В 1964 г. я наконец решил прочитать давно приобретенный на книжном развале у здания бывшей петербургской Городской думы том произведений М.С.Шагинян[8]. В нем содержался, в частности, роман «Семья Ульяновых», о запрете первого издания которого в тридцатые годы я слышал еще будучи студентом Ленинградского финансово-экономического института.

Прочитанное поразило меня. До этого, как и подавляющее большинство советских людей, я был убежден: все сказанное в официальной краткой биографии В.И. — истина в последней инстанции. А здесь на меня обрушилась лавина ранее неизвестной информации. Соответственно возникли и вопросы. И я начал пытаться получить на них ответы из всех доступных источников. Прежде всего познакомился с тем, что написали о происхождении В.И. его близкие — Н.К. Крупская и двоюродный брат Н.И. Веретенников. О том, что у вождя было 33 двоюродных брата и сестры, я не догадывался, хотя слышал, правда, мельком об Ардашевых. Однако это моих сомнений не разрешило. Из прочитанного стало ясно одно: близкие В.И. и те, кто в своих исследованиях касались его родителей, старались аккуратно обходить вопросы генеалогии. В итоге больше всего сведений по этой теме оказалось в романе М.С. Шагинян.

«Отец Владимира Ильича, Илья Николаевич Ульянов, был родом из бедных мещан города Астрахани»[9], — скромно писала в вышедших в свет в 1926 г. «Воспоминаниях об Ильиче» А.И. Ульянова-Елизарова, хотя в детстве ездила в гости к бабушке Анне Алексеевне в Астрахань и наверняка знала о калмыцком происхождении своего отца. Знала наверняка и генеалогию матери, МАУльяновой.

Через пять лет, в 1931 г., А.И. Ульянова-Елизарова решила кое-что дополнить и уточнить: «Отец Илья Николаевич происходит из мещан г. Астрахани. По некоторым, не вполне проверенным данным, дед Владимира Ильича был портным.

По национальности Илья Николаевич был русским, но некоторая примесь монгольской крови несомненно имелась, на что указывали несколько выдающиеся скулы, разрез глаз и черты лица. В Астрахани, как известно, значительную часть населения составляли издавна татары (не намек ли это на татарское происхождение? — М.Ш.)

Мать Владимира Ильича, Мария Александровна, была дочерью врача, передового, по своему времени, идейного человека, не умевшего прислушиваться и сколачивать деньгу и потому не сделавшего себе карьеры»[10].

Итак, Илья Николаевич, по национальности — русский, а Мария Александровна — дочь врача. Дочь врача — это бесспорно. Но кем же был по национальности врач Бланк? А.И. Ульянова-Елизарова хорошо об этом была осведомлена, но молчала не по своей воле. В 1932 г. она просила И.В. Сталина разрешить ей опубликовать эти сведения, но получила категорический отказ.

Примерно в том же духе пишет о родителях и М.И. Ульянова. В отличие от Анны Ильиничны она вообще не называет национальность Ильи Николаевича: «Он происходил из бедной мещанской семьи. Дед его был крестьянином, а отец жил в городе и служил в каком-то торговом предприятии (по профессии он был портным)»[11]. А в очерке о Марии Александровне указывает лишь, что ее отец, А.Д.Бланк, происходил из мещан[12].

Столь же скупа на подробности и Крупская: «Отец Владимира Ильича, Илья Николаевич, был простого звания из астраханских мещан»[13]. И здесь недомолвка. Да, Илья Николаевич происходил из семьи мещан. Но ко времени рождения сына Владимира он был инспектором народных училищ и имел чин коллежского советника, приравнивающийся к воинскому званию полковника, и, следовательно, был личным дворянином. А в конце жизни Илья Николаевич — директор народных училищ и действительный статский советник, т. е. фактически генерал-майор, кавалер многих орденов, что давало право на потомственное дворянство.

Что же касается А.Д. Бланка, то Н.К. Крупская очень уклончиво говорит о его происхождении.

Тщательно изучив все написанное в нашей лениниане начиная с двадцатых годов о А.Д. Бланке, я пришел к выводу: его национальность скрывается не случайно. Обратил внимание и на то, что М.С. Шагинян во второй редакции романа «Семья Ульяновых» (опубликованной в переработанном и расширенном виде в 1957 г. в журнале «Нева», а в 1959 г. в уже упоминавшейся книге) опустила упоминание о национальности А.Д. Бланка. Хотя в первой редакции он был назван малороссом. Это свидетельствовало о том, что у нее появились сомнения в достоверности данного факта. И я решил докопаться до истины. Послал запросы в ИМЯ при ЦК КПСС, Центральный музей В.И. Ленина в Москве, в ленинградские архивы, а также написал М.С. Шагинян. Ответ из ИМЯ при ЦК КПСС свидетельствовал: по данному вопросу сотрудникам института ничего не известно. Лектор Центрального музея В.И. Ленина Е. Никитина ответила, что А.Д. Бланк «по национальности — обрусевший немец». Впрочем, логичнее было бы назвать его «обукраинившийся немец».

Прочитав письмо Е. Никитиной, мне оставалось только улыбнуться. К этому времени я уже знал ответ на свой вопрос.

Первой же мне ответила М.С. Шагинян: «К сожалению, пока не могу написать ничего утвердительного о родословной отца Марии Александровны. В воспоминаниях ее сестры Анны и ее дочери Анны Ильиничны сказано только одно: А.Д. Бланк был «малоросс». Ни о каких родственниках со стороны Александра Дмитриевича нигде в воспоминаниях я ничего не нашла. Есть сведения, что в Ленинграде ведутся розыски»[14].

В ответ писательницы вкралась определенная неточность. Ни в одной из работ о семье Ульяновых, опубликованных к тому времени, А.И. Ульянова-Елизарова не говорила, что А.Д. Бланк по национальности был «малоросс». Об этом писала А.А. Веретенникова, сестра Марии Александровны, воспоминаниями которой пользовалась М.С. Шагинян в работе над романом[15].

Вскоре после получения письма М.С. Шагинян я оформил допуск в читальный зал Центрального государственного исторического архива (ЦГИА) СССР в Ленинграде, ныне Российский государственный исторический архив (РГИА), и заказал первые дела. Среди них было и дело № 59 из фонда 1297, опись 10.

3 февраля 1965 г. молодая обаятельная сотрудница читального зала Сима (ныне С.И. Варехова заведует читальным залом РГИА) выдала мне документы. И как только я прочитал дело № 59, бросил взгляд на часы. Было 13 часов 15 минут, мне это запомнилось на всю жизнь. С первой минуты ознакомления с первым в моей жизни архивным делом я понял, что сделал открытие. Как новичок в архивном поиске, я не знал тогда, что наличие фамилий исследователей в листе использования архивного дела означает, что они знакомились с ним раньше меня. Не знал ничего о нештатном сотруднике Музея истории Ленинграда А.Г. Петрове, чья фамилия стояла в этом листе. И, конечно, не предполагал, что он уже сообщил о своей находке М.С. Шагинян и та приехала по этому поводу в Ленинград. Тем более не мог предполагать, что в скором времени все перечисленные в этом списке лица, включая и меня, будут изображаться чуть ли не преступниками.

А пока я вновь и вновь перечитывал материалы дела, имевшего название: «По прошению студентов Житомирского поветового училища Дмитрия и Александра Бланков об определении их в Медико-хирургическую академию. Начато 24 июля 1820 г. Кончено 31 июля 1820 г.».

Первый лист представлял собой обычное прошение министру духовных дел и народного просвещения князю А.Н. Голицыну двух юношей, желавших поступить в Медикохирургическую академию. Но зато второй содержал взрывоопасный для тогдашних властей материал.

«Воспитанники Житомирского поветового училища Дмитрий и Александр Бланки подали Вашему Сиятельству прошение…

…Из просьбы Бланков, равно и из приложенных аттестатов, выданных им от Житомирского поветового училища, и свидетельства, данного им от священника здешней церкви преподобного Самсония Федора Барсова, о крещении их, не видно, из какого они состояния происходят»[16].

И в виде вставки после имен просителей вписаны два слова: «из евреев».

Ключ к разгадке происхождения А.Д.Бланка был найден. Теперь оставалось найти само свидетельство о крещении. Иду на Псковскую, 18, где находится Государственный исторический архив Ленинградской области (ГИАЛО), ныне Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб). Небольшая задержка с выдачей дела (потом выяснилось, что с него делали фотокопию для М.С. Шагинян), и наконец в руках у меня метрическая книга Сампсониевского собора за 1820 г. Нахожу интересующее меня дело под названием: «О присоединении к нашей церкви Житомирского поветового училища студентов Дмитрия и Александра Бланковых из еврейского закона». В деле прошение на имя митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского, архимандрита Святотроицкой Александро-Невской лавры Михаила. В прошении, в частности, говорится:

«Поселясь ныне на жительство в С.-Петербурге и имея всегдашнее обращение с христианами, греко-российскую религию исповедующими, мы желаем принять оную. А по сему, Ваше Высокопреосвященство, покорнейше просим о просвящении нас святым крещением учинить Сампсониевской Церкви Священнику Федору Борисову предписание… К сему прошению Абель Бланк руку приложил. К. сему прошению Израиль Бланк руку приложил»[17].

10 июля 1820 г. братья Бланки приняли православие. «Причем восприемниками были первого, т. е. Абеля, в крещении названного Дмитрием, действительный статский советник сенатор Дмитрий Осипович Баранов и действительного статского советника Г. Шварца жена Елизавета Осиповна, второго, иначе названного Александром, действительный статский советник граф Александр Иванович Апраксин и означенного Баранова жена Варвара Александровна»[18].

По прочтении этого документа может возникнуть вопрос, почему братьям Бланкам необходимо было принимать православие, если 19 декабря 1804 г. Александр I утвердил Положение «О устройстве евреев», согласно которому разрешалось всех еврейских детей принимать и обучать «без всякого различия от других детей во всех российских народных училищах, гимназиях и университетах», производить их «в университетские степени наравне с прочими российскими подданными»[19].

Но не следует забывать, что это не давало евреям права на проживание в столице. Еще в 1791 г., после второго раздела Польши, из вошедших в состав Российской империи земель Белоруссии и Правобережной Украины, где жило много евреев, были созданы новые административные единицы. Екатерина II своими именными указами ограничила право «гражданства и мещанства» для евреев этими областями, добавив к ним Екатеринославское наместничество и область Таврическую[20]. В остальных губерниях России, согласно этим указам, евреи проживать не имели права. Таким образом была введена печально знаменитая черта оседлости, существовавшая в России до февральской революции 1917 г. Упомянутое же положение 1804 г. при Николае I было фактически отменено.

Братья Бланки, как мы знаем теперь, учились в Житомире в поветовом (уездном) училище, то есть в русской школе. И это выделяло их из среды еврейских сверстников. К этому, очевидно, стремился их отец Мойша Ицкович Бланк, который хотел видеть своих детей образованными людьми. До этого М.И. Бланк наверняка отдавал детей в общественную еврейскую школу— хедер. Школу, в которой еврейские дети обучались начиная с трех лет, оставляя ее при вступлении в брак. По требованиям еврейской религии, обучение детей было обязательным для каждого еврея, независимо от его материального положения. Несоблюдение этого правила считалось нарушением религиозных норм — отступничеством, вольнодумством. Правда, обучение считалось обязательным только для мальчиков. Поэтому-то среди евреев-мужчин не было практически ни одного, кто бы не умел читать. В то же время женщины, для которых учение было необязательным, обычно умели только читать молитвы на иврите и идиш. Если к тому же девушка умела писать и знала арифметику, то считалась образованной.

Переход братьев Бланков из иудаизма в православие прошел безболезненно. По тогдашним законам, чтобы приехать в Петербург и поступить в Медико-хирургическую академию, они должны были получить специальное разрешение от местной общины, ответственной перед властями за своих членов. Однако они не стали брать увольнительную от житомирского мещанского общества, к которому принадлежали[21]. Вскоре после поступления братьев в академию, 13 августа 1820 г., Сенат принимает указ «О исключении евреев, принявших христианскую веру, из еврейских обществ и из тех окладов, в коих они до принятия христианской веры состояли[22]. Но еще до издания этого указа братья Бланки, приложившие к своему заявлению свидетельство о крещении, были приняты в число воспитанников Медико-хирургической академии[23].

Шаг Бланков по принятию православия оказался предусмотрительным. Когда к власти пришел Николай I, отрицательно относившийся к евреям, то врачей, принадлежащих к иудейскому вероисповеданию, стали вновь притеснять. Так, например, когда в 1836 г. врач И. Бертензон обратился в Министерство внутренних дел, в чьем ведении находился Медицинский департамент, с просьбой помочь ему получить место врача, то Николай I лично распорядился использовать его «не иначе, как в одних западных губерниях»[24]. Это полностью соответствовало «Положению о евреях», утвержденному Николаем 14 апреля 1835 г.[25]. Более того, в 1844 г. Николай I требовал преградить евреям пути поступления на службу в гражданские ведомства до тех пор, пока они не примут христианство, а тех, кто находился на военной службе, не производить в чины, дающие права высшего состояния. Это вынудило министра государственных имуществ, графа П.Д. Киселева, не разделявшего подобных взглядов, секретно обязать министра просвещения не выдавать евреям дипломов, с тем чтобы открыто не отменять законы, дававшие евреям право на службу[26].

А.И. Ульянова-Елизарова высказывала предположение, что братья Бланки имели в Петербурге какого-то старшего родственника (скорее всего, дядю) Дмитрия Бланка, принявшего раньше их православие и имевшего хорошие связи в Петербурге. Это предположение она делала на основании метрического свидетельства своей тети Е.А. Бланк, где среди восприемниц значится дочь иностранного купца Дмитрия Бланка — Любовь Бланк[27].

Однако изучение «Указателя жилищ и зданий в Петербурге, или Адресной книги с планом на 1823 год», составленного в 1822 г. С. Адлером, показало, что среди жителей Петербурга иностранный купец Дмитрий Бланк не значился. В «Книге адресов на 1837 год» К. Нистрема фамилия иностранного (впрочем, как и российского) купца Дмитрия Бланка также не упоминается. Нет ее и в известном справочнике «Петербургский некрополь». Попытки обнаружить какие-либо сведения о купце Дмитрии Бланке в фондах ЦГИА СПб также окончились безрезультатно. И я пришел к ошибочному выводу, что Любовь Бланк является дочерью Д.Д. Бланка от первого брака в Житомире. Окончив Медико-хирургическую академию, он забрал дочь в Петербург, где крестил ее в православную веру.

Подобная версия не была лишена основания. Дело в том, что в то время еврейские дети имели право вступать в брак в возрасте 14–15 лет, будучи физически и нравственно неразвитыми, неспособными содержать семью. В связи с этим они находились на полном содержании родителей, что порождало семейные неурядицы и часто приводило к разводам, особенно когда у молодых супругов появлялись дети, также оказавшиеся на иждивении бабушек и дедушек.

Большому количеству разводов способствовало также то, что среди евреев процедура разводов была упрощена. Супруги, решившись развестись, должны были лично явиться к раввину и сказать ему о желании расторгнуть брак. При этом они обязаны были ответить на вопросы раввина о причинах расторжения брака и заполнить разводной лист по определенной форме. Этот лист подписывал не только муж, подающий на развод, но и свидетели. В их присутствии муж со словами «ты от меня уходишь и можешь поступить в супружество с кем пожелаешь» передавал своей жене разводной лист. С этого момента супруги считались разведенными. Если впоследствии они решали вновь заключить супружеские отношения, то обязаны были вступить в повторный брак с соблюдением всех необходимых при этом формальностей[28].

Таким образом, были основания предположить, что ДД. Бланк мог жениться первый раз до приезда в Петербург. После окончания Медико-хирургической академии он был переведен из податного в купеческое сословие, так что его дочь могла называться дочерью купца. Пусть это не покажется читателю странным, что я учитывал и тот факт, что в ноябре 1816 г. М.И.Бланк обратился в Волынский главный суд с просьбой заключить под стражу его старшего сына Абеля (в крещении Дмитрия Дмитриевича), нанесшего ему побои и словесные оскорбления[29]. Избиения и словесные оскорбления могли произойти, учитывая характер М.И. Бланка, из-за его вмешательства в семейную жизнь сына. М.И. Бланк, по моему мнению, вполне мог довести сына до развода, если ему по каким-либо причинам не нравилась невестка.

Любовь Бланк могла быть и дочерью ДД. Бланка от второго брака (он женился в Петербурге на Александре Гавриловне Ивановой). Правда, тогда, на момент рождения племянницы Екатерины Бланк, ее крестной матери Любови Бланк было не более десяти лет. Но возраст крестной матери не является помехой. Главное, чтобы она была тверда в вере и могла наставлять в ней свою крестницу. После смерти А.Г. Бланк (Ивановой), пережившей мужа почти на 20 лет, у нее наследников не оказалось. Но это можно объяснить тем, что Л.Д. Бланк (если она была ее дочерью) умерла раньше матери.

Однако все эти версии в результате дальнейших поисков отпали. В «Волынских губернских ведомостях» я обнаружил упоминание о дочери житомирского мещанина Дмитрия Бланка — Любови Тридрих[30]. Стало ясно, что именно она, сестра Дмитрия и Александра, вслед за ними приняв православие, стала крестной матерью Екатерины Бланк, находясь в момент ее рождения в Петербурге в гостях у братьев. Почему при этом М.И. Бланк (в крещении Дмитрий) назван не русским, а иностранным купцом, выяснить не удалось.

Второй восприемницей Екатерины Бланк была Каролина Карловна Эстедт. В семье А.Д. Бланка восприемниками его детей довольно часто были люди, исповедующие лютеранство: Владимир Иванович Биуберг, Карл Иванович Гроссшопф, Екатерина Ивановна Гроссшопф. Это допускалось православной церковью.

