанция. Я буду звать вас мисс Джудит, если вы не против.

— Мне будет приятно, Диккенс.

— Ну уж… Спокойной ночи, мисс… мисс Джудит.

Джудит с улыбкой проводила взглядом ее тяжеловесную фигуру. Наверное, в эту минуту ее посетила безумная мысль. Почему бы и нет? Она одна в доме — Диккенс ушла к себе в комнату, Оливия Морхауз давно спит, а хозяин особняка странствует где-то в лондонском тумане. Неожиданное любопытство потянуло Джудит к тем уголкам дома, где она еще не была. На сегодня достаточно наводящих скуку игр и книг. Что плохого, если человек желает осмотреть место, где ему предстоит жить?

Охваченная трепетом, прекрасно сознавая всю дерзость своего намерения, Джудит тщательно загасила одну за другой свечи, оставив последнюю возле двери. Когда комната погрузилась в темноту, она взяла подсвечник вместе со свечой: полки, столы за спиной растворились в обстановке, длинные тени протянулись по потолку.

Это было странное ощущение. Словно призрак скользить в тишине дома. Однако она была не в силах отказаться от своего намерения, как не могла преодолеть загадочное влияние — магнетизм, исходивший от личности Джеффри Морхауза.

Желание разгадать тайну, окутывавшую этого человека, побудило ее вторгнуться в ночь. Костер страстей бушевал в груди, сердце билось в предчувствии неизвестности.

Старинные часы в прихожей пробили десять. Их похожий на гроб футляр сиротливо вырисовывался во мраке. Глухие удары колокольца похоронным звоном разносились по дому, за стенами которого миллионами лапок крался по сырой земле туман; невидимый ветер стонал в кронах деревьев, голых ветвях кустарника.

Внутри дома, по винтовой лестнице медленно поднималась молодая женщина; темный силуэт скользил, преследуя ее, по ступеням.

Она шла настороженно, объятая сомнениями… и страхом.

Тишина и мрак пронизали дом до основания. Вкрадчивый шелест тумана поглотила серая мгла, уплотнившаяся за окнами. В самом движении теней, отбрасываемых свечой, чудилось что-то потустороннее и зловещее. Мерно отстукивали старинные часы в прихожей. Изогнутые перила, словно шипящие змеи, преграждали путь к отступлению.

Поднявшись по лестнице, Джудит оказалась в длинном коридоре, который вел к спальне Оливии Морхауз. Нет, этот путь не годится. В этой части здания она уже побывала при свете дня. К тому же существовал риск разбудить хозяйку особняка, что было бы совсем некстати. Она настороженно всмотрелась в сумрачный провал по левую сторону от нее. Этажом выше в этом месте находилась ее комната. Но здесь коридор неожиданно раздваивался, уходя под прямым углом в глубь дома. Крайне нехарактерная для монументальной архитектуры деталь: словно кто-то желал укрыть от посторонних глаз эту часть постройки. Если предчувствия были справедливы, то разгадку всех тайн следовало искать здесь. Странное ощущение, если не сказать больше. В чем крылась причина такой уверенности? Тревожно забилось сердце. Высоко подняв над головой свечу, Джудит шагнула в темный прямоугольник за балюстрадой. В слабом мерцании открылся потайной коридор.

Толстый ковер покрывал пол; на голых неокрашенных стенах не было никаких украшений: седая старина Челси-Саут, казалось, проглядывала сыростью и мхом через их щели. Упадок и разложение выглядели противоестественно после кричащей роскоши комнат, но не они привлекали внимание. Джудит сделала еще шаг. Отблеск свечи выхватил из темноты дверь, футах в двадцати. Короткий коридор обрывался так же внезапно, как и начинался. Грубо обтесанные, тяжелые доски были под стать рыцарской зале: их крепость могла бы устоять под натиском средневекового тарана. Джудит заколебалась, не уверенная, стоит ли идти дальше. Со стороны ее прогулка выглядела не столь безобидно, как она старалась себе представить. Предосудительным было и то, что она совершала ее украдкой, рискуя злоупотребить доверием хозяев Челси-Саут. Какой смысл узнавать тайну, не предназначенную для посторонних глаз? Решительно сжав губы, она повернулась, чтобы уйти.

Необъяснимая сила удержала ее на месте. Потустороннюю тишину нарушил знакомый звук; неясным отголоском отозвались сырые стены. Словно могильное эхо повисло над домом.

Томп… томп-томп…

Постукивание, которое Джудит слышала в студии. Но теперь оно раздавалось совсем рядом — за дощатой дверью. На расстоянии вытянутой руки. Джудит шагнула вперед; покачнулась, и пламя свечи отбросило уродливый силуэт — словно гигантская летучая мышь скользнула по направлению к двери. Страх, сжавший сердце, поощрял воображение: собственная тень представала адским исчадием.

Настойчивый стук не прекращался. Содрогаясь от отвращения, Джудит отступила; зацепив каблуком ковер, пошатнулась и больно ударилась плечом о стену. Свеча чудом не выпала из рук. С губ сорвался приглушенный крик, прежде чем она успела опомниться. Поздно — ее присутствие было обнаружено: с тем же успехом можно было ударить в гонг. Не помня себя от ужаса, Джудит развернулась и выбежала из коридора к спасительной лестнице. Как сквозь туман, она различила, что постукивание прекратилось. Как будто кто-то выключил звук. Внезапно.

Послышался скрип дверных петель, приглушенное восклицание и звук шагов за спиной. Объятая страхом, она не смела обернуться. Сердце замерло в груди, когда чьи-то грубые руки схватили и развернули ее. Темный силуэт угрожающе склонился над ней, заслонив пламя свечи. Джудит попыталась кричать, но ее губы сжали теплые и сильные пальцы.

— Что вы тут делаете? Отвечайте!

Она принялась вырываться из цепких объятий. Джеффри Морхауз выпустил ее, словно что-то нечистое, гадкое. Удерживая двумя руками свечу, она отступила, со странным облегчением узнавая в нападавшем хозяина особняка. Глубоко вздохнув, коснулась горла рукой. Язык отказывался повиноваться. Бешено колотилось сердце под обжигающим взглядом Морхауза.

— Я…

— Да, вы! — его голос был полон раздражения и сарказма, хотя он и старался говорить спокойно. Джудит еще не приходилось видеть его в такой ярости. Тяжелые ботинки, бриджи и белая рубашка с закатанными рукавами выглядели зловеще посреди ночи. Струнами натянулись сухожилия его кисти, когда он перехватил запястье Джудит, удерживая ее от бегства. — Как вы собираетесь объяснить ваши ночные хождения, вы… — он не закончил; тряхнул головой и выжидающе уставился на нее, ожидая ответа.

Джудит с усилием сглотнула комок в горле.

— Мне послышался шум… очень странный, словно постукивание трости, и мне захотелось узнать…

— Ну конечно! — оборвал он. Отпустив ее запястье, он выпрямился в полный рост на фоне двери. Ни звука не доносилось из-за массивных досок. Лицо хозяина дома, потеряв всякую привлекательность, наполнилось сатанинской злобой. — Вам постоянно мерещатся постукивания. Возьмите себя в руки, мисс Рейли!

— Но я действительно слышала, уверяю вас…

Не решаясь поднять глаз, она тем не менее не собиралась сдаваться.

— Да, вы могли слышать шум, — его голос внезапно смягчился, рокочущие нотки сменил природный британский акцент. — Ничего удивительного, глядите, — проговорил он, оборачиваясь. — Эта дверь ведет в мою мастерскую. Сейчас вы ничего не слышите? Вы ничего не слышите? — повторил он с напряженным лицом.

Джудит покосилась через его плечо. В коридоре царила тишина, нарушаемая лишь звуками их спора. Глаза Джеффри Морхауза требовали подтверждения. Перехватив двумя руками подсвечник со свечой, Джудит кивнула:

— Нет, мистер Морхауз. Сейчас я ничего не слышу.

— Вот видите! Прошу извинить мою резкость, но ваше появление оторвало меня от работы. С наступлением темноты Челси-Саут становится небезопасен для прогулок. Прогнившие перила, отошедшие доски: можно упасть и разбиться… — он помолчал, болезненная тень промелькнула по его лицу. — Что касается моего хобби… я создаю деревянную копию Букингемского дворца. Боюсь, на эту работу уйдет лет сто моей жизни, но результат того стоит.

— Когда-нибудь я с удовольствием взгляну на ваше произведение.

— Когда-нибудь… возможно, — согласился он.

Взяв ее под локоть, он вывел Джудит из коридора на лестницу. Сияние свечи образовывало ореолы вокруг их голов.

— А теперь, мисс Рейли, идите спать. Вы должны быть довольны работой, что мы сделали за день.

— Спокойной ночи, мистер Морхауз.

— Спокойной ночи, и еще раз извините мне резкость тона, — он убрал руку и указал на верхний этаж, где находилась комната Джудит.

— Ничего, я заслужила это. Странно, но я даже не слышала, как вы вернулись.

— Вы и не могли слышать. Я воспользовался запасным выходом, рядом с кухней. Наружные стены непроницаемы для звука. Короткие прогулки под дождем освежают, я часто выезжаю в такие вечера, чтобы отдохнуть. Порой следует развеяться, отрешиться от всех… — голос слабел, словно усталость мешала Морхаузу говорить.

Джудит почувствовала инстинктивное желание прикоснуться, погладить его по щеке. Она вовремя спохватилась. Заметил ли он ее движение? Она не могла сказать.

— Всего хорошего, — она улыбнулась. — Сегодня вечером вам больше не придется волноваться из-за меня. Обещаю. Извините, если я злоупотребила вашим терпением. Дом просто очарователен…

— Да, особенно днем, — он казался погруженным в собственные размышления.

Джудит начала подниматься по ступенькам. Свеча догорала, но все еще давала достаточно света.

— Мисс Рейли, — мягко позвал он.

Она обернулась, свободной рукой придерживая юбку, и вопросительно посмотрела на него. Облокотившийся о перила, он казался персонажем, сошедшим с батального портрета в Национальной галерее. «Улыбающийся кавалер» или «Отважный лейтенант». Таким он запомнится ей. При свете свечи.

— Да, мистер Морхауз?

— Вы верите в существование Бога?

Странный вопрос, еще более странный в столь поздний час, в необычной обстановке старинного дома. Но вера никогда не выбирает ни времени, ни места. Для нее важно не оттолкнуть протянутую руку. Джудит ответила просто:

— Да.

Протянулась томительная пауза, пока Джеффри Морхауз внимательно всматривался в ее лицо.

— Мне приятно слышать это, мисс Рейли. Благодарю вас за искренность. Кто верит в Бога, обычно молится. Помолитесь за меня, мисс Рейли. Мне так нужна молитва от чистого сердца. За упокой моей бессмертной души.

— Я… я не понимаю, — она и в самом деле ничего не понимала.

— В этом нет нужды. Спокойной ночи, друг, и сонмы ангелов пусть оберегают твой покой…

Прежде чем ей стал ясен смысл произнесенных слов, он уже скрылся в темном коридоре, очевидно, вернувшись в свою мастерскую. В смятении, к которому примешивалась изрядная доля радостного изумления, Джудит поднималась по лестнице. Как необычны были его прощальные слова! Напомнить лирическое обращение Горацио к Гамлету, бессмертные строки Шекспира в пожелании спокойной ночи…

Романтический вихрь пронесся в душе Джудит. Полюбить такого замечательного человека…

Сердце перестало биться, когда она поняла, что происходит с ней. Томная агония любви атаковала ее со всех сторон. Безнадежные мечтания, ведь Джеффри Морхауз связан узами супружества. Перед Богом. Женатый джентльмен, женатый на неизлечимо больной леди, калеке…

Когда она добрела до комнаты, глаза застилали слезы, не позволявшие различить что-либо, кроме радужного мерцания свечи. Едва сдерживая рыдания, она заперла дверь и бросилась на постель. Все ее чувства находились в смятении.

Беспокойный сон перенес ее в фантастическую страну грез, где среди ярко зеленеющих крон золотыми искрами сверкает солнце. Вновь на благородном коне летел Джеффри Морхауз, бесстрашный и гордый. Кольчуга пылала тысячей блесток, двуручный меч молнией взрезал небо над головой.

Блеск оружия затмил безмятежное счастье, наполнявшее Джудит. Она пригнулась в поисках защиты, бросилась бежать по траве. Стена вековых сосен заслонила солнце, и только меч в руках человека, которым она восхищалась и которого боялась, продолжал сверкать. Неумолимое лезвие клонилось вслед Джудит. И движение его вселяло ужас.

Почему он хотел ранить ее?

Во сне, как и наяву, она не находила ответа.

Когда утром Джеффри Морхауз не появился за завтраком, Джудит поинтересовалась у Диккенс о причинах его отсутствия. Перевезенный из «Слокам-хауза» гардероб позволил переменить одежду: прежние юбка с блузкой легли на дно одного из саквояжей. Прекрасно сознавая, сколь важно для нее одобрение хозяина Челси-Саут, Джудит была глубоко разочарована, не увидев его на привычном месте во главе стола. По случаю третьего дня пребывания в стенах особняка, она надела длинное платье с застежками и белоснежным воротничком, как нельзя лучше гармонировавшим с ее пышными золотистыми волосами. Даже Диккенс отметила ее цветущий вид — цветущий, именно так она выразилась. Но Джудит, проведшая мучительную ночь, была полна неудовлетворенности, свойственной человеку, который не желает мириться с роковой неизбежностью. Вид пустого кресла действовал угнетающе.

— Где он может быть, Диккенс?

— Работает. Полчаса назад он заглядывал на кухню, перехватил чашку чаю с сэндвичами. Не волнуйтесь за него; сядьте, поешьте. Вам не помешает чуть-чуть поправиться, мисс Джудит. Быть тонкой как хворостинка, может быть, и модно, но по-моему…

— Диккенс! Вы решили перекормить меня!

— Это вам только кажется. Ешьте спокойно; я скажу, когда будет достаточно. И не бойтесь подливать кленовый сироп, с пухлыми щечками вам куда как лучше…

В сердечной атмосфере Джудит без труда расправилась со своим завтраком. Расстроенные чувства не мешали требовать свое молодому организму. Погода за окнами обещала быть чудесной. Ни облачка тумана, ни дымки на горизонте. Чистое небо и легкий ветерок, покачивавший ветви деревьев. В первый раз за все время окрестности Челси-Саут были видны при дневном свете. Типично британский ландшафт с ухоженными лужайками, на которых уже пробивалась молодая зелень. Природа оживала после зимнего упокоения.

— Мистер Морхауз просил вас зайти в студию, когда вы закончите завтракать, мисс Джудит.

— Снова горы книг и королевские причуды, — Джудит вздохнула.

— Должно быть, это очень увлекательно. У меня никогда не хватало терпения для такой работы. От чтения сильно устают глаза, наверное, стоит купить очки…

Налив чашку чаю, Джудит положила сахар и с отсутствующим видом принялась помешивать его ложкой. Экономка присела напротив, с улыбкой глядя на девушку. Казалось, сама обстановка располагает к разговору.

— Скажите, Диккенс, по-вашему, мистер Морхауз счастливый человек?

— Мне трудно понять, что вы под этим подразумеваете, мисс Джудит.

— Мне тоже. Иногда он кажется таким отрешенным, занятым лишь своими мыслями. Словно что-то гнетет его. Вы понимаете?

Диккенс кивнула.

— Да, хозяин порой бывает мрачнее тучи, но не беспокойтесь, мисс Джудит, он неплохой человек.

— Я знаю, но… — она смущенно замолчала.

Как прямо сказать о том, что волнует сердце? Совет необходим, но как переступить собственную робость? Было невероятно трудно решиться. Между тем лицо экономки посерьезнело, наполнилось грустью. Наклонившись, она ласково коснулась руки Джудит. В голосе звучала материнская забота.

— Постарайтесь не думать ни о чем, кроме работы, мисс Джудит. Забудьте обо всем остальном. Мужчине с больной женой достаточно хлопот и ни к чему обзаводиться новыми. Не обижайтесь, но только слепой не заметит, что происходит с вами. Будьте осторожнее в своих чувствах, их так легко ранить.

Поднявшись из-за стола, она вернулась на кухню, и Джудит с благодарностью приняла ее уход. Пунцовый румянец прилил к щекам, и, как ни участливы были слова Диккенс, Джудит со стыдом спрятала лицо в ладонях.

Боже мой, неужели это так заметно?

Поспешно покинув кресло, она буквально вылетела из комнаты. Скорее окунуться в работу и забыться! Хотя, похоже, каким бы высоким ни было жалованье, пребывание в этом доме обходится ей значительно дороже.

И все же дорога по полутемному коридору к рыцарской зале была полна надежд и трепетной радости, что отличает влюбленность. Новая встреча после короткой разлуки. С замирающим сердцем Джудит Рейли повернула дверную ручку и вошла в комнату, где ее ожидал Джеффри Морхауз.

— Входите, входите. Я уже начал думать, что не увижу вас.

— Я только из-за стола. Диккенс приготовила восхитительные пирожные.

— Других у нее не бывает. Вы готовы к работе?

— Да, разумеется.

