Кирилл Берендеев Не уходи Повесть

«Уважаемые пассажиры! Автобус оборудован камерами видеонаблюдения». Я огляделся. Одна камера — позади водителя, и две — в конце салона, расположены так несуразно, что в середине, напротив выхода, образуют «слепое» пятно. Здесь, на откидном сиденье, я и устроился. Случайность, что не прошел дальше или заметил их, эти вездесущие камеры? Да, большая часть не работает, повешена для устрашения — хотя когда и кого это останавливало? Скорее, заставляло идти напролом, не просчитывая последствия. Девяносто процентов преступлений совершаются импульсивно — увидел, вырвал, ударил, выстрелил — скрылся. Перевел дух.

«Почта, следующая остановка…». Я стремительно выскочил в закрывающиеся двери, автобус фыркнул и скрылся за поворотом. Я перешел улицу, выискивая глазами знакомое окно.

Женька, заноза, мы уже три года не вместе, что же ты снова и снова напоминаешь о себе? Только забываюсь, снова звонишь, о чем-то просишь, что-то рассказываешь. Почему всегда случается так, что если у тебя накипело, только я годен, чтобы это выслушать, переложить ношу на свои плечи и маяться ей. Совсем недавно встречались, вроде бы случайно, но когда это оказывалось таковым? Наткнулся на тебя в магазине, коротко переговорили, перелопатили прошлое, настоящее, я едва заикнулся о будущем, как оказался в одиночестве посреди стеллажей — будто все недолгое время говорил сам с собой.

Не хотел подходить к телефону, пришел с неудачного собеседования, а тот долго, настырно названивал. Непостижимым чувством ощутил опасность звонка. Все равно подбежал и взял трубку.

Женя попросила приехать, муж не ночевал дома, с прошлого утра не звонил. И мобильник не отвечает. А милиция, то есть полиция, зачешется через трое суток, ты же работал, знаешь. Я даже не смогла подать им заявление, а ты… ты можешь помочь, я верю, ты найдешь. Я очень тебя прошу, я…

Она захлебнулась словами, сдавив и мне горло. Я молча кивнул, и она, поняв, почувствовав согласие, — ну а когда было иначе? — назначила встречу.

Я подошел к подъезду, услышал клаксон из красной «ауди». Женькина страсть затерялась за «газелями», иначе заметил бы. Или не хотел смотреть в ту сторону?

— Привет, что с ним? — поцеловала в щеку, обняла и отстранилась. В салоне тепло пахло пряностями, Женька, в строгом черном костюме и белой блузке, пристально вглядывалась в мое лицо, выискивая в нем перемены.

— Ты похудел, осунулся. На работе что-то?

— Я курю много. Что с твоим? — Воспоминания кольнули. Женька вся в этом, за каждым ласковым словом — заноза. С самого начала знакомства я так и называл ее, сперва за глаза, потом… Когда расстались, топился в вине, старательно полировал водку пивом до полыхающих труб. Из милиции ушел сам, никто не гнал, просто уже не было сил никаких. Устроился на другое место, потом еще, менял пристанища, пытаясь обогнать собственную тень. Два месяца назад сократили, и засквозило.

Но не помню, чтоб говорил об этом в коротком разговоре в универмаге. Снова догадалась? — всегда ведь говорила, что чувствует, если со мной что.

— Пожалуйста, поменьше дыми. Ты серый, как рубашка, — погладила по щеке тыльной стороной ладони. Я сидел, не поднимая взгляда, разглядывая ее брюки в обтяжку. Вроде деловой костюм, но она даже в нем умеет выглядеть соблазнительной. И этот запах… Вот так посидеть, вспомнить далекое жаркое лето? У нее тогда была бирюзовая «шкода», короткая юбка с разрезом и белоснежная блузка…

— Прости, ты что-то сказала?

Она снова улыбнулась уголками губ.

— Я как чувствовала. Всю эту неделю я как на иголках. Спать стала хуже, от каждого шороха просыпаюсь.

— Ты сейчас о ком? — в ответ — снова та же полуулыбка. Зачем вообще ушла, неплохо жили, не так, как она сейчас, но не задумываясь о деньгах? — Удивительно, но тогда ничто, кроме собственных отношений нас не волновало. Зачем снова сошлись, раз она с самого начала планировала не задерживаться? С окончания института так — почему?

Вот перед выходом и вправду выпил рюмку. После телефонного разговора меня всего колотило. Как когда она звонила, тем жарким летом, и рассказывала, в чем будет одета. Мне тогда только стукнуло двадцать пять — и что, слушать покорно, волнуясь, как мальчишка.

Мотор незаметно завелся, «ауди» тронулась с места.

— Я думаю, тебе лучше сперва осмотреть лабораторию, а потом уже нашу квартиру. — Умеет она переключиться. Мгновение назад, казалось, иной беседы не предполагается, мы одни, и еще минута…. А сейчас щелкнула тумблером — будто сущность поменяла. — Знаешь, я вчера весь кабинет перевернула, ни записки, ни планов, ничего. Поневоле забеспокоишься. Он ведь никогда не задерживался, не предупредив. А чтобы на всю ночь…

Я еле отклеил взгляд от нее — и то потому, что машина резко затормозила перед пробкой. Меня бросило на стекло, да еще и пристегнуться забыл…

— Я к нему ездила, в лабораторию, все закрыто, только вахтер и… просили не мешать проведению эксперимента. Он так часто: врубит оборудование на сутки-трое и пошел.

— Сколько ему? Сколько лет?

— Пятьдесят восемь будет в сентябре. Почему ты спрашиваешь?..

Почти на двадцать лет старше. Странная пара, вроде и вместе, и порознь. Или ей хочется, чтоб мне так виделось? Утром плакала, отчаянно цепляясь за меня, а сейчас…

И я спросил:

— Он что-то говорил вчера утром? Про какие-то планы, не связанные с работой.

— Глупости, кроме работы у него — ничего. Особенно последний год. С начала весны начал получаться какой-то проект, с марта по май его дома почти не было. Разве только ночевать. Потом повел меня в ресторан, отметить. Я так с Владиславом познакомилась, с его спонсором, симпатичный молодой человек.

— Вы с ним общались?

— С Владиком? Только когда я к телефону подходила. У него другие увлечения, — зябко пожав плечами, сообщила Женька. — Сейчас подъедем.

После меня выскочила замуж стремительно, будто опаздывала… впрочем, она всегда и все делает так. Через неделю после того, как ушла. Сказала (до сих пор помню и тон, и слова): «Я думала, у нас получится, но… прости, я больше не могу так. Ты очень милый, приятный, с тобой мне хорошо. Только стать семьей мы не сможем».

И спустилась, оставив меня у незапертой двери. С той поры как отрезало, Женька даже близко старалась ко мне не подходить, а если теребила занозу, намертво засевшую в моей груди, то всегда вызывала в нейтральное место. Я покорно подчинялся. При встрече окатывала волной удушья, насладившись беспомощностью, говорила о наболевшем. Подчеркнуто спокойно, в ней находился удивительно крепкий и гибкий стержень, возвращавший в устойчивое состояние.

«Ауди» буквально воткнулась в полицейскую тезку, перегородившую переулок. Дальше стояло еще две машины: «скорая» и машина МЧС. Люди в белом бродили за невысокой оградой вместе с людьми в сером и блекло-зеленом, переговариваясь, не решались войти. Или не получили дозволения.

Женька побледнела до синевы. Так и не смогла выбраться, вцепившись в руль, сидела, глядя через лобовое стекло на броуновское движение служб первой помощи. Я подошел к кряжистому капитану, дававшему указание по рации, представился. Он должен был меня помнить.

— Да черт его знает, что случилось. Жильцы вызвали МЧС, когда услышали взрыв. Ни огня, ни дыма, ничего, но поди пойми сквозь такие стекла. Внутри еще бродят спасатели, вот жду, когда наиграются… Нет, трупов пока не нашли, разве что сторож траванулся, он в «скорой», откачивают, допросить не можем… Нет, пока не знаю, чем…. Интересно, так это и есть лаборатория Короткова? Как завод… А ты вроде бы уволился — чего здесь делаешь?

— Супруга приехала.

— А, — коротко ответил он, оглядываясь на «ауди». — Уже узнала. Нет, действительно, такое строение — и под одного человека. Чем он хоть занимался тут? Ты в курсе?

Спрашивал, несколько раз, Женька так и не сказала толком. Да и что он за человек, профессор Коротков, Стас, за которого она так поспешно, будто в последнюю электричку… Я собирал по крохам, все, но вышел портрет неизвестного. Будто этот человек находился не в получасе езды на троллейбусе от моего дома, а где-то в другой стране, не в этом мире.

Общие фразы: родился, вырос, благополучная семья совслужащих, окончил институт с красным дипломом, прошел практику, устроился в НИИ электротехники и газоразрядных приборов, защитил докторскую… НИИ висело на нем одном, в усеченном составе, в виде трех лабораторий. Пять лет назад сумел продать идею крупной нефтегазовой корпорации. Получил деньги, расстроился, приобрел в собственность корпуса бывшего опытного завода вентиляторных заготовок.

А потом вспомнил о своей бывшей ученице.

Рация пискнула: «Нашли… взрыв трубы на дне одного из бассейнов. Следов заражения не обнаружено».

— Я тогда тоже пойду.

Я никак не мог научиться всем подряд говорить «ты». Десятилетняя разница в возрасте между мной и капитаном, в положении тут не позволяла фамильярничать, да и внутри что-то мешало. Старался обходиться общими фразами. Странный же из меня получился мент.

— Иволгин, ну чего тебе там? — удивился капитан. — Хотя, иди, у тебя вроде как нюх был. Но только одно — если будешь мешаться, я — не как раньше. Просто стой в уголке и смотри.

Дурная память у капитана, ох, дурная. Никак не хочет забыть мою помощь. Я предложил закурить, он небрежно взялся за выбитую из пачки гильзу, покрутил в пальцах. Положил за ухо и взял еще одну. Машина «скорой» вдруг схватилась с места и, взвыв сиреной, умчалась.

— Ну пошли, чего жариться.

Нынешнее лето только начиналось, температуры едва поднимались до двадцати, а вот капитана и эти градусы бросали в жар, рубашка пропиталась потом, лицо покраснело. Внутри него и прежде что-то кипело, выплескиваясь через край. Как тогда, в деле об убийстве двух гастарбайтеров. Я отправился за ограду.