А.И. Ульянова-Елизарова в свое время не могла найти ответа на вопрос, почему в судьбе братьев Бланков приняли участие «такие родовитые и чиновные люди», как указанные в числе восприемников сенатор Д.О. Баранов и граф А.И. Апраксин[31]. Этот вопрос возник и передо мной. В феврале 1965 г. я обратился в Музей истории религии и атеизма в Ленинграде к старшему научному сотруднику, бывшему протоиерею и профессору Ленинградской духовной академии А.А. Осипову. Он объяснил, что в 1820 г. переход из иудаизма в православие или другую христианскую конфессию был большой редкостью, а поэтому представители высшей знати России считали для себя почетной обязанностью быть крестными родителями. Крестники становились как бы членами семьи своих восприемников, так как, переходя из иудаизма в православие, отказывались от родителей и официально считались сиротами. Именно на «сиротство» братьев Бланк ссылается князь А.Н. Голицын, рекомендуя конференции Медико-хирургической академии принять их «в число казенных академических воспитанников», несмотря на то, что в латинском языке их знания оказались не весьма успешными[32].

Что же нам известно о людях, ставших восприемниками братьев Бланк?

Начнем с крестного отца Абеля (Дмитрия) Бланка сенатора Д.О. Баранова (8 марта 1773 — 23 августа 1834). Известный дворянский род Барановых ведет начало от татарского мурзы Ждана (в крещении Даниила) по прозвищу Баран. Он выехал из Крымской орды в Россию во времена великого князя Василия II Васильевича Темного и служил при нем «на коне, при сабле и луках со стрелами и пожалован при дворе комнатным и дан ему ключ»[33] (все эти знаки вошли в герб русской ветви Барановых). Верно служили русским царям и другие представители этого рода. Дмитрий Осипович (Иосифович) Баранов был записан сержантом лейб-гвардии Преображенского полка 11 лет от роду, а спустя 14 лет, 8 сентября 1798 г., он вышел в отставку в чине штабс-капитана. В 1801 г. стал служить в Сенате, а в 1817 г. стал сенатором. В образованном 9 ноября 1802 г. Еврейском комитете он стал правителем дел и составил неблагоприятный для евреев проект нового законодательства. Но М.М. Сперанский, которому Баранов передал свои предложения, не дал им хода. В связи с разразившимся в 1822 г. в Белоруссии голодом сенатор Баранов был послан туда для выяснения причин его возникновения. Вернувшись, он заявил, что виновниками голода являются евреи, проживающие в селах и деревнях. Поэтому для недопущения нового голода Баранов предложил всех белорусских евреев насильственно переселить в Новороссию. Несмотря на протесты МИНИстра внутренних дел В.П. Кочубея, Александр I указом 11 апреля 1823 г. обязал начать переселение евреев из сельской местности в города и местечки, где они могут заниматься торговлей и промыслом. А 1 мая того же года в связи с докладом Баранова был учрежден особый комитет для выработки нового законодательства о евреях[34].

Современному читателю может показаться странным, что человек, чья служебная деятельность отличалась антисемитской направленностью, принял живое участие в судьбе провинциальных еврейских юношей. Но антисемитизм начала XIX в. имел в виду не национальную принадлежность как таковую, а религию — иудаизм. Поэтому Баранов, лично способствуя крещению евреев, действовал в соответствии со своими убеждениями.

Любопытно отметить, что декабристы считали возможным включить Д.О. Баранова, как человека, в чьей честности и порядочности они не сомневались (наряду с А.П. Ермоловым, Н.С. Мордвиновым, И.М. Муравьевым-Апостолом, Н.Н. Раевским, М.М. Сперанским и некоторыми другими), в состав предполагаемого Временного правительства[35]. Список этот стал известен Николаю I, и он отреагировал по-своему. Д.О. Баранов вместе с графом П.А. Толстым, князем И.В. Васильчиковым, М.М. Сперанским, бароном Г.А. Строгановым, графом Е.Ф. Комаровским, графом П.И. Кутайсовым, С.С. Кушниковым и сенатором Ф.И. Энгелем был включен в состав ревизионной комиссии суда, учреждавшей разряды переданных суду декабристов.

Во время заседания ревизионной комиссии в Петропавловской крепости, когда привлеченным к суду декабристам предлагалось подписать три вопросных пункта: 1) своей ли рукой подписаны показания, данные на следствии; 2) добровольно ли подписаны; 3) были ли даны очные ставки, Баранов совместно с А.Х. Бенкендорфом опрашивал членов Северного общества. При этом Баранов был очень вежлив, но не выпускал, судя по воспоминаниям И.Д. Якушкина, бумаг с показаниями из своих рук[36]. В то же время Бенкендорф, как вспоминает А.Е. Розен, давал понять, что ему несдобровать[37].

Как же оценивать Д.О. Баранова как личность? Думается, точнее многих характеризует его член следственной комиссии по делу декабристов сенатор П.Г. Дивов. Рассказывая в своем дневнике 20 октября 1833 г. об очередном общем собрании Сената, он пишет: «Председательствующий Баранов человек весьма сведущий в административной части, но гораздо менее по части юриспруденции; он не способен поддержать правое дело, если какие-либо личные соображения заставляют его уклониться от прямого пути. Он говорит хорошо, с апломбом, не горячась»[38].

У Баранова было два сильных увлечения: поэзия и шахматы. Первое свое стихотворение «Шарлотта при гробе Вертера» он опубликовал в четырнадцатилетнем возрасте, будучи воспитанником Вольного благородного пансиона при Московском университете, в журнале В.И. Туманского и И.Ф. Богдановича «Зеркало Света». С тех пор его стихи появляются в печати довольно часто, что дает ему возможность в 1833 г. быть избранным в члены Российской академии. Среди тех, кто поддержал избрание Баранова, был и А.С. Пушкин[39].

Вторым увлечением Баранова были шахматы. В его доме в 20-е годы XIX в. располагалось одно из первых шахматных собраний Петербурга, которое посещали преимущественно писатели, поэты, драматурги. Впрочем, собрания были открыты для всех любителей этой игры. (Собственный 4-этажный дом Баранова находился по адресу: Невский пр., д. 56; сейчас на этом месте здание, где размещаются Елисеевский магазин и Театр комедии им. Н.П. Акимова.)

Здесь бывали известные русские шахматисты того периода: мастер К.А. Яниш, служивший в это время в армии и имевший чин майора, писатель А.Д. Кольев, писатель и публицист Н.П. Брусилов. Несомненно, бывал и большой любитель шахмат, добрый знакомый Баранова А.С. Пушкин. Приходили поиграть в шахматы и многие члены Английского собрания в Петербурге, членом которого Баранов состоял с 1814 г.[40].

Роль Баранова в развитии шахмат была настолько велика, что именно ему был посвящен первый русский учебник «О шахматной игре», написанный мужем сестры Баранова, чиновником Сената И.А. Бутримовым. Именно в доме

Баранова совершенствовал свое мастерство внук его коллеги по сенату И.А. Соколова будущий первый чемпион России А.Д. Петров.

Наверняка частыми гостями дома Д.О. Баранова и участниками его шахматных вечеров были большие поклонники этой древней игры братья Бланки. Знакомство с шахматистами, занимавшими высокое положение в свете и государственном аппарате, могло способствовать приобретению ими клиентуры для врачебной практики. Не исключаю, что именно в доме Баранова А.Д.Бланк познакомился с братьями Г. и К. Гроссшопфами, с которыми впоследствии породнился.

Крестной матерью Абеля (Дмитрия) Бланка была жена действительного статского советника Елизавета Осиповна Шварцу, скорее всего, родная сестра Д.О. Баранова.

Восприемником Израиля Бланка, ставшего после крещения Александром Дмитриевичем (будущего деда В.И.), был действительный статский советник граф Александр Иванович Апраксин (7 декабря 1782 — 9 июля 1848), родной брат хорошего знакомого А.С. Пушкина, генерала П.И. Апраксина. Восприемницей— жена Д.О. Баранова Варвара Александровна (19 января 1791 — 24 июня 1850), родная сестра жены А.И. Апраксина Марии Александровны (1794–1872).

А.И. Апраксин происходил из знаменитого дворянского рода. Его прапрадед Андрей Матвеевич — родной брат первого русского генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Прабабушка Александра Михайловна— внучка фельдмаршала Б.П. Шереметева, бабушка — княжна Н.И. Одоевская, мать— графиня Мария Александровна Волькенштейн — племянница фельдмаршала графа П.А. Румянцева-Задунайского. Это по ближайшим женским предкам. А по мужской линии А.И. Апраксин ведет род от Солхомира, приехавшего в 1371 г. к великому князю Олегу Ивановичу Рязанскому из Большой орды. В Рязани Солхомир принял христианство и получил при крещении имя Иван. Иван (Солхомир) женился на родной сестре рязанского великого князя Олега Ивановича Анастасии Ивановне. Таким образом, потомки Анастасии Ивановны были и потомками Рюрика. Правнук Ивана (Солхомира) и Анастасии Ивановны получил прозвище Опракса. От него-то и пошли Опраксины, трансформировавшиеся в Апраксиных. Сыновья Опраксы, или Апраксы, перешли служить к великому князю московскому Ивану III. Дьяк Федор Апраксин поставил свою подпись в числе выборщиков на русский престол царя Михаила Романова. Прапрадед Апраксина Андрей Матвеевич был родным братом второй жены царя Федора III Алексеевича, Марфы Матвеевны, и обер-шенком Петра I и Екатерины I. В 1722 г. был возведен в графское достоинство[41].

А.И.Апраксин начал службу писарем Провиантской коллегии в унтер-офицерском чине 9 октября 1798 г. Сохранившийся формулярный список позволяет проследить его быстрое продвижение по служебной лестнице. Во время Отечественной войны 1812 г. Апраксин находился в действующей армии. В день Бородинского сражения являлся адъютантом М.И. Кутузова. Сражался под Малоярославцем в отряде генерала М.И. Платова. Принимал участие в крупнейших сражениях русской армии против войск Наполеона: при Вязьме, Дрездене, Кульме, Лейпциге. Участвовал во взятии Парижа. За боевые заслуги Апраксин был награжден высшими российскими и иностранными орденами. После окончания войны перед ним открылась перспектива блестящей военной карьеры. Уже в 1813 г., в возрасте 31 года, он стал полковником. Но 23 января 1818 г. в связи с болезнью Апраксин увольняется с военной службы. Ему был присвоен гражданский чин действительного статского советника, что приравнивалось к воинскому званию генерал-майора.

Апраксин вновь возвращается на службу 5 мая 1822 г. и на семь лет становится чиновником особых поручений Министерства финансов. Он занимал разные должности по гражданскому ведомству и, наконец, 21 апреля 1834 г. был пожалован в тайные советники и сенаторы[42]. Был женат на Марии Александровне Шемякиной[43], имел четырех сыновей и двух дочерей.

Интересы Апраксина были довольно широкими. Он являлся членом масонской ложи «Трех добродетелей» в Петербурге[44], в состав которой входил и великий князь Константин Павлович. С 1807 г. и до самой смерти был членом

Английского собрания, а в 1834 г. даже его старшиной[45]. Хорошо известно, что в стенах Английского собрания, членом которого, как уже говорилось, был и Д.О. Баранов, встречались представители высшего света, наиболее известные люди Петербурга. Достаточно назвать такие имена, как А.С. Пушкин, Н.И. Гнедич, В.А. Жуковский, врач Н.Ф. Арендт, братья графы Матвей и Михаил Юрьевичи Виельгорские (известные музыканты и большие любители шахмат), братья А.И. и Н.И. Тургеневы (кстати, А.И. Тургенев был директором Департамента иностранных вероисповеданий Министерства народного просвещения и занимался вопросами перехода евреев в православие), А.С. Тимирязев, будущий министр внутренних дел граф Л.А. Перовский, будущий адъютант великого князя Михаила Павловича и шталмейстер императорского двора И.Д. Чертков, впоследствии ставший крестным отцом Машеньки Бланк, и др.[46].

Таковы были люди, взявшие на себя ответственность за дальнейшую судьбу братьев Бланков.

После ознакомления с документами Медико-хирургической академии, в которых указывалось, что братья Бланки окончили Житомирское поветовое училище, я написал письмо в Государственный архив Житомирской области с просьбой сообщить, имеются ли в архиве какие-либо сведения о А.Д. Бланке. На момент отправки письма в Житомирский архив я еще не знал, что до принятия православия у него было имя Израиль. Не указывал я в письме и факта перехода в православие братьев Бланков. Не упоминал в письме и о Д.Д. Бланке.

Спустя некоторое время пришел ответ за подписью директора Д.В. Шмина. В нем говорилось, во-первых, что незадолго до моего письма в Житомирский архив поступил запрос из Музея истории Ленинграда. Но этот запрос касался двух братьев Бланков — Дмитрия и Александра.

Во-вторых, сообщалось, что работники архива при подготовке ответа на мой запрос выявили в фонде Волынского главного суда дело по обвинению староконстантиновского мещанина Мойши Ицковича Бланка в том, что он в 1809 г. якобы поджег город Староконстантинов. Сообщалось также, что суд признал М.И. Бланка невиновным.

В-третьих, в письме указывалось, что из упомянутого дела следует наличие у М.И. Бланка в 1809 г. сына Абеля, а в 1826 г. сына Дмитрия. А.Д. Бланк в письме Шмина не упоминался, и это наводило на мысль, что Александр и Дмитрий Бланк не родные, а двоюродные братья. Но эта версия практически сразу же исчезла. Появилась другая. Не было ли конфликта между А.Д. Бланком и его отцом, в результате которого между ними произошел разрыв? Причину конфликта можно было предположительно увидеть в том, что братья Бланк приняли православие. Тогда непонятно, почему М.И. Бланк не отрекался от сына Дмитрия?

Но вернусь к письму Д.В. Шмина. В конце его он спрашивал, имеют ли сообщенные им сведения отношение к интересующему меня вопросу и не могу ли я привести каких-либо дополнительных сведений для продолжения поисков[47].

К моменту получения письма я уже ознакомился с документами о крещении Бланков в Сампсониевском соборе Петербурга, а потому немедленно написал, что поиск ведется в правильном направлении. Практически сразу же, как только Д.В. Шмин получил мое письмо, между нами по его инициативе состоялся телефонный разговор. И как результат переговоров— письмо, отправленное в мой адрес 19 февраля 1965 г. с таким текстом:

«15 февраля с.г. Вам был направлен ответ за № 94 на Ваше письмо об А.Д. Бланке.

Ввиду допущенной нами ошибки, выразившейся в том, что ответ по столь важному вопросу мы отправили на Ваш домашний адрес, убедительно просим после ознакомления срочно возвратить нам наше письмо… Для продолжения дальнейших наших поисков Вам необходимо выслать в наш адрес официальное письмо учреждения, по поручению которого занимаетесь данным исследованием»[48].

Думаю, текст письма в комментариях не нуждается. Я вернул опасный документ в Житомирский архив и вскоре получил новый, за тем же номером и от того же числа. Только там уже не было упоминаний о М.И. Бланке и его сыне Абеле.

К сожалению, возврат мною письма не спас от наказания Д.В. Шмина и непосредственно выявившую документы о М.И.Бланке в Житомирском архиве Е.З. Шехтман — старшего научного сотрудника архива.

Решением Житомирского облисполкома они были освобождены от работы «за нарушение установленного порядка использования документальных материалов»[49]. Хотя вся их вина состояла в том, что они вовремя не догадались, какое отношение Мойша Ицкович Бланк имеет к деду В.И. — Александру Дмитриевичу Бланку. Е.З. Шехтман, ныне пенсионерка, случайно прочитав газету «Литератор» с моей статьей, прислала мне письмо, где подробно рассказывает об этом эпизоде. Правда, как она пишет, обоих «виноватых» быстро трудоустроили: ее — заведующей одной из городских детских библиотек, Шмина — заведующим библиотекой техникума механической обработки древесины[50].

Еще до увольнения, 22 февраля, 1965 г. Д.В. Шмин, выполняя служебные обязанности, сообщил в Житомирский обком Компартии Украины и Архивное управление при СМ УССР о том, что в Житомирском архиве обнаружены материалы, касающиеся прадеда В.И. М.И. Бланка[51]. Житомирский обком поставил в известность Ленинградский обком о том, что Музей истории Ленинграда и М.Г. Штейн проявляют нездоровый интерес к документам, касающимся еврейских предков В.И., и попросил принять меры (о событиях в Ленинграде речь пойдет несколько позднее).

А в это время М.С. Шагинян боролась за то, чтобы получить разрешение на публикацию обнаруженных данных о переходе братьев Бланков в православие при переиздании книги «Рождение сына», ставшей первой частью романа «Семья Ульяновых». С этой целью она обратилась в Институт марксизма-ленинизма, который, в соответствии с постановлением ЦК КПСС от 11 октября 1956 г. «О порядке издания произведений о В.И. Ленине»[52], имел право давать такое разрешение.

Одновременно с просьбой разрешить публикацию сведений о национальности А.Д. Бланка М.С. Шагинян сообщила, что эти документы выявил нештатный старший научный сотрудник Музея истории Ленинграда А.Г. Петров[53] (о том, что независимо от А.Г.Петрова их выявил и я, она еще не знала). Немедленной реакции со стороны ИМЯ, директор которого академик П.Н.Поспелов был до 1961 г. кандидатом в члены ЦК КПСС и секретарем ЦК по идеологии, не последовало.

Но сообщение Житомирского обкома КПУ о том, что «страшную» государственную тайну знает достаточно широкий круг лиц, включая представителей еврейской национальности, в Ленинграде и Житомире, заставило партийногосударственную машину заработать на полную мощность. Был составлен перечень лиц, читавших дела, связанные с жизнью и деятельностью А.Д. Бланка, а также работников архивов, «виновных» в том, что выдали исследователям документы о еврейском происхождении АЛ· Бланка. В этот список попали М.С. Шагинян, А.Г. Петров, М.Г. Штейн, заместитель главного редактора журнала «Звезда» П.В. Жур, пенсионеры Д.З. Бурман и Т.П. Жакова-Басова, а также работники архивов Д.В. Шмин, Е.З. Шехтман, заведующая читальным залом ЦГИА СССР В.М. Меламедова, младший научный сотрудник ЦГИА СССР Б.М. Коган и заведующая читальным залом ГИАЛО Л.Е. Стрельцова.

А.Г. Петров по поручению Музея истории Ленинграда выявлял адрес последней квартиры А.И.Ульянова (этот поиск ему почему-то не инкриминировался) и квартир, в которых жил А.Д. Бланк (это оказалось тягчайшим преступлением).