— Хорошо. Как видите, я решил встать пораньше и, пока вы завтракали, успел набросать тринадцать страниц в дополнение к вашим вчерашним заметкам. Мне хотелось бы, чтобы вы переписали их своей рукой. Мои каракули невозможно читать. У вас хороший почерк?

— Мне всегда казалось… да. Начинать прямо сейчас?

— Да. Я вошел в ритм и не собираюсь его терять. Создание книги — невероятное чувство, очень жаль, что я так поздно пришел к этому. Пока вы переписываете, я посмотрю библиотеку. К моему удивлению, о королях и королевах можно писать бесконечно. Весь проект займет несколько больше времени, чем я предполагал.

— Я тоже так думаю.

— Разве я обещал что-то иное, мисс Рейли? Итак, берите заметки и приступайте. Я буду на своем месте. Как обычно.

Протянув пухлую стопку мелованной бумаги, он повернулся и быстрым шагом прошел к своей парте в углу залы. Снова горели свечи, несмотря на серый рассвет, проникавший, через узкие стрельчатые окна. Джудит, как автомат, подошла к выдвинутому из-за дубового стола креслу. Карандаши, чернильница с ручкой и чистая бумага дожидались ее. В мозгу отчаянной дробью, ритмично и гулко, пульсировали разносящие ток крови удары сердца. Словно колокол судьбы ее глупым романтическим мечтаниям. Любовь!

Он даже не взглянул на нее, когда она вошла в залу. Не обратил внимания на ее новое платье и разговаривал, как с впавшей в немилость служанкой. Вел себя так, как будто не было вчерашней встречи на лестнице.

Словно она придумала все ради собственных ребячьих фантазий.

Со слезами, сбегавшими по ресницам, она села в кресло и разложила бумаги. Кабанья голова на стене осклабилась, неприятно поблескивали клыки.

Казалось, отвратительная тварь смеется над ней.

Какая-то струнка оборвалась глубоко в сердце.

Слезы застилали глаза; неровный почерк петлял, слова сливались в сплошное водянистое пятно, в котором уже ничего невозможно было разобрать. Старинные часы в прихожей пробили девять, но для Джудит время остановилось.

Первое разочарование в любви бывает самым сильным и самым болезненным.

Следующие два дня были полностью посвящены работе, в которую Джеффри Морхауз, казалось, ушел с головой. Долгие часы, занятые нескончаемой перепиской и разбором древних саксонских хроник, Джудит проводила за громоздким дубовым столом в окружении боевых регалий, развешанных по стенам. Разговоры, если и возникали, не затрагивали никаких тем, кроме будущей книги. Для Джудит было легче молча выслушивать требования, коротко отвечать на немногочисленные вопросы и все время держаться в стороне от хозяина дома. Похоже, он едва замечал происшедшую в ней перемену, занятый своими делами. Даже за чаепитием они касались исключительно исторических проблем. «Венценосцы Британии» продвигались глава за главою. С момента первых заметок Джеффри Морхауз заметно продвинулся в осуществлении проекта. Оба жили в напряжении, заряженном вопросами, поисками ответов, выписками из толстых томов и перепроверками сведений, приносившими необычайное удовлетворение. В некотором смысле их новый стиль общения казался ниспосланным свыше для самолюбия Джудит. Иначе она бы просто не смогла остаться в Челси-Саут. Раскрывшийся цветок любви, сорванный у самого основания, упокоился под тяжелым доспехом израненной гордости и боли. Она избегала новых переживаний. Пусть даже ценою собственного чувства.

Ночи были мучительны в своей безысходности. Лежа в кровати с открытыми глазами, она вслушивалась в темноту, страшась снова различить знакомое постукивание. Несмотря на уверения Джеффри Морхауза, она видела нелогичность его объяснений. Рыдающие стоны незнакомки не повторялись. Все выглядело кошмарным сном, не более. Невыносимыми стали ежедневные трапезы наедине с хозяином дома. Видеть его каждый день постепенно стало мучительной обязанностью, оправдать которую не могло никакое жалованье. Смешанное чувство любви и горького сожаления охватывало ее всякий раз в его присутствии. Хотелось коснуться его, сказать ласковые слова о любви, но она сдерживалась. Двойственность его натуры, с которой ей пришлось столкнуться, подавляла и приводила в замешательство. Джудит не могла решиться. Хотелось остаться рядом и в то же время хотелось уйти. Она любила и ненавидела. Плакала, когда он уходил, и радовалась, встречая его снова. И все время, пока длилась схватка чувств, над полем битвы витала неясная тень Оливии Морхауз. Тень, о которой невозможно было забыть, но которая возникала лишь в бое часов, возвещавших обед, — когда Диккенс, накрыв стол, с подносом в руках направлялась к винтовой лестнице. Миссис Морхауз, казалось, почти не покидала своей спальни. Даже в теплые, солнечные дни, ставшие обычными с наступлением весны.

Во время одного из кратких просветов в работе, когда Джеффри Морхауз отсутствовал по своим загадочным делам, Джудит решила навестить миссис Морхауз. Визит вежливости был их единственной встречей, если не считать случая, когда ей пришлось сопровождать хозяина особняка и дожидаться его в коридоре. Он сразу же вернулся, и Джудит лишь мельком успела заметить усталое и милое лицо, улыбающееся вслед. Дверь закрылась, и посещение закончилось с извинениями, что «у Ливви сильная мигрень. Ее не следует тревожить. Как-нибудь в другой раз».

Сейчас появилась возможность исправить это упущение. Подавляя беспокойство, с улыбкой, которой не чувствовала, Джудит осторожно постучалась в дверь спальни Оливии Морхауз.

— Войдите, — послышался знакомый мелодичный голос. — Я уже давно встала…

Внезапное удивление и радость, промелькнувшие на ее лице, подсказали, что хозяйка дома ожидала кого-то другого. Возможно, Джеффри Морхауза или Диккенс.

Джудит смущенно замерла на пороге, подыскивая подходящее объяснение, однако оно оказалось излишним. Оливия Морхауз, одетая в шелковую пижаму, розовая лента сплела светлые волосы в тугой узел, с усилием приподнялась на подушках, указав гостье на кресло рядом с постелью. Джудит поспешила помочь, и бледное лицо осветилось благодарностью.

— Как хорошо, что вы выбрали время заглянуть ко мне, Джудит! Помните, вы обещали называть меня Оливией?

— Конечно. Такое милое имя.

— В самом деле? Как, впрочем, и другие цветочные имена, — Оливия Морхауз неожиданно улыбнулась, и солнце снова засияло на ее лице, привыкшем к тени. — Вы прелестно выглядите, я говорила вам это в прошлый раз?

Джудит кивнула, стараясь не выдать волнения, охватившего ее при виде несчастной женщины, обреченной на прозябание в своих покоях, словно мышь в бедной деревенской церквушке. Поразительно, но Оливия Морхауз, казалось, владевшая всем, из-за болезни не могла распорядиться и крохотной долей своей власти. Неведомое предопределение еще при жизни уготовило ей преисподнюю. Даже яркий солнечный свет, проникавший через богатые драпировки окон, рассыпавший золото и блеск в роскошной обстановке спальни, был бессилен скрасить ужас ее положения.

— Как продвигается ваша работа? Надеюсь, Джефф не слишком перегружает вас?

— Нет-нет, — поторопилась уверить ее Джудит. — Ваш муж лучший из всех работодателей, каких мне приходилось встречать.

— Вы можете сравнивать?

— Полагаю, что да. Хотя у меня и не слишком богатый опыт. — Обсуждать с Оливией Морхауз карьеру актрисы было бы некстати, у нее могло сложиться превратное впечатление. Чтобы избежать нежелательных расспросов, Джудит предпочла сменить тему. — Мне так понравился Челси-Саут, в него можно просто влюбиться!

Оливия Морхауз откинула голову на подушки. Тихий голос звучал необычно беззащитно и доверительно. Словно журчащий ручей внезапно иссяк, превратившись в спокойную струйку.

— Да, наверное. Джефф всегда мечтал о таком доме. Вы видели студию? Круглый стол короля Артура, совершенная копия, — она помолчала. Тонкие изящные пальцы нервно теребили уголок одеяла. — Бедный Джефф. Боюсь, мое существование для него настоящая пытка. При всем его долготерпении… очень нелегко ухаживать за калекой. Особенно за молодой. Это напоминает перст судьбы.

— Вы не можете так думать, — Джудит искала и не находила слов утешения. Впрочем, они были не нужны.

Оливия Морхауз встряхнула головой. В глазах заиграли странные огоньки. Словно на пустынном морском берегу зажегся маяк.

— Пожалуйста, расскажите мне об Америке. Моей мечтой было увидеть ее, но теперь об этом нечего и думать. Как восхитительно было бы отплыть на «Титанике» в Нью-Йорк! Первый рейс великана в город-великан. Смех, шампанское. Изящные леди и джентльмены вдоль поручней кричат и размахивают руками…

Джудит с жалостью слушала ее. Несмотря на роскошную обстановку и воспитание, в хрупкой женщине перед ней осталось многое от нерастраченной живости, детской веселости. Ее сердце дрогнуло, когда она начала рассказывать о родном Бостоне, о штате Массачусетс — обо всем, что могло заинтересовать женщину вроде Оливии Морхауз. Подробности моды и традиции. И все время, пока она рассказывала, в ее сознании навязчиво вертелась одна странная деталь, которой не находилось разумного объяснения.

Нигде в комнате — ни возле постели, ни рядом с креслом — не было видно трости, на которую при ходьбе могла бы опереться Оливия Морхауз. Ее место было в спальне, но где? Почему не там, где ее удобно достать рукой?

Было бы бестактно задать этот вопрос Оливии, тем более интересоваться несчастным случаем, сделавшим ее калекой. Больные люди обижаются, когда кто-нибудь пытается приподнять завесу над их частной жизнью. И Джудит не собиралась нарушать рамки приличий. Однако беседа заронила в ее сердце тяжелое ощущение, от которого было трудно избавиться. Челси-Саут выглядел теперь совсем другим в сравнении с тем, каким она представляла его раньше. Тревожным и загадочным было все, что окружало Оливию Морхауз и уютную комнату на втором этаже дома номер 77. И это было необъяснимо.

Всего лишь птичка в золотой клетке?

Была ли ею Оливия Морхауз?

Едва ли. Оливия обладала большим, чем просто красотой.

Непрошеный мотив старой песенки всплыл в памяти. Грустные, тихие слова, которые в начале века повторяло целое поколение:

Конечно, Джеффри Морхауза нельзя было назвать стариком, однако песня не шла из головы весь остаток дня — долго после того, как Джудит покинула Оливию Морхауз, бессильно откинувшуюся на подушки своей королевской кровати.

И все же, подобно старику в песне, Джеффри Морхауз обладал несомненным богатством. Владелец такого особняка не мог быть беднее, чем Крез.

Во всяком случае, не намного!

Резко захлопнув пухлый, пропыленный том, Джеффри Морхауз с обреченным видом швырнул его на огромный деревянный стол, за которым Джудит Рейли прилежно переносила на чистые листы последнюю порцию морхаузовских заметок. Унылую тишину залы нарушало негромкое потрескивание то обращающегося в угли, то вспыхивающего вновь камина. Расточаемое им тепло было излишним — на улице стояла необычайно мягкая для марта погода. Яркий солнечный свет вторгся сквозь забранные решетками окна, позолотив ряды доспехов лучами. По возвращении в Челси-Саут Джеффри Морхауз немедленно вызвал Джудит в рыцарскую залу для продолжения работы. Едва препоручив ей свои записки, он устремился к вороху книг и рукописей, которыми была завалена его парта и большая часть стола. Очевидно, в шкафах и на полках их нашлось порядком, чтобы не отрываться от переписывания как минимум еще два года.

После нескольких часов сосредоточенных занятий, когда оба напряженно трудились, не прерываясь ни на секунду, первым не выдержал Морхауз. Приближалось время чаепития, и Джудит, отодвинув кресло и расправляя затекшие мышцы, чувствовала, что готова отдать полжизни за чашку ароматного напитка, приготовленного Диккенс. От предвкушения пощипывало язык.

— На сегодня, полагаю, достаточно, — объявил он, возвышаясь над грудами сваленных книг. — Чертовски неблагодарная работа!

— Я так не думаю, ведь мы занимаемся ею. Из меня скоро получится настоящий писатель. Удивительно каким тяжелым может казаться иногда карандаш или ручка.

— Готов подтвердить ваши слова, — он улыбнулся, доставая из кармана часы. Вежливая, в меру суховатая улыбка. Джудит все еще не освободилась от угнетенного состояния духа, однако не могла не отметить, как элегантно он выглядел в своем темно-синем сюртуке и таких же брюках, сшитых у Севиля Роу.[21] — Должен сказать, что мы продвигаемся успешно. Я почти разделался со всеми саксонцами. Бог мой, вы когда-нибудь задумывались, сколько у них королей, имена которых начинаются на букву «Э»? Эгберт, Этельвульф, Этельболд, Этельред I, Эдвард Седой, Эдгар Миролюбивый, Эдвард Мученик…

— Не забудьте об Альфреде Великом, — заметила она, неожиданно уступая его настроению. — И об Ательстане. Они нарушают монополию буквы «Э».

— Действительно! Остается только гадать, как им удалось родиться с такими именами. Может быть, их так назвали просто от скуки?

Они рассмеялись вместе. Их голоса слились в унисон, и под сводами студии пробежало негромкое эхо. Джудит не могла не почувствовать, как теплая волна отозвалась в ее сердце, когда Джеффри Морхауз обошел стол и остановился рядом. Перестав смеяться, он внимательно посмотрел на нее своими темно-карими глазами.

— Приятно видеть улыбку на вашем лице. Вы очень привлекательная женщина, мисс Рейли.

Снова! Он говорил с ней, как прежде, когда встретил ее на лестнице. Тот же ласкающий слух голос, доверительные интонации. Она одернула себя. Руки трепетали, пришлось положить их на колени, сплетя пальцы. Трудно было поднять глаза, когда он разговаривал так.

— Пожалуйста, мистер Морхауз… ваши комплименты… вы заставляете меня краснеть.

— Вы запрещаете мне говорить правду?

— Нет, но я не знаю, что ответить. Вы влиятельный человек…

— Вот как? — его голос снова обрел язвительную надменность, хозяин дома словно обращался к служанке. Джудит ненавидела этот тон — оскорбительный и… жестокий.

— Хорошо, мисс Рейли, — продолжал он отрывистым голосом. — Тогда расскажите мне, как вы провели время в мое отсутствие. Вы уже видели сад? или розы Диккенс? Они превосходны, когда цветут, скоро начинается их сезон.

Джудит с благодарностью приняла перемену разговора. Просветлев, подняла глаза. Джеффри Морхауз стоял, держа в руках высокую овальной формы вазу, рисунок и пестрота которой часто привлекали внимание Джудит. Как-то он сказал, что это этрусская древность, завоеванная кем-то из крестоносцев Ричарда Львиное Сердце. Сейчас он рассматривал ее, поворачивая в руках, словно бочонок с пивом.

— Нет… я еще не осматривала достопримечательностей. Но я навестила Оливию… миссис Морхауз. Мы поболтали с ней.

— О? Это звучит интересно.

— Бедняжка. Ей очень тяжело.

— Да, — его тон показывал, что он не желает разговаривать на эту тему. — И о чем же беседовали две леди?

— О, о многом. Америка, «Титаник», моды и обычаи моей страны. Что значит быть женщиной в самом центре прогресса.

— Прогресса? — эхом повторил он, презрительно фыркнув. — Это безбожное электричество до сих пор не функционирует. На мой взгляд, газовые рожки и свечи гораздо экономичнее. Индустриальная революция не что иное, как пустой звук. Меня вполне устраивает правление Георга Пятого.

Джудит с серьезным видом кивнула.

— Все это так, мистер Морхауз, но конные повозки и экипажи эдвардианской эры переживают, вероятно, последние дни. В Америке автомобили стали уже привычным явлением. Мистер Генри Форд…

Хозяин дома продолжал невозмутимо улыбаться. Джудит замолчала, видя, что его бесполезно в чем-либо убеждать. Тело, душа и мозг этого человека принадлежали прошлым эпохам. Возможно, седой древности. Он был человеком вне своего времени.

— Ливви хорошо себя чувствовала сегодня?

— Да, мне показалось, что совсем неплохо. Очень приятный собеседник. И очень тепло отзывалась о вас.

Джеффри Морхауз кивнул, с легким беспокойством во взгляде.

— Вы не знаете всего, что произошло, мисс Рейли. Болезнь Оливии отчасти объясняет мое уединение. Я больше не мог заниматься проблемами исторического общества, когда с ней случилось несчастье. Она была певицей, имела успех. В Ковент-Гардене она участвовала в оперном репертуаре. Под сценическим именем Оливии Далль. Вам стоило услышать ее, чтобы оценить ее искусство. У нее был замечательный голос.

Джудит не сразу нашлась что сказать от изумления.

— Значит, миссис Морхауз была актрисой? Какое совпадение!

— Совпадение? Не понимаю, мисс Рейли.