Возле железной двери черного хода стояла новенькая машина криминалистической лаборатории, только что купленная игрушка. Капитан перебросился парой фраз со спецами, докуривая, затем нарочито вежливо пропустил меня вперед и вошел следом.

Пройдя короткий коридор, мы попали в громадный зал высотой метров в шесть и длиной не меньше пятидесяти метров. Окна остеклены кубиками поликарбоната песочного цвета, пропускавшие тусклый свет с улицы. Помещение неуютное, будто заброшенное, стены не окрашены, под ногами — хрусткая бетонная крошка. И семь бассейнов во всю ширину, один за одним, с побившимся кафелем. Какие-то трубы на дне, уходящие в стены, пробирающиеся к массивным агрегатам у стен, новым, блестким, надежно закрытым на врезные замки. Силовые кабели лианами расползались по стенам, исчезали в широченном отверстии у противоположного входа.

Я подошел к краю бассейна — ржавая темная вода доходила до середины, глубина — метра полтора. Прошел вдоль помещения, вот, шестой бассейн разрушен взрывом. Сравнительно недавно — выплеснувшаяся вода еще не успела окончательно высохнуть. На дне — обломки труб, рваные провода, какие-то заборники, решетки, фильтры. Система охлаждения? Что же надо так охлаждать?

Капитан не удосужился осмотреться, за него это сделают другие. Стоял у края первого бассейна, поглядывал на меня и уточнял по телефону у секретаря, когда прибудут сотрудники. Через два часа, никак не раньше, сегодня у них выходной, все за городом. Всего в лаборатории работало двенадцать человек, посменно. Но позавчера Коротков дал троим долгожданный отгул на весь конец недели, в прошедшую ночь он должен был сам закрыть помещения и дать распоряжения сторожу. «Оборудование дорогое?» — тут же поинтересовался капитан. Судя по его присвисту, цена оказалась не маленькой. Тогда почему один сторож? Чтоб внимания не привлекать? А как же секретность… ах вот оно что, дверь, сканирующая отпечатки пальцев… да, это сильно. Он разорвал связь, недовольно качая головой. И потребовал соединить его с представителем спонсора.

Я прошел в саму лабораторию — неуютное помещение из стекла и металла. Раскуроченные двери с хитроумными замками. Видимо, прежде всего тут спасатели искали источник отравления сторожа. Несколько комнат-отсеков вскрыть так и не смогли, я заглянул в свободные. Чисто, аккуратно, чувствовалось, здесь закончили работу, привели все в порядок и ушли. На первый взгляд, нет следов взлома, борьбы, никаких повреждений. А вот тут нечто для испытания электрических разрядов — знакомые по школе вольтовы столбы, силовые установки, клетка Фарадея. Интересно, какие эксперименты проводил Коротков? Приручал шаровую молнию? Или что-то совсем иное? Подумалось: где-то здесь должны быть недавно работавшие приборы, ведь в бассейне бухнуло не просто так. Не то прорвало систему охлаждения, не то ее повредили… хотя почему я решил, что это система охлаждения, оттого, что тот зал чем-то напомнил мне видео с АЭС?

Я вышел, поискал глазами «ауди». Сел. Женя даже позы не изменила, уткнувшись подбородком в руль, сложив кулаки перед собой, так и сидела, глядя в никуда.

— В лаборатории произошел взрыв, но ничего страшного, пострадал только сторож. Я все осмотрел.

— Ты меня бросил. — Я едва расслышал ее слова. — Я ждала, ждала, а тебя все не было. Мне звонили по поводу лаборатории, можешь не утруждать себя рассказами.

— Я тебе подал знак.

— А я поняла? Подойти трудно было? Приклеился к жиртресту, боялся, что с собой не возьмет, да?

— Нет, но я хотел все сперва сам осмотреть… — Как же трудно сказать самому близкому человеку одно такое простое слово. Женя по-прежнему смотрела сквозь лобовое стекло в никуда.

— Прости, — наконец, выдавил я.

— За что? Я просто тут сидела, никому не мешала, ты мог бы и вечером подойти, все объяснить. Чего спешить-то. Подумаешь, решила, что ее муж где-то в лаборатории, может, при смерти, может, уже умер. Ерунда. Важнее самому все осмотреть. Всех расспросить, все услышать…

Она замолчала так же неожиданно, как и заговорила. Я молча смотрел на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в руль, на ногти с рисунком. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она повернулась ко мне.

— Ты меня прости. Я сама не своя с тех пор, как Стас пропал.

— Да я все понимаю. — На самом деле не понимал ничего. И снова ляпнул: — Сторож траванулся серьезно, его пока не допрашивают. Жень, видимо, придется платить. Капитан возбудит дело о нанесении вреда здоровью, а искать подозреваемых он не любит. И со сторожем придется мировую подписывать…

— Да плевать мне сейчас на это, слышишь? Я хочу, чтоб ты мужа моего нашел.

Помолчали.

— Ты сам-то как сейчас? Работа есть? — Ну что, рассказывать ей, кем я подрабатываю и за сколько? Лучше сказать, что свободен как ветер. Да, так оно и честнее будет, не думаю, что меня надолго удержит нынешняя должность. Да и начальство намекало пару раз на возможную замену.

— Я тебя нанять хочу, — сквозь ватную тишь салона донеслось до моего сознания. — Как частного детектива, чтоб ты Стаса нашел.

— Ты как будто сериалов насмотрелась. Да купи я сегодня диплом, у меня прав будет, как у разносчика газет, даже меньше. Частные детективы, они же — только кошек искать горазды.

— Я буду платить тебе десять тысяч в день! — почти выкрикнула она. И чуть более спокойно продолжила: — Ты был хорошим ментом. Входы и выходы знаешь, нужных людей, вон, тоже. Ты столько дел вытягивал, когда другие ручки складывали, когда на тебя перекладывали, когда… Ты обязательно его отыщешь. Я верю. — И замолчала, впившись в меня взглядом. Я опустил глаза.

— Позвони адвокату. И спонсору… Владику этому, — ответил я едва слышно. Кажется, она кивнула. — Тебе лучше уехать. Я разберусь и найду тебя.

Лаборанты стали прибывать довольно быстро, хотя вроде секретарь уверял, что и добираться им непросто, и связи нет — но стоило помянуть полицию, явились.

Вот только расспросы дали какие-то странные результаты. Ни один из них не мог ответить на простой вопрос, чем именно они занимались. Капитан нажал на прибывших, поочередно загоняя в зал с клеткой Фарадея и требуя объяснений. Тут только выяснилось, что каждый подписал соглашение с Коротковым о невмешательстве в его дела и неразглашении информации, принадлежащей нефтегазовому гиганту. Всех этих ребят брали из закрывшихся НИИ, с университетских кафедр, платили солидные деньги, и они предпочитали не задавать вопросов.

Так чем же? — не отставал капитан. В ответ они снова мялись. Он зашел с другого бока: чем лично они занимались под началом профессора? Собирали приборы, готовили эксперименты, подгоняли переменные — в общем, служили подсобным персоналом. Коротков все делал сам — высчитывал, обрабатывал, на несколько дней запирался в лаборатории, готовил новые серии опытов. Кроме того, сотрудники перепрограммировали приборы, выметались, возвращались, снова менялись и снова исчезали. Короткова здесь не любили, но все же уважали — как последнего ученого-одиночку. Кто-то сравнил его с Ломоносовым. Кто-то, в ответ, с Пифагором, кто-то посмеивался. Капитан зло кашлянув, задал новый вопрос — в последние дни все было как всегда? Да тут как всегда никогда не бывало, был ответ. Капитан матюгнулся, лаборатория стихла.

Коротков выглядел всякий раз по-разному, но это для него норма. Настроение его менялось час от часу, особо в последние месяцы, когда что-то начало получаться. То он был рад до умопомрачения, то столь же мрачен и гонял всех подряд. То приглашал в ресторан, то отменял собрание. С марта так. А последние опыты прошли на редкость удачно. Коротков был рад, но тих. Еще раз распорядился повторить предыдущую партию экспериментов. Сотрудники разъехались по дачам — сезон, да и обычно профессора все выходные не вытащишь из лаборатории. А тут…

Я стоял в сторонке, за все время слова так и не произнес, смотрел и слушал. Спонсор пока не появлялся, капитан добыл у секретаря номер его телефона, но переговоры дали обратный эффект — через минуту полицейский чин напрочь забыл о его существовании. Действительно, уж очень влиятельная компания. Капитан снова выругался, отпуская сотрудников. Попросил закурить. Мы оба и так уже выкурили по пачке. В голове гудело. Когда капитан собрался уезжать, я попросил не трогать Женю, тот хмуро кивнул.

И что получил в сухом остатке? Подтверждение мыслей о взорвавшейся системе охлаждения. Генераторы электричества потребляли уйму энергии и жутко нагревались, лаборанты говорили, в феврале-марте, к бассейнам было не подойти. Зал напоминал парную, вот его и не штукатурили.

Какой именно прибор чаще использовался? — генераторы плазмы, они же и больше всех грелись.

Лаборант, лет двадцати пяти, глазастый и нетерпеливый, выдал нечто про инфляцию пространства и карманы в квинтэссенции. Тут же смолк, хотя мог бы говорить и дальше, — мы его и так не поняли. Капитан рисковать не стал, отпустил, а я не записал телефон и адрес лаборанта. Последний вопрос про прежние неисправности — нет, ничего подобного, представители спонсора все проверяли, каждый прибор тестировали раз в месяц. Так что там про инфляцию? — кинул я вопрос вдогонку лаборанту. Плазма ее запускает на ограниченных участках квинтэссенции, — последовал странный ответ.

Мне подумалось: спонсоры знают о сути опытов куда больше. Интересно, что им Коротков наговаривал, чем смог заинтересовать и интерес подпитывать? Вряд ли тот же Владик скажет, значит, надо трясти парня, он дошлый, он — любопытная Варвара.

Я сидел в автобусе, пытаясь отойти от всего увиденного, пока ехал к Женьке. Голова кружилась, очень хотелось есть, с утра, как она позвонила, нигде и ничего не удалось съесть. Устал, словно вагоны разгружал.

Я никогда не был в этой квартире. Она и прежде не пускала к себе, даже когда жили вместе. Неудивительно, что нас считали идеальной парой — мы никогда не ссорились, не придирались, все делили, ничем не делясь. Договаривались, загодя ища обходные пути. Не лезли друг другу в душу. Две вещи нас объединяли — это постель и еда. Там мы проводили время вместе. Странно, что мы так долго выносили друг друга. Вряд ли ее жизнь сильно поменялась с Коротковым. Они и спали в разных комнатах.