Т.П. Жакова-Басова, правнучка А.Д.Бланка, занималась историей своей семьи.

Интерес П.В. Жура к А.Д. Бланку объясняется тем, что Т.Г. Шевченко, биографию которого он изучал, во время болезни в 1838 г. лежал на излечении в больнице Св. Марии Магдалины, где в это время работал А.Д. Бланк.

Д.З. Бурман в 1965 г. писал пьесу о юности В.И.

Б.М. Коган был обвинен в том, что он написал на основании найденных материалов о А.Д.Бланке статью и «помимо руководства ЦГИА, не говоря уже о ГАУ, вопреки заключению Института славяноведения (и его сотрудники таким образом узнали о том, какова национальность А.Д.Бланка! — М.Ш.) обратился в чехословацкое учреждение (какое именно, не указывается. — М.Ш.) с просьбой напечатать его статью»[54].

Все перечисленные работники архивов были сняты со своих постов, директора архивов И.Н. Фирсов и Н.И. Ткаченко получили выговоры. Я же в конце февраля — начале марта 1965 г. оказался в кабинете заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации Ленинградского обкома КПСС Ю.Н. Сапожникова. В разговоре со мной он порекомендовал перестать интересоваться А.Д. Бланком. «Мы вам не позволим позорить Ленина!» — заявил он мне, не моргнув глазом. От подобной фразы я опешил. Но тут же сообразил, что мой собеседник великолепно понимает не только оскорбительный для меня смысл сказанных слов, но и то, что жаловаться мне некуда. В вышестоящих партийных инстанциях скажут, что я клевещу на ответственного работника, а заодно — являюсь сионистом. Тогда это словечко было в большой моде. Правда, те, кто его произносил, понятия не имели о подлинном смысле этого слова. В лучшем случае меня упекут в психушку, а может, и еще дальше. Сила была на стороне моего собеседника. Но я все-таки решил спросить: «А что, быть евреем — это позор?» — «Вам этого не понять», — последовал незамедлительный ответ. «А как же быть тогда с Марксом, ведь он тоже еврей?» — вновь задал я вопрос. «К сожалению». И тут, наконец, спохватившись, что сказал лишнее, Ю.Н. Сапожников добавил: «Я вам рекомендую лучше заняться поисками героев войны, а мы со своей стороны посоветуем руководству архивов документы, касающиеся предков Ленина, вам не давать».

На этом мы и простились. Работу пришлось прервать. И я на целый год перестал ходить в архивы. А когда вновь пришел в ЦГИА СССР, то оказалось, что анкета исследователя, которую я заполнял при первом посещении архива и где в графе «Тема исследования» было указано «Жизнь и деятельность деда В.И. Ленина врача А.Д. Бланка», отсутствует. Я снова заполнил анкету с новой темой «Ленин и деятельность большевистского издательства «Вперед». Через несколько лет моя первая якобы потерянная анкета была прикреплена ко второй.

Разговором в обкоме дело для меня не закончилось. Был звонок на работу. По-видимому, звонили из обкома и дали директору техникума Н.Г.Сенских соответствующие рекомендации. Об этом я случайно узнал впоследствии от одного из сотрудников техникума. Однажды в разговоре, который не касался ни прямо, ни косвенно предков В.И., он шутя спросил меня, что я могу рассказать о докторе А.Д. Бланке. Я ответил: «Потомственный дворянин». Коллега рассмеялся и сказал: «Меня предупредили, что с вами нужно держать ухо востро по этому вопросу». Более мы данной проблемы не касались.

Прошло 25 лет. Я упомянул о Сапожникове в разговоре с одним моим знакомым, оказавшимся его однокурсником. Собеседник хитровато посмотрел на меня и спросил: «А вы знаете, кто по национальности бабушка Юрия Николаевича?» — «Нет, разумеется», — ответил я. «Еврейка!» И мы оба весело рассмеялись.

Но в 1965 г. мне было не до смеха. Не до смеха было и М.С. Шагинян. Разрешения на использование при переиздании «Семьи Ульяновых» она не получила. Очевидно, что это решение принимал не П.Н. Поспелов. Вряд ли рискнул взять на себя такую ответственность и сменивший П.Н.Поспелова на посту секретаря ЦК КПСС по идеологии академик Л.Ф. Ильичев. Подобное решение мог принять только член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов. Возможно даже, что вопрос рассматривался на заседании Президиума ЦК КПСС. М.С. Шагинян вызвали в ЦК КПСС и довели до ее сведения запрет на печатание документов.

Писательница, конечно, тогда не знала, что 5 июля 1965 г. начальник отдела использования документальных материалов Главархива СССР Б. Богатов составил справку, посвященную ее работе над образом В.И. Ленина. В ней он рассмотрел материалы заседаний президиума Союза советских писателей от 9 августа и 3 сентября 1938 г. и отметил, в частности, что, как стало известно из выступлений Фадеева, Ермилова, Катаева, Караваевой, Лозовского и Рокотова, «ЦК партии имел суждение по этому вопросу, осудил эту вещь, указал ошибки»[55]. Единственное, что «забыл» сделать Б.Богатов, это написать в своей справке, что осуждавшее Шагинян постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 г. было признано неправильным в уже упоминавшемся постановлении ЦК КПСС от 11 октября 1956 г. Это, разумеется, не случайная ошибка. Богатову, а точнее тем, кто водил его пером, это постановление ЦК КПСС было помехой. Не имея возможности его отменить, они делали вид, что такого постановления просто не было. И Богатов уверенно писал, что, по его мнению, «роману-хронике М. Шагинян «Семья Ульяновых» (изд. «Молодая гвардия», Москва, 1958 г.) присущи те же недостатки в освещении семьи и родословной В.И. Ленина, которые отмечались Союзом советских писателей в 1938 г.»[56].

У читателя может возникнуть вопрос в связи со справкой Богатова: неужели, несмотря на постановление 1956 г., Союз писателей не пересмотрел свои решения? Оказывается, нет. Они остались в силе. И это несмотря на высокую оценку романа специалистами, которые справедливо увидели в нем попытку противопоставить Ульяновых-небожителей — Ульяновым-людям, какими они были на самом деле. Постановления Союза советских писателей по роману «Семья Ульяновых» не были отменены даже после того, как в 1972 г. Шагинян за тетралогию «Семья Ульяновых» была удостоена Ленинской премии.

В письме ко мне от 24 октября 1967 г. М.С. Шагинян называла своей заслугой получение фотокопий с документов о происхождении А.Д. Бланка и его крещении и сохранение их для будущих историков. «Кроме всего прочего, — писала она, — приняла на себя удар за это. До сих пор он, этот удар, чувствуется в моей литературной судьбе. Но я надеюсь — люди поймут, какую подлую и глупую позицию по отношению к исторической истине они заняли, не соответствующую ни коммунизму, ни научной ясности»[57]. При личной встрече она сказала мне, что ее за эту находку не наградили орденом к юбилею. После смерти Шагинян снятые ею фотокопии были изъяты из личного архива писательницы сотрудниками КГБ. Куда они поступили после этого, пока не известно. Главному редактору альманаха «Из глубины времен» А.В. Островскому удалось в РЦХИДНИ (Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории — так называется сейчас бывший Центральный партийный архив) ознакомиться с фотокопией документов о крещении А.Д· Бланка, что же касается фотокопий материалов о его поступлении в академию, сотрудниками РЦХИДНИ было заявлено, что они ими не располагают. В фонде М.А. Ульяновой имеется специальное дело с документами о ее отце (948 листов), однако получить доступ к этому делу не удалось[58]. Работники РЦХИДНИ, как и в былые времена, стоят на страже своих ведомственных интересов. Они и только они, по их глубокому убеждению, имеют право первыми печатать все, что касается В.И. Впрочем, такой точки зрения придерживаются и работники некоторых других архивов.

Но вернемся к нашему рассказу. С А.Г. Петровым также была проведена «разъяснительная» работа. Однако его не вызывали в обком, а беседовали в Музее города[59]. После этого разговора А.Г. Петров перестал, так же, как и я, по крайней мере официально, заниматься А.Д. Бланком и даже уничтожил карточку о нем в своей богатой картотеке, переданной впоследствии в Музей истории Ленинграда.

Главархив СССР также принял меры. Заведующий архивным отделом Ленгороблисполкома П.В. Виноградов, как мне рассказывали, лично появился в ГИАЛО (ныне ЦГИА СПб) и изъял из дела «О переходе разных лиц в православие в 1820–1821 годах» фонда Петроградской духовной консистории страницы, касающиеся крещения Дмитрия и Александра Бланков. Копии, разумеется, оставлено не было. Но зато дана рекомендация перенумеровать страницы. Вместо этого ответственный хранитель В.Ф. Куликова вшила в дело дополнительный лист, на котором написала:

«Согласно устному распоряжению зав. арх. отд. Исполкома Ленгорсовета Виноградова П.В. подлинники (листов) лл. № 326–329, ед. хр. 632, оп. 17, ф.19 изъяты (без копирования) и направлены через арх. отд. в ГАУ при СМ СССР (Исх. № 65 от 22/ П-65). Отв. хран. фондов Куликова»[60].

Лист использования из дела также был изъят, но сохранен. Когда редакция альманаха «Из глубины времен» обратилась к директору ЦГИА СПб с вопросом о судьбе документов о крещении братьев Бланков и о том, кто читал эти материалы, в качестве ответа привели текст, написанный В.Ф. Куликовой, а также сообщили, что с указанными документами ознакомились А.Г. Петров (Музей истории Ленинграда), писательница М.С. Шагинян и преподаватель Ленинградского индустриального техникума М.Г. Штейн[61].

Изъяв документы, П.В. Виноградов объявил всем виновным в том, что сведения о крещении АЛ. Бланка стали известны, выговоры. Л.Е. Стрельцова, заведовавшая читальным залом архива, была переведена на работу в отдел.

Виноградов, несомненно, с удовольствием выполнял миссию по изъятию компрометирующих, с его точки зрения и точки зрения таких, как он, В.И. документов. Это подтверждается его антисемитскими взглядами, о чем хорошо написал бывший сотрудник ЦГИА СССР и профессор кафедры Истории КПСС ЛГПИ им. А.И. Герцена доктор исторических наук Г.М. Дейч в вышедшей в США книге «Еврейские предки Ленина: неизвестные документы о Бланках». П.В. Виноградова он знал по работе в архиве. Работая после войны в ЦГИА СССР, Дейч попросил сотрудницу отдела кадров архива, с которой у него были хорошие отношения, подыскать работу в архиве для своей знакомой Г.М. Наспер. Та ответила, что сейчас нет свободных вакансий, но она будет иметь в виду эту просьбу. Прошло некоторое время. «Однажды, — вспоминает Г.М. Дейч, — на каком-то торжественном собрании в архиве я оказался за спиной сидевших впереди моей знакомой (имеется в виду сотрудница отдела кадров. — М.Ш.) и П.В.Виноградова, и тут я оказался невольным слушателем их разговора. Виноградов спросил мою знакомую, нет ли у нее подходящего человека на должность старшего научного сотрудника в его архиве (если я не ошибаюсь, он тогда возглавлял филиал Военно-исторического архива в Ленинграде). Моя знакомая ему ответила, что есть такой человек, и назвала имя Галины Марковны Наспер. В ответ на это Виноградов сказал: «Она еврейка? Я евреев не беру!»[62]

В аналогичном ключе развивались события в ЦГИА СССР в Ленинграде. С той лишь разницей, что сюда явилась начальник отдела комплектования, экспертизы и учета архивных фондов ГАУ Т.Г. Коленкина. Она наметила документы, которые, по ее мнению, необходимо было изъять «без оставления в делах их копий»[63].

Из докладной записки Т.Г. Коленкиной, написанной в своеобразно завуалированной форме, совершенно непонятно, почему документами о А.Д. Бланке вдруг занимается Главархив СССР. И вообще кто такой А.Д.Бланк, к документам о котором проявляют столь «повышенный интерес» исследователи? Чему посвящены указания ГАУ СССР по вопросам использования документальных материалов, которые, по словам докладной записки, нарушаются. Почему тема «История Петербурга — Петрограда — Ленинграда» не имеет никакого отношения к А.Д. Бланку? Ведь А.Д. Бланк, судя по тому, что документы о нем имелись не только в ЦГИА СССР, но и в ГИАЛО, житель Петербурга. Более того, его имя упоминается в справочных изданиях по Петербургу как жителя города и домовладельца. В общем, вопросов можно задать много, но ответа на них из докладной записки Коленкиной не получишь. Ясно одно: она рекомендует продолжить выявление документальных материалов о А.Д. Бланке в Госархиве Житомирской области и фонде Медико-хирургической академии.

Не могу сказать, велась ли сотрудниками Главархива СССР работа с фондом Медико-хирургической академии. Судя по всему, нет, так как Г.М. Дейч позднее обнаружил в нем документы, дополняющие находки А.Г. Петрова, М.С. Шагинян и мои. Но в Житомир представитель Главархива СССР поехал. Им был заместитель Коленкиной В.В. Цаплин. Он провел в Житомирском архиве дополнительное исследование и, как пишет в своей докладной записке, нашел новые документы, помимо выявленных до него Д.В. Шмином и Е.З. Шехтман[64].

Вместе с тем необходимо отметить, что из этой докладной записки, как и из докладной записки Коленкиной, не ясно, кто же такие Бланки. Почему В.В. Цаплин, ответственный работник Главархива, должен был получить разрешение на ознакомление с документами, касающимися семьи

Бланков, у секретаря Житомирского обкома по идеологической работе О.С. Чернобривцевой и секретаря облисполкома А.П. Крикуненко, а не просто поставить в известность о целях своей командировки заведующего Житомирским областным архивом Н.Н. Кучерова? Или прямо явиться к директору Житомирского архива и, сказав ему о цели приезда, начать просматривать интересующие его материалы?

Почему о выявленных документах, касающихся никому не известных Бланков, необходимо докладывать первому секретарю обкома партии М.КЛазаренко и ставить перед ним вопрос о целесообразности передачи всех документов о Бланках в Главархив СССР для тщательного их изучения и анализа? М.К. Лазаренко же согласен дать на это разрешение только в том случае, если против этого не будет возражать ЦК КП Украины. Невольно возникает вопрос: почему судьбой документов, касающихся неизвестного мещанина Бланка, понесшего ущерб от пожара в г. Староконстантинове 29 сентября 1808 г., должен заниматься ЦК КПУ? Только улыбку может вызвать и заверение В.В. Цаплина, что о делах, касающихся Бланков, знает очень ограниченный круг лиц. Сам факт, что Д.В. Шмин и Е.З. Шехтман были освобождены от работы из-за этих документов, бесспорно, дал повод в Житомире широко говорить о них. Сегодня можно сказать, что и Коленкина, и Цаплин, к счастью, довольно поверхностно подошли к решению поставленной перед ними задачи, так как и Г.М. Дейч, и я нашли документы, дающие возможность углубить наши познания о семье Бланков.

Но на этом история с архивными документами не окончилась.

По положению, которое действовало в те времена и продолжает действовать и сегодня, ко мне, так же, как и к другим лицам, знакомившимся с материалами, касающимися А.Д. Бланка, вообще не должно быть никаких претензий. Но не тут-то было. Начальник Главархива СССР Г.А. Белов твердо знал, что прав тот, у кого больше прав. И поэтому он 30 марта 1965 г. проводит совещание руководящих и научных работников архивов Ленинграда. Подписанный Беловым протокол этого совещания блестяще его характеризует. Диву даешься, как можно было такого человека поставить во главе центрального архивного ведомства. Он даже не понимал, что славословия в его адрес в действительности являются прямой издевкой, и подписал протокол собрания, не выкинув из него обличающие слова старшего научного сотрудника публикаторского отдела ЦГИА СССР в Ленинграде М.А. Гузунова. Вот они: «Мы несколько притупили свою бдительность, представители из ГАУ, в том числе сам начальник т. Белов, должны чаще бывать в Ленинграде, раза два в год. Унтера Пришибеева нам не надо присылать, хотя хороший жандармский офицер лучше советского чинуши. К нам надо посылать умных толковых сотрудников, с которыми можно было бы посоветоваться. Мы хотим Вас чаще видеть»[65] (курсив мой. — М.Ш.).

Представляю, как при этих словах самодовольством засветилось лицо Белова. Но это было в конце совещания. А в начале в своем выступлении он обвинил коллектив ЦГИА СССР в самоуспокоенности и зазнайстве, ошибках в работе. Любопытно при этом, что из выступления Белова и других участников совещания не видно, какие именно архивные дела нельзя было выдавать, почему визирование требований и вопрос о допуске исследователей в читальный зал нельзя доверять отделу использования, хотя ежегодно в тот период выдавалось 120 тысяч дел. Нельзя не заметить попытки некоторых участников совещания защитить свою профессиональную честь и достоинство. Например, заместитель директора ЦГИА СССР в Ленинграде Л.Е. Шепелев вступился за начальника отдела В.М. Меламедову, обвиненную в изготовлении фотокопии документов для М.С. Шагинян.

Вроде бы каялся директор ЦГИА И.Н. Фирсов. Но, читая его выступление, видишь, что в его словах «наибольшим недостатком является тот факт, что архив не знает, какие материалы извлек исследователь из просмотренных материалов»[66] звучит насмешка над нелепостью требований Белова и тех, кто им руководил. Разве может сотрудник архива, читая листы использования дела, указанные исследователем, помнить, о чем говорится на каждом из этих листов? Ведь дел, как я указывал выше, выдавалось в год 120 тысяч!

С достоинством выступила и начальник отдела публикации архивного отдела Ленгорисполкома А.В. Белинская. Она, в частности, обратила внимание на нелепость одного из параграфов приказа ГАУ, говорящего о том, что не нужно выдавать исследователям документы периода культа личности. «Какие документы не выдавать, — спросила А.В.Белинская, — ведь это все документы за советский период?» И получила в ответ реплику Белова: «Не давайте». Правда, в заключительном слове Белов несколько смягчил эту реплику: «О документах периода культа личности — готового рецепта ГАУ дать не может. В общем, не следует выдавать такие документы, которые могут нанести ущерб престижу Советского государства. Это особенно касается частных лиц»[67].