Он нахмурился, перестав вращать пальцами вазу. Его недоумение казалось неподдельным.

— О, извините, — пробормотала Джудит с неожиданным смущением, которое не смогла бы объяснить, даже если бы захотела это сделать. — Мне следовало бы сказать вам с самого начала, что я тоже была актрисой… — Наскоро пересказав свою короткую карьеру, она завершила рассказ описанием грандиозного провала «Геннези’с Опера» на лондонской сцене. Удивление, становившееся все заметнее на его лице, наконец успокоилось, сменившись иронической усмешкой.

— Сцена — и вы? — в его голосе было недоверие.

— Да, — внутренне она похолодела от его вопроса. — Надеюсь, вы не считаете, что для женщин это…

Он почти не слушал ее, снова сосредоточившись на вазе, которую осторожно поворачивал пальцами. Джудит, недоумевая, смотрела на него.

— Сцена, — тихо проговорил он. — Театр. Арена, где мы играем страх, надежду, возвышенные мечты. Почему бы и вам не принять участие? Весь мир — огромный балаган, и если это не так, значит, мой друг Шекспир сильно заблуждался. А мы, униженные смертные, бездарные актеры…

Неожиданно и совершенно необъяснимо он замолчал, поднял вазу и с силой швырнул ее в противоположную стену. Вместе с раскатившимся грохотом во все стороны брызнули осколки. Стремительно повернувшись на каблуках, Джеффри Морхауз, не оглядываясь, вышел из комнаты. Тяжелая дверь захлопнулась за ним, словно подъемный мост надо рвом. Гулкое эхо отразилось под старинными сводами студии.

В комнате воцарилась тишина.

Джудит Рейли, побледнев, осталась сидеть в кресле, потрясенная неожиданной вспышкой хозяина Челси-Саут. Измученный человек, еще раз уступивший изнурявшим его демонам.

Казалось, они пожирали его живьем.

Что толкнуло его на подобный поступок? Человек-загадка, переполняемый противоречиями. Ей никогда не разгадать его тайны.

Возможно, даже разгадка ее не принесет избавления от кошмара.

Но почему?

Джудит не знала. Медленно поднявшись с кресла, она собрала бумаги, над которыми просидела весь день. Чаепитие было безнадежно испорчено. По крайней мере на сегодня.

Разбитое вдребезги настроение, казалось, лежало вперемешку с черепками на каменном полу самой большой залы Челси-Саут.

Когда кончится это безумие, если ему суждено закончиться?

Возможно, ему не будет конца.

Джудит поежилась от этой мысли. Мир за окном помрачнел, словно в рассказах Эдгара Аллана По. Мертвые сосны, леса, населенные призраками и феями, и дома с роковыми проклятьями… о нет!

Лучше вспомнить Марка Твена или сэра Вальтера Скотта. Романы надежды вместо отчаяния. Жизни, а не смерти. Любви, а не ненависти…

Камин потух, и серые тени протянулись от оконных решеток. В воздухе стало холоднее. Сохраняя невозмутимый вид, Джудит вышла из залы и длинным коридором направилась в заднюю часть дома. Старинные часы в прихожей пробили четыре.

Некоторое время она провела во дворе дома, наслаждаясь спокойствием мраморного патио, расположенного под ее окнами. Тенистую сторону Челси-Саут обрамляли вьющиеся побеги плюща, на ветках живой изгороди набухли почки. От прохладного ветерка защищал вязаный свитер, надетый поверх блузки. Выбросив из головы случай с вазой, Джудит погрузилась в созерцание ландшафта за домом. Пологий склон зеленеющей травы упирался в плотную стену деревьев на горизонте. Из патио они казались выше, чем из окна спальни.

Уютно расположившись в белом плетеном кресле, обращенном к роще, Джудит прикрыла глаза. Легко было вообразить шумящую вокруг вечеринку, чету Морхауз, принимающих гостей. Да, это была самая настоящая сельская Англия. Она улыбнулась; грезить наяву не было в ее привычках.

Едва брезжившее солнце склонялось на запад, изредка заслоняясь серыми облаками. Без покрова тумана вид Лондона был прекрасен. Удивительно, сколько красоты и очарования мог скрывать туман. Теперь была видна даже, крохотная малиновка, припавшая к карнизу окна спальни. Где-то далеко раздавался лай пса, напомнивший ей о первом вечере в Челси-Саут. «…Проклятый пес Элберта…» В ушах звучал голос Морхауза. Элберт, имя, достойное древних саксонских королей!

Откинув голову, она посмотрела на небо. Бездонная глубина манила и зачаровывала. Тихо шелестел бриз, игравший золотистыми волосами, задевавший подол юбки.

Полное, дородное лицо Диккенс, материализовавшееся перед глазами, закрыло часть голубого фона. Ее появление было столь неожиданным, что Джудит вздрогнула от испуга.

— Прошу прощения, мисс Джудит…

— Вы меня напугали. Я совсем не слышала, как вы подошли.

Экономка кивнула, складывая на груди руки. Уголки ее губ тронула неуверенная улыбка.

— Наверное, у меня легкая походка.

Джудит улыбнулась.

— Меня снова зовут?

— Видите ли… хозяин куда-то уехал, а в гостиной его дожидается молодой джентльмен. Честно говоря, он приходится мне племянником, так что я могу поручиться за его манеры, хоть он и адвокат. Он привез какие-то бумаги для мистера Морхауза, но хозяина нет, и я хотела, чтобы вы составили ему компанию.

Джудит, едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться, коснулась ее руки.

— С удовольствием. Так он ваш племянник? И к тому же адвокат мистера Морхауза? Сильная комбинация.

Расплывшись довольной улыбкой, Диккенс направилась к стеклянной двери на террасу, Джудит последовала за ней.

— Джеймс мой единственный родственник. Сын покойной сестры, упокой Господи ее душу, — экономка вздохнула. — Вылитый портрет.

— Джеймс, вы сказали?

— Да. Джеймс Денем, славное имя. Его отец погиб в англо-бурской войне.

— О, мне жаль…

Еще до знакомства Джудит с приязнью подумала о Джеймсе Денеме. Каким бы он ни был, у них было много общего. Как и она, молодой адвокат был сиротою. И этим вызывал сочувствие и расположение. Родственные узы с Диккенс лишь усиливали симпатию.

В противоположность чувствам, которые Джудит испытывала по отношению к Джеффри Морхаузу, эсквайру. Потеряв в раннем возрасте мать и отца, он не производил впечатления осиротевшего. Совершенно. Это определение просто не шло к нему.

О хозяине Челси-Саут было невозможно думать как о сироте.

Справедливости ради стоит заметить, что почтенная домоправительница нисколько не напоминала покойную сестру. Когда Джудит появилась в гостиной, вид Джеймса Денема, если это был он, напрочь опроверг все теории об обязательном сходстве людей, принадлежащих к одной фамилии. В обстановке роскошной комнаты с паркетным полом, мягкой мебелью и широкими окнами, завешенными кофейного цвета драпировками, он казался удивительно чужеродным. Словно лев, которого пригласили к вечернему чаю, но попросили вести себя тихо, как мышка.

— Мисс Рейли?

— А вы, полагаю, Джеймс Денем.

— Боюсь, что так. Моя добрейшая тетушка Би еще не утомила вас рассказами о своем племяннике Джеймсе?

— Мне кажется, она гордится вами.

Его улыбка угасла, лицо приняло печальное выражение.

— Именно этого я и боялся. Признаюсь, что я обожаю свою тетушку, однако прошу вас не придавать значения всему, что она рассказывает о своих племянниках. Особенно о Джеймсе Денеме, молодом стряпчем.

— О! И почему же?

— Она уже пожилой человек, к тому же расположенный к мечтаниям. Вам будет нелегко выбирать зерна из плевел.

Оба рассмеялись. Джеймс Денем галантно предложил ей кресло, сам устроился рядом. Их разделял изящный чайный столик. Мерно тикали часы на каминной полке. Джудит с любопытством рассматривала нового гостя. Его облик вносил приятное разнообразие в сумрачную суровость, характерную для общения с хозяином дома. Если молодые англичане, все как один, походили на Джеймса Денема, Соединенное Королевство могло не беспокоиться за свое будущее.

Высокого роста, сухощавый, он производил впечатление человека недюжинной силы. Стройную фигуру облекал темно-коричневый твидовый костюм. Черные кожаные ботинки, тщательно завязанный галстук бежевого цвета и белоснежный платок, выглядывающий из нагрудного кармана, делали его облик неотразимым. Сравнение со львом не было пустою игрой слов. Беспрестанное движение — не нервозность, нет — выдавало скрытую энергию. Сходство усиливала каштановая грива волос, ниспадавших на лоб. Чисто выбритое лицо, словно маска из бронзы, покрывал густой загар. Несмотря на обычность черт, он был поразительно хорош, этот Джеймс Денем. Прямой нос, большой рот, глубоко посаженные, проницательные глаза. По всему он более походил на человека, предпочитающего свежий воздух улиц, нежели на клерка, запертого за партой в офисе.

— Жаль, что вы не застали мистера Морхауза, мистер Денем. Если я могу чем-нибудь помочь, я буду рада.

— Нет ничего проще, мисс Рейли. Я принес деловые бумаги и оставлю их у вас.

— Что-нибудь передать на словах?

— Ничего. Старина Джеффри знает, что с ними делать. Пусть пораскинет мозгами!

Столь неожиданное восклицание заставило Джудит удивленно приподнять брови, в то время как Джеймс. Денем не отрывал от нее глаз, обескураживающе проницательных и восторженных. Подобное восхищение граничило с грубостью.

— Прошу прощения, мистер Денем?

— За что? — с горячностью возразил молодой человек. — Я слышал, признаюсь, что Джеффри нашел себе помощника для своего хобби — милая старая Англия и ее рыцари. Тетушка Би даже говорила мне, как вы привлекательны. Однако это все равно что сказать о Сикстинской капелле, что это симпатичный образчик итальянского зодчества! Вы просто красавица, миледи.

— Мистер Денем!..

— Да? Вы собираетесь рассердиться за то, что я открыл вам правду? Боже, неужели в ваших колониях живут одни слепые, если еще никто не говорил вам об этом?

Сказать, что слова молодого человека не тронули Джудит, было бы несправедливо. Словно пара бостонских закатов на ее щеках запылал румянец. Смущенно потупившись, она безуспешно подыскивала предлог, чтобы прекратить поток его комплиментов. В этот момент она особенно остро почувствовала свое положение в доме. Из затруднения ее вывел тихий голос Денема:

— Кажется, меня снова занесло. Простите. Одна из причин моих неуспехов в обществе дам. Говорить, что думаешь. Дурная привычка для адвоката.

— Ваши извинения запоздали, — Джудит вздернула подбородок, всем существом ощущая его восхищение. — Теперь я могу понять, против чего предостерегала ваша тетушка. Вы позволяете себе вольности, недостойные джентльмена, Джеймс Денем.

— Вольности? Бог свидетель, что у меня и в мыслях не было этого! Если кто и позволяет себе нечто подобное, так это Джеффри. Спросите-ка его, как он распоряжается моими деньгами. Очень сомневаюсь, что вы найдете его поведение джентльменским!

Джудит воздержалась от каких-либо замечаний, решив перевести разговор в более безопасное русло.

— У мистера. Морхауза интересная работа. Мне нравится здесь, мистер Денем. К тому же ваша тетушка делает все, чтобы я чувствовала себя как дома.

— Неудивительно. Мне не так часто приходилось иметь дело с американскими леди, но, глядя на вас, я начинаю раскаиваться в этом.

Она покачала головой, улыбаясь. Племянник Диккенс был полной противоположностью Джеффри Морхаузу. Словно ночь и день, белое и черное.

— Вы неисправимы, Джеймс Денем.

— Согласен, но против этого существует противоядие.

— И какое же?

— Зовите меня Джеймс, а я буду называть вас Джудит. Клянусь, меня нисколько не обидит такая фамильярность.

— Но, мистер Денем…

— Джеймс, вы забыли, Джудит.

Она сдалась. Было невозможно противостоять обаянию этого человека.

— Ну хорошо, пусть будет Джеймс.

— Спасибо, Джудит. Видите, как все просто. К чему тратить время на пустые формальности.

Про себя она улыбнулась. Джеймс Денем был более американцем, чем мог бы предположить. Типично американская прямота, привычка сразу брать быка за рога. В этом смысле он ничем не отличался от заокеанских первопроходцев.

— Вы давно знакомы с мистером Морхаузом, Джеймс?

Услышав свое имя, произнесенное без принужденности, он просиял; придвинувшись, облокотился о столик. В глазах прыгали озорные искорки.

— Пожалуй, с тех пор, как мы бросались снежками в студенческом городке Кембриджа. Для учебы я был еще слишком молод, однако это не мешало мне подрабатывать, убирая общежития. Джеффри старше меня на десять лет, но это не такая уж и большая разница. Когда тетушка Би стала его домоправительницей, а я получил наконец свой диплом, он попросил меня представлять его интересы в суде… В общем, все как в романах Диккенса. Маленький мальчик, играющий в снежки, и благодетель, принимающий его на работу. Строго в соответствии с классическим сюжетом.

— Как интересно. А миссис Морхауз?..

Его лицо неожиданно нахмурилось. Впрочем, замкнутое выражение почти тотчас сменил мягкий, почти извиняющийся взгляд. Видеть его озабоченным было необычно.

— К сожалению, я не могу обсуждать с вами ничего, что бы затрагивало Оливию Морхауз. Этическая условность, которую я бессилен переступить. Адвокатский кодекс и прочая чепуха.

Джудит вспыхнула.

— Надеюсь, вы не подумали…

Он небрежно махнул рукой, в глазах по-прежнему блестело искреннее восхищение.

— На вашем месте я выбросил бы из головы всякие мысли о старине Джеффри. На его совести немало прекрасных вещей, загубленных неосторожным прикосновением. Оливия могла бы стать известнейшей певицей, если бы не бросила сцены, выйдя замуж за Джеффри. Ну и конечно… о, прошу извинить меня. Совсем забыл про бумаги, которые принес.

Уловка молодого адвоката была очевидной. Прервавшись на середине фразы, он подошел к длинному столу из красного дерева, где лежал черный деловой портфель, накрытый модной темно-коричневой шляпой. После короткой манипуляции с металлическими застежками в его руках оказалась стопка исписанных бланков, которые он, вернувшись, с шелестом выложил перед Джудит. На его лице играла широкая улыбка.

— Вот они. Проследите, чтобы Джеффри просмотрел их. Мне необходима его подпись до конца недели.

— Обязательно. Но вы собирались что-то сказать, Джеймс, перед тем как вспомнили о бумагах?

Улыбка стала еще шире.

— Ничего. Наверное, я немного ревнив, если путаюсь в словах от волнения. Однако я льщу себя надеждой, что мой греческий профиль и непринужденность произведут на вас должное впечатление, моя милая Джудит Рейли.

Она вздохнула, беспомощно отвечая на его улыбку. Почему с ним все кажется таким простым, несложным?

— Джеймс Денем, — проговорила она, — вы самый легкомысленный из всех адвокатов, которых я знаю.

— Что делать. Но в, адвокатской мантии я весьма представителен. И несметно богат, моя дорогая леди. Вам известно, что мой годовой доход оценивается в пять тысяч фунтов стерлингов?

— Вы первый, кто говорит мне об этом.

— Какая непредусмотрительность. Но почему вы так небрежно отзываетесь о состоянии, которое готово лечь у ваших ног?

— О… вы нахал, Джеймс!

— Из ваших уст я с радостью приму любое прозвище, — неожиданно серьезно произнес он. — Но только от вас.

На это трудно было что-либо ответить. И Джудит решила промолчать.

Позже, когда он уехал, воспользовавшись экипажем, который ожидал его на дороге перед домом, Джудит все еще продолжала переживать их разговор. Час оказался слишком малым отрезком, чтобы вместить чувства, вызванные его посещением. Прощаясь возле двери, он с силой пожал ее руку. Кожа сохраняла теплое прикосновение его пальцев. Выглянувшая из кухни Диккенс успела лишь сказать ему «до свиданья», и через минуту он исчез. Перестук копыт затих вдали по дороге.

— Он всегда такой, Диккенс?

— Какой, мисс Джудит?

— Энергичный, улыбчивый. Очень обаятельный. Наверное, так приятно иметь молодого и предприимчивого племянника.

— Он гораздо старше вас, моя девочка. В июле ему будет двадцать семь лет. Но вы правы, Джеймс замечательный мальчик.

— Должна признаться, что мне он понравился. Мы только познакомились, но уже называем друг друга по имени!

— В этом весь Джеймс, — Диккенс горделиво вскинула голову, словно павлин, распустивший перья. — От начала и до конца. С каблуков и до шляпы.

Джудит не могла не согласиться с таким чистосердечным одобрением, пусть даже оно исходило из уст любящей тетушки. В унылом однообразии Челси-Саут Джеймс Денем промелькнул, как огненный метеор. В его обществе она вновь ощутила себя женщиной.

Женщиной, а не библиотекарем.

И это было восхитительное чувство.