Она мне рассказывала это все, когда разошлись, будто разъехавшись, мы стали ближе. Да, так и случилось. Став чужими внешне, вдруг обрели необходимость в единении чувств. Может, поэтому Женька боялась приглашать меня? Боялась обратной инверсии. Верно, и я боялся.

А вот теперь забыл об этом. И она запамятовала. И потому впустила.

Я поднялся на последний этаж, там располагались двухуровневые апартаменты, пятикомнатная квартира Коротковых. Дверь открылась сама. Женя стояла на пороге, пристально вглядываясь в мое лицо. Я не смог встретиться с ней взглядом.

— Что с тобой сегодня? Выглядишь хуже, чем утром.

— Да так и не поел. Только из лаборатории.

— Подожди, я сейчас. Не сообразила сразу. А ты мог бы и… Сейчас все будет, проходи.

Кухня, светлая, белая, с эркером, заставленным цветами, пахнувшая пряностями. Я присел за стол, Женька хлопотала у микроволновки.

Как будто мы оба сошли с ума и вернулись в далекое прошлое, когда встречались без подготовки, общались без масок. Я тогда недавно закончил школу милиции, хвастал мнимыми успехами, вмешивая их в подлинные, она смеялась. В ответ говорила о сессиях и неудачном романе. Тоже хвасталась, тоже заставляла улыбаться. Дни убегали, легкие, заполненные мимолетными хлопотами, тайной нежностью и воздушными замками, строящимися и обрушающимися на глазах. Никто не жалел их, ведь наутро можно было создать новые. Конца этому не предвиделось.

А ведь тогда я не любил ее. Заставил себя — позднее, когда она развязалась с новым браком, и ее вечные поиски вновь остановились на мне. Оба мы решили, что это хороший вариант. Сошлись, чтобы проверить возможность второго входа в реку. Загодя выстроив мосты к отступлению. Вот только на середине брака я в одночасье сжег их. Не сдержался, полыхнул сердцем. И до сих пор не могу унять пожар. Вот сейчас она смотрит на меня, а внутри разгорается зарево. И кажется, никогда иначе не было.

Я доел суп, принялся за голубцы. Женя сидела напротив, смотрела, улыбаясь. Сколько я такой ее не видел — лет десять? Не помню.

Закурить не посмел. Она бросила тарелки в посудомойку, повела показывать апартаменты. Мысли стали проясняться, всего-то и надо было — поесть.

Большие комнаты, высокие потолки, ковры, инкрустация, бронза и мрамор. Первый этаж: кухня, просторный салон и ее спальня, второй — библиотека, рабочий кабинет и его спальня. Антиквариат и модерн, сплетенные в коридорах, разошлись на этажах — его консерватизм, ее взбалмошность, его уверенность, ее порывы.

Я остановился, словно в стену упершись. Обернулся.

— Ты что-то искала?

Прикусил язык. К чему это внимание к библиотеке? Замок только выстроен, еще не украшены шпили, не трепещут флаги. Найдены первые слова, первые прикосновения пронзили накопленным электричеством. Я только осмелился заглянуть в глубины ее глаз.

И сам же все порушил.

Женя вздрогнула, мираж исчез.

— Тома вперемешку и торчат, как колючки. А твой любит порядок, я заметил. Прости, — запоздало и уже ни к селу ни к городу выдал я. Она поежилась, отвела пронзительный взгляд.

— Искала. Стас где-то здесь хранит паспорт к сейфу с кодом. Я забыла. Это у него память на числа…

Я начал спрашивать про недавние встречи, начиная с первых февральских удач, про визиты, про знакомых, про спонсора, наконец. Женя отвечала сумбурно. «Да, стал нервозен, потерял аппетит и желание». Это кольнуло. Я надеялся на что угодно, кроме этого. «Стас чаще запирался в лаборатории. Да, прежде такое бывало, когда только деньги дали. Я боялась, что он с другой встречается. Так выматывался, что со мной ничего не хотел».

— Тебе будто это только и надо.

— Ну знаешь, у женщины свои пот… — И замолчала. — Сама не знаю, что говорю. Он мне небезразличен, это правда. Он хороший человек, ко всему прочему. И еще — ты обещал.

Да, я обещал. Поэтому продолжил мучить ее вопросами. Что изменилось с февраля? Какие были отношения с Владиком? Часто ли и надолго ли он запирался в кабинете? Кому при этом звонил? И еще:

— А твое отношение к его постоянным отлучкам на завод…

— Знаешь, я была за ним как за каменной стеной. Я ему доверяла. Я жила с ним хорошо, уверенная в завтрашнем дне, и другого не ждала. Такого, как Стас, у меня никогда не было, — всаживала она с маху иззубренные лезвия слов. Что ж, сам напросился.

— А что в сейфе? — Она вздрогнула. — Бумаги, ценности? Или сама не знаешь?

— Да все там.

Зазвонил ее мобильный.

Подошла, выслушала, согласилась, отключила, вернулась. Я вынул с нижней полки справочник по высшей математике для поступающих в вузы. Пожалуй, самая несуразная из всех книг, детская. Но и самая затертая, такое ощущение, что Коротков… Я тряханул том посильнее.

На пол вывалились листки бумаги, Женя спешно подобрала их, просмотрела.

— Умница. Не понимаю, как ты их нашел. — Я махнул рукой, взял листки. Паспорт, чек, квитанция, код. Покрутил колесико, можно и так открывать, щелкает при наборе нужной цифры как метроном. Быстро, не глядя в инструкцию, докрутил. Дернул ручку.

Пусто.

Дома оказался в десять, даже удивился, что так рано. Вроде долго сидели, выясняли. Вернее, так: я пытался узнать, она упорно кормила меня лапшой. Я давил, наседал на нее — безуспешно.

Схватился за телефон. Дурная память и у меня тоже — мобильный капитана впился в память клещом. А ведь всего трижды и звонил.

— Иволгин, что, не наработался? — буркнул капитан, кажется, и он не удивился звонку.

— Да. Мне надо один номер пробить за последние двое суток, можешь сделать? Обратился я к нему почему-то на «ты», и так запросто. Капитан помолчал, затем долго звонил по городскому, чертыхаясь, в трубке возились дети, вещал телевизор, жена разговаривала со свекровью. Жизнь варилась, я вслушивался, стараясь не пропустить ни слова.

— Знаешь, от тебя такого не ожидал. От кого угодно — да. Что же ты так клиента подставляешь, Иволгин? — голос неожиданно стих. Слышны были только телевизор и неугомонные дети.

Я отключил телефон. Через полчаса перезвонили — пришла распечатка звонков.

Шесть раз звонила мужу, один — мне, еще дважды — сестре, в лабораторию дважды, вчера ей ответили — сторож? — разговор длился всего тридцать две секунды, сегодня утром — нет. Почему не позвонила родным? О брате Короткова говорила не раз, отношения с ней он поддерживал. Три исходящих и четыре входящих с левого номера, раз при мне — выслушала и положила трубку, двадцать секунд. Метка капитана — куплен на улице. Да, для конспирации удобней всего.

Не уходила мысль, что именно по этому номеру они и держали связь. Но для чего, если он взял все деньги, ценности, чеки из сейфа, по ее словам, — несколько миллионов? Для чего она перевернула его комнаты — какие еще улики искала Женя? И правда ли не могла найти код? Ведь был звонок сразу после расставания со мной. Ей кто-то звонил с того номера, говорили почти двадцать минут. Предупреждали, условливались? Да что ж я все время подозреваю Женьку?

С этой мыслью проворочался до утра. Позвонил ей сразу по пробуждении. Ничего нового, никто не звонил. Голос, не как вчера утром, спокойный, уверенный. Опять звонила? Хоть все время распечатки проси.

— Ты когда последний раз в лаборатории была? — спросил. Она задумалась.

— Кажется, три или четыре дня назад, нет, четыре, муж попросил забрать — его машина забарахлила. Ничего серьезного, свечи меняли, кажется, на пять минут работы, но ты же знаешь, какие мы спецы. Я только в начале года научилась из салона капот открывать, Стас — не лучше.

— Когда надо, ты очень сообразительная. Водить научилась, глазом моргнуть не успел…

— Но это ведь мне надо было. Да, бывают просветы, но если что мне не особенно нужно, тут же забываю. Вот забыла все, что ты мне рассказывал о манипулировании толпой. И что для создания толпы надо минимум четыре человека, и что эти четверо способны заставить людей идти куда угодно или видеть что угодно…

— А говоришь, забыла.

— Извини, сейчас забуду. — Помолчали, будто в себя приходя. Я вернулся к прежним вопросам: часто ли она бывала в лаборатории?

— Нет, один или два раза в месяц. Поначалу муж приглашал, похвастаться, я отказывалась, все равно ничего не понимаю. Иногда что-то забывал дома, нет, не по работе, он ничего из лаборатории не выносил. И никому не давал.

— В тот последний раз что-то в глаза бросилось?

— Стас сказал, что хочет взять отпуск, чтобы иметь время на размышление. Я еще удивилась — вроде все на мази, опыты успешны, а он недоволен. Несколько раз повторял одни и те же опыты, успешные. — Замолчала. — Ты думаешь, это связано?

— Раз он тебя обобрал и…

— Не совсем обобрал, — Женька смутилась. — У меня осталось. Да и… ты обещал, что найдешь.

В школу полиции меня отправили родители, не просто косить от армии, но и мужать. Мать очень хотела возмужания, отчим считался в нашей семье неудачником и не ставился в грош. Он позволял мне воспринимать себя как старшего приятеля, шебутного, не слишком надежного. В доме хозяйкой была мать. Решала, управляла, отчитывала и рассчитывала. Хотела, чтоб пошел в нее, чтоб стал решительным. Водила в секции самбо, плавания, на соревнования. Думала, кончит школу, перебесится в милиции, продолжит обучение и окажется юристом. Ведь я человек без особых талантов. Юристы же всегда нужны. Но я остался в полиции. Понравилось.

Ушел из дому, чтоб доказать свое. Мать этого не оценила, заперлась на все замки. Вроде и живем в одном городе, а как на разных планетах — не помню, чтоб обменялись открытками.

Набрал номер молодого лаборанта. Ответили тотчас.