Вскоре после этого совещания В.В. Цаплин составил текст информации Главархива СССР в ЦК КПСС, которую подписал начальник Главархива Г.А. Белов. Правда, авторы вступительной статьи к публикации архивных документов, касающихся преследования романа М.С. Шагинян «Семья Ульяновых» и жизни Бланков, Т.И. Бондарева и Ю.Б.Живцов выражают сомнение в том, что информация была направлена в ЦК. Но, думаю, они ошибаются. Просто все архивные документы было признано целесообразным хранить в сейфе начальника Главархива, где они и пролежали семь лет в опечатанном виде. При этом в 1972 г. ЦК КПСС был заверен, что эти документы «для использования никому не выдавались, копии с них не снимались. Главархивом СССР копии с передаваемых документов не изготовлялись»[68].

Некоторые строки из этой информации заслуживают цитирования. Вот они: «Со стороны Музея истории г. Ленинграда и М.Г. Штейна была попытка использовать также материалы Государственного архива Житомирской области, с бывшим руководством которого они установили связь путем переписки.

Главное архивное управление при Совете Министров СССР закрыло для исследователей материалы по этой теме, а в отношении сотрудников государственных архивов, допустивших нарушение установленных правил использования документальных материалов, были приняты дисциплинарные меры взыскания»[69].

Какое же нарушение допустили работники архивов, упомянутые выше исследователи и, наконец, я сам? Подписывая при оформлении в архиве обязательство соблюдать определенные правила, я нигде не видел упоминания о том, что государственной тайной является национальность человека, или его вероисповедание, или факт перехода из одной конфессии в другую. Полагаю, что и в служебных инструкциях работников архивных служб это не было оговорено.

Через семь лет все документы, касающиеся Бланков, были переданы в ЦК КПСС. Какова их дальнейшая судьба — не известно. Не исключено, что они уничтожены.

Мне кажется, только то, что к делу выявления документов о происхождении А.Д. Бланка имела отношение М.С. Шаги нян, спасло меня, А.Г. Петрова и других лиц, так или иначе причастных к этой истории, от расправы. Тем более что я умудрился уже после беседы в обкоме несколько раз «схулиганить». Во-первых, предложил «Медицинской газете» статью о А.Д. Бланке. Редакция с радостью приняла предложение, но, получив текст статьи под названием «Врач Александр Дмитриевич Бланк — дед Владимира Ильича Ленина», надолго замолчала. Наконец пришел ответ, что, по мнению главного редактора газеты С.Н.Ягубова, моя статья не представляет интереса. Статья была написана в обычном духе печатавшихся в то время юбилейных статей, но содержала выявленный мною материал о национальности А.Д. Бланка. Очевидно, что Ягубов консультировался в высоких партийных инстанциях, возможно даже в Отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС.

Во-вторых, я написал письма в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС и Центральный музей В.И. Ленина, в которых, ликвидируя их «убежденность» в том, что А.Д. Бланк по национальности «обрусевший немец», сообщил, что он еврей, принявший православие. В письмах содержалась просьба впредь давать по вопросу о национальности А.Д. Бланка правильные сведения. Ответа с благодарностью за сообщенные сведения я, разумеется, не получил.

В конце апреля — начале мая 1965 г. под впечатлением новых глав воспоминаний И.Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» я написал ему письмо, в котором поблагодарил Илью Григорьевича за интересные воспоминания и рассказал о своих злоключениях, связанных с выявлением документов о еврейском происхождении дедушки В.И. — человека, когда-то называвшего Эренбурга «Ильей Лохматым». Довольно быстро получил ответ: «Дорогой Михаил Гиршевич! Благодарю Вас за доверие, за все теплые слова обо мне, о книге воспоминаний. Желаю успеха в работе. С искренним уважением. И. Эренбург»[70]. На душе стало легче.

В это же время М.С. Шагинян писала мне: «Я все-таки надеюсь, что мозги у людей прочистятся и они перестанут дела и вредные глупости! Придет время, — и Ваша статья будет напечатана»[71]. Мариэтта Сергеевна оказалась права. Через 25 лет и пять месяцев в серьезно переделанном виде моя статья увидела свет. А в далеком 1965 г. Шагинян мужественно в одиночку продолжала борьбу. «Вы спрашиваете, когда переиздадут «Семью Ульяновых»? — писала она. — Мне запретили упомянуть в новом издании о новых данных, открытых в архиве о генеалогии матери Ленина, а я запретила печатать «Семью Ульяновых» без этих данных. «Роман-газета» вынуждена была в силу моего отказа выпустить «Первую Всероссийскую» (вторую часть трилогии) без «Семьи Ульяновых». Больше я ничего не смогла сделать, и мне тошно от такого непонятного для меня запрета. Это не только отвратительно — но и политически глупо»[72].

И все же Шагинян смогла пробить брешь в умолчании о происхождении А.Д. Бланка, применив эзопов язык, — не сразу, а в два захода. В 1967 г. Приволжское книжное издательство в Саратове выпустило в свет «Семью Ульяновых». Писательница внесла в третью главу «Воспоминания одного детства» небольшую поправку. Вот она: «Александр Дмитриевич Бланк был родом из Староконстантинова Волынской губернии. Окончив в Житомире поветовое училище, он приехал с братом в Петербург»[73]. Проходит еще два года, и Мариэтта Сергеевна наносит решающий удар. В вышедшем в Москве в издательстве «Художественная литература» романе-хронике в двух частях «Семья Ульяновых» она вставляет еще одно слово, и текст теперь выглядит следующим образом: «… Александр Дмитриевич Бланк был родом из местечка Староконстантинова Волынской губернии»[74]. Как эту вставку пропустила цензура (а может, и ИМЯ при ЦК КПСС), не представляю. Не исключаю, что Шагинян объяснила появление этого слова тем, что «местечко» по-украински — селение. Но для большинства читателей, не знающих украинского языка, «местечко» означало прежде всего еврейское селение (существует даже выражение «местечковый еврей»). В сочетании с фамилией Бланк это давало определенный намек на национальность.

Что же касается текста «Семьи Ульяновых», он с этого издания становится каноническим.

Как я уже говорил, моя статья, опубликованная в «Литераторе», была вскоре перепечатана во многих изданиях. Но первым ее перепечатал в качестве приложения к своей уже упоминавшейся книге профессор Г.М. Дейч, ныне живущий в США.

Выехав из СССР, он захватил с собой копии выявленных им документов о братьях Бланках. Как рассказывал мне Дейч при встрече, он долго размышлял, стоит ли публиковать эти» документы. Его останавливало опасение, что это может вызвать в нашей стране волну антисемитизма. Когда в декабре 1991 г. ему прислали номер «Литератора» с моей статьей, то он решил, что время для публикации настало. Ценные материалы, собранные Г.М. Дейчем, дополняют и развивают мою статью, дают направление для новых поисков.

Следующим, кто осветил вопрос о еврейских предках В.И., стал бывший заместитель начальника отдела комплектования, экспертизы и учета архивных фондов Главного архивного управления заслуженный работник культуры В.В.Цаплин, уже известный читателю — это он осуществлял изъятие документов о семье Бланков в Житомирском архиве. Теперь он решил ввести эти материалы в научный оборот[75]. На отдельных ошибках и неточностях в статье Цаплина я остановлюсь ниже. Главный же ее недостаток, на мой взгляд, в том, что автор и в наши дни не подвергает сомнению правильность изъятия документов «без оставления копии» и наказания «виновных» архивистов и стремится приписать себе заслугу первой публикации документов о еврейском происхождении предков В.И. С этой целью В.В. Цаплин во введении к своей статье утверждает, что имеющиеся на эту тему публикации «или сплошной вымысел, или правдивые, но не подкрепленные документами краткие упоминания, или сомнения в истинности опубликованной информации»[76], ссылаясь при этом на черносотенную статью Е. Торбина[77]' и статью Ю. Гаврилова в «Огоньке», где содержится просто упоминание о крещении А.Д. Бланка[78].

Можно, конечно, допустить (хотя и верится с трудом), что Цаплин не знал ни о моей статье, ни о работе Дейча, к моменту выхода его статьи уже несколько раз перепечатанных в различных периодических изданиях и сборниках[79]. Но то, что он не отмечает приоритета сотрудников Житомирского архива в выявлении ряда документов (перечисленных им же в докладной записке 1965 года!), является прямым нарушением норм профессиональной этики.

То, что ИМЯ скрывал многие десятилетия и что стало теперь общеизвестно и подтверждено архивными документами, больше скрывать было нельзя. Сотрудники РЦХИДНИ Т.И. Бондарева, Ю.Б. Живцов, Е.Е. Кириллова и В.Н. Шепелев опубликовали материалы, касающиеся еврейского происхождения А.Д. Бланка, и среди них два письма А.И. Ульяновой-Елизаровой И.В. Сталину с просьбой разрешить напечатать найденные в Ленинградском отделении Центрархива в 1924 г. документы об этом. Опубликовали и документы, связанные с описанными выше событиями 1965 года, в том числе и докладную записку Цаплина[80]. Но даже солидные документальные публикации не охладили пыла борцов за «чистоту» рода В.И.

В интервью еженедельной газете «Поиск» кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (а с 1994 г. почетный член Русского генеалогического общества) М.Е. Бычкова на предложение безымянного корреспондента («Давайте коснемся нашумевшей легенды о происхождении Александра Бланка») сказала: «В последние два-три года стало появляться немало генеалогических исследований по истории семьи Ульяновых, в частности, появился интересный документ о происхождении Александра Дмитриевича Бланка — дедушки В.И. Ленина. Этот документ был предоставлен Ульяновым после смерти Владимира Ильича в связи с пожеланием сестер написать книгу об истории своей семьи, а позднее хранился в партархиве. В нем говорилось о том, что Александр Бланк происходит из принявших православие евреев, и мне об этом было известно давно. Не это вызвало удивление и мой интерес, а то, с какой растерянностью и изумлением восприняли это известие родственники (вероятно, О.Д. Ульянова. — М.Ш.). В семье об этом никогда не знали! Меня поразила эта нестыковка, и я решила провести собственное расследование. Мне удалось поработать в Казанском архиве с фондом губернского дворянского собрания и установить, что действительно существовали два Александра Бланка, биографии которых были сознательно смешаны. Дед Ленина, Александр Дмитриевич Бланк, происходил из православного купеческого рода. Начав службу в 1824 году, он в 40-е дослужился до чина надворного советника со старшинством (подполковник), который давал ему право на потомственное дворянство… Другой Александр Бланк, никакого отношения к Ленину не имевший, действительно существовал, был на 3–4 года старше Александра Дмитриевича и во многом повторил его служебную карьеру. Он тоже учился в медицинском институте, но служил в госпиталях и благотворительных организациях, а не на государственной службе, то есть не мог получить чина, дающего право на дворянство.

Выходит, генеалоги ошиблись?

Не думаю, скорее это был сознательно искаженный документ, а о причинах его появления судить не берусь»[81].

Нельзя не прокомментировать некорректные и неточные высказывания известного ученого, свидетельствующие, к сожалению, о позиции, далекой от научного подхода.

Надеюсь, что фраза, приписываемая М.Е. Бычковой, «он дослужился до чина надворного советника со старшинством (подполковник)»— результат неточности корреспондента «Поиска». Ибо в формулярном списке А.Д. Бланка эта фраза звучит следующим образом: «Произведен в надворные советники, 26 июня 1846 г. со старшинством с 13 января 1843 г.»[82].

Теперь по сути интервью М.Е. Бычковой. «Российский медицинский список», начавший издаваться еще до окончания А.Д. Бланком Медико-хирургической академии и вышедший в свет последний раз накануне февральской революции, свидетельствует, что в России наряду с Александром и Дмитрием Бланками работал врачом до 1827 г. еще один Бланк — штаб-лекарь, коллежский асессор по имени Христиан[83].

После смерти в 1831 г. Д.Д. Бланка в «Российском медицинском списке», кроме А.Д. Бланка, до 1887 г. не упоминался ни один врач, носивший эту фамилию. Я не ошибся. Дело в том, что А.Д. Бланк упоминается в «Российском медицинском списке» вплоть до 1890 г. (то есть двадцать лет спустя после смерти). При этом в 1890 г. рядом с его фамилией появилась фраза: «не доставил сведений» (можно подумать, что остальные годы после смерти он доставлял составителям «Российского медицинского списка» сведения о себе!). Так что недобросовестно относились к составлению справочников не только в наше время.

Поэтому я делаю заключение, что М.Е. Бычкова, говоря о враче Александре Бланке, имеет в виду фельдшера из Одессы Александра Давидовича Бланка, который также принял православие. Последний в «Российском медицинском списке» никогда не упоминался потому, что по образованию был не врачом, а фельдшером. Ясно, что Александр Дмитриевич и Александр Давидович Бланки совершенно разные лица. Были ли они родственниками или не имели друг к другу никакого отношения, судить не берусь. Документов на этот счет не имеется.

Далее в своем интервью Бычкова говорит, что в фонде Казанского губернского дворянского собрания упоминаются два Александра Бланка. Но копии дел Казанского дворянского собрания имеются в фондах Департамента герольдии РГИА, где я также с ними знакомился. Очевидно, она имеет в виду «Дело о дворянстве Николая Федоровича Бланка» (14 апреля 1836— 1 апреля 1841)[84], но в нем имя Александр не встречается. Упоминается сын Н.Ф. Бланка — Андрей. Судя по имеющимся в деле документам, Н.Ф. Бланк и его предки были православными. Желающие убедиться в том, что среди лиц, поставивших вопрос о причислении себя к дворянству Казанской губернии, нет второго Александра Бланка, могут ознакомиться со списком родов потомственных дворян, внесенных в дворянскую родословную книгу Казанской губернии[85].

Заявление Бычковой о том, что врачи, служившие в госпиталях и благотворительных организациях, не получали чины в соответствии с «Табелью о рангах», неверно. Все врачи, состоявшие на государственной гражданской или военной службе (в том числе и в госпиталях), получали чины в соответствии с заслугами.

Неверно также утверждение Бычковой, что лица, работавшие в благотворительных организациях, не получали чинов. Примером тому может служить дальний родственник В.И. по матери Карл Аполлон Карлович Бирштедт. В течение многих лет он служил в петербургском приюте «Серебряный», относившемся к ведомству императрицы Марии (организации благотворительной), и стал, в конце концов, его директором. Бирштедт в конце жизни был действительным статским советником[86], как и И.Н. Ульянов. Если Бычкова имела в виду частные учреждения, то свою мысль она выразила крайне неточно.

Разные источники по-разному рассказывают историю основания Староконстантинова, города, расположенного при впадении реки Икопоти в реку Случь (бассейн реки Припяти). По одним сведениям, его основала в XV в. Анна Корибутовна. По другим— князь Константин (Василий) Константинович Острожский, известный малороссийский магнат, владевший в Подолии, Галиции и на Волыни тремя сотнями городов и несколькими тысячами сел. Он был покровителем просвещения, состоял в переписке с князем Андреем Курбским. Князь К.К. Острожский построил в 1561 г. в селе Калинищенцы замок и превратил это село в город, который в 1582 г. был переименован в Константиновку. С начала XVII в., в связи с постройкой города Новый Константинов, Константиновку стали именовать Староконстантиновым.

В конце XVI — начале XVII в. Староконстантинов стал крупным торговым центром с широко известными ярмарками. Здесь складировались товары, идущие из Литвы в Подолию, Валахию и Турцию. По-видимому, в этот период в Староконстантинове появилась и еврейская община, которая стала основной частью населения. На долю общины выпали суровые испытания в результате военных действий, в разное время происходивших у стен города. В 1593 г. здесь состоялось сражение войск К. Острожского с казацкими отрядами К. Косинского, в 1648 г. — польского магната И. Вишневецкого с казаками М. Кривоноса, наконец, в 1649 г. — польского войска с отрядами Богдана Хмельницкого. Поляки были разбиты. Войска Хмельницкого устроили в Староконстантинове страшный погром, во время которого было убито около трех тысяч евреев. Впрочем, еврейская община в Староконстантинове довольно быстро восстановилась. Трехкратное нападение на Староконстантинов гайдамаков в 1702 г. общину также уничтожить не смогло. После второго раздела Польши в 1793 г. Староконстантинов вошел в состав России и стал уездным городом Волынской губернии. В Староконстантинове насчитывалось, по окладным книгам, евреев-купцов— 17, христиан-мещан— 220, евреев-мещан— 2036[87]. И среди них была семья мещанина Мойши Ицковича Бланка, который значился в ревизской сказке от 29 апреля 1834 г. под № 394[88].

По всей видимости, М.И. Бланк не был уроженцем ни Староконстантинова, ни Житомира, так как в этих городах фамилия Бланк (кроме его самого) не встречается. Любопытно отметить, что в адресной книге Житомира за 1912 г. не упоминается ни один человек, носящий эту фамилию.

В то же время фамилия Бланк не являлась редкой для Волынской и Подольской губерний. «Волынские губернские ведомости» упоминают купца 2-й гильдии г. Каменца Файбиша Мошковича Бланка, депутата Острожской квартирной комиссии Бланка (имя и отчество не указаны), жителя Кременца Лейбу Авербуха Бланка, мещанина местечка Славуты Новоград-Волынского уезда Гершку Бланка[89]. Поэтому вряд ли можно согласиться с В.В. Цаплиным, что упоминающийся в его статье купец 1-й гильдии Мошко Беркович Бланк и М.И. Бланк до переселения в Волынскую губернию проживали в районе Брест-Литовска[90]. Скорее наоборот: поставщик вина, рома и водки радзивилловский купец из Брест-Литовска Бланк — выходец из Волынской или Подольской губернии. При этом, в отличие от В.В. Цаплина, рискну предположить, что все упоминаемые Бланки родственники. Причем не исключено, что тезки М.Б. и М.И. Бланки были двоюродными братьями. По еврейскому обычаю ребенка называли в честь умершего родственника, в данном случае, возможно, деда.