Джеффри Морхауз вернулся поздно вечером, пропустив ужин. Когда Джудит зашла в студию, чтобы забрать книги для чтения, то застала его сидящим за партой, погруженным в бумаги, которые оставил Джеймс. Услышав ее удивленное восклицание, он едва обернулся. В полумраке залы его фигура выглядела печально и немного зловеще.

— Я вернулся, мисс Рейли. Спасибо, что оставили мне бумаги.

— Их передал мистер Денем.

— Вы с ним разговаривали?

— Да. Он дожидался вас в гостиной, потом уехал.

— Так-так. И как он вам показался?

Он неожиданно повернулся в кресле, и Джудит поразилась бледности его лица. Он выглядел на несколько лет старше, совершенно измученным. В зрачках мерцал тусклый огонь.

— Не знаю… он очарователен. Вы хорошо себя чувствуете, мистер Морхауз? У вас усталый вид…

Он помотал головой, словно пытаясь прогнать назойливую муху. Когда он заговорил, голос был ровным и безжизненным. Лишенным всяких эмоций, кроме усталости и, возможно, досады.

— Со мной все в порядке, мисс Рейли. Думайте о работе. История успокаивает. По крайней мере, там все в прошлом, все решено и закончено.

— Но…

— Не беспокойтесь. Отправляйтесь спать, мисс Рейли. С реки снова поднимается туман, будет холодная ночь. Укройтесь потеплее.

В недоумении она подошла к двери, оглянулась. В сумраке залы он казался подземным божеством, размышляющим над уделом Вселенной. Черный властитель.

— Спокойной ночи, мистер Морхауз, — тихо сказала она.

Он словно не слышал ее, уткнувшись в документы, которые занимали его, когда она вошла. Удивленная изменчивостью его настроений, Джудит покинула студию, затворив за собой дверь.

Джеффри Морхауз навсегда останется для нее загадкой. С горечью приходилось признать это. Между ним и людьми возвышалась неприступная стена, преодолеть которую было невозможно. Даже ей.

И так будет всегда, кто бы ни пытался.

Она поднялась в комнату, захватив горящую свечу. В зыбком освещении скакали тени, уродливые змеи струились по лестнице.

Снаружи доносился шелест дождя, тяжелые капли ударяли в окна и стены Челси-Саут. Дождь и туман, о котором говорил Джеффри Морхауз, казались зловещим сочетанием.

Дрожа от холода, Джудит поднималась по ступеням.

Комната встретила настороженной темнотой. Даже свеча, поставленная на шифоньер, не могла разогнать скопившиеся в углах тени. Что-то необычное, жутковатое чудилось в пляске ее огонька. Шум ветра, дождь за стеной производили впечатление неповоротливого монстра, пытающегося вскарабкаться вверх, пробраться сквозь поросшие мхом щели. Облачившись в пижаму и затушив свечу, Джудит легла в постель. Прикосновение простыни было чужим и холодным. Ночь пришла словно месть за спокойствие прошлых дней. Напоминание кошмара.

Тяжелая пелена мрака заслонила комнату; шуршали капли дождя, косо ударявшего в стекла. Зловещее предупреждение сил тьмы.

Первым признаком, что в комнате что-то произошло во время сна, было легкое пощипывание в горле. Джудит пошевелилась, но ощущение не исчезло, наоборот, стало сильней. Теперь оно заслоняло все остальные чувства. Джудит попыталась вздохнуть и инстинктивно уткнулась в подушки от резкой боли в легких. Яростный, горящий спазм наполнил грудь страданием. Стало трудно дышать. В пробуждающийся сумрак, сознания вполз запах гари. Едкие дымы и языки пламени рвались из глубин сна, озаренные ярким, обжигающим сиянием… Словно спальня превратилась в раскаленную топку.

Увы, это был не сон!

Комната походила на адское полотно, созданное чьим-то разрушительным гением. Палитра красок вмещала лишь красный цвет со всеми его полутонами и оттенками. Зрелище было ужасающим. Пока прояснялся испуганный взгляд и окружающая обстановка принимала четкие очертания, Джудит уже знала, что не спит. На смену снам пришло воплощение кошмара.

В багровой полутьме метался огонек свечи, выхватывая бледные черты лица из ночных фантазий. Реальность оказалась страшнее кошмара. Женщина перебегала вдоль стен, размахивая зажженной свечой в руке, поджигая занавески, обои, мебель, и каждая новая вспышка озаряла ее инфернальным пламенем. Черные, ревущие языки стлались по полу, вытягиваясь и пожирая картину разрушения. В призрачных сполохах кружилась безумная незнакомка. Словно колдунья или демон из мрачного подземелья. Разгневанный призрак, выскользнувший из-под покрова тьмы.

Несмолкающие рыдания наполняли комнату. Безумные, жалкие всхлипы, исполненные губительного ритма. Незнакомка, танцующая в отблесках костра, казалось, не замечала замершую в постели девушку. Все ее существо поглотила адская работа. Рыдания разносились по комнате в унисон с пламенем.

Джудит не могла пошевелиться. Ужас, охвативший ее, не позволял отвести глаз от фантасмагорической сцены. В отчаянии она вспомнила о запертой двери.

О Боже… нет, это невозможно! Если воображение повинно в безумии… В этот момент она увидела трость. Длинная, прочная палка с резиновой набойкой на конце. И реальность происходящего с ледяной неотвратимостью предстала перед глазами.

Безумица, прихрамывая, металась по комнате. Знакомое постукивание пронизывало стену дыма и огня.

С расширенными от страха глазами Джудит отпрянула к изголовью, кутаясь в бесполезное одеяло, запрокинула голову…

И закричала. Изо всех сил.

Мир багровых сполохов и клубов пламени промелькнул, заглушаемый шумом пожара. В сумасшедшем биении пульса исчезла женщина с тростью и свечой. Краски померкли.

Джудит Рейли, потеряла сознание.

Пробуждение было невероятным, подобным новому сну. Джудит не шелохнулась, боясь его потревожить. Казалось, ниточка счастья растает при первом же движении век. Безмятежный покой окружал ее, как когда-то в детстве; она снова ощущала себя маленькой девочкой, засыпающей в своей кроватке. Теплые простыни ласкали кожу, одеяло подтянуто до подбородка. Атмосфера чистоты и уюта. Исчезли ночные страхи, запах дыма и блики огня. Словно пустынный остров вырос вдали от безумного мира. Лежать на песке, наслаждаться шепотом прибоя. Земной шар может вращаться без нее. Джудит блаженно потянулась.

«…Тебе ничего не угрожает. Не бойся. Все кончено. Боже, как я был безрассуден…»

Голос казался знакомым. Глубокий, чувственный баритон Джеффри Морхауза. Но с кем он говорит? Почему шепотом?

«Джудит? Ты проснулась? Пожалуйста, выслушай меня…»

Тихий, умоляющий голос. Или это ей снится?

«…Прошу тебя. Мне необходимо объяснить. Мод больше не потревожит тебя. Никогда. Я принял решение… Джудит?»

Мод?

О ком он говорит?

Джудит с усилием открыла глаза. Далекий остров растворился в бездонных глубинах сна. В поле зрения возникли незнакомые предметы обстановки. Сабля над полкой камина, рыцарские доспехи на тумбе из красного дерева в углу. Джеффри Морхауз, в халате, со всклоченными волосами, сидел на краю постели, глядя на нее с озабоченным лицом. Она находилась в его комнате, наедине с ним…

Прежде чем это открытие улеглось в сознании, вернулись прошлые страхи. Пожар, безумный танец и неизъяснимый ужас, сметающий все на своем пути.

Она тихо заплакала, закрывшись руками. Дрожь сотрясала тело, жалобные всхлипы казались отзвуками дождя, падающего за окнами Челси-Саут. Рука Джеффри Морхауза нежно коснулась ее запястья. Сильное, успокаивающее прикосновение. Она продолжала плакать, и он не мешал ей. Достаточно, что он находился рядом, чтобы вновь обрести уверенность в себе. Безумное видение исчезло. Навсегда ли?

— …Тебе нужно выплакаться, — медленно, подбирая слова, проговорил он. — Я получил по заслугам, подвергая тебя такой опасности. Однако кто мог предположить подобное? Последнее время она была так послушна… Я не должен был играть жизнью людей. Когда ты сможешь слушать, я попытаюсь рассказать о проклятии дома Морхаузов. Да, в Челси-Саут есть свой фамильный призрак. Несчастная сумасшедшая, существование которой тяжелее, чем смерть…

Сквозь слезы, еще не понимая, о чем он говорит, Джудит прошептала, словно маленькая девочка:

— Кто она?

Ответ не был неожиданным. Другого объяснения не существовало.

— Сестра Ливви, — с грустью в голосе произнес Джеффри Морхауз. — Мод Далль.

— Сестра?

— Да! — повторил он с внезапным ожесточением. — Несчастный, сумасшедший лунатик. И самое страшное, что такой ее сделал я!

Джудит вжалась в подушки, глядя на искаженное мукой лицо. Новые загадки, на которые нет ответа. Нужно так много узнать. Где теперь эта женщина? Где Диккенс? И что сама она делает в чужой спальне!

Однако для расспросов не было времени, как и для щепетильной гордости или смущения. Она поняла это в одно мгновение. Джеффри Морхауз был слишком измучен, чтобы придерживаться этикета.

Требовать соблюдения этикета было уже поздно.

Хозяин Челси-Саут словно угадал ее мысли. Проник в ее сомнения и страхи.

— …На счастье, мы услышали крики. Диккенс и я. Мы успели вовремя, чтобы не допустить… — он умолк, нахмурившись. — Не стоит и говорить, что от комнаты осталось одно пепелище. Вы проведете эту ночь здесь. Для меня приготовлена другая комната. Мод заперта в своей спальне. Диккенс привязала ее к кровати и дала выпить снотворное. Она больше не причинит вреда никому, в том числе и самой себе. Боже, каким кошмаром это было для тебя…

Джудит села на постели, подтянула колени к подбородку, взглянула ему в лицо. Сухие глаза и волевой рот. В его мужественных объятиях она чувствовала себя, как в детстве, когда покойный Александр Рейли подхватил ее, упавшую с крыльца, на руки.

— Мистер Морхауз… — гортань едва повиновалась ей. — Я больше не плачу. Расскажите мне о Мод. Я хочу знать.

— Хорошо, — угрюмая улыбка осветила его лицо. — Однако теперь, мисс Рейли, вы можете называть меня моим христианским именем. Мы оба прошли ту границу, когда соблюдают формальности.

Как объяснить мягкий, горячечный трепет, что охватил ее? Казалось, губы не в состоянии вымолвить имя, которое он требовал от нее. Надежда, обретшая воплощение. Сбывались ее грезы, свидетелями которых были молчаливая комната и потушенная свеча. То, что представлялось игрой для Джеймса Денема, не было таковым сейчас. Джеффри Морхауз был серьезен, как сама жизнь.

— Джеффри, — выдохнула она, ощущая вкус его имени.

— Джудит, — тихо произнес он.

Он коснулся ее руки, прежде чем начать рассказывать. Джудит не отодвинулась. Негромкий, чарующий звук голоса захватил ее.

— …Несчастье с Оливией было для меня полнейшей неожиданностью. Мы собирались в Ковент-Гарден на представление «Аиды». Если бы Ливви осталась на сцене, она стала бы примадонной. Хотя что теперь говорить об этом? На площадке лестницы, возле самого входа, ее каблук провалился в щель между плитами — она потеряла равновесие. Я находился слишком далеко, чтобы подхватить ее. У Мод, которая в тот вечер была вместе с нами, рассыпались бусы, и я помогал собирать их, когда все случилось… Бог мой, я как сейчас это вижу. Ливви в длинном вечернем платье, словно тряпичная кукла, падает, ударяется о ступени. Мод кричит…

Джеффри Морхауз замолчал, захваченный ожившими воспоминаниями, вновь переживая их на глазах Джудит. Он с грустью улыбнулся, когда она погладила его руку. Справившись с чувствами, он продолжал рассказывать. В ровном мерцании настольной лампы, накрытой матовым стеклом, его лицо казалось пепельно-серым.

— Мод видела, как все произошло. От ужаса она впала в беспамятство. Позднее, когда ее осматривали доктора, все они пришли к одному и тому же заключению. Ее угнетало чувство вины за то, что она заставила меня собирать рассыпавшиеся бусы вместо того, чтобы помочь жене подняться по лестнице. От этих мыслей она потеряла рассудок. Превратилась в неподвижного зомби. Состояние каталепсии, когда больной практически не реагирует на внешние раздражители. Теперь все позади.

Первое время ей была необходима трость, ноги восстановились полностью, но осталась привычка опираться на что-нибудь при ходьбе. Не знаю, чем это вызвано, и думаю, лучше не мешать ей.

Он пожал плечами и вздохнул. Парчовый халат натянулся на широкой спине.

— Естественно, я не находил себе места после несчастного случая. Блестящая карьера Оливии, ее жизнь были разрушены в одночасье. Осталась немощная калека, обреченная до скончания дней лежать в постели с неизлечимой травмой позвоночника. Без надежды на выздоровление. Что касается Мод… в ее жизни не нашлось друга, способного взять на себя часть бремени, выпавшего на ее долю. Она была одинока, как старая дева. И тогда я принял решение. В нарушение закона я оставил ее дома, не стал отдавать в клинику для душевнобольных. Знакомым я сообщил, что отправил ее в швейцарский пансионат на излечение. Однако все время она находилась здесь. В маленьком чулане под лестницей. Я был вынужден лгать, когда говорил, что там моя мастерская. Это ее жилище, где она может существовать, не видя света дня. Вначале я тешил себя надеждой, что к ней вернется рассудок, однако ее состояние лишь ухудшалось с годами. Это было настоящее безумие!

— В тот вечер, когда я приехала… — удивленно прошептала Джудит.

— Да, это была она. Выбралась из комнаты поиграть. Кто знает, что происходит в ее голове? Люди, теряющие рассудок, становятся похожими на детей. Живут собственными фантазиями… Я запер ее, перед, тем как открыть входную дверь. На какое-то мгновение мне показалась абсурдной вся затея с объявлением. Ведь придется гораздо тщательнее охранять секрет. Раньше она жила в своей спальне, но ее лунатизм заставил меня подыскать ей более надежное помещение. Ничего удивительного, что она до смерти испугала тебя. Зрелище не из приятных.

— Она рыдала, когда я проснулась, и потом эта свеча, невнятные угрозы…

Его глаза сузились, впившись в ее лицо.

— Что она говорила? — голос звучал жестко. Почти сердито.

— Обычный набор, — Джудит задумалась, вспоминая. — Кто-то хочет убить ее, Ковент-Гарден, ария Лакме… о, Джеффри, не смотри на меня так! Я понимаю, как ужасно это чувствовать.

Хмурое выражение исчезло: он покачал головой, неуверенно улыбаясь.

— Это действительно тяжело. Едва ли кому дано испытать…

— Но я это чувствую. И думаю, что очень благородно с твоей стороны заботиться о ней. Не каждый мужчина решится содержать в доме помешанную сестру жены.

— Возможно, ты в чем-то права, — его глаза пристально изучали ее лицо. — Когда я сказал, что тростью пользуется Ливви, я предполагал, что воспитание не позволит тебе прямо спросить ее об этом. Мой расчет оправдался.

— Спасибо, Джеффри. Однако у меня и в мыслях не было… Скажи, ведь Диккенс знала обо всем с самого начала?

— Разумеется. Мод нужно было кормить, одевать, заботиться о ней. Диккенс превосходно справлялась со своими обязанностями. Я уже говорил, что она незаменима для Челси-Саут.

— Ей можно доверить тайну. Я даже не подозревала, что она что-то скрывает. Не хочу быть любопытной, Джеффри, но каким образом Мод покинула мою комнату незамеченной? И как вошла сквозь закрытую дверь?

Он болезненно вздрогнул; тревожное выражение вновь исказило его черты.

— Потайной ход. Дом старинной постройки, и каждая эпоха наложила свой отпечаток. До того вечера я не знал, что в твою спальню ведет еще одна дверь. Когда Мод побывала у тебя, я осмотрел стенные панели и обнаружил полость за одной из них. Скрытые полозья позволяют бесшумно отодвигать ее в сторону. Не зная секрета, невозможно ничего заметить. Мне стало страшно, когда я подумал, что безумица могла поранить тебя. С этого дня я запирал ее в комнате.

Джудит удивленно приподняла брови. Если Мод была заперта…

Заметив ее сомнение, он поспешил объяснить:

— Сегодня я был взволнован. Вел себя как последний идиот. Эта выходка с вазой в студии… Когда я вернулся вечером, то забыл запереть ее.

— Не расстраивайся, прошу тебя. Невозможно все держать в голове. Скажи, кто-нибудь еще знает о ее убежище? Может быть, Джеймс Денем?

Пальцы Джеффри Морхауза судорожно сомкнулись на ее руке. Странно блеснули зрачки.