— Знаете, я догадывался, что вы захотите пообщаться. Думал, еще вчера, когда вы буквально выделили, когда я заговорил про контролируемую инфляцию, про раскрытие и схлопывание, я помню, вы уже тогда меня наметили, ведь так, да? — я согласился. — Только сами понимаете, ничего, кроме того, что сказал, сообщить не смогу…

Пришлось объяснить подробней, почему я хотел бы поговорить с ним. Молодой человек замялся, в трубке слышалось его порывистое дыхание, как к погружению в прорубь готовился.

— Нам вообще не положено встречаться, контракт не позволяет. Но ведь вы в интересах Станислава Федоровича… да-да, его супруги, но я и это имел в виду. Я тоже хотел бы, чтоб нашли, сами понимаете… нет, не подумайте, что из-за денег, Станислав Федорович был человеком очень добропорядочным. — Я прервал его, пытаясь договориться. — Нет только не у меня, — отказал лаборант. — Я даже не сомневаюсь, что где-то тут разные жучки и, может, даже видеокамеры… да я понимаю, может, и несерьезно. — Он прекратил часто дышать и замер. Потом словно ухнул с головой: — Хорошо, приезжайте. Тогда сейчас, а то вечером у меня… ну, дела.

Добрался за час. Маленькая квартирка под чердаком ветхой пятиэтажки. Скромное жилье холостяка, нуждающееся в женской руке. Наверное, у меня квартира так же выглядит. Олег встретил меня внизу, в спортивном костюме и шлепанцах на босу ногу. Боялся, что пройду мимо, сказал, посмотрев так, будто сам заблудился.

Приготовил травяной чай из пакетиков, достал конфитюр, печенье и булки. Сел напротив. Я заговорил, спросив для начала о жилье.

— Да, снимаю, но собираюсь купить. Сами знаете, ипотека сейчас неподъемна, но вторичный рынок ухнул, я читал, что можно рискнуть и вложиться. Дешеветь больше точно не будет. Ну если никаких катаклизмов, я надеюсь. Станислав Федорович мне сам посоветовал. Ведь зарплата у меня неплохая, не то что на складе, — он отвел взгляд, — я там год проработал, когда наш «ящик» закрыли. Этажи продали, но большая часть персонала осталась. На подработке, где кто, я вот на склад пошел, все же второе образование у меня мехмат, пусть и заочное. Надеялись на меня очень, и, наверное, не зря. Станислав Федорович и меня, и Андрея Семеновича…

— Пожалуйста, подробнее, как вас профессор нашел, — перебил я его. Олег даже улыбнулся, мягко так, почти нежно, будто ребенок. Главный инженер порекомендовал его, как лучшего специалиста лаборатории высоких энергий. Профессор взял, поверив на слово. Я вспомнил, это Олег сравнил Короткова с Ломоносовым, все посмеялись, он еще повертел головой с обидой, мол, как же так, ведь правда. И в общий разговор он больше не вступал.

Я поинтересовался работой, взаимоотношениями в коллективе. Но отношений никаких не было, только с Коротковым.

— Кто еще близко знал профессора?

— Разве что Андрей Семенович, можно сказать, его правая рука, заведующий прежней нашей лабораторией, большой человек, он один позволял ставить слова профессора под сомнение. Я не вмешиваюсь, конечно, но, знаете ли, неприятно слышать подобное. Тем более что профессор был прав.

— А в последнее время? Когда ставил одни и те же опыты? — Олег замолчал надолго. Верность правде в нем боролась с уважением и победила.

— Да, Андрей Семенович тогда был прав, но не в таком же тоне разговаривать с шефом. Я пытался примирить их, не очень удачно, в начале мая у них тяжелый разговор был, я переживал: как бы совсем не разругались.

— Дело могло прекратиться? — Он кивнул, да боялся.

— Кто-то еще пытался оспаривать Короткова?

— Нет, но…

В общем, повторение опытов, в итоге, легло на самого Олега и еще одного лаборанта, остальные больше делали вид, что работают. Не перечили, но тихо оппонировали. Хотели продвигаться дальше, не то боясь прекращения финансирования, не то всерьез заинтересовавшись первыми удачами. Но Коротков тормозил. А потом заявил, что хочет уйти в отпуск, в июне-июле, собираться с мыслями перед новым этапом исследований.

— Кто-то противился?

— Да почти все. Но согласились переждать, ведь зарплата и место сохранялись.

— С кем он хотел отдохнуть? — Олег залился краской. Я вдруг понял, что профессор ни с кем не говорил о том, кого возьмет с собой в отпуск.

— Профессор хорошо разбирался в финансах? — Олег кивнул и рассказал про советы по игре на бирже, про паевые фонды, про ненадежность золота, про дешевеющие металлы. Полчаса говорил без остановки. Казалось, вещает радио.

Я удивился разносторонности Короткова. Спросил про спонсора и нарвался на новую порцию похвал. Олег не сомневался, что Коротков и Владика консультировал.

— Особенно в последние месяцы?

— Да, но не прямо, конечно, вы понимаете.

— Но отношения сложились?

— Конечно, Владислав часто бывал в лаборатории, раз или два в неделю. Тревожился насчет экспериментов, но профессор умел убеждать в нужности перерасчетов. Вы знаете, он ведь не побоялся и сам дважды участвовал в них. Когда мы перешли к крысам и шимпанзе.

— Участвовал? — переспросил я. Парень кивнул, сообщив, что пусть и после шимпанзе, но все равно риск, вы же понимаете, статистика не на нашей стороне.

Меня задело другое. Думаешь о человеке одно, собираешь материал, считаешь, что все понял и разобрался. И вдруг… Коротков-то — авантюрист. Да, Женька пройдоха та еще, всегда ловила кого-то, с кем ей было бы комфортно. Первого мужа сменила на меня, потом прицепилась к Короткову. «Шла по жизни смеясь». Пока жизнь не посмеялась над ней.

Вот только почему Коротков решил это сделать? Я попросил Олега уточнить кое-что насчет сути эксперимента профессора. Он снова замялся.

Не приспособлены мои извилины к пониманию физики. Собеседник упрощал все до предела, а я едва понимал сказанное. Начал он с неравномерности расширения Вселенной, с давних попыток ученых использовать эту неравномерность в своих интересах. Далее поведал про кипящий вакуум. Выбирали чистое пространство, в котором ни полей, ни частиц, — в таком пространстве происходят странные вещи, к примеру, самые разнообразные частицы самозарождаются и тут же исчезают, поскольку нет энергии на то, чтоб разделиться. Это и называется кипящим вакуумом. В лаборатории как раз разделяли их — частицы от античастиц, закачивая внутрь энергию, создавая «карман» в пространстве, инфляционный пузырь, овитый силовым полем. Внешние его размеры ничтожны, но внутренние адекватны нашему миру.

Как это происходило, я не понимал в принципе, но догадался спросить, сколько получалось этого внутреннего пространства. Олег пожал плечами. От кубометра до нескольких сотен, в зависимости от мощности закачки и чистоты вакуума. Температурный, атмосферный и прочие режимы также соответствуют. Затем в ходе исследований они наткнулись на предсказанный еще в шестидесятые академиком Адамяном предел существования «кармана» — сто восемнадцать секунд. После успешно ввели в него атомы, аннигиляции не было, не случилось и охлопывания Себоревича-Гнедых. Затем увеличили объем загружаемого пространства, подтвердилась теория Переяславского о временном расхождении. А в марте сумели создать стационарный двадцатисекундный проход. И тогда убедились в полной безопасности «кармана» для высших существ, на примере крыс и шимпанзе. Уточнили теорию, опровергнув теорему Мелитмана, заменили ее уравнением Короткова. Временное расхождение нагруженного инфляционного «кармана», согласно исследованиям лаборатории, оказалось экспонентциальным, начиная с массы свыше пятидесяти девяти килограммов.

Я снова попросил Олега уточнить, что на сей раз имеется в виду.

— Профессор сделал это сам, я знаю, — не без гордости в голосе заявил он. — Забрался в «карман» и провел там по часам лаборатории трое суток. При его массе в семьдесят два килограмма, внешнее расчетное время пребывания должно было составить семьдесят один час сорок минут и шестнадцать и четыреста девяносто пять тысячных секунды. Расхождения не случилось! — с ликованием в голосе закончил Олег и взглянул на меня. Потихоньку кое-что начало до меня доходить.

— То есть, если влезть в этот «карман» с железяками, на ваши сто двадцать секунд, сколько для внешнего наблюдателя времени займет?

— Сто восемнадцать, — тут же поправил меня он. — В зависимости от массы…

— Два Коротковых. — Он взялся за инженерный калькулятор и бумагу. — Получалось тринадцать лет и семь месяцев. Сами посчитайте, каждый килограмм после предела дает прибавку, равную числу Эйлера, возведенную в степень дополнительной массы, минус поправка, равная массе, возведенной в один и двадцать три минус половина массы…

— Когда он это проделал?

— К сожалению, без нас, отпустив всех на выходные или во внеплановые отпуска. Понимаете, он ведь соблюдал секретность, предписанную спонсором, может, поэтому решил рисковать самостоятельно, не подвергая ничью другую жизнь опасности. Так спешил, но получив желанное, вдруг вернулся к обезьянам.

— Как вы обнаружили, что профессор отправлялся в «карман»? Догадаться, наверное, было нетрудно, хотя бы по информации в программном обеспечении. Многие догадывались?

Да все, мы между собой обсуждали поступок и возможные последствия, ведь мало ли как скажется разорванное пространство в будущем, это пока биоритмы мозга крыс и обезьян в норме, но…

Секрет Полишинеля.

— Ему кто-то помогал или он делал все один?

— Нет, одному невозможно, сторож говорил, приезжал человек из компании, один или двое. Чаще один или одна.

— Давно и часто ли?

— Как с обезьянами удача пошла, с конца февраля, нет, даже раньше, как инвертирующий проход сделали.

— Коротков ставил эксперименты при них?

Олег помялся.

— Солидные люди, сторож говорил, приезжали на дорогой машине. Он их в глаза раньше не видел. Фигурка интересная на капоте, девушка с глобусом.

— Теперь понял, почему нефтегазовый спонсор, — сухо сказал я.

— Ну еще бы, при их доходах, они могут позволить…

— Сверхдоходы — в прошлом. Газ дешевеет. Станислав Федорович ничего не говорил об этом?

— Говорил, но… — он замолчал. Нахватался верхушек от спонсоров, жаргона финансовых воротил. Понимал ли вообще, что говорит? Нет, понимал, конечно, ведь свою аферу он провернул. Если аферу и если провернул.