Сложности возникают с определением года рождения М.И. Бланка. По подсчетам В.В. Цаплина, опирающегося на протоколы присутствия (заседания) Новоград-Волынского магистрата от 19 апреля 1809 г., и по ревизским сказкам 1816 и 1834 гг., М.И. Бланк родился в марте— апреле 1763 или 1764 г. Однако в письме Николаю I от 18 сентября 1846 г. М.И.Бланк, к этому времени крестившийся и получивший имя Дмитрий, пишет, что ему девяносто лет[91], а значит, он родился в 1756 г. Метрические книги, выписки из которых раввин обязан был ежегодно представлять губернскому начальству на еврейском и русском языках, были введены только «Положением о евреях» (§ 90, п.4), утвержденным 13 апреля 1835 г.[92]. Поэтому нет точных сведений и о годе рождения жены М.И. (Дмитрия) Бланка Марьям и его детей Абеля, Израиля, Любови.

По характеру М.И. Бланк был, вероятно, сложным человеком. Он не ладил с еврейской общиной (кагалом), писал доносы на ее членов. В.В. Цаплин пишет, что М.И. Бланк вступил в конфликт «даже с катальным дувидом Штейнбергом»[93]. Здесь В.В. Цаплин явно что-то путает. Дувид — это не должность в кагале, а несколько искаженное личное имя Давид (есть, например, упоминание о житомирском мещанине Дувиде Хаймовиче Рубине[94]). Так что остается загадкой, какую должность занимал Штейнберг. Может, он был данном, то есть гражданским судьей, уважаемым в кагале человеком? Судить трудно.

Согласно документам, М.И. Бланк доносил местным властям о том, что ряд членов еврейской общины Староконстантинова умышленно скрывают от них, или сообщают с опозданием, сведения о рождении детей. Вероятно, это было с его стороны не столько попыткой заслужить милостивое отношение власть предержащих, сколько возможностью вымогать от членов общины взятки за молчание о родившихся душах— по 100 рублей, что для того времени было огромной суммой[95].

Подобное отношение Бланка к членам староконстантиновской еврейской общины, естественно, породило ненависть к нему и желание найти повод, чтобы с ним рассчитаться. И такой повод появился.

29 сентября 1808 г. в Староконстантинове внезапно вспыхнул пожар, в результате которого сгорело или пострадало 23 дома, в том числе и дом Бланка. И хотя Бланк сам относился к погорельцам, именно его 22 жителя Староконстантинова, Кременца и Бердичева обвинили в умышленном поджоге с целью нанести им материальный урон и потребовали от властей возместить за его счет понесенные от пожара убытки. (При чем здесь жители двух последних городов, не совсем понятно. Можно только предположить, что они или имели недвижимость в Староконстантинове или Бланк, с его характером, сделал им много плохого.) Местные власти признали обвинение справедливым. В течение года, пока шло следствие и рассмотрение в Новоград-Волынском магистрате, а затем в Сенате, Бланк находился под стражей. 3 июля 1809 г. Сенат снял с него обвинения в поджоге Староконстантинова, а также в незаконной продаже «простой» водки вместо «фруктовой» совместно с родным братом жены (шурином) Вигдором Фроимовичем (обвинение тянулось с 1805 г.), краже чужого сена в 1803 г., нанесении обид староконстантиновцам совместно со старшим несовершеннолетним сыном Абелем (в крещении Дмитрием) и оправдал его. Бланк был выпущен на свободу и, разумеется, затаил обиду на своих обвинителей. Но мстить начал только спустя 15 лет. В июне 1824 г. по заявлению Бланка Волынский главный суд направил в Сенат все ранее заведенные на него дела. Не исключено, что интересы М.И. Бланка в высшей судебной инстанции представлял его старший сын Дмитрий Дмитриевич (до крещения Абель) Бланк, живший в Петербурге. Не сомневаюсь, что он консультировался по этому делу со своим крестным отцом и благодетелем сенатором Д.О. Барановым, однако не берусь судить, оказывал ли Баранов влияние на ход рассмотрения иска. Ведь Сенат уже решил это дело в пользу Бланка[96].

При новом рассмотрении дела Сенат высказал другую точку зрения на возможную причину пожара в Староконстантинове в 1808 г.: в доме еврея Якова Тиманицкого «труба у печи не была выведена на крышу, а на чердаке хранилась солома, которая легко могла загореться». На основании обсуждения жалобы Бланка 21 декабря 1825 г. Сенат принял указ за № 928, в котором предложил взыскать с 22 обвинителей М.И. Бланка в его пользу убытки, которые он понес в результате клеветы[97].

Видимо, Волынский главный суд предложил М.И. Бланку самому определить размер убытков. Последний не преминул этим воспользоваться и предъявил — с учетом годичного пребывания под стражей, гибели посевов цикория, вынужденных разъездов по следствию, возможных до 1826 г. доходов от сгоревшего в 1808 г. дома (из расчета 10 рублей в неделю) — иск на общую сумму 15 100 рублей серебром и 4000 рублей ассигнациями[98].

Новоград-Волынский магистрат даже завел «Дело о понесенных староконстантиновским евреем Мошко Бланком по делу о поджоге якобы им города Староконстантинова убытках». Но суд не спешил удовлетворить требования Бланка. В октябре— декабре 1826 г. Сенат издал несколько указов по этому вопросу и потребовал выслать в свой адрес заведенное дело. После тщательного ознакомления с делом 28 июня 1827 г. издается новый сенатский указ. Дело вновь возвращается в Житомир, и власти наконец принимают меры. Для ускорения возмещения убытков заключаются в тюрьму 11 из 22 авторов письма против Бланка в 1808 г. В Новоград-Волынском суде дело берется под особый контроль. Новоград-Волынский магистрат в начале октября 1827 г. признает сумму ущерба, названную Бланком. Волынский губернатор П.И. Аверин 28 октября 1827 г. требует в течение двух месяцев взыскать с виновных названную сумму в пользу М.И. Бланка. 18 ноября 1827 г. Волынский главный суд просит Новоград-Волынский магистрат объяснить, в чем причина затягивания дела по возмещению М.И. Бланку нанесенного ущерба. Причина же была простой. По сложившейся практике продажей движимого имущества занимался Староконстантиновский уездный суд, а недвижимого — Новоград-Волынский магистрат. Эти две инстанции не могли договориться между собой о выполнении решений по иску. Тем более что и Волынское губернское правление, и Волынский главный суд требовали от них соблюдать все формальности[99].

Наконец, на 3 марта 1828 г. в Староконстантинове назначили распродажу имущества лиц, выдвинувших обвинения против Бланка, но местные жители на нее не явились. Аналогичная история произошла и б марта. Еврейская община открыто демонстрировала свое отношение к Бланку. В итоге распродажа была перенесена на 25 мая 1828 г. и, наконец, состоялась. Выручка от продажи движимого имущества пяти ответчиков составила 727 рублей 42 копейки, что было значительно меньше той суммы, на которую претендовал истец[100].

В июле 1828 г. Новоград-Волынский магистрат начал передавать Бланку недвижимое имущество, принадлежавшее его обидчикам[101]. Таким образом, Бланк одержал победу. Его самолюбие было удовлетворено, хотя и через 19 лет с момента освобождения его из тюрьмы.

А тогда, сразу после освобождения, отдавая себе отчет в размере ненависти, которую к нему испытывает староконстантиновская еврейская община, Бланк принимает решение уехать с семьей из Староконстантинова. Это он и сделал, переехав на жительство в главный город Волынской губернии — Житомир, однако остался в составе староконстантиновского еврейского общества.

Трудно сказать, чем занимался М.И. Бланк, проживая в Житомире. Однако предполагаю, что он в той или иной форме давал в долг деньги, то есть был ростовщиком.

В более поздние годы, уже после принятия православия, Дмитрий (Мойша Ицкович) Бланк ссужал деньгами житомирцев совместно с дочерью Любовью Тридрих[102]. 21 июля 1850 г. в Житомирском уездном суде они вынуждены были объявить себя несостоятельными[103]. Но это, несмотря на возраст Дмитрия Бланка, не уменьшило его ростовщический пыл. 22 марта 1852 г. Житомирский уездный суд опубликовал сообщение о том, что вызывается еврей Якер Бендит «для выслушивания решения, состоявшегося по делу о должных мещанину Дмитрию Бланку евреем Фроимом Розенблитом по векселю 83 руб. 45 коп. серебром»'[104].

Конфликтный характер М.И. Бланка виден из инцидента, который возник у него с сыном Абелем. В ноябре 1816 г. отец обвинил сына не только в словесных оскорблениях, но и в нанесении побоев. В течение десяти лет это дело рассматривал Волынский главный суд. 28 июня 1826 г. суд оправдал Абеля, а на М.И. Бланка наложил штраф в 25 рублей'[105].

Трудно сказать, по какой причине произошел этот конфликт. Я, в отличие от В.В. Цаплина, не думаю, что причиной явилось желание Абеля и Израиля Бланков учиться в Медико-хирургической академии. Наоборот, на мой взгляд, М.И. Бланк скорее был сторонником получения сыновьями высшего образования и не возражал против их перехода из иудаизма в христианство.

В апреле — мае 1820 г. сенатор Д.О. Баранов был в командировке в Житомире. Возможно, что М.И. Бланк сумел встретиться с ним и просил принять участие в судьбе сыновей и дочери. Возможно, к нему обратились сами Абель и Израиль и сенатор обещал оказать им содействие, когда они поедут в Петербург, чтобы перейти там в православие и поступить в Медико-хирургическую академию.

В.В. Цаплин напрасно сомневается в том, что сенатор Д.О. Баранов, ревизовавший Волынскую губернию и интересовавшийся делами еврейской общины (Домбровицкого кагала), и крестный отец Абеля Бланка Дмитрий Баранов — одно и то же лицо[106]. Как я указал выше, сенатор Д.О. Баранов в течение всего времени существования Еврейского комитета был одним из его руководителей.

В 1846 г. М.И. Бланк, к тому времени принявший православие и получивший, как было сказано, имя Дмитрий, направил письмо Николаю I. Это любопытнейший документ, характеризующий и эпоху, и личность автора — человека, который стремился причинить вред соплеменникам, может быть, даже без непосредственной пользы для себя. Привожу его полностью, без сокращений.

Кстати говоря, В.В. Цаплин, утверждая, что Бланк умел читать и писать не только по-еврейски (на идиш), но и по-русски, не прав. Если бы он умел писать по-русски (читать он, бесспорно, умел), то письмо было бы написано на русском языке, а оно написано по-еврейски.

Государь Император наш Милостив ко всем вообще, особенно к верным своим подданным: так и евреям была оказана великая милость учреждением школ для их детей, дабы они были в состоянии приобретать себе честным образом пропитание, как то делают и другие образованные люди, а для достижения сего весьма полезен Указ, повелевающий, чтобы они одевались, как христиане. Но большая часть евреев, т. е. нижний класс из них, считает сей благодетельный указ как за несчастье, да и в самом деле евреи недостойны Монаршей Милости, по закоренелой ненависти, которую они питают к христианам: в этом я убежден, ибо я сам был евреем и крещен только 1 января 1835 года, тогда я услышал, как в церквах совершают Молитвы за Государя, за Наследника Престола и за всю Императорскую фамилию. Это и справедливо, и благопристойно; евреи же, хотя им и поведено в Талмуде молиться о благе своего Государя, не исполняют сего предписания, несмотря на то что в праздник примирения они проводят целый день в молитвах в синагоге. Правда, у них есть молитва за одного только Государя Императора, не упоминая ни слова о Царской фамилии, и сию-то молитву им предписано творить во все воскресные и праздничные дни, но и того они не исполняют; упомянутая молитва написана в синагоге на доске для одних только глаз, и никогда не произносится; а как я их однажды спросил: зачем вы не молитесь за Государя, так как вам предписано в Талмуде? — они отвечали: «Это предписание относится только к Иудейским Царям, а не касается до христианских» — впрочем, в этом виноваты не столько они, бедные люди, как Раввины, которые воспрещают все Христианские обычаи; у сих-то Раввинов, которые суть лицемерные святоши, они собираются тысячами в дни Нового года и праздника примирения, и там учат их ежедневно испрашивать у Бога пришествия Мессии, чтобы сделаться совершенно свободными: таковая же молитва противна их подданнической присяге. Поистине эти бедные люди не виновны, но соблазняются Раввинами.

Однако же есть средство привести их на путь истины, средство, которое сначала им не понравится, но которое впоследствии они полюбят: тогда они будут благодарить Государя Императора и искренне молиться за Него, за то, что Он открыл им Заблуждения и обратил их к собственному их благу. Уже 40 лет, как я отрекся от евреев: обоих сыновей моих я воспитывал в христианских училищах и в 1820 году послал их в Петербург, где они обучались медицине; один из них умер штаб-лекарем во время холеры; другой и теперь еще находится в Государственной службе — в Оренбургской губернии; сам же я мог перейти к Святой вере Христианской не прежде, как по смерти чрезмерно набожной моей жены. Много евреев одинаково со мною мыслят и желают принять Христианскую веру. Но отчасти они опасаются, что родители лишат их наследства, отчасти препятствуют сему желанию их жены, коих слезы удерживают их от крещения. Сии-то люди желают, чтобы со стороны Правительства — оказано было некоторое принуждение, дабы иметь предлог для исполнения своего желания. Ненависть евреев к христианам, которым они желают всякого зла, весьма несправедлива, из одной уже благодарности они бы должны были их любить, ибо без помощи христиан им было бы невозможно выполнять религиозные свои обряды в субботний день и в другие праздники. Еврею не позволено доить коров, разводить огонь и тому подобное]: все это исполняют за него христиане; им же он продает во время Пасхи все квасное, что ему тогда запрещено употреблять в пищу и что он был бы принужден бросить в воду, если бы христиане того у него не покупали; так же он поступает с запрещенным ему мясом (евреям позволено есть только передние части животных, битых ими самими по предписанным законам; задние же части они продают христианам. — Притч, перев.) и продает христианам околевших птиц, перерезавши им наперед горло. По всем этим выгодам, получаемым евреем от христианина, он долженствовал бы любить сего последнего, но он мечтает только о пришествии Мессии и о свободе, которую через это надеется получить. Итак, если Ваше Императорское Величество соизволите повелеть, чтобы впредь евреи не получали от христиан всех вышеупомянутых выгод; чтобы им воспрещены были ежедневные молитвы о пришествии Мессии и чтобы их принуждали в каждый субботний день молиться за Государя, за Наследника Престола и за всю Царскую фамилию, как то делают христиане; в таком случае сами евреи стали бы напрашивать крещения, и тогда не нужно было бы давать крещеному по 30 руб. серебром. Надобно силою принудить евреев избрать собственную пользу, так, как принуждают больного, который не хочет принимать лекарства.

Еще 7 июня 1845 года я писал то же самое, что и теперь, и отправил мое послание г-ну Губернатору для дальнейшей пересылки. Но я полагаю, что евреи нашли средства воспрепятствовать отправлению моего письма; теперь я надеюсь, что Государь Император благоволит одобрить мое предложение, так что я, 90-летний старец, имеющий перед глазами смерть и могилу, доживу до того, чтобы узнать евреев освобожденными от предрассудков и заблуждений своих. Особливо же должны быть запрещены евреям все собрания у Казидимов (казидимы, т. е. мистические фанатики. — Примеч. перевод.), существующих с недавнего времени, т. е. с появлением известного мистического мечтателя Израиля. Ибо и мои родители были евреи, но никогда не ходили к Раввинам. Окончательно я желаю долгой жизни и счастливых дней Государю Императору, Наследнику Престола и всей Царской фамилии.

Подписано: Дмитрий Бланк»[107].

26 октября 1846 г. содержание письма было доведено министром внутренних дел Л.А. Перовским до сведения Николая I, который повелел передать письмо в Еврейский комитет для рассмотрения[108]. Уже 4 декабря 1846 г. Комитет для определения мер коренного преобразования евреев в России (таково его полное название) рассматривал «записку крещеного еврея Бланка, имеющего от роду более 90 лет, о различных мерах к обращению евреев в христианство». Особое внимание комитет уделил молитве за государя. При этом члены комитета, ссылаясь на имеющиеся в их распоряжении документы, сочли необходимым «сделать через Министерство внутренних дел распоряжение о строгом подтверждении и наблюдении, чтобы при богомолении евреев непременно совершаемы были установленные молитвы за государя и императорскую фамилию, подвергая виновных в неисполнении сего преданию суду по законам»[109].

Спустя три года вопрос о молитве евреев за царя, инициированный Бланком, рассматривался вновь. Был составлен новый текст, «основанный на законе еврейском», который был введен 22 июля 1854 г.[110]. Бланк добился своего — не только новой молитвы, но и усиления враждебного отношения николаевского режима к ни в чем не повинным людям. К нему в полной мере можно отнести слова, сказанные его правнуком: «Позор тем, кто сеет вражду к евреям, кто сеет ненависть к другим нациям»[111]. По ненависти к своему народу Д. Бланка можно сравнить, пожалуй, только с другим крещеным евреем — одним из основателей и руководителей Московского Союза русского народа В.А. Грингмутом, о котором хорошо знавший его С.Ю. Витте говорил с презрением[112].

16 апреля 1850 г. на очередном заседании комитета рассматривался вопрос «О запрещении употребления еврейской одежды». Упоминаемое в письме Бланка запрещение национальной еврейской одежды фигурировало еще в 1845 г. «в числе разных мер, предложенных к слиянию евреев с общим населением»[113]; сроком прекращения ее ношения был установлен тогда 1850 г. Однако революционные события в Европе и вмешательство в них России отвлекли внимание властей и затормозили осуществление этой меры. На заседании комитета 16 апреля 1850 г. вопрос рассматривался вновь и было принято решение запретить во всей России носить евреям национальную одежду с 1 января 1851 г. Только старикам, достигшим 60 лет, разрешалось ее донашивать за определенную плату. Таким образом, и эта идея Д. Бланка была претворена в жизнь.

Прабабушку В.И. звали Марем (Марьям). Ее девичья фамилия Фроимович. Она была уроженкой Староконстантинова, родилась в 1764 г., ушла из жизни в 1834 г.

В.В. Цаплин утверждает, что М.И. Бланк женился «на 30-летней девице» М. Фроимович из-за богатого приданого, опираясь только на тот факт, что сын Абель родился у супругов, когда им было за 30[114]. Но позднее рождение первенца не обязательно означает, что брак был заключен незадолго перед этим. И до Абеля у Бланков могли быть дети, умиравшие в младенчестве или мертворожденные.