— Нет, ему ничего не известно. Этот молодой мошенник никогда не поймет моих чувств, а выслушивать его возражения я не намерен. Однако теперь мне ясно, как можно исправить ошибку. Мод действительно нужно отправить в Швейцарию. Бедная Оливия, да простит мне Господь, — она даже не знала, что ее сестра рядом. Я просто не мог позволить им встретиться, пока Мод находится в таком состоянии. Ты понимаешь меня, Джудит? Кто знает, может быть, лишь «Венценосцы Британии» удерживают меня самого от безумия?

Его интонации стали умоляющими, прерывистыми, словно не лорд огромного поместья, а беспризорный мальчишка жаловался на свою судьбу. Сердце Джудит разрывалось от жалости, тянулось к нему. Весь мир внезапно сжался до размеров крохотного клочка суши, где были только они вдвоем. Два странника, встретившихся в темноте.

— Не надо, Джеффри, или я заплачу…

— Джудит…

Его пронзительный взгляд растаял во мраке, когда оба, не задумываясь, упали друг другу в объятия. Губы слились в чувственном поцелуе. Джудит плыла над бездной, удерживаемая его руками. Вселенная канула в туманное безумие.

— …О, Джудит… как я хотел обнять тебя… целовать… касаться волос…

— Джеффри, Джеффри…

Имя мелодией любви доносилось сквозь сумрак.

— Я люблю тебя, Джудит, я…

— Джеффри, не надо… пожалуйста…

— Ты сводишь меня с ума… Я умру, но не отдам тебя никому!.

Невероятные слова: ревущий поток его страстей смешался, соединился с ней; грохотал подобно раскатам грома.

Словно она утонула в водовороте любви и страсти.

Отошли в небытие сумасшедший призрак, женщина наверху в спальне. Не осталось ни тайн, ни сумеречных теней, одна лишь радость наполняла существо.

Рядом был Джеффри Морхауз, и он говорил волшебные слова. Говорил, что любит ее. Джеффри Морхауз, эсквайр. Против его любви был бессилен весь мрак Вселенной.

Утро походило на продолжение сна. Ни туманный рассвет, ни потусторонние страхи прошедшей ночи не могли омрачить счастливое настроение. К Джудит Рейли пришла Любовь. Опутанная ее волшебною паутиной, она не задумывалась о зловещей тайне, открытой ей Джеффри Морхаузом. Безумица, запертая в каморке под лестницей, больше не тревожила мыслей. Темные воды Стикса поглотили прикованную к роскошной постели Оливию, еще не ведавшую о перемене в чувствах ее мужа. Джудит испытала легкое раскаяние, словно она была повинна в этом.

В это утро мало что останавливало ее внимание. Даже обугленные, растрескавшиеся стены собственной спальни, куда она поднялась переодеться для завтрака, не умерили ее беззаботной восторженности. Сердце пело, когда она снимала с плеч халат, который оставил ей, уходя накануне, Джеффри Морхауз. Воспоминания о мгновениях, проведенных в его объятиях, прогнали всякое ощущение вины. Любовь всегда ослепляет, затемняет недостатки — свои и любимых.

Приглушенный бой старинных часов в прихожей возвестил начало завтрака. Джудит торопливо переоделась, в нетерпении от предстоящей встречи. Взбила гребнем золотистые пряди волос, покружилась перед овальным зеркалом шифоньера. Внешний вид в эту минуту значил гораздо больше, чем все секреты и потайные ходы Челси-Саут, вместе взятые.

В приподнятом настроении Джудит прошла коридор, спустилась по лестнице. Она словно плыла, едва касаясь каблуками туфель покрытых ковровой дорожкой ступенек. Воздух был прозрачен и полон счастья, как будто весь мир улыбался ей.

Когда она вошла в столовую, место во главе стола, которое обычно занимал Джеффри Морхауз, было пусто. Диккенс расставляла прибор для Джудит. И снова беспечное настроение не придало значения суровому выражению лица домоправительницы. Она была слишком счастлива, чтобы заметить перемену, происшедшую в их отношениях.

— Доброе утро, Диккенс.

— Доброе утро, мисс.

— Я раньше всех? Или мистер Морхауз…

— Хозяин в студии. Я отнесла ему чай.

Неприветливый тон озадачил Джудит, но она неверно поняла его причину.

— Я очень сожалею о том, что произошло ночью. Вам пришлось пережить не меньше, чем мне. Все так печально…

— Ешьте, а то еда остынет, — пряча глаза, проговорила Диккенс. — Я делала не больше того, что мне велели. Сейчас я приготовлю вам чай.

— Диккенс!

Поведение домоправительницы было необъяснимым. Она вела себя словно слуга, знающий свое место. Вынужденные, сухие ответы, лицо без улыбки. В сердце шевельнулось недоброе предчувствие.

— Да, мисс? — Диккенс стояла в дверях кухни, нетерпеливо перебирая руками подол передника и всем видом показывая, что ее дожидается работа.

— Вы снова не называете меня по имени, — обиженно произнесла Джудит. — Я действительно сожалею о гом, что вам пришлось вынести этой ночью. Вы спасли мне жизнь. Вместе с Джеф… с мистером Морхаузом. Диккенс, в чем дело? Почему вы хмуритесь?

— Я не хмурюсь, мисс.

— Вы разговариваете со мной так, как будто мы больше не друзья. Если я чем-то обидела вас, скажите. Я хочу знать, что случилось?

Холодный, проницательный взгляд, которым одарила ее Диккенс, еще больше усилил недоумение. Домоправительница смотрела на нее, как на низшее существо. Недостойное даже презрения.

— Не мне судить ваши поступки, мисс, хотя безнравственно для молодой леди принимать ухаживания женатого мужчины. А ему — забывать о больной жене, прикованной к постели. Мне стыдно за вас, мисс Джудит Рейли, и больше я ни о чем не хочу разговаривать с вами!

С этими словами она повернулась и промаршировала через открытую дверь на кухню, оставив молодую женщину неподвижно сидящей в кресле. Казалось, обрушился мир и похоронил под обломками сверкающие лучи счастья.

Приподнятое настроение, радовавшее с момента пробуждения, угасло. Вид приготовленных блюд вызывал отвращение. Обвинение продолжало отдаваться эхом в ушах, пылали щеки. Слезы застилали глаза, когда она, отодвинув стул, спотыкаясь, устремилась прочь из столовой. Счастливые воспоминания утра превратились в настоящее мучение.

Диккенс была права. Ее слова напомнили ей, что она совершает грех. Нарушает заповедь, установленную для живущих под этим небом, и не может рассчитывать на прощение. Правда была столь ужасающей, что рядом с ней меркли страхи ушедшей ночи. Джудит Рейли любила человека, связанного узами супружества с прекрасной и беспомощной женщиной. Сознание этого обстоятельства походило на удар грома в безоблачном небе.

Не разбирая дороги, в слезах, она поднималась по винтовой лестнице, смутно представляя, куда и зачем идет.

— Оливия, можно войти?

— Джудит! Как мило, что вы нашли время заглянуть ко мне. У вас перерыв в работе?

— Я сейчас спускаюсь в студию. Мне захотелось поговорить с вами.

— Ловлю вас на слове. Присаживайтесь, пожалуйста. Вы выглядите прекраснее с каждой новой встречей. Сегодня погожий день, не правда ли! Я слышу, как поют птицы. Иногда так хочется улететь с ними. Жаль, что у людей нет крыльев…

Слушая мелодичное щебетание Оливии Морхауз, Джудит с удивлением спрашивала себя, что привело ее в комнату жены Джеффри Морхауза? Слова Диккенс обжигали сильнее адских пожарищ; само воспоминание о событиях прошлой ночи превратилось в мучительную пытку. Судный день, если он существует, не мог бы придумать казни ужаснее. Сидя в мягком кресле, она всматривалась в лицо лежащей в постели женщины. Какой беспомощной и беззащитной выглядела Оливия Морхауз. Под аккуратно нанесенным слоем косметики проступали восковые, поразительно хрупкие черты. Щеки окрашивал неестественный румянец.

— …но что можно противопоставить судьбе? Течение жизни не повернуть вспять, как бы этого ни хотелось. Как движется ваша работа, Джудит?

— Замечательно. По моим оценкам, мы уже приближаемся к середине книги.

— Приятно слышать. Значит, Джефф заканчивает свой проект. Вы очень помогли ему, Джудит.

— Вы льстите моему самолюбию.

— Уверяю вас, это правда. Я давно не видела его таким целеустремленным и энергичным.

Джудит прикусила нижнюю губу.

Несмотря на внешнюю легкомысленность характера, продолжительная болезнь и связанная с ней неподвижность придали проницательность суждениям Оливии.

— Что-нибудь случилось, Джудит?

— Нет, ничего особенного.

— Вы хотели что-то рассказать мне? Умоляю вас, не скрывайте.

Печально было сознавать неведение, в котором пребывала хозяйка Челси-Саут, ни на секунду не догадывавшаяся о существовании сестры, всего в двух шагах от ее спальни. Не подозревавшая о перемене, постигшей ее мужа. Странная неуверенность охватила Джудит. Она никогда не сможет сказать Оливии Морхауз: «Я люблю Джеффри. Дайте ему свободу, чтобы мы были счастливы».

Это выглядело бы насмешкой. Что могла она, Джудит Рейли, предложить такому человеку, как Джеффри Морхауз?

— Джудит?..

Нежно произнесенное имя выхватило ее из бурлящего потока мыслей. Оливия Морхауз внимательно смотрела на нее с постели.

— Пожалуйста, скажите, зачем вы зашли?

Джудит натянуто улыбнулась, вопреки леденящему отчаянию, которое вторглось в душу.

— Вам, наверное, покажется странным, но мне просто захотелось сказать, как я счастлива быть рядом с вами. Ваши отношения с мистером Морхаузом так трогательны. Превозмогать страдания и во всем оставаться настоящей леди, до кончиков ногтей. Мне хотелось бы хоть наполовину быть похожей на вас… я не обидела вас? Я не хотела причинять вам боль…

Удивление, отразившееся на лице Оливии Морхауз, не могло скрыть мимолетной тени удовольствия, затуманившей взгляд. Даже столь неуклюжий комплимент доставил радость бедняжке. Ее руки нервно поигрывали уголком одеяла.

— Ваши слова заставили меня покраснеть, Джудит… хотя так приятно узнать, что кто-то восхищается тобой.

— Я отвечаю за каждое слово, — упрямо повторила Джудит, пожимая протянутую руку. Улыбка Оливии была искренна и чиста, и в этот момент Джудит отчетливо поняла, что навсегда потеряла Джеффри Морхауза. Она не вправе украсть даже частицу того, что принадлежит Оливии.

— Наверное, вы уже разгадали мою маленькую тайну? — шепот больной был грустен. — Я так люблю Джеффа. Его любовь — единственное, что дает мне силы жить, просыпаться каждое утро. Мне кажется, я умру, если потеряю его.

— Вы никогда не потеряете его. Не представляю, как такое возможно.

— Благослови вас Господь, — лицо Оливии просияло, глаза ожили радостью. — Этим утром вы принесли немного солнца в мою комнату. Вы заставили меня волноваться от счастья!

— Мне так приятно…

— Спасибо вам, Джудит.

— Мне пора в студию, — она поднялась с кресла, ощущая необычную опустошенность в груди. Улыбнулась, хотя и не испытывала радости. — Я загляну к вам позже, обещаю.

— Не забудьте о своем обещании. Au revoir[22], Джудит.

— A bientot[23],—Джудит выскользнула из уютной комнаты.

Прощание на французском облегчило расставание, привнеся ауру ирреальности в сцену, разыгранную двумя женщинами. Она не сказала Оливии, что дни ее пребывания в Челси-Саут можно перечесть по пальцам. Было невозможно дольше оставаться наедине с Джеффри Морхаузом. Покинуть особняк значило потерять Любовь. Диккенс была права, когда обвиняла ее. Но помимо любви существует понятие чести. И гордости.

Теперь ей было известно все, что она предполагала узнать.

Оливия Морхауз безрассудно влюблена в своего мужа.

Без него она умрет.

С тоскою она подумала о Джеффри Морхаузе. Ему придется смириться с потерей. Бедняжка… Но пусть это послужит ему уроком, как бы болезненно он ни переживал их разрыв. Небеса не прощают дурных поступков, и плата за грех — раскаяние.

В студии раздраженно звучали голоса спорящих, когда она открыла дверь. С запоздалым испугом она отметила, что уже десять часов: ее визит к леди Морхауз затянулся. Мерцали темные рубиновые блики на старинных доспехах от падавших в окна лучей; привычная полутьма залы сгустилась под сводом. Уныло оскалилась голова вепря над потухшим камином. Возле гигантского круглого стола замер Джеффри Морхауз: резко обернувшись, он взглянул на Джудит со смешанным чувством досады и удовольствия. Его глаза блеснули: единственный признак того, что он помнит о прошедшей ночи. Совершеннейшей неожиданностью было присутствие в рыцарской зале Джеймса Денема. Молодой адвокат с насмешливым полупоклоном привстал из глубокого кресла. Широкая улыбка играла на его губах. В противоположность угрюмому лицу хозяина Челси-Саут. Стоя на пороге залы, Джудит кожей ощутила напряженную атмосферу в ней.

— …She walks in beauty like the night[24],— процитировал Джеймс Денем в своей обычной легкой манере. — Доброе утро, Джудит.

Морщины на лбу Джеффри Морхауза прорезались еще глубже.

— Входите, входите, мисс Рейли. Вижу, что вы уже знакомы с мистером Денемом. Что избавляет меня от необходимости представлять вас. Стремительный молодой человек! Однако, что можно ожидать от обитателя Харли-стрит.[25] Законники тем и отличаются от обычных людей, что без должного уважения относятся к закону. Не так ли, Джеймс?

Очевидно, это был очень своеобразный намек, что дела не следует обсуждать в присутствии леди.

— Не беспокойтесь, старина, — рассмеялся адвокат, — в нашей профессии иногда полезно пренебречь условностями. И серьезные корпорации порой совершают промашки. Насколько мне известно, Ллойд редко переоценивает возможности своих клиентов; тем более непонятно его желание вложить деньги в эту тонущую развалюху. Почему ты отказываешься страховать здание, Джеффри?

— Компания Ллойда из Лондона? — Джудит вошла в комнату, и Джеффри Морхауз проводил ее к креслу. Рука на мгновение задержалась на плече, когда он усаживал ее напротив Джеймса Денема. Ощущение близости его тела, слабый аромат твида и чистоты дрожью пробежали по телу. Как нелегко будет исполнить то, что она решила!

— Прошу прощения за то, что отвлекаю вас от работы, — Джеймс улыбнулся. — Джеффри рассказывал мне о ваших успехах. Примите мои поздравления, Джудит. Искренне восхищен вашими талантами.

В разговор вмешался хозяин дома, неожиданно резко и раздражительно. Вежливые слова не соответствовали уничижительному тону.

— Хорошо, что выбрал время зайти пораньше, Джеймс. Однако я не меняю своих решений. Ты получил ответ и теперь не будешь ли так любезен оставить нас с мисс Рейли и не мешать моей работе? Пока можешь выпить чашку чаю и поболтать со своей дорогой тетушкой. Уверен, Диккенс будет рада тебе.

Молодой адвокат поднялся: его взгляд, обращенный на эсквайра, был полон решимости, но это выражение исчезло, когда он с обезоруживающей улыбкой повернулся к Джудит.

— Заметьте, сколь неблагодарная профессия быть адвокатом. Краткость беседы сравнима с тронным приемом. Пока, Джеффри, и будь добр, разберись со своими бумагами. Время не ждет.

— Обязательно, Джеймс. Всего хорошего.

— До свидания, Джудит. Вы прекрасны, как всегда. Ну, я иду…

Заложив руки за спину, Джеффри Морхауз отвернулся к камину, тяжело наклонил голову. Джеймс Денем, захватив черный портфель и шляпу, вышел из залы.

При звуке закрывающейся двери Джеффри Морхауз оторвался от созерцания засыпанной золой каминной решетки. Обернувшись, он с сияющим лицом устремился к Джудит.

— Иди же ко мне, — тихо, но властно приказал он. — Ты так долго заставила ждать меня…

— Джеффри, пожалуйста…

— Иди ко мне.

Его голос стал тверже, громче. Глаза блеснули.

В одно мгновение решимость Джудит Рейли была смята и уничтожена. С тихим рыданием она бросилась в его объятия.

С жадной радостью. Без сожаления.

Крепко сжимая Джудит в объятиях, он целовал ее с горячечной неистовостью. Обжигающие губы касались ее глаз, шеи, щек. Она не сопротивлялась: проснувшиеся желания потеснили недавнее раскаяние, Беседа с Оливией Морхауз затерялась в глубинах памяти вместе с обвиняющим взглядом Диккенс. Сильные руки хозяина Челси-Саут вмещали весь мир, и в этом тесном кругу было место только двоим. Теперь Джудит в полной мере почувствовала смысл затертого клише: «…Она стала узницею любви».

— Джеффри, так нельзя! Не здесь…

— Почему?

— Мы ведь работаем над книгой…

— К черту книгу!

— Диккенс может войти…

— Пусть видит силу моей страсти. Любовь моя!