— Профессор часто бывал в незапланированных отпусках? — продолжал я пытать парня.

— А… простите, это правда так серьезно, ну насчет нефти? Профессор ни разу не говорил. Ведь если бы…

Пришлось его разубеждать. Затем он сказал:

— На моей памяти, он ни разу не отдыхал. Как получил первый грант, начал осваивать, работал не покладая рук. Если и выезжал, то только в деловые поездки… да что я пересказываю, вы же все слышали вчера.

— Последние месяцы, когда только вы опыты проводили?

— Один раз, в Тюмень, на десять дней. Какие-то переговоры, Святослав Федорович очень не хотел ехать туда, но дело касалось нашего спонсора, тут не откажешься. Его еще задержали там, потом здесь. Вернулся очень усталый, нервный. — Похоже, Олег один был столь внимателен к шефу. Надо будет опросить сторожа об этом тоже. Я задал вопрос о том, были ли еще охранники. — Нет, сторож у нас был один, Евгений Александрович, вохровец, он за версту людей чуял.

Непонятно. Кому надо удалить сторожа, чтобы войти и выйти? Для чего? Конкуренты, кто-то из сотрудников? Рискованно и ненадежно. Андрея Семеновича потревожить придется. Но сперва сторож.

Я стал прощаться, Олег пытался удержать меня, не хотел терять собеседника. Пригласил заходить еще, напомнил номер своего мобильного, извинился, запунцовел. Проводил до остановки, прямо в шлепках. Махнул рукой на прощание, и так и стоял, пока мой автобус не завернул.

Я позвонил капитану. Его мирок послушать. Под конец нашей с Женькой семьи мне очень хотелось иметь детей, Она противилась. Не может она себе, это, дескать, позволить, да и мы слишком разные. С последним и ушла. Короткову, наверное, говорила то же. А, нет, у него дочь от первого брака. Едва ли не ровесница Женьки. А ведь Коротков все знал. Про меня точно, Женя сама говорила.

— Иволгин, и в выходные копаешься в этом деле? — без вступления начал разговор капитан. — Неужто заплатила? — Удивительно тихо было у него дома. За городом он, может, хотя у него нет дачи. Вот странно, ведь должен быть лихим мздоимцем, подонком и вором, профессия обязывает. Но — нет. Брал, конечно, — закрывал глаза и дела, — но не так чтобы очень, не лихо, самую малость, по необходимости соблюдать статус. Не то честь мешала, не то лень, или все вместе. Странный он, этот капитан. Наверное, потому и не продвинулся. Сорок семь, а всего четыре звездочки.

Я спросил о стороже. Долгая пауза, потом он все же решился:

— История, скажу я тебе. У него пищевое отравление случилось, семгой просроченной решил побаловаться. А эти… не тот укол сделали. Анафилактический шок, кома и смерть. Сегодня утром сообщили, чтоб их…

Пропал свидетель. Будто специально. Я послушал еще капитана. Эксперты следов взрывчатки, летучих реактивов, взлома не обнаружили. Посторонних почти нет, только жена Короткова и из нефтегазовой компании три человека, больше различимых отпечатков не нашлось.

Сделав паузу, он продолжил: исследовать удалось не всё, в лаборатории натоптано секретарем, увидевшим сторожа. Ожидая «скорую» и полицию, он проверял, не похищено ли что-то бесценное. Секретарь приставлен спонсором, приглядывал за Коротковым и этим достал сильно. Коллеги профессора говорили вчера, что они почти не общались. А сам он, выбрав для доверительных дел единственного Олега, не шел на контакт с другими.

Значит, с Женькой у Короткова не выходило. Только сейчас осознал. Она жаловалась на холодность, но начала-то первой. Убоявшись — положения, разницы в возрасте, может, привязанности вообще. Ведь и со мной второй раз вышло так же… мне захотелось позвонить, услышать голос. Набрал номер. Долго никто не отвечал, я начал бояться, что связь сейчас оборвется таймером, успела.

— Из-за тебя знаешь откуда прибежала? Что-то случилось? Или… — голос замер, я слышал далекий плеск воды. Обнаженная или кутаясь в полотенце, стоит посреди комнаты. Хотел представить, но не получилось. Уже не помню ее такой.

— Нет, нет, ничего. Хотел услышать тебя.

— А все-таки? Ты ведь просто так не звонишь.

— Совсем ничего. Я… я правда хотел… — Разговора не получилось.

Отключился, стал вызванивать Андрея Семеновича. Но договорился о встрече только на вечер — хотелось побыть одному. Наедине с безнадежным прошлым, хранившимся в сундучке под шкафом. Патефон, когда-то купленный на барахолке: она любила Козина и шуршание иглы о пластинку. «Машенька», «Жалобно стонет», «Калитка», «Нищая» — купил все, что было им спето. Во время обысков одного из свидетелей нашлось немало пластинок, я попросил отдать их мне, и отдали.

В моей профессии Женька любила и это: получать незаслуженные подарки и не ждать за это возмездия. А что делать: система выстроена вокруг порока, им движется, подпитывается, самоутверждается. Я начинал с обходов рынка на окраине города, торгаши платили оброк, чтоб оставаться хозяевами в чужой стране. Потом шли владельцы палаток, магазинчиков. Карманники. Проститутки. Бухгалтеры. Бутлегеры. Братки. Список рос, ширился. Когда появилась третья звездочка, достиг апогея карьеры. За которым последовал неизбежный провал.

Мне стало интересно работать. А что могло быть хуже для мента? Я расследовал дела, распутывал нити, требовал ответов, выяснял причины. Не закрывал дела, не укладывался в сроки — получал нагоняи, лишали премий и возможности продвижения. Выгодных дел и сливок с них. Переводился в архив, на голую зарплату. Возвращаясь, продолжал. Понимал: глупо, — но… продолжал. Я любил эту работу.

И Женьке она тоже нравилась. Еще когда она училась, а я проходил практику — дарил ей подношения торгашей. Турецкий парфюм, польские ликеры. Она принимала все это с улыбкой, отдавала душевным теплом. Расспрашивала, тревожась, интересовалась, вникая. Очень просила не лезть под пули и, даже случайно, никого не убить. Встречала меня у порога, когда возвращался с дежурства, с задания, обнимала.

Или я это внушаю себе? Когда мы сошлись снова, подобного не случалось, отношения выхолостились, дары оплачивались, внимание дарилось согласно установившейся традиции. Расчетливая страсть обеих сторон, ритуалы нежности и тревоги. Она спрашивала: убивал ли? Нет, не убивал, успокаивал свою совесть, смерть в больнице не считается, довезли, а там врачи, что с них взять. Засыпал в прохладных объятиях. Все верно, соглашалась она, гладя меня по голове, не считается, спи.

Я отправился к Андрею Семеновичу.

Крепко сбитый, немногословный, но точный Андрей Семенович с ходу взял быка за рога. Мать моя сказала бы, что он очень похож на отца. Не знаю, мое детство стерлось из памяти. Она всегда говорила: именно с таких следует брать пример.

На вопросы Андрей Семенович отвечал четко, чувствовалась выправка, без заминок. Незнания не стеснялся, не утаивал и знания. Полная противоположность Олегу.

Да, большинство сотрудников к Короткову относились с прохладцей, иногда он бывал несносен. К тому же большинству также была известна история появления у профессора — при этом слове он поморщился — теории инфляционных «карманов». Работа его товарища по НИИ, обворованный на идею товарищ даже не обижался на пронырливого коллегу, просился лишь помогать в лаборатории, но получил отлуп. Конечно, Коротков не дурак, теорию развил и усовершенствовал сам, но сволочь та еще, иногда просто бесил.

— Помните, я говорил про Пифагора, ну вчера на допросах? — спросил он. — Вот, смотрите сами.

Вынул будто заранее заготовленные бумаги из ящика в прихожей. Шесть страниц контракта мелким шрифтом. Все идеи, поданные во время работ, хорошо оплачиваются, но права передаются главному. Оговорены все мыслимые варианты возникновения идей, немыслимые — тоже.

— Сам написал, чем и гордился. И про нераспространение тоже, глянете? — Я отказался. Выходит, у Короткова было немало тузов в рукаве при разговоре со спонсорами. Документы составлены грамотно, основательно, либо действительно составлял их сам, но скорее с помощью опытного юриста.

— Но ребята не бузили ведь, исполняли?

— Вы на последние месяц-два намекаете, когда по второму кругу пошло? Да, я погудел немного, но работали, пусть не как раньше, в полноги, но не филонили. Хотя больше всего Олежеку досталось. Он Короткова обожал, смотрел на него коровьими глазами. Не знаю, не то он гей, не то придурок. А голова у него варит. — Он помолчал. — Вижу, ничего нового я вам не сказал.

— Я разговаривал с Олегом.

— Ну и как? — Он хохотнул. — Простите. Мне этот холуй никогда не нравился. Зато Коротков был от него в полном восторге.

— Вы в курсе, что он сам забирался в «карман» дважды, прежде чем начать повтор опытов?

— Да бросьте! Олежек наговорил? Впрочем, с него станется. Коротков не таков, чтоб рисковать. Скорей своего подопечного отправит в «карман», а сам сбежит при первом обломе.

— А как же работающий генератор. Я так понял, он как раз…

— Уловка. Я уже говорил, что его «забыли» выключить, повторюсь: Коротков включил оборудование вроде как для опытов, распустил всех и сбежал.

— То есть?

— Врать не буду, скажу, как думаю. — Я предполагал услышать что-то подобное. Бездоказательно, но убедительно. — Профессор сошелся с Ларисой Медынич, из компании. Девушке двадцать шесть, умна, приятно выглядит. Разбирается в лабораторных тонкостях, долго и накоротке общается с профессором. Последнее время он все больше времени с ней проводил. Не исключено, что повторения опытов — из той же оперы. Как в Тюмень с ней съездил, так и пропал. Вернулся на неделю позже, работу перепоручил Олежеку, а сам…

— Вы его терпеть не можете?

— Это само собой. Раздражало, как этот старый пень перед молодкой крутится. А она… даже не пойму, в чем дело, век у нас такой меркантильный, что ли. Виляла задом не краснея. Знаете, сейчас даже хорошему спецу трудно найти место без протекции, она девка настырная, наверное, через него продвинуться хотела. У Короткова все карты на руках. И денег уйма. Почему бы ей его не использовать?