Документальных свидетельств об этом нет. Но можно с уверенностью сказать, что Марем (Марьям), а по-русски Мария, была хорошей, доброй матерью. Ведь ее сын Александр (Израиль) назвал родившуюся вскоре после смерти Марем дочь в честь бабушки — Марией. В честь нелюбимой матери дочерей не называют.

Бесспорно, переход сыновей в православие стал для Марьям Бланк тяжелым испытанием. Она была искренне привержена религии своих предков— во всяком случае, М.И. Бланк в письме Николаю I указывал, что смог креститься только после смерти «чрезмерно набожной» жены. Отрекшиеся от веры сыновья были для нее потеряны навсегда. Хотя втайне она, быть может, все-таки гордилась их успехами в далекой столице.

Это практически все, что мы знаем о староконстантиновской прабабушке В.И. Мне удалось, однако, установить, что в Сенате рассматривалась апелляция «купчихи Бланковой по делу с разными лицами о доме» и «по апелляционной жалобе еврейки Бланковой по делу с купцом Мурвею о долгах»[115]. Вспомним, что М.И. Бланк судился с 22 жителями Староконстантинова, Кременчуга и Бердичева, обвинявшими его в поджоге Староконстантинова. Во время этого пожара сгорел и дом, в котором жил Бланк с семьей. Что, если этот дом принадлежал Марьям Бланк? И б мая 1826 г. она судилась с теми, кого считала виновниками потери дома в результате пожара? А купцу Мурвею, с которым она судилась 9 ноября 1826 г., Марьям могла давать в долг деньги. Так ли это? Ответить вряд ли удастся — сами судебные дела были уничтожены, как не представлявшие интереса, еще до революции, которую возглавил правнук Марьям Бланк.

У Марьям и Мойши Бланков были дочь Любовь, которая не фигурирует в ревизских сказках (девочки там не упоминались), и двое сыновей, Абель и Израиль, именующийся в некоторых документах Срулем (уменьшительное имя, употребляющееся в основном в быту).

Документы, как уже говорилось, не дают возможности назвать точную дату рождения Абеля и Израиля. Как указывает В.В. Цаплин, согласно протоколу присутствия Новоград-Волынского магистрата от 19 апреля 1809 г., Абель родился в 1798 г., а согласно ревизской сказке 1816 г. — в 1794 г. Израилю (Срулю) по этой же сказке было 12 лет, т. е. разница в возрасте между братьями была в 10 лет[116]. Однако это маловероятно. Вряд ли в 22-летнем возрасте Абель Бланк сел бы за парту Житомирского поветового училища рядом с младшим братом. Скорее всего, он был ненамного, скажем на один-два года, старше Израиля. Тогда они могли учиться вместе, окончить училище одновременно или с небольшой разницей и вместе уехать в Петербург.

Существуют большие сложности и в определении года рождения деда В.И. — Израиля (Сруля) Бланка. В брошюре «Дом-музей В.И. Ленина в Кокушкине» под портретом А.Д.Бланка указан год его рождения — 1793[117]’. В.В. Цаплин приводит данные о том, что Израиль (Сруль) Бланк родился в 1804 г.[118]. Ни дня рождения, ни месяца он при этом не называет. Авторы комментариев к уже неоднократно цитировавшейся публикации документов уточняют, что, по мнению Цаплина, эта дата — 5 мая 1804 г.[119]. Сами они, однако, считают годом рождения Израиля Бланка 1802-й[120]. Какая же дата ближе к истине?

Если исходить из формулярных списков А.Д.Бланка за 1840 и 1842 гг., то он родился в 1801 г., формулярного списка 1847 г. — в 1802 г.[121]. И, наконец, согласно записи метрической книги Черемышевской церкви Лаишевского уезда Казанской губернии, на момент смерти 17 июля 1870 г. Бланку был 71 год[122], и, следовательно, он родился в 1799 г.

Из всех приведенных дат последняя, т. е. 1799 г., представляется наиболее достоверной. Ревизские сказки заполнялись обычно со слов отца. М.И. Бланк мог, как это часто делалось, умышленно указывать неверную дату рождения сына, чтобы позднее начать платить за него подать. Могли ошибиться и зачастую ошибались в указании года рождения и лица, составлявшие формулярные списки. Полагаю, что уточнение даты произошло тогда, когда А.Д. Бланк готовил документы в дворянское собрание Казанской губернии для причисления к потомственному дворянству. Кроме того, не следует забывать, что при отпевании священнику должен был быть предъявлен паспорт покойного.

Трудно точно ответить на вопрос, когда каждый из братьев Бланков поступил в Житомирское поветовое училище. Но наверняка Израиль Бланк поступил в училище не позднее 1815 г., иначе братья не смогли бы приехать в Петербург в мае 1820 г., так как в это время во всех учебных заведениях России еще шли занятия. Абель, учитывая его возраст, закончил учебу раньше.

Отдавая сыновей в русскую школу, М.И. Бланк, видимо, шел на конфликт с женой и бросал вызов еврейской общине. С точки зрения верующих евреев, это было кощунство. Подобные взгляды существовали даже в конце XIX — начале XX в. Так, И.Г. Эренбург вспоминает, что его дед проклял его отца, который пошел учиться в русскую школу. Потом по очереди проклял всех остальных детей и только в старости, поняв, что время против него, с ними помирился[123].

Решение отца во многом определило дальнейшую судьбу Абеля и Израиля. Оно открывало им возможность учиться дальше, которой братья и воспользовались.

После поступления в Медико-хирургическую академию братья Бланки полностью отдались учебе. Трудностей оказалось немало: в жилых помещениях зимой температура была не выше 10°, питание состояло из щей, каши и черствого хлеба. Студенты обязаны были каждую неделю писать сочинение по изучаемым предметам и быть готовыми к обязательному поголовному опросу. И, наконец, раз в три месяца — сдавать письменные и устные экзамены. На втором курсе студент выполнял обязанности помощника лекаря, убирал за больными в качестве санитара. Студент третьего курса отвечал за лекарства и кровопускания. На четвертом — выполнял хирургические операции под наблюдением врача, заполнял историю болезни и выписывал рецепты[124].

Несмотря на тяжелые условия учебы, братья с ней успешно справлялись. С 21 июля по 9 августа 1822 г. они сдавали экзамены за 2-й курс. Дмитрий Бланк был переведен на 3-й курс по третьему отделению, а Александр не только переведен, но и отмечен президентом Медико-хирургической академии за хорошую учебу. Его наградили книгами Г.В. Консбруха «Терапия» и А. Гекера «Лечебник»[125].

Прошло еще два года. С 1 по 19 июля 1824 г. ежедневно с 10 часов утра до 2–3 часов дня братья Бланки и их товарищи сдавали выпускные экзамены. Экзамены прошли успешно. 2 августа 1824 г. в торжественной обстановке, в присутствии министра внутренних дел В.С. Ланского, в ведении которого находилась Медико-хирургическая академия, министра народного просвещения адмирала А.С. Шишкова и других знатных особ президент Медико-хирургической академии баронет Я.В. Виллие и его заместитель вручили всем 57 молодым врачам свидетельства об ученых званиях. Одновременно каждому из них был вручен карманный набор хирургических инструментов[126]. Среди удостоенных звания лекарей были и братья Бланки[127]'.

После окончания академии большинство выпускников пошло служить по военному и морскому ведомствам и только пятеро — по гражданскому[128]. Среди последних были и братья Бланки, которых конференция Медико-хирургической академии «нашла неспособными к воинской службе», но сообразно их прошениям решила «определить по части гражданской»[129].

Дмитрий Бланк остался в Петербурге, с конца августа 1824 г. стал полицейским врачом Рождественской части. Ему отвели «обывательскую квартиру во 2-й Адмиралтейской части»[130] (2-я Адмиралтейская часть располагалась между рекой Мойкой и Екатерининским каналом, ныне каналом Грибоедова).

Спустя два с половиной года Д.Д. Бланк был назначен, без освобождения от должности полицейского врача, врачом для бедных Каретной части. Сообщая об этом, «Санкт-Петербургские ведомости» указали, что «Дмитрий Дмитриевич] Бланк жительство] имеет Каретн[ой] ч[асти] на Невск[ом] просп[екте] в доме купца Князева»[131] (между нынешней площадью Восстания и Полтавской улицей).

Александр Бланк был определен уездным врачом в город Поречье (с 1918 г. — город Демидов) Смоленской губернии, где служил с 13 августа 1824 г. по 3 октября 1825 г. В конце службы Поречье «по предписанию г. генерал-штаб-доктора прикомандирован к временным больницам, бывшим в домах г. Бека и купца Таирова, и находился с 10 июня по 3 октября 1825 г.»[132].

Единственным свидетельством о службе А.Д. Бланка в Поречье является документ, составленный 22 сентября 1824 г., когда он по поручению Пореченского нижнего суда в качестве судебного эксперта осматривал, в присутствии представителя суда заседателя Станкевича и уездного стряпчего Бородивили, беременную женщину Прасковью Алексееву, крепостную Евгения Каховского, которую избил плетью помещик Платон Дойнатович.

При осмотре пострадавшей А.Д. Бланк зафиксировал два следа побоев на спине и один на правой руке с небольшой опухолью. Далее он отмечает, что Прасковья Алексеева «от побоев и от испуга страдает ныне воспалительной лихорадкой, в рассуждении же беременности при усилении горячки может последовать выкидыш, но напротив этого при скорой помощи от означенной горячки может получить выздоровление»[133].

Не известно, какое решение вынес суд, но несомненно, что молодой врач встал на защиту крепостной. А.Д. Бланк строго следовал клятве Гиппократа даже в том случае, если это угрожало конфликтом. Местным крепостникам наверняка не понравилось заключение молодого энергичного врача по делу об избиении беременной крепостной крестьянки. Убежден, что помещик Платон Дойнатович затаил на него злобу.

Спустя немногим более года, 3 октября 1825 г., А.Д. Бланк был зачислен в штат Петербургской полиции на вакансию частного врача (т. е. полицейского врача в одной из городских частей)[134].

«Трудно найти другой город, в коем бы новоначинающий врач столь мало должен был заботиться о своем куске хлеба, как в С.-Петербурге, — писал в 1820 г. доктор медицины ГЛ. фон Аттенгофер. — Выдержавши свое испытание или по приезде сюда, может он определиться на службу по части гражданской или военной (так как редко бывают заняты все места), либо приищет для себя у какого-нибудь вельможи должность домашнего медика, которая доставит ему порядочное жалованье, защитит уже от всякой нужды; либо, если только имеет он в столице хотя несколько человек знакомых, практика, весьма скоро распространяющаяся, принесет ему не менее прибыльный доход. Из 300 медиков, находящихся в С.-Петербурге, ни один не живет в бедности, а многие наслаждаются совершенным избытком. В прежние времена медики стяжали себе здесь великие богатства, теперь же, конечно, число медиков приметно умножилось, но количество щедрых пациентов гораздо уменьшилось»[135].

Такое свидетельство современника многое проясняет в стремлении А.Д. Бланка вернуться в Петербург. Как уже было сказано, он занял вакансию частного врача во 2-й Адмиралтейской части, где ему выделили обывательскую квартиру (Офицерская ул., 19; ныне ул. Декабристов, 20). Скорее всего, именно Дмитрий помог брату получить место. В штате полицейских врачей Александра Дмитриевича именовали Бланком 2-м, Бланком 1-м стал именоваться Д.Д. Бланк.

Работа полицейского врача была достаточно интересной. А.Д. Бланк должен был наряду с прямыми врачебными обязанностями контролировать работу фельдшеров, учить их делать прививки, особенно против оспы, являвшейся «бичом» того времени, обращаться с больными, получившими, как тогда говорили, апоплексический удар, людьми в разной стадии опьянения, обмороженными, получившими травмы, спасать утонувших и т. д. Кроме того, полицейский врач обязан был бесплатно оказывать помощь всем работникам полиции и членам их семей, пожарным, отправлять их, в случае необходимости, в военный госпиталь, бороться с эпидемиями.

Полицейский врач оказывал медицинскую помощь пострадавшим при пожаре, проверял качество продаваемых продуктов, осуществлял надзор за промышленными предприятиями и чистотой квартир, где жили рабочие, чистотой полицейских казарм и арестантских помещений. В его обязанности входило также наблюдение за качеством пищи, которой кормили арестантов. Одним словом, обязанности были довольно сложны и многообразны, но и оплачивались неплохо. Оклад старшего врача, которых в штате полиции было 6 человек, составлял 1400 рублей в год. Младших полицейских врачей (именно к ним, скорее всего, относился А.Д. Бланк как начинающий) в штате было 7 человек, и они получали по 1000 рублей в год, не считая денег на квартиру[136]. В частности, А.Д. Бланк 5 сентября 1828 г. получил 60 рублей квартирных, а 4 мая 1829 г. — 40 рублей квартирных. В это время он был полицейским врачом 3-й Адмиралтейской части (Екатерининский пр., 8; ныне пр. Римского-Корсакова, 7).

К службе А.Д.Бланк относился добросовестно. «За расторопность и усердие в службе, оказанные неоднократно при возвращении к жизни утопавших и угоревших» ему объявлялись благодарности[137]. Через три года А.Д. Бланк был произведен в штаб-лекари, а позднее признан акушером[138].

Личные дела его также складывались прекрасно. Видимо, в 1829 г. он женится на Анне Иоганновне (Ивановне) Гроссшопф, девушке из достаточно состоятельной семьи. С ее родственниками, как уже говорилось, Бланк мог познакомиться, например, на шахматных вечерах Д.О. Баранова. Может быть, Гроссшопфы стали его пациентами? И в один из визитов к ним молодой врач встретился со своей будущей женой?

А.И. Гроссшопф незадолго до встречи с Бланком окончила пансион, свободно владела несколькими иностранными языками, прекрасно играла на клавикордах. По семейным преданиям, в ее исполнении Александр Дмитриевич впервые услышал полюбившуюся ему «Лунную сонату» Бетховена.

Дом, где началась семейная жизнь А.Д. Бланка, назвать трудно. Возможно, он имел квартиру в том же доме, где принимал как полицейский врач 3-й Адмиралтейской части. Нельзя исключить и того, что молодые могли поселиться в одном из трех домов, принадлежавших семейству Гроссшопфов на Васильевском острове (18-я линия, 1 и 3, Финляндский пер., 8; сегодня на месте последних двух домов производственные корпуса).

Сколько можно судить, в семейной жизни Александр Дмитриевич был счастлив. Особенно его радовало рождение детей. 9 сентября 1830 г. родился сын Дмитрий, названный в честь дяди Д.Д. Бланка и сенатора Д.О. Баранова. Вслед за ним появились на свет пять дочерей: Анна (30 августа 1831–1897), названная в честь мамы и бабушки; Любовь (20 августа 1832 — 24 декабря 1895), названная в честь тети Любови Бланк; Екатерина (4 января 1834–1883), названная в честь тети Екатерины Гроссшопф; Мария (22 февраля 1835 — 12 июля 1916), названная в честь бабушки; Софья (24 декабря 1836–1897), в честь кого названа, выяснить не удалось.

Нет ничего таинственного в том, что мать В.И. — четвертая дочь еврея Александра Бланка и полунемки-полушведки Анны Гроссшопф. Почему этот факт долгие годы являлся партийной тайной, читатель узнает из следующей главы.

Обнаружив в 1965 г. сведения о еврейском происхождении А.Д. Бланка, я, естественно, считал это новой находкой. Так же думала и М.С. Шагинян. Но мы ошибались. Касающиеся этого материалы были впервые обнаружены еще за сорок лет до того ленинградскими архивистами, но хранились в строгой тайне. История их обнаружения и засекречивания связана с именем сестры В.И. А.И. Ульяновой-Елизаровой.

Через несколько месяцев после смерти Ленина, 14 ноября 1924 г., Секретариат ЦК РКП(б) (читай— И.В. Сталин) принял предложение Истпарта ЦК и поручил «т. Елизаровой исследование истории семьи Ульяновых»[139]. А.И. Ульянова-Елизарова активно взялась за порученную работу, посвятив ей последние одиннадцать лет своей жизни.

Вероятнее всего, именно с этим намечавшимся исследованием был связан состоявшийся 1 ноября 1924 г. переход родственницы Ульяновых Екатерины Ивановны Лесковской на должность архивариуса Политической секции Ленинградского отделения Центроархива. Здесь хранились документы III Отделения собственной его императорского величества канцелярии и Департамента полиции, которые в 30-е годы были переданы в Центральный государственный архив Октябрьской революции в Москве, ныне Государственный архив Российской Федерации. В своей анкете Е.И. Лесковская, отвечая на вопрос «Перечислите проживающих в России ближайших родственников и их место жительства», указала: «Двоюр[одные] сестры и брат: Анна Ильинична Елизарова-Ульянова, Мария Ильинична Ульянова; Дмитрий Ильич Ульянов; живут в Москве»[140]. Любопытно, что она не назвала родных братьев и сестер, ведь в семье Веретенниковых (такова ее девичья фамилия) было восемь детей. А чуть ниже — «По чьей рекомендации поступаете на службу в Управление делами ВЦИК» стоит— «Анны Ильиничны Елизаровой-Ульяновой и Прасковьи Францевны Куделли (старая большевичка, с 1922 г. директор Ленинградского Истпарта. — М.Ш.)»[141].

Е.И. Песковская была профессиональным педагогом. Начинала она свою деятельность в 1879 г. в Симбирске в первом женском двухклассном училище. Затем четырехлетняя учеба на физико-математическом отделении Высших женских (Бестужевских) курсов. После их окончания в 1887 г.[142] — вновь педагогическая деятельность. В 1894 г. она создает частное учебное заведение 3-го разряда, затем детский сад на Васильевском острове (Средний пр., 46), а в 1896 г. — подготовительную школу совместно с детским садом для мальчиков и девочек[143]. Затем, в дополнение к уже созданному, открывает перворазрядное женское учебное заведение (с курсом гимназии Министерства народного просвещения)[144]. И, наконец, вершина. Наряду с уже созданными и прекрасно работающими заведениями в 1906 г. Е.И. Песковская открывает Юридические высшие женские курсы[145].