— Джеффри, я очень люблю тебя, но…

— Что «но»? Между нами не должно быть недомолвок, Джудит. Слова не разъединят нас…

Она снова целовал ее. Жаркие волны страсти окатывали тела, глаза заволакивал туман. Комната качалась, расплываясь в очертаниях. Бешено колотилось сердце, словно желая вырваться из груди.

Наконец ей удалось разжать его объятия. Отступив на шаг, он выпустил ее. Джудит с болью смотрела ему в лицо. Красивый, элегантней, до мозга костей джентльмен.

Хозяин для Диккенс и муж Оливии Морхауз…

— Что с тобой происходит, Джудит?

— Я должна признаться, Джеффри…

— Что твое опоздание было умышленным? — он улыбнулся. — Чтобы вскипятить мои чувства. К счастью, пока я еще владею ими. Как получилось, объясни мне, что этот мальчишка фамильярничает с тобой? Обращается только по имени, какой нахал! Далеко пойдет, помяни мое слово.

Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Обошла стол и остановилась по другую сторону. Джеффри Морхауз, нахмурившись, двинулся следом, но Джудит остановила его движением руки. Что-то в выражении ее лица заставило его подчиниться. Струящийся через окна свет озарял стройную фигуру Джудит. Морхауз замер в тени: лишь одинокий луч падал ему на лицо. Глаза в недоумении смотрели на нее, ожидая объяснения необычного поведения.

— Джудит, что происходит? — прошептал он. — Объясни, ради Бога!

— Я изменилась, Джеффри. Еще утром я чувствовала себя иначе, не думала ни о чем, кроме того, что было между нами ночью…

— Ничего не было, — оборвал он. — Кроме объятий. Это что, страшное преступление?

— Да, — твердо проговорила она, чувствуя, как сжимается сердце. — Ты женат на Оливии. Я заходила к ней перед тем, как прийти сюда. Она любит тебя, Джеффри, не может жить без тебя. Мы не вправе жертвовать ее любовью.

— Жертвовать ее любовью? — его голос перешел в яростное рычание. — Я жил с ней все время, заботился о ней — да, она замечательная женщина, — но она никогда не будет для меня настоящей женой! Ты понимаешь? Несчастный случай отнял у нее не одну способность ходить: он отнял у нее то, что делает женщину счастливой. С ней я больше не чувствую себя мужчиной! Боже, неужели мне нужно вдаваться в физиологические подробности?

Его откровенность неприятно поразила Джудит. Сама судьба смеялась над чувствами, и тем более неотвратим был разрыв.

— О, Джеффри, — прошептала она, — как это тяжело… для нее и тебя. Для всех нас. Но ты не можешь бросить ее ради меня. Когда ты так необходим ей. Она умрет, если ты оставишь ее.

— Замолчи, — приказал он. — Не нужно повторять мне, что я обязан делать. Мне нужна ты, твоя любовь, теплое тело, которое можно сжимать в объятиях.

— Но ты не сможешь развестись с Оливией!

— Развод? — он запрокинул голову, и дьявольский хохот сотряс комнату. — Что ж, всему свое время. Когда-нибудь мы поставим ее перед выбором, а пока нам ничто не мешает. Ты любишь меня, и я знаю это. Почему ты противишься счастью? Разве плохо, когда двое любят друг друга?

— Джеффри!

— Тебя ужасает, что ты нужна мне как женщина? Я еще никого не любил так сильно, даже Оливию. У нее всегда была собственная жизнь, карьера, друзья… — он запнулся, слишком поздно осознав горячность своих уверений. — Джудит, постарайся понять меня, — его голос дрогнул.

— Мне очень жаль, Джеффри, — она с удивлением прислушивалась к срывающимся с губ словам. Слезы высохли; бушевавший в груди огонь затих, рассыпавшись горсткой пепла. — Я вынуждена просить тебя о расчете. Завтра утром я покидаю Челси-Саут.

— Но объясни, почему? — прогремел он, обходя стол.

Она попятилась, и выражение ее глаз вновь остановило его. Когда она заговорила, тон ее был холоден и бесстрастен.

— Я больше не хочу работать над твоей книгой. Ты понимаешь? Чем скорее я покину дом, тем будет лучше для нас обоих. Наша встреча не принесла нам ничего, кроме несчастья, и я не желаю усугублять его.

— Джудит, — в его голосе зазвучала угроза, — я даю тебе время подумать. Сегодня не будет никакой работы, я разрешаю тебе выходной. Но мое предложение остается в силе. Мод заперта в своей комнате, и скоро отправится за границу. Пожалуйста, Джудит, ты должна поддержать меня. Я люблю тебя…

— Я знаю, — шепотом ответила она. На глазах неожиданно выступили слезы. Боль и отчаяние разрывали каждую клеточку тела. — И тем хуже для нас с тобой. Я верю тебе, но должна уехать.

— Джудит!

— О, не мучай меня, разве ты не можешь оставить меня в покое! — выкрикнула она, заливаясь слезами. — Ты похоронил достаточно людей!

Он замер перед ней со сжатыми кулаками. Бледное лицо странно помертвело, потеряло подвижность. Тонкая жилка билась на левом виске, судорожно подергивались губы.

— Прекрасно, — полузадушенным голосом проговорил он. — Идите к себе в комнату, мисс Рейли. Я подсчитаю размер вашего жалованья и утром рассчитаю вас. Полагаю, остаток дня у вас уйдет на то, чтобы собрать вещи…

Она не стала дожидаться, пока он закончит. Силы иссякли, и железные обручи, сдавившие сердце, прорвались, словно плотина перед сметающим все на своем пути потоком. Тяжелый стон слетел с губ, и, прежде чем она успела опомниться, ноги сами развернули ее и вынесли из комнаты. Джеффри Морхауз остался наедине с тенями, среди тускло мерцающих доспехов.

Призраки прошлого, мучительные мысли ожили, когда она поднималась по лестнице. Слова, роковые слова перекатывались в мозгу с рокотом океанского прибоя. Глупые сны и грезы разбивались об изрезанный скалами берег. Отчаяние переполняло Джудит.

Горели щеки, звенело в ушах, когда она, тяжело дыша, преодолевала устланные ковром ступеньки. Вся нежность, которую она испытывала к Джеффри Морхаузу, ушла бесследно. Он разрушил ее, разбил на куски, как разбил этрусскую вазу в рыцарской зале.

Джудит не ощущала ничего, кроме безмерного раскаяния.

Чувство, достойное падшей женщины — слишком безысходное, чтобы объяснить его. Ни в каком словаре, даже в уличном сленге не отыщется слово, которое могло бы передать, состояние Джудит.

Она чувствовала себя ребенком, потерявшим родителей.

До вечера она не выходила из комнаты. Собрала саквояжи, проверила запор на двери и лежала с открытыми глазами на кровати, отсчитывая оставшиеся часы ее пребывания в Челси-Саут. Когда в притихшую комнату вполз вечерний сумрак, она даже не позаботилась о том, чтобы встать и зажечь свечу. Время потеряло смысл, протянувшись нескончаемой нитью, отделяющей прошлое от рассвета будущей жизни.

Поднимался Джеффри Морхауз и стучал в дверь, умоляя впустить его. Не добившись ответа, он удалился, сердито топая по коридору. Даже голос Диккенс, упрашивавшей забрать с порога поднос с едой, не сдвинул Джудит с места. Тихие извинения оставили ее равнодушной. Она не испытывала ни голода, ни жажды мести: хотелось лишь одного — чтобы ее не тревожили до утра, когда Челси-Саут и все, связанное с ним, забудется и уйдет далеко в прошлое. Воспоминания о хрупкой калеке, беспомощно лежащей на своей постели, не приносили ничего, кроме горечи.

О потайном ходе она не беспокоилась. Джеффри Морхауз уверял, что забил его досками для безопасности. Мод Далль заперта в комнате, но к чему сейчас думать о ней? За недели, проведенные в Челси-Саут, она заработала достаточно на обратный билет в Штаты. Возможно, денег хватит, чтобы оплатить место на борту выходящего в свой первый круиз «Титаника»? Пусть это будет не люкс, но память о путешествии сохранится на всю жизнь.

Интересно, завершит ли свою книгу Джеффри Морхауз…

Она тряхнула головой, присев на постели. Нет, не стоит даже в мыслях заново переживать прошлое. Перед глазами неожиданно возникло улыбающееся лицо Джеймса Денема. Племянник Диккенс занимал в ее памяти гораздо больше места, чем мог бы рассчитывать после двух незначительных встреч. В жизни происходят порой необъяснимые вещи.

Тени на полу комнаты удлинились настолько, что пришлось, хоть и с неохотой, подниматься и зажигать свечу: В воздухе стало прохладнее. Джудит плотнее укуталась в шаль из ангорской шерсти. Подарок ко дню рождения, когда труппа «Геннези’с Опера» играла в Нью-Йорке. От Корнелии Рейган? Странно, она не могла вспомнить, как ни старалась. Лица из прошлого представали неуловимыми, затертыми.

В зеркале на комоде она осмотрела свое отражение: бледное лицо, покрасневшие от слез глаза. Она со вздохом ущипнула щеки, чтобы вернуть им румянец. Тщетно. Она снова вздохнула, скользнула взглядом по комнате, с удивлением отмечая, что книги, принесенные вчера из студии, все еще лежат на полке. Три тома первого издания «Геральдики древних родов».[26] Вся история благородных семейств и их домов. Она часто задумывалась, течет ли голубая кровь в жилах самого Морхауза. Хотя он не говорил об этом, было несомненно, что какая-то связь существует. Возможно, он сам или кто-то из его предков был произведен в рыцари.

Предмет ее поисков отыскался на сто тридцать седьмой странице второго тома. Гравюра в точности воспроизводила узор, нанесенный на один из щитов в студии. Такой же герб украшал стену спальни. Вне всякого сомнения, это был он — булава и широкий меч, перекрещенные на фоне звездного поля. По лезвию меча и утолщению булавы бежали скругленные латинские буквы:

Ниже, староанглийской вязью было указано имя:

Даже если бы Джудит не знала латыни, под рисунком помещался перевод изречения, поставленного во главу угла основателем семейства Морхаузов: «Собирай (радости) дня». И следом — короткое объяснение: «Этот гедонистический принцип взят Хорасом Морхаузом…»

Джудит с горечью отбросила на кровать книгу. Сколь подходящий девиз для Джеффри Морхауза! Философия жизни, призывающая срывать цветы ради наслаждения. Именно то, что он проповедовал в студии! Какая насмешка над чувствами!

Глаза вновь наполнились слезами. Когда же утихнет боль, или раны, нанесенные любовью, неизлечимы? Несправедливый мир. Она с мрачной решимостью вытерла глаза. Оправила постель. За окном сгустились зыбкие тени. Наступила ночь.

Она потушила свечу, легла. Несколько часов, и она вырвется из стен этого неуютного дома, оставит в прошлом издевательский девиз и грустные воспоминания. Пусть ее отъезд будет напоминать бегство, все же это будет путь к свободе и спасению. Бегство от жестокости сладкой жизни.

К сожалению, долгий путь лежал через нескончаемую ночь, которую предстояло пережить. Кошмар минувших дней возобновлялся и угрожал с новой силой. Новыми ужасами, несшими на себе отметину Каина…

Она пробудилась в кромешной темноте с тревожным ощущением, что прошлые страхи вернулись. Потусторонний кошмар, живший в воспоминаниях, снова поднимался внутри нее. Присев на постели, она обвела комнату расширившимися глазами. Недобрые предчувствия, беспокоившие сон, казалось, материализовались и наполнили мрак сонмом невидимых призраков и чудовищ. Что-то разбудило ее.

Но что?

Она прислушалась в надежде уловить шорох или звук, вызвавшие ее пробуждение. В зловещей тишине раздавались только удары сердца, ужас словно ватой заложил уши. Где-то далеко скрипнула дверь. Или это была половица? Джудит напряженно вглядывалась в темноту, однако безрезультатно. Предметы обстановки расплывались на фоне поврежденных пожаром стен. Привидения, лешие, домовые — все страхи детства, казалось, ожили и столпились вокруг кровати.

Сбросив одеяло, она торопливо подбежала к шифоньеру, зажгла свечу. Неуверенно обвела взглядом дверь, стены. Безжизненная пустота комнаты заставила острее ощутить беспредельный ужас, угнездившийся внутри. Обоняние единственное подсказывало правильный ответ. Запах. Едва уловимый запах дыма вырвал ее из объятий сна. Кошмар вползал в комнату в виде облачка дыма. Длинные, похожие на змей щупальца извивались в щели под дверью, сочились поверх косяка. Неровные трещины между перекрытиями потолка были полны седых струек, обволакивавших деревянную поверхность, стекавших вниз по стенам. Горела комната Оливии, расположенная этажом выше.

Открытие, каким бы ужасающим оно ни было, вернуло Джудит способность двигаться. Дым достиг ноздрей, заставив закашляться. Жар в комнате становился непереносимым. Торопливо нащупав запор, она распахнула дверь и выбежала в коридор. Впереди, ближе к лестнице, сумрак озаряло красноватое свечение, на перилах и покрытых ковром ступенях плясали неровные тени. Со слезами на глазах, задыхаясь, она преодолела винтовой пролет и была вынуждена отступить перед языками пламени, рванувшимися к ней из раскрытой двери. Коридор был объят пламенем. Пышущая жаром преисподняя встречала ее у спальни Оливии Морхауз.

Укрываясь шалью, она пробежала вдоль стены огня, шатаясь, ввалилась в дверной проем. За спиной с треском рассыпались искры, шипели и обугливались потолочные балки над головой. Однако страшнее пожара была картина, открывшаяся внутри. Джеффри Морхауз, одетый в вицмундир, украшавший его в первый вечер, склонился над роскошной кроватью. Одна нога в тяжелом ботинке упиралась в пол, другая, согнутая в колене, попирала кровать. Мощная спина напряглась, руки яростно двигались, вдавливая бледное лицо Оливии в подушки. Беспомощно взметнулась слабая кисть, пытаясь остановить безумца, но сил несчастной женщины было недостаточно, чтобы совладать с чудовищными объятиями. Хозяин Челси-Саут душил свою жену.

Безучастный к шуму огня и языкам пламени, подбирающимся к кровати, он продолжал сжимать горло своей жертвы. Умоляющие вскрики бьющейся, извивающейся в его руках женщины не ослабляли его хватки. В этот момент Джеффри Морхауз выглядел исчадием ада, выбравшимся на землю, чтобы сеять разрушения и смерть.

— Джеффри, не смей! — Джудит бросилась на него, забыв про собственный страх, забарабанила по широкой спине.

Откуда-то снизу, из объятых огнем этажей донесся пронзительный крик. Мод. Несчастная сумасшедшая, запертая в комнате. Пламя пожара добиралось до нее, угрожая превратить в горстку пепла. Тайна Челси-Саут исчезнет в яростном вихре.

— Джеффри, опомнись! Внизу Мод…

— Нет! — его громовой голос напоминал рычание Преисподней. — Я должен уничтожить все до последнего камня!

Тонкие пальцы Оливии конвульсивно сжались на его запястье; от напряжения побелели фаланги — секунда, и жизнь покинула их. Изящные, аристократические руки бессильно упали поверх одеяла.

— Боже, что ты наделал! — Джудит в ужасе отшатнулась. Комната закружилась перед глазами, покачнулся пол. Джудит с трудом удержалась на ногах, начала отступать к двери. Кошмар, преследовавший ее с первого дня, как она ступила на порог Челси-Саут, теперь угрожал ее жизни. Вокруг зловеще смыкалась пурпурная темнота, прорезываемая вспышками пламени. Джеффри Морхауз медленно поднимался с постели.

— О Боже, Джеффри… ты ничем не искупишь вины…

— Мне не нужно искупление! — хриплый, срывающийся голос был голосом обреченного. Стоном, исшедшим из холодной могилы. Джеффри Морхауз приблизился к краю бездны и с безумной усмешкой смотрел вниз, глухой к мольбам Джудит. Яркие сполохи огня оттеняли его громоздкую фигуру, тускло мерцали серебряные пуговицы вицмундира. В коридоре за спиной трещали обугливающиеся половицы.

Протянув руки, он двинулся к Джудит, и в этот миг произошло невероятное. Неведомая сила оттолкнула ее, и черная тень преградила дорогу Джеффри Морхаузу. Хозяин особняка с рычанием бросился на непрошеного противника. Жесткие пальцы схватили воротник незнакомца, рванули, разворачивая и подтягивая его к себе. Перед изумленными глазами Джудит мелькнуло загорелое лицо Джеймса Денема. Молодой адвокат поднял локоть, обороняясь; уклонившись от прямого удара, выбросил вперед сжатый кулак. Застигнутый неожиданным ударом, Морхауз пошатнулся и разжал пальцы, но уже через мгновение два темных силуэта вновь кружили по комнате, сражаясь с невероятным ожесточением, словно от исхода схватки зависела судьба вселенной. Джудит Рейли, ошеломленная, попятилась в затянутый дымом коридор; запнувшись, переступила порог и потеряла сознание в море огня и серы. Она уже не видела, как противники клубком катались по комнате, разбивая в щепки жалкие остатки мебели, падая и ударяясь о стены. Она не видела, как взметнулся и опустился кулак Джеймса Денема, и Джеффри Морхауз, раскинув руки, исчез в клубах огня, занимавшегося в спальне. С приглушенным вскриком он растворился в багровом сиянии, ставшем его надгробием и могилой.