— Я так понимаю, вам она от ворот поворот…

— Ну знаете! — Он запунцовел, выругался матерно, но костерить девушку перестал. — Знаете, может, Коротков и вправду ей понравился. Тоже ведь редкая сука.

Ненадолго его отвлек телефон. Но положив трубку, он тотчас вернулся к прежней теме:

— Они смылись куда подальше. Его давно в Канаду приглашали, год как, после этого к нему секретаря приставили. Чтоб и вправду не утек. А он хорош, может, с ее помощью решил улизнуть, — усмехнулся, глянув на меня. — Два сапога пара.

Я напомнил ему про молодую жену Короткова и дочь от первого брака. Дочери как раз столько, сколько Ларисе, да и похожи они чем-то. Если в Канаду собрался, зачем покупал золото, раз знал, что металлы дешевеют?

Андрей Семенович пожал плечами: «Мало ли что, рынки не поймешь, сейчас туда, завтра обратно. Экономика в стагнации, у нас человек его потенциала выше установленной спонсором планки не прыгнет. А там еще можно заработать на черный день».

Он не сомневался в причинах финансирования. Да, руководство нашло изящный выход — уйти на десять лет из виду, а потом вернуться — когда народ перебесится и снова железной руки запросит. У нас ведь как — сперва подавай свободы, а потом все вспоминают о колбасе по два двадцать. Демократия быстро приедается, да ею одной и не наешься. А другого не подают. А народ искать не будет, пусть за него ищет его божок, надо только выбрать того, что речистей. Разочароваться в выборе и жаждать прежних времен. Десять лет как раз уйдет на это. И как выйдут прежние правители из коконов, их на руках в хоромы внесут. И еще лет десять все будет по-прежнему.

Он говорил без злобы, с внутренним надломом. Не веря и не надеясь. От своей боли устав. Я хотел спросить у него еще кое о чем, но передумал, — глаза собеседника потухли, сам он съежился. Будто все выплеснул. Всю накопленную черноту. И снова не полегчало.

Я попрощался, тряхнул безвольную руку и вышел. У лифта обернулся, Андрей Семенович стоял у двери, глядя на меня. Глаза его поблескивали.

— «Карман» этот снаружи можно как-то обнаружить? — спросил я. Он покачал головой. Ни обнаружить, ни раскрыть, пока сам не откроется.

Лифт распахнул металлическое нутро, а я остался стоять, пошел пешком.

Хотелось позвонить Женьке, но я испугался, что она снова не поймет, поехал без предупреждения. Позвонил, открыла, и замерли на пороге. Слова улетучились.

— Не ждала, проходи. Есть будешь? — Я кивнул. — Что нового?

Когда-то я отвечал на такие вопросы взахлеб, делясь всем, позже рассказывал самое ей интересное. Я прошел на кухню. Молча следил за ее движениями, не слишком уверенными, не зная, как и что ей сказать. И она не знает. Вот и молчим.

— Суп будешь? — не выдержала она.

— Я пообедал. В «Кормушке». Помнишь, мы ходили туда после дежурства? — Она кивнула раньше, чем я закончил фразу. Улыбнулась уголками губ.

— Я поняла. Знаешь, а я ведь утром тебя ждала, ты когда позвонил, я думала все равно примчишься, ведь ты хотел этого, правда? — Я перевел дыхание, кивнул, стало легче. — Я так и поняла, ждала. А сейчас, думала, уже не придешь.

— Я не мог не прийти. Мне тебя не хватало.

— Мне тоже… знаешь, я даже подумала… — Наш диалог разорвал телефон, вернее, Женино молчание в него. Положила сотовый на стол, тут же убрала.

Мне вспомнилась беседа с Андреем Семеновичем, решительным и категоричным. Мать говорила, мой отец — из таких. Выкладывают свои суждения монолитами вокруг себя. Надежная защита и опора, стена, за которой можно укрыться. Матери ее не хватило, чтоб удержать меня. Как и всякая крепость, эта не выдержала осады изнутри.

— Ты что-то нашел? — произнесла Женька. Я пожал плечами, но взгляд ее был настойчив. Пересказал доводы Андрея Семеновича, пристально глядя ей в глаза. Она сперва держалась стойко, потом не выдержала, вздрогнула, села за стол, взяла меня за руку.

— О Ларисе я знаю. Прости, что не сказала тебе сразу. Думала, это так, временное, само пройдет. Ведь у нас было что-то общее, что-то, что нас вместе удерживало. Это потом, когда од звонил из Тюмени и врал, поняла, что уже ничего не изменишь, что ушел навсегда, что я теперь одна, надо начинать жить заново. — Слова ее обгоняли друг друга. Она смотрела мне в глаза, я вроде и пытался встретиться с ней взглядом, и не мог. — Мне надо было все сразу сказать, чтоб и ты не искал его и не надеялся. Но я думала, я все равно уверяла себя, что это не так, что он ушел просто потому, что ему нужно меня не видеть какое-то время. Пока Владислав не позвонил и не сказал, что Лариса тоже пропала.

— Когда? — едва не выкрикнул я. Она потупилась.

— Вчера вечером. Помнишь?

— А сегодня, сейчас, тоже он звонил? И что сказал? — она сжалась.

— Не дави на меня, — беспомощно, едва слышно вымолвила. — Телефон полицейские все еще не засекли, карту тоже, предполагают, что они где-то здесь, но затаились на время. Влад сказал, чтоб я заявления не подавала, оно только повредит. Они сами…

— Что сами? Найдут, приволокут силком? Да зачем он им теперь, когда первые результаты есть, установка работает…

— Значит, нужен. Влад сказал…

— Да мало ли что он сказал. — Мне стало не по себе. Женька маленькая, беспомощная, смотрела на меня, съежившись на стуле. Ладонь ее замерла на столе, чуть подрагивая. Я коснулся ее пальцами, осторожно накрыл. Женя вздрогнула, отдернула руку.

— Не хочу, не хочу всего этого. Как же все так получилось? Почему я… — произнесла чуть слышно.

Потом Женя немного успокоилась, поднялась со стула. Тут я осознал, что так и не смог обнять ее. Не решился. Она это почувствовала, подошла к окну, открыла. Спросила, буду ли курить. Я ответил, что нет, не сейчас. И задал вопрос:

— Жень, скажи откровенно, почему он согласился тогда? — голос мой сорвался, но она все поняла. Долго молчала, потом ответила:

— Сейчас не знаю. Он что-то видел во мне, я надеюсь, что-то важное… не могу сказать что. И мне с ним было легче, чем с другими. Не надо было притворяться, что люблю, Стасу этого не требовалось, нам хватало того, что между нами было. Мы как-то просто сошлись, мне было спокойно с ним. — Она вздохнула. — Я и сейчас желаю ему… нет, не желаю, не хочу, чтоб его нашел Влад.

Я спросил про разлучницу. Да, она видела ее пару раз, однажды говорила. Девчонка, хоть и не намного моложе ее самой, но выглядит как школьница. Смотрит в рот Стасу, ловит каждое слово, он с ней, как с дочерью. Уточнила: «Знаешь, даже мысли не возникло, что у них что-то может сложиться. Не те отношения, не понимаю, как они вообще смогли заняться сексом. Есть моменты, которые терпишь, чтоб иметь все остальное. А у них… нет, не представляю даже сейчас, что у них что-то есть. Как будто он все еще в лаборатории, только задерживается». Она посмотрела на меня, устало, моля о пощаде, но поняла, что меня уже не остановить.

— Когда муж пропал, почему ты его родичам не позвонила?

— Кому? Брат неделю назад выписался из больницы, гипертонический криз чуть не доконал, его мама… ей же глубоко за восемьдесят, куда там. Не могла я беспокоить и не думаю, что Стас стал бы.

— Я рискну. — И мы оба замолчали.

Женя хотела было что-то сказать, но не стала. Дала телефоны, «чтоб не искал в полиции», догадавшись, откуда я знал про ее звонки. Голос высох, утончился. Название гостиницы в Тюмени, телефона она не помнила. Имя и фамилию знакомого Ларисы, не сказав, откуда знает о нем, однако сообщила.

— Не уходи. — Она произнесла это, как только я сделал шаг из кухни. Обернулся. Женя, сильно побледневшая, смотрела на меня молча. И я будто окаменел. Подошел и обнял ее. Всхлипнула на плече, прижалась, всем телом. — Не уходи, — повторила. — Останься хотя бы на эту ночь.

Проснулся поздно, не сразу сообразив, где нахожусь. Я заночевал в гостиной, Женя ушла к себе. Мы даже поцеловаться не смогли. Долго сидели перед телевизором, я о чем-то спрашивал, она отвечала.

Я пил чай, когда она объявилась. Снова обнялись, но сдержанно. На улице моросил дождь. Налил ей чаю. Молча. Взгляды ее просили слов, но те никак не выбирались наружу. Чего-то не хватало, утерянное осталось в том нашем далеком жарком лете с запахом «Инфини», короткой юбкой, бирюзовой «шкодой» и желанными звонками-предупреждениями. Кажется, оба мы не надеялись на повторение и, даже ощутив эту возможность, испугались ее.

— Ты сейчас уходишь? — спросил я. Она кивнула.

— Да, работа, надо взять себя в руки.

— Останешься? — Я покачал головой, нет, буду обзванивать, искать, может что-то выйдет. Тень грусти скользнула по лицу. — Как знаешь. Больше не приглашу.

Я поднялся, она тоже. Мы оба замерли. Я добавил:

— Мне необходимо все разузнать. Да и тебе спокойней будет. — Слова никчемные, но она кивнула.

Не знаю, сколько времени Женя не закрывала за мной дверь. Шел по лестнице, ожидая хлопка, но не услышал.

По дороге позвонил брату ее мужа. Да, Стас говорил о том, что собирается уехать до конца лета. Нет, с кем — не сообщал. А разве он развелся? Обещал слать сообщения, ну через Интернет. Я поблагодарил: Коротков решил не втягивать в свои проблемы семью, оно и правильно, пусть лучше не знают ничего, чем услышат хоть что-то тревожное. А письма можно заготовить сейчас, не светиться выходом в сеть — до тех самых пор, покуда вожделенная Канада, или куда он там собирается, не примет скитальцев.