Поддержку во всех начинаниях Е.И. Песковской оказывал ее муж— юрист и литератор, прогрессивный общественный деятель Матвей Леонтьевич Песковский, человек большого гражданского мужества. Он не побоялся 3 марта 1887 г. написать прошение на имя директора Департамента полиции П.Н. Дурново, в котором ходатайствовал об освобождении арестованных по обвинению в подготовке покушения на Александра III Александра и Анны Ульяновых под его личное поручительство. Получив отказ, продолжал делать все от него зависящее, чтобы спасти Александра Ильича от виселицы, а Анну Ильиничну от сибирской ссылки. Последнее удалось, и Анна Ильинична отбывала ссылку в имении Кокушкино.

В 1922 г. в голодном и обезлюдевшем после гражданской войны Петрограде закрывались многие школы, в том числе и гимназия Лесковской. Е.И. Лесковская стала руководителем и научным сотрудником Петроградской экскурсионной станции. А в ноябре 1924 г., как уже сказано, перешла на работу в архив. Ей А.И. Ульянова-Елизарова могла смело доверить поиск документов, связанных с историей предков Ульяновых.

Вскоре в Ленинградском отделении Центроархива были выявлены документы, касающиеся еврейского происхождения деда Ульяновых и Веретенниковых — А.Д. Бланка. О находке немедленно сообщили А.И. Ульяновой-Елизаровой, и она приехала в Ленинград, чтобы познакомиться с обнаруженными документами. После этого они были отправлены на хранение в Москву в Институт Ленина — на имя директора Института Л.Б. Каменева[146].

Еврейское происхождение деда не было для А.И. Ульяновой-Елизаровой полной неожиданностью. Еще в 1897 г., когда она впервые поехала за границу и жила там под фамилией Бланк, ее новые знакомые — швейцарские студентки — находили у нее еврейские черты лица. Она отрицала еврейское происхождение, но знакомые говорили, что знали двух студенток, которые носили фамилию Бланк и были еврейками. Позднее, когда Д.И. Ульянов жил в Крыму, ему также говорили, что он похож на еврея[147]. (При сравнении портретов Д.И. Ульянова и А.Д. Бланка их сходство бросается в глаза.)

А.И. Ульянова-Елизарова вспоминает, что ее и некоторых двоюродных братьев и сестер с детства интересовало происхождение А.Д. Бланка. Однако их матери по этому поводу заявляли, что ничего не знают. В последнем позволю себе усомниться. Просто это была семейная тайна. А.Д. Бланк (хотя М.А. Ульянова говорила детям обратное) в какой-то форме поддерживал отношения со своим отцом. Иначе откуда М.И. Бланк в 1846 г. знал, что его старший сын Д.Д. Бланк погиб во время холеры в Петербурге, а А.Д. Бланк находится на государственной службе в Оренбургской губернии, как он упоминает в письме Николаю I? Связей с родственниками со стороны матери — Фроимовичами — А.Д. Бланк, вероятнее всего, действительно не поддерживал.

Можно только сожалеть, что Анна Ильинична в двадцатые годы не обратилась в Житомирский архив с просьбой выявить имеющиеся документы о М.И. Бланке. Но она была дисциплинированным партийцем, а в Институте Ленина «было постановлено не публиковать (документы о еврейском происхождении А.Д. Бланка. — М.Ш.) и вообще держать этот факт в секрете»'[148]. Решение было принято наверняка не без указаний члена совета института И.В. Сталина. Обращение в Житомирский архив раскрывало бы государственную и партийную тайну.

Между тем время шло. В начале 30-х годов в Советском Союзе стал усиливаться антисемитизм. Антисемитские настроения охватили и определенную часть коммунистов. Возмущенная А.И. Ульянова-Елизарова начинает думать о том, как бороться с постыдным явлением. Она советуется с руководителем Истпарта М.С. Ольминским. Мнение у них одно — необходимо довести до широких масс сведения о еврейском происхождении А.Д. Бланка — деда В.И. Но разрешить подобную публикацию мог в то время только И.В. Сталин. И 28 декабря 1932 г. А.И. Ульянова-Елизарова обращается к нему.

В этом письме, говоря о еврейском происхождении А.Д. Бланка, А.И. Ульянова-Елизарова указывает: «этот факт, к[ото]рый, вследствие уважения, которым пользуется среди них (народных масс. — М.Ш.) Владимир Ильич, может сослужить большую службу в борьбе с антисемитизмом, а повредить, по-моему, ничему не может. И я думаю, что кроме научной работы над им материалом на основе его следовало бы составить теперь же популярную статью для газеты. Мне думается, пишет Анна Ильинична, что так же взглянул бы и Владимир] Ильич. У нас ведь не может быть никакой причины скрывать этот факт, а он является лишним подтверждением данных об исключительных способностях семитического племени, что разделялось всегда Ильичом, и о выгоде для потомства смешения племен. (А.И. Ульянова-Елизарова и предположить не могла, что через полтора десятка лет власти, проводя целенаправленную шовинистическую политику, заставят советских людей указывать в анкетах при поступлении на работу, учебу и т. п. национальность родителей. — М.Ш.) [Ильич] высоко ставил всегда евреев»[149].

А.И. Ульянова-Елизарова безусловно права. В.И. исключительно враждебно относился к любому проявлению антисемитизма и шовинизма. Оценивая человека, очень высоко ставил ум, хотя, говоря об уме, мог подчеркнуть и национальность. Так, например, отвечая М. Горькому на его вопрос: «…Кажется… это, или он действительно жалеет людей?» — Владимир Ильич ответил: «Умных — жалею. Умников мало у нас. Мы — народ, по преимуществу талантливый, но ленивого ума. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови»'[150]. Эти слова до 1931 г., то есть в течение семи лет, были во всех отдельных изданиях очерка «Владимир Ленин». Но в 1931 г. очерк был переделан, полагаю, не без рекомендаций И.В. Сталина, и «опасная» фраза в канонический его текст не вошла.

Но вернемся к письму Анны Ильиничны. Продолжая настаивать на публикации сведений о происхождении А.Д. Бланка, она далее пишет: «Очень жалею, что факт нашего происхождения, предполагавшийся мною и раньше, не был известен при его (В.И. — М.Ш.) жизни»'[151].

Но И.В. Сталина мало интересовала точка зрения В.И. и его сестры. Его волновала проблема сокрытия обнаруженных документов. Отвечая на письмо устно, через М.И. Ульянову, Сталин сказал по поводу публикации, что «в данное время это не момент», и распорядился «молчать о нем (сделанном открытии. — М.Ш.) абсолютно»'[152].

А.И. Ульянова-Елизарова молчит больше года. Тем временем волна антисемитизма в стране нарастает, и она не выдерживает. Видимо, в начале 1934 г. она вновь обращается к Сталину с просьбой разрешить опубликовать материалы о происхождении А.Д. Бланка. Анна Ильинична пишет Сталину, что выполнила его распоряжение и ни с кем не говорила о найденных документах: «Не только после Вашего распоряжения, но и до него, так как сама понимаю, что болтовня в этом деле неуместна, что можно говорить о нем только серьезно с решения партии»[153].

Прекрасно понимая, что речь идет об антисемитских взглядах не только И.В.Сталина, но и определенной части партаппарата и населения страны, А.И. Ульянова-Елизарова прибегает к дипломатической уловке: «Я посылаю Вам теперь проект моей статьи в надежде, что теперь, через полтора года, момент изменился, моменты ведь так долго не держатся, и Вы не найдете уже неудобным опубликование ее или на основании ее данных другой статьи, которую Вы поручите написать кому-нибудь, — у меня как у атериосклеротички голова дурная и вряд ли Вы признаете ее годной»[154].

Можно представить, какой униженной чувствовала себя Анна Ильинична, вынужденная это написать ради опубликования документов, ставящих хоть какие-то препоны набирающему силу антисемитизму. Она искренне недоумевает: «Вообще же я не знаю, какие могут быть у нас, коммунистов, мотивы для замолчания этого факта. Логически это из признания полного равноправия национальностей не вытекает. Практически может оказаться полезным ввиду того усиления в массах антисемитизма, которое отметило в 1929 году специально произведенное по этому поводу обследование [МЦ] СПС, вследствие того авторитета и той любви, которой Ильич пользуется в массах. А бороться с этим безобразным явлением надо несомненно всеми имеющимися средствами. А равно использовать основательно этот факт для изучения личности как в Институте Ленина, так и в Институте мозга. Уж[е] давно отмечена большая одаренность этой нации и чрезвычайно благотворное влияние ее крови при смешанных браках на потомство. Сам Ильич высоко ценил ее революционность, ее «цепкость» в борьбе, как он выражался, противополагая ее более вялому и расхлябанному русскому характеру. Он указывал не раз, что большая организованность и крепость революционных организаций юга и запада зависит как раз от того, что 50 % их составляют представители этой национальности. И надо использовать все, что может дать этот факт, для его биографии. Ведь если бы результаты архивных розысков оказались противоположными, если бы оказалось, например, что Бланк принадлежал к итальянской или французской народности, то я представляю себе, сколько шуму получилось бы из этого, как бы торжественно указывали некоторые биографы, что вот, конечно, этот факт родственной близости к более культурной нации является объяснением способности и талантливости Ильича, если бы даже среди предков оказались одна-две выдающиеся в той или иной области личности (Анна Ильинична не знала о своем родстве с всемирно известными немецкими археологами, военными и политиками. — М.Ш.), то и этому придавалось бы большое значение. И я представляю себе, как ликовал бы даже кое-кто из товарищей, помогавших мне в моих розысках при наличии всякого такого факта. Факты сказали иное, и история наша должна суметь взять из этих фактов все данные для изучения личности и наследственности. Сестра моя (М.И. Ульянова. — М.Ш.), которая записывает эти строки и с которой одной я делюсь соображениями по этому поводу, считает нецелесообразным опубликовать этот факт теперь, говорит, пусть будет известен когда-нибудь через сто лет, но я считаю, что ЦК не стоит на такой точке зрения, иначе он не поручил бы мне добывать всякий архивный биографический материал теперь же. Таким образом, в личности Ильича получилось смешение нескольких национальностей: еще немецкой (со стороны бабушки по матери и, вероятно, еще татарской со стороны отца), хотя этого несомненно никаким документом подтвердить не удастся»[155].

А.И. Ульянова-Елизарова не упоминает о шведских предках — Эстедтах, хотя, бесспорно, была знакома с воспоминаниями своей тети А.А. Веретенниковой. Ее двоюродный брат Н.И. Веретенников передал их экземпляры в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС еще при жизни А.И. Ульяновой-Елизаровой и в Музей В.И. Ленина в Ульяновске 5 июля 1937 г., уже после смерти А.И. и М.И. Ульяновых[156]. Несомненно, о своих шведских предках говорила детям и М АУльянова.

Наличие татарской крови в роду Ульяновых вполне вероятно, с этим предположением АИ. Ульяновой-Елизаровой можно согласиться. Но она, конечно же, не предполагала, что среди ее предков были и калмыки. Документы о том, что бабушка И.Н. Ульянова, А.А. Смирнова, калмычка по национальности, Шагинян обнаружила в астраханских архивах уже после смерти А.И. Ульяновой-Елизаровой. Реакция И.В. Сталина на находку Шагинян также была очень жесткой. К нему в полной мере можно отнести слова В.И. из работы «К вопросу о национальности, или Об «автономизации», вошедшей составной частью в ленинское «Политическое завещание»: «…обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения»[157].

Теперь мы знаем: члены семьи Ульяновых получили жесткие указания о том, что можно и чего нельзя писать об их предках.

Полуправду о происхождении М А Ульяновой писала Н.К. Крупская в статье, посвященной детству и ранней юности В.И.: «мать Марии Александровны была немка, а отец родом с Украины»[158]. Читателю остается самому догадываться, какую национальность имел А.Д. Бланк. При этом Крупская даже не называет город, где он родился, чтобы не дать лишней подсказки. Хотя это ей наверняка было известно, например, из опубликованных в 1924–1925 гг. работ АЛ. Аросева.

Об этих работах стоит сказать подробнее. Заместитель заведующего Институтом Ленина А.Я. Аросев сделал в конце 1924-го или в начале 1925 г. доклад в московском Доме печати о новых материалах к биографии В.И., позднее опубликованный в журнале «Московский пролетарий». В нем был наиболее полный к тому времени рассказ об А.Д. Бланке, хотя и не свободный от ошибок. Аросев писал, в частности: «В 1820 году сын бедных мещан Староконстантиновского уезда Волынской губ[ернии], Александр Дмитриевич Бланк, 18 лет, приехал в Петербург и поступил в Военно-хирургическую академию. В столице А.Д. Бланк нашел себе покровителей в лице гр. Апраксина и сенаторши Барановой (крестные отец и мать А.Д. Бланка. — М.Ш.). Не известно, почему они заинтересовались юношей, известно лишь, что он был очень беден.

В 1824 году он окончил Академию и как врач был направлен в Лаишевский уезд Казанской губернии, где и женился на некоей Марии Александровне (женился в Петербурге на А.И. Гроссшопф. — М.Ш.).

Бланки имели небольшой клочок земли и мельницу, которая давала им доходу рублей 100 в год. Жилось им, по-видимому, чрезвычайно трудно (вождь мирового пролетариата обязательно должен был быть из бедной семьи! — М.Ш.).

В 1843 году (в 1847 г. — М.Ш.) уездное Лаишевское собрание наградило врача Бланка дворянским званием.

У Александра Дмитриевича и Марии Александровны было 7 (6. — М.Ш.) человек детей. Из этой семьи происходила мать Владимира Ильича (родилась в 1835 году, умерла в 191 б году) Мария Александровна, вышедшая впоследствии замуж за Илью Николаевича Ульянова.

Вот все, что пока известно о происхождении матери В.И.Так как ни отец, ни мать В.И. не были дворянами по происхождению, то сведения о их роде искать чрезвычайно трудно»[159].

Действительно трудно, особенно когда человек умышленно искажает имеющиеся у него сведения. Я уверен, что А.Я. Аросев видел переданный в Институт Ленина формулярный список А.Д. Бланка.

В 1925 г. А.Я. Аросев выпустил небольшую книгу «Материалы биографии В.И.Ленина», где привел еще некоторые материалы о А.Д. Бланке. Он указал, что тот учился в Житомирском поветовом училище, окончил Медико-хирургическую академию 30 июня 1824 г. и после ее окончания был исключен из податного сословия, проследил его восхождение по служебной лестнице. В то же время Аросев на этот раз не называет имени жены А.Д. Бланка и по-прежнему считает, что тот 13 августа 1824 г. был определен уездным врачом Лаишевского уезда Казанской губернии[160].

Ознакомившись с книгой Аросева, я удивился, почему Шагинян не использовала ее при написании романа «Билет по истории». Однако этому есть простое объяснение — в 1938 г. Аросев был расстрелян, а книга попала в спецхран. Кстати, известный историк-эмигрант Б.И. Николаевский в 1956 г. вспоминал, что слышал от Аросева (еще до эмиграции, в Москве) о «деде-еврее из кантонистов»[161]. К кантонистам (детям, воспитывавшимся для дальнейшей военной службы) А.Д. Бланк, как мы уже знаем, не принадлежал, но национальность указана верно.

Р.А. Ковнатор в небольшой книге «Мать Ленина», вышедшей в 1943 г., написала, что А.Д. Бланк «мещанин по происхождению, по профессии врач был передовой человек своего времени»[162]. Автор книги, член партии с 1915 г., хорошо знала семью Ульяновых и Н.К. Крупскую. Знала и об архивных материалах, обнаруженных в 1924 г. Беседуя со мной в конце 60-х годов, она сказала: «Ваша с Шагинян находка была известна в ИМЭЛе при ЦК КПСС еще в двадцатые годы».

Думаю, читатель понимает, что было бы с Р.А. Ковнатор и ее близкими, если бы она в 1943 г. в сданной в редакцию рукописи указала известную ей национальность А.Д. Бланка.

По моему глубокому убеждению, сегодня ни один человек не имеет морального права упрекать авторов того периода, включая членов семьи Ульяновых, за умолчания по этому вопросу. Приходилось молчать, чтобы сохранить жизнь себе и детям.

Зато активно вели себя и в 30-е годы, и в последующие десятилетия люди без чести и совести, такие как П.Н. Поспелов. В 1934 г. он написал по личному заданию И.В. Сталина статью под названием «К воспоминаниям о В.И. Ленине» и с подзаголовком «Н.К. Крупская. Воспоминания о Ленине. Ч. 1, 2 и З»[163]. В этой статье он пытался уверить читателей, что намного лучше Надежды Константиновны знает, что думал Владимир Ильич по вопросам партийной жизни, каковы были его мысли и чувства. Давал ей советы, как нужно писать воспоминания о Ленине, указывал, кто были его истинные враги и друзья.

Впоследствии П.Н. Поспелов долгие годы возглавлял идеологическую работу в КПСС, будучи секретарем ЦК и кандидатом в члены Президиума ЦК. В 1956 г. был снят со всех постов за приписывание В.И. взглядов прямо противоположных тем, которые он действительно высказывал по вопросам австромарксизма (такое разъяснение давалось по закрытым партийным каналам). Наказание Поспелова было «суровым» — его сделали директором Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Как уже говорилось, именно он был директором Института в 1965 г., когда в ленинградских и житомирских архивах прошли погромы в связи с выявлением документов о происхождении А.Д. Бланка. Убежден, что сотрудники ленинградского и житомирского архивов пострадали при активном участии Поспелова. Этот вывод можно сделать из рассказа М.С. Шагинян писателям А.Я. Бруштейн и К.И. Чуковскому 27 декабря 1967 г. Она сообщила своим близким друзьям, что, узнав о содержании ее находки в ЦГИА/1, П.Н. Поспелов пришел в ужас и заявил: «Я не смею доложить об этом в ЦК»[164]. Но бесспорно, выполняя свои прямые служебные обязанности, доложил секретарю ЦК КПСС Л.Ф. Ильичеву, отвечавшему за идеологическую работу, и члену Политбюро секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову — главному идеологу страны. А те уже приняли конкретные решения.

Но если в Советском Союзе удалось приглушить вопрос о происхождении А.Д. Бланка, то в «цитадели мирового капитализма» — США — дискуссии по этой проблеме продолжались.