Все, что сохранила ее память — две сильные руки, приподнимающие ее с пола; головокружительное ощущение, что ее куда-то несут; тихий шепот Джеймса Денема, склонившегося над ней. Потом был долгий переход задымленными коридорами, грохот обваливающихся позади балок и обугленные перила винтовой лестницы. Словно сквозь волшебный туман из прихожей долетел звон часов, отбивающих время. Фантасмагорический мир «Алисы в Стране Чудес» ожил в готовых обрушиться стенах.

Последнее, что видела Джудит, был перевернутый овальный портрет в прихожей, переливающийся в сверкании пламени. Прекрасные черты за стеклом принадлежали Мод Далль. Картина Торелли, о которой говорил Джеффри Морхауз, была обманом, как и многое из его слов… Портрет и его безумный оригинал остались внутри дома. Свежий, пьянящий воздух проник в легкие. Джудит закашлялась, тяжело переводя дыхание. Откуда-то издалека слышался взволнованный голос Джеймса Денема:

— Джудит, ответь мне… Джудит.

Она не могла говорить. Надвигалась темнота, заслоняя все чувства, отключая их одно за другим. Не осталось ни дыма, ни пламени, ни ужасов покинутого кошмара. Усталость неодолимо овладевала телом, обещая блаженные сновидения.

— Джудит, пожалуйста!.. — хриплые, умоляющие просьбы не задерживались в сознании. Спасительная мгла поглотила ее, оберегая от новых потрясений. Она не видела озабоченного лица Джеймса, стоящего на коленях рядом с ней, на сырой от росы траве. Не видела Диккенс, украдкой осеняющую ее крестным знамением.

На месте, где когда-то находился 77, Челси-Саут, теперь высился столб пламени. Яркие языки выбивались из черных провалов окон, раскрытых дверей. Дождь искр сыпался в темнеющее над пожарищем небо. Ландшафт озаряли сумеречные, зыбкие сполохи.

— О, Джеймс… — всхлипнула Диккенс, поглаживая золотистые волосы Джудит Рейли, лежащей на руках племянника. — Небеса прокляли этот дом… к утру не останется даже пепла…

Джеймс Денем внимательно всматривался в лицо потерявшей сознание девушки.

— Пусть горит, — проворчал он. — Прибежище дьявола. Кто мог подумать, что старина Морхауз потеряет рассудок. Если бы ты не послала за мной… — он передернул плечами.

Диккенс печально опустила глаза.

— Хозяин… и мисс Оливия… — она не смогла продолжать.

Джеймс Денем повернулся в сторону пылающего особняка. Пламя озаряло мужественные черты его лица. Он медленно покачал головой, ничего не ответив пожилой женщине, застывшей рядом.

На фоне холмистой равнины догорали останки вековой крепости. В языках пламени умирали эпохи. С грохотом рушились балки и потолочные перекрытия, проваливались старинные стены. Ночной бриз разносил по траве седые хлопья пепла.

Джеффри Морхауз разделил судьбу своего жилища, и силы мрака торжествовали победу.

Холодный, сырой туман за окнами и бледное мерцание уличных фонарей действовали успокаивающе. Ночь еще не кончилась, и ужасы последних часов не окончательно покинули Джудит. Полный покой после мучительных переживаний был сладок и невыразимо приятен. Пылающие воспоминания о Челси-Саут остались глубоко в подсознании, когда она очнулась в кабриолете Джеймса Денема. Молодой адвокат перевез ее в свою квартиру на Харли-стрит, где также находился и его офис. Невероятным наслаждением было вновь видеть его лицо. И Диккенс, заботливо поправлявшую теплый плед и шепчущую слова утешения. Челси-Саут был обречен. Лондонские пожарные, как всегда, опоздали. Из соседей же никто не проявил интереса к полночному зареву на горизонте: не появился даже загадочный Элберт со своим громадным псом. Она пыталась не думать о внезапном сумасшествии Джеффри Морхауза и трагической гибели его жены. Что до бедной Мод Далль, оставалось надеяться, что безумие помешало ей понять собственный ужасный конец. Труднее было заглушить в памяти жуткое эхо криков из ее комнаты. Джеймс Денем решил отложить до утра встречу с полицией и разговор о странных событиях в 77, Челси-Саут.

Его квартира на Харли-стрит — в вымощенном камнем квартале, безмолвном в этот глухой час, — была пристанищем в бурю. С помощью Диккенс Джудит поднялась по гранитным ступеням в прихожую, удивительно уютную в отличие от Челси-Саут. Все трое почти не разговаривали, пока, не расположились в гостиной с окнами на затянутую туманом улицу. Джеймс Денем включил свет, и взгляду предстала удобная обстановка просторной комнаты, бумажные обои на стенах, мягкие кресла. Джудит с наслаждением села, вытянула ноги и закрыла глаза. Это было восхитительное, пьянящее чувство. Страхи и тайны остались за порогом.

— Тетушка Би, — послышался мягкий голос Джеймса Денема.

— Да, Джеймс?

— Я думаю, нам всем не помешало бы немного чаю. Хотя, может быть, лучше подойдет бренди…

Джудит открыла глаза и слабо улыбнулась. Джеймс выжидающе смотрел на нее.

— Чашка чая звучит замечательно, — проговорила она.

— Отлично. Что ты скажешь, тетушка Би?

— Дайте мне десять минут, — радостно отозвалась Диккенс, — и все будет готово. Должна заметить, что вы оба, молодые люди, выглядите как трубочисты. — Она заторопилась из комнаты, оставив полуоткрытой дверь.

Джудит и Джеймс с улыбкой переглянулись. Слова Диккенс были правдой. Их лица покрывала сажа, а халат Джудит был измят и выпачкан травой, словно ее волоком тащили по полю. Твидовый костюм Денема постигла не менее печальная участь: от левого рукава остались одни лохмотья, недоставало пуговиц. Правая штанина болталась, порванная до колена. Вид пришедшей в негодность одежды нисколько не смутил его, напротив, вызвал новый приступ смеха. Улыбаясь, он весело подмигнул ей, хотя его глаза продолжали сохранять серьезное выражение.

— Она права. Мы и в самом деле смахиваем на трубочистов. Однако мне кажется, что мы могли бы умыться и привести себя в порядок чуть позднее. Если, конечно…

— Я чувствую себя превосходно, — твердым голосом заявила Джудит. — Во всяком случае, сейчас.

— Хорошо Я тоже думаю, что лучше сразу обсудить все детали. Каким кошмаром это было для тебя.

Джудит кивнула.

— Джеймс, вы спасли мне жизнь. Смогу ли я чем-нибудь отблагодарить вас?

— Это мы обсудим позднее, мисс Рейли, — с обычной легкостью отмахнулся он. — Прежде всего вам следует благодарить тетушку Би. Ее весь вечер не покидало чувство, что что-то должно произойти. И она не ошиблась. Если бы она не приехала ко мне…

Джудит сдержала нервную дрожь, пробежавшую по телу.

— Стоит мне только подумать, что могло бы быть, не окажись рядом вас… но почему он сошел с ума?

Джеймс Денем задумчиво покачал головой, опустился в кресло напротив. Его поведение обрело сосредоточенность, словно он находился в зале судебных заседаний, Властные, торжественные интонации появились в голосе, когда он заговорил.

— Мне многое известно о Джеффри Морхаузе и о его прошлом. Правдивое признание не в его стиле. Возможно, что-то он и мог рассказать, чтобы объяснить присутствие в доме Мод Далль. Признаюсь, до последнего времени для меня это было тайной. Как адвокат Джеффри, я и предположить не мог, что он решится примерить на себя роль Господа Бога.

— Может быть, это и привело его к безумию?

— Вполне вероятно, — мрачно согласился Денем. — Несколько лет назад Оливия Морхауз была обворожительной, талантливой певицей. Восходящей звездой. Если бы она не вышла замуж, она стала бы оперной знаменитостью. К сожалению, она пожертвовала карьерой, но, что еще хуже, она оказалась плохой женой. О мертвых не принято говорить дурного, однако я не раскрою большого секрета, если скажу, что со временем супружество превратилось в настоящую пытку для старины Джеффри. Тщеславная, избалованная успехом, Оливия была окружена многочисленными поклонниками и друзьями, вела жизнь, полную развлечений, и вскоре имя ее мужа стало нарицательным в лондонском обществе. Развязка была неизбежна. Движимый безумной ревностью, он толкнул Оливию с лестницы… То, что произошло с ней, не было несчастным случаем, и вся вина лежит только на нем.

Джудит безмолвно слушала. Зловещее открытие проливало новый свет на странное поведение Морхауза, на угрюмую надменность его характера.

— Да, — продолжал Джеймс Денем, — все произошло именно так. И Мод Далль была единственным свидетелем преступления. Пережитое потрясение свело ее с ума, между тем как старина Джеффри, в раскаянии, поклялся до конца дней ухаживать за Оливией. Естественно, ему пришлось позаботиться и о Мод. С ней была сопряжена опасность, которая могла бы погубить всю его будущность. В Англии правосудие немилосердно карает мужей, причинивших увечья женам. Не забывай, что король Георг всего лишь преемник королевы Виктории.

Джеффри Морхауз жил в постоянном страхе, но у него не было выбора. Только укрыв единственного свидетеля от посторонних глаз, он мог рассчитывать на относительную безопасность. В конце концов жуткая тайна отняла у него рассудок.

— Каждое утро просыпаться в страхе, что кто-то разгадал твой секрет… Несчастный, — Джудит вздохнула.

— Такая жизнь стоила ему всех душевных сил. Несколько лет постоянного напряжения. Беспомощная жена, не поднимающаяся с постели. Сумасшедшая Мод, к которой в любую минуту может вернуться рассудок: старина Джеффри был вынужден уйти из Исторического общества, чтобы неотлучно находиться рядом и присматривать за ней. Его книга была способом предотвратить собственное надвигающееся безумие. Несмотря на атмосферу роскоши, он сильно нуждался в средствах, и книга была бы неплохим подспорьем, когда бы увидела свет. Помнишь, в тот день, когда мы впервые встретились, я принес бумаги? — ослепительная улыбка озарила его загорелое лицо. — Это были векселя, подтверждающие залог дома под банковскую ссуду до тех пор, пока доход Челси-Саут не позволит выкупить его обратно. Хотя, если честно, страховка Ллойда была бы только предлогом, чтобы осмотреть дом.

— Куда же он тратил деньги?

— Когда человека гложет такая тайна, ему необходимо развеяться, забыться. Джеффри Морхауз играл, и играл азартно. На свое несчастье, он был никудышным игроком. В Лондоне достаточно баров и казино, где открыты рулетка, покер, ломберные столы. Бедняга, должно быть, прошелся по всем.

Теперь становилась очевидной причина поздних отлучек хозяина Челси-Саут. Его загадочные вечерние дела.

— Как ты узнал об этом?

Денем криво усмехнулся, указывая рукой в сторону приоткрытой двери.

— Тетушка Би. Она обо всем догадалась, однако не решалась судить наверняка. Пока не появилась ты и буквально перевернула вверх дном весь этот улей своим очаровательным вторжением.

— Я? — Джудит была искренне поражена. — Но у меня и в мыслях не было…

— Разве это так важно? Твое появление было спасительным для рассудка Морхауза, и он ухватился за тебя, как утопающий за соломинку. Его трудно винить. Хотя мое положение несравненно лучше, должен признаться, что ваша красота, мисс Рейли, сводит с ума и меня.

— Джеймс, пожалуйста, — она даже не вспыхнула, настолько привычными стали его легкомысленные манеры, — будь посерьезней.

— Я серьезен, как никогда, — в его голосе зазвучали оскорбленные нотки. — Ты полюбила Джеффри Морхауза, и он — еще один камень к грузу его неудач — полюбил тебя. Представь его состояние. Калека-жена, ее безумная сестра, за которой необходимо ухаживать и само существование которой заключает в себе угрозу — Бог мой, это картина из романов Шарлотты Бронте. Ему просто как воздух нужна была женщина. Ее любовь, теплые объятия, губы. Неудивительно, что, не имея возможности легально добиться развода с Оливией, он желал видеть тебя своей любовницей.

На этот раз Джудит вспыхнула от стыда. Пунцовый румянец залил щеки, она опустила глаза. Казалось, Джеймс Денем был недоволен ею. Выпятив подбородок, он внимательно смотрел на нее. Слова ранили, словно лезвия ножей, вонзающихся в мишень.

— Джеймс… — прошептала она, — ты все знал…

— Тетушка Би, — произнес он без всякого выражения. — Она не любопытна, однако не может не замечать того, что происходит под самым ее носом. Благодаря ее проницательности я оказался в Челси в нужную минуту. Она видела, что хозяин совершенно потерял голову от отчаяния. Твой отъезд означал для него крушение всех надежд. Вероятно, впав в полубезумное состояние, он и затеял этот поджог. На обгорелых останках не остается следов насилия, так что смерть Оливии сошла бы ему с рук. Заодно он избавился бы и от Мод. Тебя он спас бы из огня, как и тетушку Би. Он был очень привязан к ней. Кстати, где же она? Неужели, чтобы вскипятить воду для чая, требуется столько времени?

Неожиданно поднявшись, он прошел мимо ее кресла, и Джудит на мгновение ощутила теплую волну от его близости. За короткое время Джеймс Денем занял постоянное место в ее сердце, и после событий ночи оно полностью принадлежало ему. За фасадом веселой непринужденности скрывался настоящий мужчина. Сильный и отважный, без тени легкомыслия.

— Джеймс…

— Да? — он обернулся, не доходя до двери. На секунду их взгляды встретились. Это было мгновение, когда сбрасываются маски, уходит прочь ненужное кокетство. Джеймс Денем был человеком, умеющим вызвать доверие.

— Прости меня, Джеймс. Жаль, что так получилось. Я впервые попала в такой роскошный дом и, наверное, вообразила себя чуточку леди. Загадочный хозяин, словно герцог Синяя Борода из старинных книжек, доспехи, запах средневековья. Я потеряла голову, когда забыла, что на самом деле никакая не леди, а обычная девушка, к тому же американка из Бостона…

— Не говори ничего, — он не двигался, стоя возле порога. — Ты ничем не хуже и, может быть, даже лучше многих женщин, которых я знаю. Твоим предкам может позавидовать каждый, и в жилах у тебя самая настоящая голубая кровь. Не нужно обманывать себя, Джудит…

— Джеймс… Джеймс… — в мозгу болезненно билось воспоминание о птице, запертой в золотой клетке.

Она не могла говорить, со странной дрожью ожидая приближения Джеймса. Сильные пальцы коснулись ее щеки, и она приникла к широкой груди, растворяясь в объятиях.

За его спиной, в дверях медленно вырастала оборванная фигура. Обожженные черты лица, потерявший форму мундир и потусторонний блеск запавших, лихорадочных глаз принадлежали призраку, ибо только бесплотный дух мог преодолеть стену огня, бушевавшего в спальне Оливии Морхауз.

Ее испуганный взгляд заставил Джеймса Денема стремительно обернуться. С приглушенным восклицанием он выпрямился и замер рядом с Джудит.

На пороге комнаты с револьвером в руке стоял Джеффри Морхауз. Почерневшие от копоти, израненные пальцы сжимали смертоносно поблескивающее оружие. Его вышитый вицмундир превратился в лохмотья, всклоченные волосы падали в беспорядке на лоб, по вискам струился холодный пот. Полубезумная усмешка, искривившая губы, не предвещала ничего хорошего. О чаепитии можно было больше не думать.

Джеймс Денем первым нарушил затянувшееся молчание.

— Джеффри, старина. Как приятно видеть тебя целым и невредимым. Проходи, присаживайся. Вижу ты так и не выбросил свой старый «Веблей».[27] Отличный револьвер…

Хаотическая, бессмысленная тарабарщина, слетавшая с его языка, имела единственную цель — отвлечь внимание, дать шанс на спасение им обоим. Однако Джудит не могла даже пошевелиться. Глаза Морхауза прожигали ее насквозь, лишая способности двигаться.

— Я вернулся, — в глухом голосе Джеффри Морхауза не было ничего, кроме решимости и угрозы. — Из самого пекла. Через другой потайной ход… в комнате Оливии. И в обратную дорожку я собираюсь прихватить вас. К раскаленным угольям, где всех нас будут поджаривать за наши грехи! Я люблю тебя, Джудит, и никто не смеет отнять то, что принадлежит мне. Идем вместе в преисподнюю!

Ствол «Веблея» поднялся, нацелившись в грудь замершей в кресле девушки. С дьявольским хохотом хозяин Челси-Саут взвел курок. Металлический щелчок отозвался погребальным колоколом.

Джудит закрыла глаза и начала шептать про себя молитву. Пусть смерть будет внезапной и легкой. Внезапной и легкой. Больше она не думала ни о чем.