Думается, Коротков и Лариса уже на пути к своей мечте. Денег при нем достаточно, чтоб вихрем добраться до границы, да с той же Украиной, Грузией, Азербайджаном, Эстонией, с любой дырой, через которую можно выбраться из страны незамеченным, заплатив за побег не так уж и много. Напрасно Влад надеется, что Коротков будет отсиживаться, на его месте любой поспешил бы избавиться от мобильника, банковской карты, всего, что может выдать его путь. Почему он решил, что профессор затаился? Или это предназначено для ушей Жени, а сейчас границы перекрыты, и таможня поставлена в известность?

Но, может, Коротков и правда затаился. Весь кордон долго контролировать не в силах никакая наша система, извечное русское разгильдяйство со временем ее пересилит.

Так на что решился Коротков: ждать или бежать сразу? Может, не он решит это, а Лариса? Может, это она готовила побег? Золото… Может, они им хотят расплатиться где-то за что-то. Золото не дает мне покоя.

Я закурил и закашлялся. Едкий дым продрал глотку.

— Все ищешь… — В кабинете было сизо от дыма. Капитан стоял у окна, разглядывая какое-то фото. — Зачем тебе она? — спрашивал он так, будто знал все обо мне, о нас. Нет, речь шла о Ларисе.

Я постарался объяснить, он пожал плечами, официально ни Коротков, ни его пассия не разыскиваются. А неофициально? Ориентировки разосланы.

Вот как. Я поежился. Получил телефоны отца Ларисы и некоего Льва Савельева, прежнего обожателя девушки, откуда-то выкопанного Женькой. Позвонил отцу Ларисы. Тот даже обрадовался. Нет, с дочерью давно не общается, она ж взрослая, самостоятельная, но он все равно следит за всеми ее делами.

— Она столько работает, да еще на такую компанию. И как быстро карьеру сделала, такая умница. Уже начальница отдела, кучей народа командует, да еще лабораторией какой-то.

Я спросил про Короткова, ему вообще говорит что-нибудь эта фамилия? Нет, вроде нет, хотя… да, она его тоже курирует.

— Когда вы последний раз с ней общались?

— Да в выходные, звонила, рассказывала, как у нее дела.

— В эти выходные? — Тут только я заподозрил неладное.

— Нет-нет, не в эти, в прошлые. Забыл, обещала, но вот не позвонила что-то. Может, еще звякнет.

— Сегодня понедельник, — пришлось напомнить ему. — Могу я поговорить с ее матерью?

— Нет-нет, она нехорошо себя чувствует, депрессия, надеюсь, врачи скоро поставят ее на ноги.

— Что же с ней такое, отчего она с вами успехам дочери не радуется?

Он долго мялся, но потом выложил — алкоголизм. Знаете, болезнь дурная, наследственная. А ведь лет семь назад, когда дочь в школу ходила, все нормально было, и вдруг…

Я отключил связь. Капитан, по-прежнему стоявший у окна, хмыкнул, не повернувшись. Зазвонил телефон, он стукнул трубкой по рычагам и вернулся к окну. Я позвонил Савельеву.

— Может, уйти, а то помешаю? — спросил капитан. Я пожал плечами. Капитан снова хмыкнул, но вышел.

Бывший Ларисы юлить не стал. Встречались полтора года, знакомы чуть больше двух. Вы не представляете, сказал он, насколько Лариса закрытая и даже закомплексованная девушка. Чуть что, сразу в штыки. Очень тяжело понять, что она собой представляет, особенно вначале. Потом вроде сблизились, но как-то не по настоящему, чего-то не хватало. Ей, не мне, уточнил он.

— Лариса очень стеснительная, а ее родители удивительно черствые и бездушные люди. Отец занят работой, мать вся в себе, она ведь бывшая модель, мисс нашего города, не помню какого года. Выскочила за бизнесмена, думала, по любви, хотя мне кажется, он рассчитывал на милое личико, она: на круглый капитал. Лара не раз слышала о себе как о нежеланном ребенке, запущенная беременность, так это называли родители, она сама рассказала. Ну и как не озлиться после такого? Вот и стала жить в своей нише, выбиралась на чуть-чуть и обратно. Со мной тоже так, я ее вытащить не смог.

— А он? — невольно вырвалось у меня. Молодой человек смолк на полуслове. Но продолжил, нашел силы.

Она нашла в нем что-то большее, чем в других. И он. Не знаю, может, так ей виделась любовь. Он запинался на каждом слове, но продолжал, упорно добираясь до конца фраз: «Пришла ко мне, сказала, что не может больше таиться, что между ней и Коротковым искра прошла, что она просит прощения за все, что было, и хочет, чтоб я отпустил ее и не думал плохого. Вы понимаете, как это больно? А с ним я видел ее, приходил под его окна и видел, сам не знаю, зачем, ведь меня не ждали, надежд никаких, да ни к чему надежды, я должен был. Приходил и смотрел».

— И что видели?

— Счастье, — коротко ответил Савельев. — Лара стала совсем иной, разом переменилась, будто… раньше она как… а тут будто в ней что-то загорелось. Вся — улыбка и радость. Я… я даже стихи ей написал, хотел отдать при возможности, но так и не решился.

— А он каким вам показался?

— Профессора я почти не знал. Да в таких ситуациях человека знать не обязательно, видно же, что между ними.

Запикала вторая линия. Я извинился, переключившись. Олег.

— Простите, что беспокою, но я вдруг вспомнил одну важную вещь. Это по поводу «карманов»…

— Простите, я сейчас не могу говорить…

— Конечно, конечно, и не надо. Лучше подъезжайте ко мне. Это может быть очень важным, очень. — И он торопливо повесил трубку, боясь, как бы я не передумал.

— Скажите, Лариса говорила, что собирается уехать? — спросил я бывшего Ларисы.

— Нет, в последнее время мы с ней мало общались. Я старался не тревожить их, а она, верно, не смела обеспокоить меня, ну вы понимаете. — Долгая пауза. — Но да, она говорила, что профессор хочет уехать из страны, но как и когда, не уточняла. Знаете, Лара говорила это так, будто утешала меня. И отчасти оказалась права, мне стало немного легче. Скажите, а она правда уехала?

Я закурил и не ответил.

Олег снова встретил меня на улице, сидел на лавочке. Завидев, помахал рукой, будто боялся, что не узнаю.

Поздоровались. Я ждал прежнего ритуала с чаем и вареньем, но нет, молодой человек не двинулся с места. Ему вчера звонили из компании, убедительно просили в ближайшее время не уезжать из города. Они в ближайшее время огласят какое-то предложение. Олег решил, что наш вчерашний разговор был записан, после чего и последовал звонок. Поэтому он и звонил мне с улицы, и поговорить хотел здесь же. Я напомнил ему про СОРМ[1], объяснил, что это.

— Как же мне с вами связываться тогда? Мобильник — отключить? А то вдруг он… — хотелось пояснить: даже выключенный, он продолжает работать, указывая на местонахождение владельца, но прослушивать, нет, будет нельзя. Ограничился второй частью фразы. Олег немного успокоился.

— Да, — спохватился тут же, усаживая меня на лавку, — я про «карманы» хотел рассказать. Понимаете, их ведь для себя собираются использовать люди нашего спонсора. — Я ему сам это рассказывал, но Олег успел забыть. — Все подготовительные этапы уже пройдены, ну начерно, конечно. Но что там — осталось дочистить данные, поставить ряд проверочных опытов, накопить положительную статистику. На все про все уйдет месяца четыре, полгода от силы, и можно ставить производство «карманов» на поток.

— А сейчас сколько ваша лаборатория их может делать?

— Два-три в день. Даже на нашем генераторе, вот только после взрыва лучше не рисковать, хватит и одного. Каждый — на двух человек или на какое-то оборудование весом в полтораста килограммов максимум, тут ведь надо учитывать все вплоть до грамма, плюс-минус дают дни, а то и недели разницы, в зависимости от срока отправки. Они мне звонили и, кажется, даже угрожали. И ладно бы я один, но у меня девушка есть, понимаете. Я за нее переживаю, у нас отношения довольно сложные.

Он начал рассказывать в подробностях об их отношениях, я понял, все эти «карманы» всего лишь предисловие. Его «девушка», (лучше закавычить для верности) работает в пип-шоу, куда он иногда наведывается. Она же помогает людям расслабиться, для верности, ручками. Он — один из ее постоянных клиентов. Она его привечает, но дальше привечания дело пока не дошло, хотя он ходит к ней регулярно, уже три месяца. Всякий раз платит как положено. Если есть время, они общаются.

Слушать это было невыносимо, но почему-то я изредка поддакивал. Олег не просил поддержки, просто выплескивал это из себя. Наверное, потом ему будет легче. Снимет стресс, успокоится, принарядившись, поедет к той, которую считает своей.

Немного распогодилось, заморосивший утром дождь давно перестал, лужи подсохли. Надо будет позвонить в гостиницу, пообщаться с Андреем Семеновичем. Выйти на отдел, где работала Лариса. Я перебирал в уме вопросы, которые задам тому или иному человеку, удивляясь, не понимая — что я делаю. Зачем? Я не ищу Короткова или Ларису. Пытаюсь понять другое — что они обрели?

Придя домой, позвонил в тюменскую гостиницу, выискал горничную, обслуживавшую их номера, официантку, приносившую им обед и ужин, портье. Собеседники в основном отмалчивались, но молчание было понятней слов.

Потом пошли родичи Короткова и Ларисы, друзья-подруги, родичи друзей и друзья родичей. Я запутался в них. Сам не понимая, зачем спрашиваю.

Утром позвонила Женька, дрожащим голосом сообщила — найден автомобиль Короткова, в сотне километров от города, и она сейчас едет ко мне.

— А его самого нашли? — спросил я, как только открыл дверь.

— Нет.

— А ее?

— Не сказали. Наверное, тоже нет. У машины новый владелец, он клянется, что купил авто у Стаса на той неделе.

— А что думает полиция?

— Не знаю. Влад рассказал все вроде честно, но надо еще самой все разузнать. — Я не понимаю, он что же… что с ним? Хоть ты скажи, — попытался снова обнять, не далась. — Нет, ты скажи, что ты нашел? Ведь что-то искал все эти дни?

Она потащила меня в комнату. Сколько лет здесь не была, — с тех пор, как звонила и, рассказывая, в чем будет, в чем нет, заставляла трепетать в предвкушении.

Я и сейчас вспоминал только первые ее визиты. Не супружество, его будто и не было. Для беспамятства этого ей стоило войти, увлечь меня за собой. Посадить на диван, взяв за руки, и вглядываться в глаза.