— Джеффри! — голос Джеймса Денема с гулом отразился от стен. — Побойся Бога, дружище…

— Бога? — прорычал Морхауз. — Нет никакого Бога! Если бы он был, он не обрек бы меня на такие мучения. Не унывай, Джеймс, я намерен убить и тебя. Ты ненадолго переживешь свою любовницу. То, что ты выведал обо мне, заставляет меня поступить так. Никто не смеет чернить славное имя Морхаузов!

Carpe diem.

Собирай радости дня. И наслаждайся ими.

Джеффри Морхауз до конца оставался верен фамильному девизу.

Стук сердца становился невыносимым, помертвевшая кожа неприятно холодела. И Джудит молилась, чтобы смерть пришла скорее и без мучений.

Выстрел не прогремел.

Когда Джудит открыла глаза, она увидела побелевшие суставы пальцев, сжимавших рукоять револьвера. Необъяснимая причина заставляла Джеффри Морхауза медлить.

Его взгляд утратил лихорадочный блеск, замерев на лице Джудит. Оскорбленная гордость и любовь засветились под неподвижной маской, однако их тут же поглотило вернувшееся безумие. Указательный палец на спусковом крючке напрягся, и в этот момент Джеймс Денем, не заботясь о собственной безопасности, прыгнул вперед, выставив перед собой руки.

Только вмешательство Случая спасло его от ужасной смерти. В дверях за спиной Морхауза бесшумно возникла дородная фигура Диккенс с подносом, заставленным чашками и вазочками с печеньем, с дымящимся чайником, накрытым узорной салфеткой. Очевидно, происходящее в комнате не укрылось от ее глаз, потому что уже в следующее мгновение, с силой размахнувшись, она обрушила свой груз на руку хозяина, державшую оружие. Сосредоточенно прицеливавшийся, он заметил ее приближение, лишь когда обжигающий кипяток из опрокинутого чайника залил ему руки.

Взревев от боли, он разжал пальцы и, пошатываясь, отступил назад, рыча, словно раненый лев. Упавший на пол револьвер подскочил, перевернулся, и оглушительный выстрел потряс комнату. Тяжелая пуля с треском засела в толстых досках потолка. Джеймс Денем с быстротой кошки бросился на Джеффри Морхауза: зазвенели осколки посуды, захрустело рассыпавшееся печенье, и оба противника выкатились в прихожую, сцепившись в смертельной схватке. Не обращая внимания на всхлипывания осевшей у косяка Диккенс, Джудит вскочила с кресла и подбежала к выходу. Сердце бешено колотилось. Теперь опасность угрожала Джеймсу. Она слишком хорошо помнила чудовищную силу хозяина Челси-Саут.

Бессмысленно было кричать и тем более пытаться разнять их. Словно два диких животных, не поделивших добычи, они катались, наносили и отражали удары в полутемной прихожей. Наградой в поединке была свобода для одного и смерть — для обоих. Тени и тусклое освещение не позволяли разглядеть лица сражающихся. Две одинаковые жуткие фигуры сминали одна другу перед ошеломленным взглядом Джудит. Когда мужчины сражаются, женщинам остается страдать. В комнате плакала Диккенс.

Где-то вдалеке за окном послышался шум экипажа; резиновые колеса подбрасывало по брусчатке. Звук истончился и исчез в ночной тишине — спокойный контраст схватке в прихожей. Переплетение рук, глухие падения тел, тяжелое дыхание, сотрясавшее воздух, не прекращались ни на секунду, однако сражение неуклонно следовало к своему завершению. Джудит больше ощутила, чем увидела решающий взмах: раздался приглушенный выдох, и тут же одна из фигур, вскочив с пола, прихрамывая, устремилась вниз по ступеням. С грохотом распахнулась входная дверь, и в мерцании уличных фонарей мелькнула и скрылась в тумане широкая спина Джеффри Морхауза.

Раздумывать было некогда. Опустившись на колени, Джудит приподняла голову лежащего на полу Денема, плача, позвала по имени:

— Джеймс, Джеймс, ты в порядке? О, Джеймс, ответь мне…

Словно маяк, освещающий темное побережье, сверкнул луч лампы, и рядом остановилась Диккенс.

Свет, упавший на лицо Денема, отразился в его открытых глазах.

— Джеймс Денем, — умоляюще проговорила Диккенс, — ты ранен?

— Тетушка Би, я чувствую себя превосходно, — он улыбнулся, несмотря на тонкую алую струйку возле уголка рта. — У старины Джеффри отменный удар, спятил он или нет.

— Он убежал, — всхлипнула Джудит.

— Пусть его бежит, бедный дьявол. Скотланд-Ярд отыщет его. Можно, я буду пить чай прямо здесь? Очень удобно. Думаю, скоро такой способ войдет в моду.

— Джеймс, как не стыдно, — укоризненно нахмурилась Диккенс, и Джудит рассмеялась сквозь слезы. Голова Джеймса Денема приятно согревала колени, его прикосновения давали ощущение надежности и уюта. Впереди было еще много времени, и Джеймс, кажется, понял это. Он со вздохом сел, потер ладонью затылок, после чего позволил обеим женщинам поднять себя и увести в комнату. Очевидно, что досталось ему больше, чем он старался показать, однако он только отмахивался от заботливых ухаживаний и улыбался. В его присутствии мир для Джудит Рейли, столь мрачный и пугающий недавно, обрел радость и краски. Кошмар отступил, на этот раз — безвозвратно, и она наслаждалась своими новыми ощущениями.

Диккенс задумчиво покачала головой.

— Бедный хозяин. Ужасно видеть его таким, что ждет его теперь? Никто ведь не поможет ему.

Джеймс Денем утешительно коснулся ее руки.

— В этом нет твоей вины, тетушка Би. Никто не виноват в том, что произошло с ним. Джеффри зашел чересчур далеко, и во всем мире не найдется человека, который был бы способен помочь ему.

Джудит вздрогнула, отгоняя ожившие воспоминания.

— Надеюсь, он найдет себе место под солнцем, — проговорила она. — Он много, страдал, пусть и заслужил свои страдания.

Диккенс вновь перекрестила ее, когда идиллическую картину нарушил голос племянника. Удивленно приподняв брови, он указал на осколки посуды и поднос на полу.

— После того, как вы открыли новое применение чайных подносов, тетушка Би, не будет ли безрассудством с моей стороны просить вас приготовить немного чая? В мою чашку, пожалуйста, добавьте одну ложку бренди.

Пожилая женщина поднялась, с интересом взглянула на Джудит и бесшумно вышла из комнаты. Какое-то мгновение молодые люди молча смотрели друг на друга. Под пристальным взглядом Джеймса Джудит потупилась.

— Джудит…

— Пожалуйста, Джеймс, не говори ничего сейчас.

— И чего же я не должен говорить, скажите на милость? — в его голосе звучала прежняя непринужденность. Однако она не могла скрыть его истинных чувств.

— То, что собирался сказать. Все произошло так стремительно, неожиданно…

— Моя милая мисс Рейли, — беззаботно проговорил он, — я просто собирался предложить вам, раз уж вам придется провести остаток ночи в холостяцкой квартире, к тому же вы относитесь к женщинам, которые нуждаются в постоянной заботе… в общем, мне кажется, что тетушка Би вполне подойдет в качестве шафера на вашем венчании в Иствикском соборе… вы наверняка слышали о нем, там потрясающе громкий орган и колокола.

— Вы… шутите, — она почувствовала, как заливаются румянцем щеки.

— Джудит, милая, — прошептал он.

— Джеймс…

Слова больше не были нужны. Он наклонился к ней, поцеловал в губы. Растворившись в его объятиях, она ощущала себя словно корабль, отыскавший наг конец тихую гавань. Джудит Рейли нашла свое призвание, главную роль своей жизни. Быть женой Джеймса Денема. Миссис Денем.

— Я люблю тебя, Джудит, — совершенно серьезно проговорил он. — Моя дорогая американка.

Уютная комната, озаряемая ярким светом, обставленная дорогой британской мебелью, выглядела беседкой в глухом лесу, где она и Джеймс блуждали, словно дети, ищущие света и тепла. Сколь приятно было найти себя не выпадающей из окружения, такого непохожего на американское и такого близкого.

— Я буду всегда любить тебя, Джудит. Только дай мне этот шанс.

— Позволь мне открыть тебе маленький секрет.

— Какой?

— Я верю тебе.

— Думаю, тебе не придется раскаиваться. Мы, Денемы, известны тем, что умеем держать слово, — он счастливо улыбнулся.

— Милый…

Они разжали объятия, услышав в коридоре нарочито громкие шаги Диккенс. Переглянулись и как безумные расхохотались, одновременно. Любовь дарит радость, если любят чистые души. В жизни влюбленных пробило четыре утра.

Время ежедневного чаепития, и в этом не было ничего необычного. Во всяком, случае, на взгляд Джудит.

Душистый напиток без привкуса мрачных теней и кошмаров, способных отравить чудесное творение Диккенс.

Милая Диккенс. Джудит почувствовала необыкновенную нежность к этой немногословной пожилой женщине.

— Ну, молодые люди, — проворковала домоправительница, бесшумно опуская на стол серебряный поднос. — Устраивайтесь поудобнее, я налью вам чаю. Надеюсь, мы все заслужили небольшой отдых.

— Да, — блаженно сощурился Джеймс Денем. — По такому случаю, полагаю, не мешало бы соблюсти добрую английскую традицию. Первую чашку оставляют для тех, кто в пути.

— И еще одну — за удачу, — поддержала Джудит, не сводя глаз с молодого человека. — Как это делают в Америке.

— Замечательная страна Америка, — с горячностью воскликнул он. — Я навсегда обязан ей лучшим подарком в моей жизни!

— Каким же? — Диккенс удивленно приподняла бровь, расставляя чашки и блюдца.

— Джудит Рейли, разумеется, — как подобает честному и добропорядочному англичанину, ответил Джеймс Денем, — каким же еще?

А две недели спустя Лондон и весь цивилизованный мир замерли в волнующем ожидании. Компания «Вайт стар лайнз» завершала последние приготовления к первому рейсу лучшего из своих пароходов — «Титаника». Саутгемптон — Нью-Йорк. Новейший океанский лайнер высился в саутгемптонских портовых доках словно скала, приковывая к себе взоры обитателей эпохи Прогресса. Праздничное оживление царило повсюду. Имя «Титаника» уже успело превратиться в легенду. Миллионные вложения, сверхсовременная оснастка и необъятные размеры выделяли его среди других кораблей, когда-либо бороздивших морские просторы. В лондонских кругах в те дни это была единственная и исключительная тема для разговоров. 10 апреля «Титаник» отправлялся в рейс во всем своем великолепии. Самые смелые из газетчиков решались на предположения, что мощный левиафан побьет рекорд скорости, пересекая Атлантику. Однако их надежды блекли и отступали на второй план в сравнении с могучим зрелищем самого судна. Название как нельзя лучше подходило ему. Это действительно был титан, и сердце каждого англичанина наполнялось гордостью при мысли, что на флагштоке «Титаника» развевается флаг его родины. То было время гигантов. Прекрасное время.

Пребывая во власти пьянящих чувств, Джеймс Денем не мог выбрать лучшего подарка для своей молодой супруги; исторический круиз по Атлантике должен был стать сюрпризом для мисс Джудит Рейли, ныне миссис Денем. С улыбкой Джеймс представлял себе, каким восторгом загораются ее глаза при виде двух билетов первого класса, небрежно брошенных на стол в канун отплытия «Титаника». Однако мечтам его было не суждено сбыться. Незримый перст Судьбы, Его Величество Случай или же просто непредусмотрительность разрушили планы Джеймса Денема. Все его попытки, уговоры оказались безрезультатными. Напрасный труд: билеты на рейс были расписаны по меньшей мере за месяц до отплытия, и лишь узкий круг избранных обладал правом в последний момент вступить на борт детища мистера Исмая.

Потерпев неудачу, но не пав духом, ибо его супружеству едва исполнилась неделя, Джеймс Денем был вынужден в последнюю минуту объявить миссис Джудит Рейли Денем, что его сюрприз провалился. Теперь, когда деловые обязательства приведены в порядок и до возвращения находятся в надежных руках, они с Джудит могут отправиться в путешествие на менее известном судне, и вместо Нью-Йорка почему бы вначале не посетить латиноамериканские страны? Завтра из Ливерпуля отплывает океанский лайнер: какое-то время их маршрут совпадает с выходящим на четыре часа раньше из Саутгемптона «Титаником». Плыть бок о бок с этим величественным гигантом…

— Милый, — ласково остановила его Джудит, — что может быть важнее того, что мы вместе? К тому же газеты подняли столько суматохи вокруг этого парохода… Признаться, меня не сильно огорчает, что на него не осталось билетов.

Тут Джеймс Денем прервал ее продолжительным поцелуем. Он был влюблен в свою молодую супругу.

— Вы прелесть, миссис Денем. Кто-нибудь говорил вам об этом?

— Только вы, мистер Денем.

Так сложились обстоятельства, и вместо путешествия в Нью-Йорк на «Титанике» счастливая чета выбрала безмятежный круиз вдоль берегов Латинской Америки. Перед отъездом Джеймс Денем побывал в Скотланд-Ярде и сделал официальное заявление по поводу таинственного пожара, разрушившего часть особняка на Челси-Саут. Поиски Джеффри Морхауза не принесли результатов, и больше ни Джудит, ни Джеймс не вспоминали о нем. Имя его осталось призраком в прошлом.

Молодые супруга с радостью перевернули новую страницу в своей жизни. Впереди их ожидало будущее. Как это было всегда.

Для миссис и мистера Денем.

Всегда будет время для путешествия на «Титанике».

У южного побережья Ньюфаундленда гигантский айсберг, более ста футов высотой, вспорол необъятную скорлупу «Титаника». Потоки забортной воды, сметая непроницаемые переборки, в несколько минут разметали и уничтожили творение человеческих рук. Океанский лайнер, один вид которого заставлял замирать сердца, потрясавший воображение мощью, — вестник новой эры Науки и Технического Прогресса — медленно погружался на дно.

Захлестывая турбины, разрывая стальные перекрытия; через палубы перекатывались ледяные волны; врывались вовнутрь бесславного детища инженерного гения.

В морскую бездну уходил целый мир: сминался, распадался на части, уступая натиску неподвластной стихии.

Гигантские валы разбивали старый порядок вещей.

На трон вступала Смерть… и небытие в вечности.

Утром 15 апреля, во вторник, траурные заголовки газет известили о катастрофе, равной которой не знал — и, возможно, никогда больше не узнает — мир.

Несколько скорбных строк, свинцовой тяжестью подмявших страницы «Нью-Йорк таймс»:

866 спасенных. Возможно, их окажется больше.

Первые сообщения редко бывают точными. Слишком мало времени, чтобы проверить факты.

Почти тысяча человеческих душ вырвана из ледяной могилы. И более тысячи несчастных завершили свой земной путь.

Однако оставались спасенные. Сотни и сотни избежавших мертвящих объятий ледяной бездны.

Джеффри Морхауза, бывшего хозяина Челси-Саут, не было среди них.

Want-Ad (амер.) и Agony Column (англ.) соответственно.

West End — район Лондона.

Бостонская любительская труппа.

Здание Лондонской оперетты.

Рейли, сэр Уолтер (Raleigh, 1552–1618) — английский мореплаватель, политик, поэт и историк, фаворит королевы Елизаветы.

Гибсон, Чарльз Дана (Gibson, 1867–1944) — американский художник, иллюстратор, сотрудник журнала «Life». Создатель образа «типичной американки».

Лондонский просторечный диалект, одна из особенностей которого — сглатывание звука «х».

Эдвардианский костюм — предшественник русских вицмундиров петровской эпохи, для которых характерно обилие металлических пуговиц, соединенных плетеными нитяными петлями.

Верно, в самом деле (фр.).

Шило (англ.).

Ричард Львиное Сердце (фр.).

Dickens — чёрт, дьявол (англ.).

Умывальник (англ.).

«Лакме» — опера французского композитора Лео Делиба (1893, Париж, первая премьера).

Внутренний дворик.

Архитектура особняка предполагает разные уровни в пределах одного этажа. Подобное устройство можно наблюдать в церкви: амвон и ризница приподняты над молельным залом.

Дэвис, Ричард Хардинг (Davis, 1864–1916) — американский писатель и журналист, военный репортер. Способствовал популяризации идеи наручных часов.

Лаймхауз — район на северном берегу Темзы, часть лондонского Ист-Энда, где расположены многочисленные театры и выставки.

Названия песен американского композитора Стивена Коллинза Фостера. Наиболее известные: «Swanee River» or «The Old Folks at Home» (1851) и «Му Old Kentucky Home» (1853).

© 1900 Shapiro, Bernstein and Von Tilzer

(Слова Артура Ж. Лама, музыка Гарри фон Тилцера)

Аристократические ателье в Лондоне.

До свидания (фр.)

До скорой встречи (фр.)

Начальная строка стихотворения Байрона: «Прекрасная, она идет, подобно тьме ночной…»

Улица в Лондоне, где находятся адвокатские конторы.

Вымышленное издание.

Знаменитый «бульдог» — пистолет Шерлока Холмса.