Наконец, обнял и поцеловал. Женька вздрогнула, но не отстранилась. Или так она побуждала меня к словам, застрявшим между сердцем и горлом?

Я молчал. Мнилось странное — Коротков с Ларисой не выезжали из города, засели где-то в частном секторе, изображая отца с дочерью перед хозяевами. Нет, Лариса бы не рискнула. Поговорив с десятком друзей-родичей, я понял: она — организатор, Коротков воплощал ее идеи и снабжал финансами. Хороший организатор: все следы терялись, начиная с субботы, как в черной дыре…

Я медленно поднялся, вызвонил секретаря.

— Мне говорили, у вас ставились эксперименты с утяжелениями для подопытных. Сколько их осталось? А было? — Краем глаза увидел, как Женька пружиной вскочила с дивана. — И сколько нашли? И когда? И никого? А система слежения… а, ну да. — Я долго слушал его ставшие сбивчивыми ответы. Наконец, установилась тишина.

— Вы полагаете… — наконец, промямлил секретарь, теряя голос, — но это… бессмысленно…

— Дайте телефон вашего спонсора, Владислава. Вы знаете, какого… Тогда пусть позвонит сам. — Я уронил телефон, будто он весил два пуда. Женя смотрела на меня не отрываясь. Руки прижаты к горлу, лицо — белее снега. Нет, снег в городе даже выпадает серым, постоянный смог, темень зимы, неработающие фонари, грязь, разбитые дороги, раздрызганные колеи, ведущие в никуда по свежевыпавшему блеклому холсту, измазанному жирными коричневыми штрихами.

Звонок. Я попал в кнопку с третьего раза.

— Владислав? — сухое «да» человека без возраста. — Это Иволгин, да, вы знаете. У меня есть достаточно точная информация по Станиславу Короткову. И Ларисе Медынич, ведь вам и она нужна.

За несколько минут разговора секретарь, этот ничем не примечательный, ни для кого ничего не значащий человек, в деталях рассказал о том, чего так и не сказали Олег и Андрей Семенович.

Существует три режима работы генератора, для создания малых, средних и больших объемов инфляционных «карманов», секретарь называл их «пустотами». От сорока до двухсот пятидесяти кубометров внутреннего пространства.

И хотя для каждого существует один массовый предел, после которого время в «кармане» начинает замедляться, но чем больше объем создаваемой пустоты, тем слабее возрастает разница. После взрыва системы охлаждения настройки слетели, компьютер, управляющий генератором, перезапустился в безопасном режиме, так что узнать, какой объем был на нем создан, невозможно. Секретарь предположил, что Коротков сознательно отключил предохранители, чтобы вывести их из строя. И еще: он использовал не только все утяжеления, общей массой почти в двести кило, но и взял с собой двухпудовый сейф с техническими паспортами изделий. Все это в первые дни играло на версию побега.

Коротков бежал, но дальше Канады. Насколько далеко — с ходу секретарь высчитать не мог. Зачем так далеко? — Да, он взял золото и драгоценности, но и наличные тоже. Или настолько не хотел видеть ни жену, ни близких, ни далеких, ни компанию, ни ассистентов? Не вспомнил о брате… Лариса… Для нее нет ни отца, ни матери?

— Я вас слушаю, — раздраженный голос молодого человека. Владислав стал обретать черты. Первый его вопрос я пропустил.

— У меня все основания утверждать, что Коротков прибыл с Ларисой в лабораторию, запустил генераторы, отправившись как минимум на пятьдесят лет вперед. Для бегства у него были сбережения в золоте и драгоценностях. Лариса также перевела часть средств в украшения и…

— На анонимные номерные счета в «Креди-Свисс». Все его и свои средства, общей суммой… — Владислав остановился. Помолчав, спросил: — Вы полагаете, франки столько просуществуют?

Я не знал, что ответить, ведь о счетах в Швейцарии узнал только что.

— Да, — наконец, коротко бросил в микрофон. Наверное, только счета и просуществуют. Все остальное канет в лету, в небытие. И снова — молчание, неприятное, затяжное. Затем снова сухое, обезличенное «да». И связь оборвалась. Я обернулся к Жене. С трудом сглотнув ком в горле, она осела на стуле.

— Я готова была принять его даже после всего. Я просила, я…

— Через пять лет суд признает его умершим, — не знаю, почему я это сказал, но не в утешение. — Останься.

— Ты будешь со мной? — Я кивнул.

— Только не уходи.

— Не уйду.

Она осталась. Мы какое-то время молча решали, можно ли нам возвратиться в прошлое. Поздним вечером устроили, если не попытку, так вылазку на забытую территорию.

Странный сон снился: мы возвращались откуда-то издалека. На вокзале Женька стала менять дагестанские рубли на обычные, возмущалась курсом, я торопил: опоздаем на автобус, найдем после, по дороге навалом обменников. Приехали почему-то в лабораторию. Разрушающиеся стены, плесень и запустение. Женька сказала, будем ждать возвращения Стаса.

Я вздрогнул и открыл глаза. Жени нет, ушла, оставив записку на ноутбуке: «Пошла собирать вещи, обязательно позвони».

Я закрыл компьютер и стал одеваться. Вышел на улицу: машина Жени стояла у подъезда, хозяйка сидела внутри.

Я сел. Помолчали. Наконец я подобрал нужные слова:

— Я не уйду. — Она как ребенок, ткнулась в подмышку, беззвучно, безнадежно. Слова долго не шли. Женя вцепилась в рубашку, пытаясь выплакаться, но не получалось.

— Я не хотела… его. Только ее.

— Я это понял.

— Понимаешь хотела остаться с ним. Я ведь не убивала, я только хотела их разлучить, навсегда, чтоб ушла и… и чтоб он остался со мной.

— Понимаю.

— Потому и пробралась… пришла к ним. Он написал мне записку, ты ее прочел, — я покачал головой, — неважно. Написал, что не может без нее, не хочет быть со мной, что уходит, совсем уходит. Я пришла, мы пытались говорить, не получилось. Лариса — она, как ребенок… у нее такие глаза… я, понимаешь, я… Проход как раз открылся, я втолкнула ее внутрь и нажала на рычаг. Я думала, так закрою, а мешки высыпались. Утяжеления эти. И только потом захлопнулось… Он не успел.

— Я понимаю. — Ее руки сжались сильнее, ткань под ними начала рваться.

— Я ждала, что он будет кричать, ругаться, что он… а он приказал уйти. Весь белый, чужой. Приказал, а я не смела возразить, я не узнавала его больше. Смотрела и не видела. Чужой, совсем чужой. Испугалась, вышла. Я еще долго ждала, думала, не решится. До последнего думала, до вчера, пока не узнала о машине, пока ты не сказал, я все надеялась, я ждала. Ведь куда же ему еще, куда, как…

— Я тебя понял. — Ткань треснула, Женя отпустила рубашку.

— А он ушел. Как, куда, не знаю. Не звонил, ничего, только… ведь он в тот же вечер ушел?

— Той ночью.

— А система охлаждения?

— Не знаю. Наверное, уже позже, — если хватило запасенной энергии, если аппарат не выдал системный сбой во время охлопывания, если… Коротков лучше других знает десяток этих «если», а я лишь строю догадки, основанные на незнании других. — Мы можем надеяться, что все получилось. Что он все рассчитал правильно и теперь окажется в ее времени или где-то поблизости, в годе, в полугоде, может, в месяце от нее.

— Должны надеяться, — поправила она и замолчала. Заговорила, когда тишина начала звенеть в ушах: — Прости, что ничего не сказала сразу. Я… я боялась, что ты откажешься. И мне не повезло… сторож отравился. Влад звонил, сообщал, что его из комы вывести не могут. Поэтому я начала крутить, мне хотелось, чтоб ты… помог, рядом был, чтоб защитил, если что. Ведь мы встретились недавно, ты, ведь по-прежнему, ведь так…

— Я не откажусь, — я ватными руками обнял ее. Женька, наконец, всхлипнула.

— Я подлая, низкая и подлая. Но ведь зачем-то я нужна тебе. Скажи, ты…

— Я не уйду.

Она вздохнула. Отвернулась. В зеркало я видел, как она плачет. Наверное, стало легче. Нам обоим.

Тело Короткова обнаружилось в заброшенной лаборатории через три года после ее закрытия.

Об авторе

Кому из нас не хотелось порой отстраниться, прыгнуть во временную дыру, перевести дух и вынырнуть обратно в более, может быть, спокойном, не таящем угроз будущем? Кому аббревиатура НИИ не кажется символом отсталого прошлого? Один из героев повести Кирилла Берендеева «Не уходи», талантливый ученый, практически возродивший рухнувший было научно-исследовательский институт, рассчитал и экспериментально создал подобную возможность.

Однако, как следует из законов научного детектива, попал в собственную ловушку. От лаборатории остались лишь тлеющие руины, а единственный свидетель, сторож, вдруг насмерть отравился семгой, что до недавнего времени в избытке поставляли нам норвежцы.

Впрочем, иронический тон здесь уместен только применительно к изящному сюжетному ходу, каким автор вывел из действия свидетеля. Все вполне серьезно: уволившемуся из органов правопорядка оперативнику только придется, вновь принявшись за знакомую работу, распутать сложную ситуацию, предшествовавшую пожару с исчезновением профессора и его молодой возлюбленной. Оперативник вовсе не супергерой, хоть ему и говорят, как принято в популярных боевиках: «Ты был хорошим ментом». Да и нанимает его бывшая жена, перебежавшая, «словно боялась опоздать», к ученому, вдруг ставшему обладателем солидных грантов. Таинственная разработка позволяет скрыться во времени — для оставшихся в лаборатории и для всех за ее пределами жизнь течет в обычном ритме, а внутри «инфляционного кармана», фактически — вакуума с электромагнитными полями — в несколько раз быстрее. Возможность проникнуть в реальность на 50 лет вперед, оставаясь физически неизменным, привлекательна для сильных мира сего — соблазняет возможностью избежать ответственности, отсюда и гранты. В повествовании — никакой стрельбы, погонь и кровавых расправ, только точный психологизм и современный, острый, сдержанно-эмоциональный литературный стиль. Головокружительный, с неожиданным финалом сюжет сконструирован автором настолько гармонично, что позволяет, и даже, требует задуматься о главном в человеческих взаимоотношениях. Эти невольные, сопутствующие мысли, от которых порой словно прозреваешь, и что это, если не научный эффект?..

Сергей ШУЛАКОВ