Вопросу происхождения А.Д. Бланка зарубежные русские историки стали уделять большое внимание начиная с 1954 г. И запевалой оказался хороший знакомый В.И. социолог и экономист Н. Валентинов (Н.В. Вольский), опубликовавший в издававшемся в Нью-Йорке на русском языке «Новом журнале» статью «Ленин в Симбирске». Н. Валентинов, в частности, писал: «…Кто был отцом матери Ленина, его дедом? На это отвечают: Александр Дмитриевич Бланк, родившийся в 1802 году, умерший в 1873-м (даты неточные. — М.Ш.). Какова национальность Бланка? На этот счет существует странное, упорное и непонятное молчание. Ни в одном из мемуаров Ульяновых, ни в одной биографии спина нет на это ответа… Есть сведения (они будто бы хранятся в архивах Института Маркса — Энгельса — Ленина в Москве), что он родился на Волыни, т. е. в пределах Украины, но был евреем. Фамилия Бланк у евреев довольно часто встречается. Но если А.Д. Бланк был евреем, то, несомненно, крещеным (православным, протестантом), иначе он не мог бы в эпоху крепостного права купить в Казанской губернии имение Кокушкино и стать «помещиком». Говорить с уверенностью об еврейском происхождении Бланка все-таки нельзя. Нам известно, что, например, в семье внучки Бланка А.А. Первушиной (ее мать — одна из старших дочерей Бланка, вышедшая замуж за педагога Залежского) всегда считали, что Бланк — немец или швед из Прибалтики. Это более согласуется с его женитьбой на несомненной немке, если бы он был евреем — его женитьба (в первой четверти XIX столетия) на немке — в какой-то мере противоречила бы нравам и порядкам того времени…»[165]

Итак, мы видим, что Валентинов высказывает сомнения по поводу происхождения Бланка. Он что-то слышал, находясь еще в СССР (Н. Валентинов эмигрировал в 1930 г.), но точно в этих сведениях не уверен, так как действительно общественное положение АД· Бланка (помещик, женат на немке и пр.) противоречит его еврейскому происхождению. Через несколько лет Н. Валентинов опубликовал в том же журнале новую статью, где также касается национальности А.Д. Бланка[166]. Он упоминает о том, что о еврейской крови Бланка говорят черносотенцы. Ходят разговоры о доносах Бланка на соплеменников, обнаруженных в архивах Синода в советское время. Однако со всем этим Н. Валентинов категорически не согласен. По его мнению, крещеный еврей во времена Николая I не мог быть семь лет полицейским врачом в Петербурге и стать владельцем крепостных душ.

Н. Валентинов прав в одном: Николай I евреев не любил. Однако на крещеных евреев, в соответствии с российскими законами, ограничения не распространялись. Если же посмотреть на историю еврейства в России, то мы увидим, что первый полицмейстер Петербурга генерал-адъютант граф АЭ.Девиер, вывезенный Петром I из Голландии и крещеный в России в православие, был сыном португальского еврея. Я уже не говорю о вице-канцлере П.П. Шафирове (крестились его родители), любимом шуте Петра I Яне д'Акосте, а также Абраме Энее, штаб-лекаре лейб-гвардии Семеновского полка[167].

Для подтверждения своей версии о нееврейском происхождении А.Д. Бланка Валентинов вновь ссылается на его женитьбу на немке А.И. Гроссшопф, лютеранке по вероисповеданию. Если следовать такой логике, то Бланк должен был быть немцем.

Статья Валентинова вызвала дискуссию. 2 декабря 1960 г. автор, скрывшийся под псевдонимом «Историк», прислал в редакцию «Нового журнала» письмо, в котором писал, что в 1957 г. в «Новом русском слове» появилась статья П. Берлина, утверждавшая, что одессит Александр Давидович Бланк был крещеным евреем. В делах Синода нашли документы о переходе его в православие. По мнению «Историка», отец Александра Бланка Давид Бланк был торговцем или банкиром в Одессе, куда переселился из Бессарабии. «Немцем он не был и имя и фамилия не немецкие», — пишет «Историк». И далее, опровергая Н. Валентинова, он пишет, что А.Д. Бланк мог стать дворянином и помещиком во времена Николая I, так как «переход в христианство (хотя бы в лютеранство) зачеркивал еврейство и давал все права службы»[168]. В качестве примера он называл отца члена-корреспондента Петербургской академии наук, фольклориста и историка А.Ф. Гильфердинга, тайного советника Ф.И. Гильфердинга, члена совета Министерства иностранных дел, управляющего Государственным архивом, сенатора во времена Николая I и Александра II. «Историк» соглашается с П. Берлином, что А.Д. Бланк был евреем по происхождению, но «большевики скрывают эту еврейскую примесь в Ленине».

В этом же номере журнала помещена статья известного историка Д.Н. Шуба, чья книга «Lenin Biography» («Биография Ленина»), вышедшая в 1948 г., переведена на 16 европейских и азиатских языков. Автор вспоминает, что во время написания книги не только изучил все публикации о В.И. как в Советском Союзе, так и за его пределами, но и имел переписку с большим количеством людей, лично знавших его мать, Марию Александровну, его сестер и брата. Его очень интересовал дед В.И. по матери А.Д. Бланк. Особенно Шуб заинтересовался А.Д. Бланком, когда прочитал в воспоминаниях А.И. Ульяновой-Елизаровой (где эти воспоминания опубликованы, он, к сожалению, не указывает) о том, что ее бабушка А.И. Гроссшопф была лютеранского вероисповедания и, почти не зная русского языка, всегда говорила по-немецки. Шуб утверждал, что среди его знакомых, как в России, так и в Америке, он не встречал людей, носивших фамилию Бланк, которые не были бы евреями. Чтобы проверить себя, он изучил все возможные энциклопедии и пришел к выводу, что лица с фамилией Бланк— это только евреи[169]. Здесь Шуб ошибается. В «Русском биографическом словаре» есть сведения о Бланках, которые едва ли были евреями. Во времена царя Алексея Михайловича служил в русской армии полуполковник рейтерского строя француз Бланк (Планк); Яков Бланк работал молотовым мастером на Олонецком заводе во времена Петра I. Его сын Иван был архитектором и рисовальщиком в Петербурге, внук Карл — архитектором в Москве, правнук Борис — стихотворцем и переводчиком и т. д.[170].

В немецком справочнике «Кто есть кто?» фигурирует много людей с фамилией Бланк и нееврейскими именами. Добавлю, наконец, что сестра Ф. Энгельса Мария была замужем за немецким купцом Карлом Эмилем Бланком[171].

Чтобы окончательно убедиться в правильности своего вывода о еврейском происхождении Бланка, Шуб обратился к известному историку русского еврейства С.М. Гинзбургу, покинувшему СССР в 1930 г. Гинзбург сообщил, что после Октябрьской революции много лет работал в ленинградском архиве с материалами Синода о еврейских кантонистах и взрослых евреях, принявших православие. В фонде Синода Гинзбург обнаружил множество документов, касающихся одесского фельдшера Александра Бланка, который завалил Синод доносами как на рядовых соплеменников, так и на служителей еврейской религии. С.М. Гинзбург решил было снять копии с этих документов для дальнейшей работы, но в это время приехала комиссия из Москвы и увезла документы. Архивариус Синода (вероятно. С.М. Гинзбург имеет в виду видного историка К.Я. Здравомыслова) доверительно, под большим секретом, сообщил ему, что увезенная в Москву папка — это документы о «деде Ильича (Ленина)». Отсюда С.М. Гинзбург сделал вывод, что дед В.И. был еврей, еврейкой он считал и его жену А.И. Гроссшопф, так как говорила она — по его мнению — вовсе не по-немецки, а на идиш[172].

Также опровергая утверждение Шуба, что фамилию Бланк носили только евреи, А.М. Бургина опубликовала в нью-йоркской ежедневной газете «Новое русское слово» письмо, где привела ряд конкретных примеров обратного[173].

В продолжение дискуссии Н. Валентинов в мае 1961 г. опубликовал свои возражения Шубу по поводу одесского и еврейского происхождения А.Д. Бланка в статье «Еще о Ленине и его предках» на страницах «Социалистического вестника»[174].

Как бы обобщая дискуссию в своей книге «Жизнь Ленина», Л. Фишер писал: «Националистическое содержание коммунизма требует того, чтобы Ленин изображался этнически чистым великороссом». И далее подчеркивал, что факт «о наличии нерусских предков оставался скрытым от всех, за исключением самых любопытных». Фишер сделал вывод, что, несмотря на отсутствие достоверных сведений в советской печати на эту тему, соответствующие документы имеются в закрытых русских архивах, но большевики сочли нужным, чтобы они не увидели света[175].

И документы действительно имелись в ленинградских и житомирских архивах, в том числе и не выявленные во время изъятий 20-х и 60-х годов. В ИМЯ при ЦК КПСС считали, что их нет, потому что быть их не должно. Это и дало возможность «самым любопытным» и не зараженным бациллами шовинизма проникнуть в тайну, тщательно скрываемую от советского народа и мира в целом.

В 1829 г. страшная болезнь — холера — перешла границы России. Но только 14 июня 1831 г. она появилась в Петербурге, о чем жителям поведал со страниц «Санкт-Петербургских ведомостей» военный генерал-губернатор П.К. Эссен.

«При первом известии о появлении холеры в Риге и в некоторых городах приволжских, — писал он, — приняты были все меры к ограждению здешней столицы от внесения сей болезни: по всем дорогам, ведущим из мест зараженных и сомнительных (равномерно и в Кронштадте), учреждены были карантинные заставы… Несмотря на все… предосторожности, холера, по некоторым признакам, проникла в С.-Петербург…

На прибывшем сюда из Вытегры 28-го минувшего мая судне, называемом соймою, заболел 14-го сего июня вытегорский мещанин. Признаки его болезни были сходны с холерою, но при медицинском пособии он получил облегчение.

Того же числа, в 4-м часу утра, в Рождественской части, в доме купца Богатова, работник живописного мастера подвергся всем признакам холеры и в 7 часов пополудни умер.

16-го числа заболели сими же припадками в частях: Рождественской — будочник, Литейной — ремесленник, 2-й Адмиралтейской— маркер и в Артиллерийской госпитали — школьник, из коих первые двое сегодня померли; вновь же заболели: в Московской части — 1 и в Литейной — 1, — так что на сей день больных с признаками холеры осталось 4, из них 3 надежных к выздоровлению.

При сем случае начальство столицы долгом поставляет свидетельствовать, что употребленные при поданий помощи сим больным полицейские и медицинские чиновники поступали с примерным усердием и, можно сказать, с самоотвержением.

Вот все, что до ныне известно в сем отношении. Благомыслящие жители столицы могут быть уверены, что правительство принимает все меры и средства к устранению и прекращению сего бедствия…»[176]

Генерал П.К. Эссен не погрешил против истины. В грязном, тесном и смрадном Сенном переулке, получившим впоследствии название Телячьего, а затем Таирова (ныне пер. Бринько, 2), в доме, принадлежащем самому купцу Таирову, была устроена Центральная холерная больница. Аналогичные больницы были устроены и в других районах города. В них полиция свозила заболевших. Свозила насильно, против их воли и желания, так как больные были твердо уверены, что никакой помощи им оказано не будет и их везут в больницу просто умирать. Смертность действительно росла катастрофическими темпами. И такими же темпами росли слухи об отраве со стороны поляков или других революционеров.

Если обезумевшая толпа обнаруживала у проходящего по улице человека скляночку с раствором хлористой соды или уксусом, которым он протирал, в соответствии с рекомендацией врачей, руки, или сухую хлористую известь, зашитую в полотняную сумочку, то его, в доказательство того, что это не яд, заставляли выпивать раствор и проглатывать порошок.

Прав оказался П.А. Вяземский, который записал в своем дневнике 31 октября 1830 г., за восемь месяцев до описываемых событий: «Любопытно изучать наш народ в таких кризисах. Недоверчивость к правительству, недоверчивость совершенной неволи к воле «всемогущей» сказывается здесь решительно. Даже и «наказания божии» почитает она наказаниями власти. Во всех своих страданиях она так привыкла чувствовать на себе руку владыки, что и тогда, когда тяготеет на народе десница вышнего, она ищет около себя или поближе над собою виновников напасти… То говорят они, что народ хватают насильно и тащат в больницы, чтобы морить, что одну женщину купеческую взяли таким образом, дали ей лекарство, она его вырвала, дали еще, она тоже, наконец прогнали из больницы, говоря, что с нею видно делать нечего: никак не уморишь. То говорят, что на заставах поймали переодетых и с подвязанными бородами, выбежавших из Сибири несчастных 14-го (декабристов. — М.Ш.); то, что убили в Москве В[еликого] к[нязя], который в Петербурге; какого-то немецкого принца, который никогда не приезжал»[177].

Подавляющее большинство простых людей не понимали необходимости осуществлявшихся карантинных мер.

Это наглядно продемонстрировали события 21 июня 1831 г. После обедни во всех церквах Петербурга были устроены крестные ходы — молились от избавления города от холеры. Не успел крестный ход окончиться, как у дома 24 по Лосевой улице (ныне 4-я Советская, участок дома 21), принадлежавшего И.И. Слевищевой, где размещался холерный лазарет, стала собираться толпа. Слышались ругательства в адрес врачей. В окна больницы полетели камни. Только с помощью полиции толпу удалось разогнать к десяти часам вечера.

Вслед за этим произошли подробно описанные в воспоминаниях очевидцев и работах историков волнения на Сенной площади, а также разгром Центральной холерной больницы. Разгром больницы был вызван трагической оплошностью медицинского персонала. В очерке «Холерное кладбище на Куликовом поле» известный писатель и историк П.П. Каратыгин так описывал эту историю. Молодой кучер, живший с женой в Доме своего хозяина-купца по Большой Садовой (ныне Садовой) улице, выехал с ним утром 23 июня 1831 г. Жена кучера осталась дома и, казалось, была совершенно здорова. Но вскоре после отъезда мужа почувствовала себя плохо, и ее, как заболевшую холерой, срочно отвезли в Центральную (или, как тогда говорили, Таировскую) холерную больницу.

Вернувшись домой, кучер узнал о внезапно постигшем его несчастье и побежал в больницу. Здесь его подстерегал новый удар. Сотрудник больницы сообщил, что молодая женщина скончалась и ее тело отнесено в морг. Горю кучера не было предела, и он умолил пустить его проститься с женой. В морге, где лежали раздетые донага и посыпанные хлоркой тела умерших, он находит тело жены, но, коснувшись его, внезапно чувствует, что в нем еще теплится жизнь. Кучер схватил жену на руки и, проклиная на чем свет врачей, побежал вон. Правда, через два часа женщина скончалась, но кто знает, не окажись она в морге, ее, может быть, удалось бы спасти. Кучер стал одним из главных организаторов разгрома больницы, во время которого погибли главный врач Иван Земан, фельдшер, аптекарь[178].

Обстановка на Сенной площади разрядилась, с одной стороны, благодаря подтягиванию к площади Преображенского и Семеновского полков, а с другой — приезду на площадь императора Николая I. Бунтовщики спокойно разошлись по домам.

Заболевшим холерой дали право самим решать, оставаться ли им для лечения в своих квартирах или ложиться в учрежденную в данном районе больницу. Полиции было категорически запрещено насильно отправлять заболевших в больницу, но вменено в обязанность получать у домовладельцев сведения о заболевших в принадлежащих им домах, отправленных в больницу и умерших[179].

Через три дня Николай I вновь посетил Сенную площадь, Каретную, Ямскую часть и другие районы Петербурга. Он остался довольным тем, что нигде не заметил «непозволительных сборищ, которые были там в прежние дни»[180].

Считая, что удалось победить стихийные выступления петербургских обывателей, Николай I писал 26 июня своему другу и бывшему воинскому начальнику (командиру дивизии, в которой великий князь Николай Павлович до восшествия на престол был командиром бригады) генерал-фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу: «Здесь у нас последовали новые весьма важные затруднения, которые, однако, с помощью всемогущего, всемилосердного Бога мы превозможем. Холера уже тринадцатый день нас посетила, и ею заболело более 1200 человек всех состояний, из коих до половины умерли. Народ ей не верит, и буйство возросло до того, что два госпиталя разграбили и убили лекаря и других. Мне удалось унять народ своими словами, без выстрела, но войска, стоя в лагере, беспрестанно в движении, чтоб укрощать и рассеивать толпы. Вчера был я опять в городе, меня с покорностью слушают и, слава богу, начинают приходить в порядок. Но, признаюсь, все это меня крайне мучит, от тебя жду с нетерпением утешения. Да поможет тебе Бог»[181].

Но Николай I ошибался. Именно в этот день произошла новая трагедия. Обезумевшая толпа вновь ворвалась в помещение Центральной холерной больницы и выбросила из окна третьего этажа дежурившего в этот день штаб-лекаря Д.Д. Бланка — человека, который выявил первого в Петербурге больного на одной из хлебных барок, остановившейся у Калашниковской пристани для разгрузки. (Калашниковская пристань находилась в Каретной части Петербурга, и ее обслуживал полицейский врач Д.Д. Бланк.) Он погиб. Президенту Центральной холерной комиссии в Петербурге, профессору Московского университета, доктору медицины М.Я. Мудрову, который находился в той же больнице, чудом удалось спастись в доме графа С.С. Уварова[182].

Гибель любимого брата и коллеги, видимо, настолько потрясла А.Д. Бланка, что он 2 января 1832 г. просит уволить его из штата петербургской полиции «по расстроенному здоровью»[183]. Более года он не служил. Основным источником дохода в это время, вероятно, была частная практика, которой Бланк активно занимался, как и большинство петербургских врачей.

Средства, правда, небольшие, поступали также от сдачи внаем собственного двухэтажного (низ каменный, верх деревянный) дома, расположенного по Литовскому каналу в Каретной части под № 148[184] (Литовский пр., 96, ныне на этом месте шестиэтажный дом). Два дома по Литовскому каналу были приобретены братьями Бланками не позднее 1831 г. После смерти Д.Д. Бланка один из домов стал собственностью его вдовы, а другой остался во владении А.Д. Бланка.

Но чтобы содержать большую семью, этих денег не хватало. Бланк решает снова вернуться на государственную службу. 1 апреля 1833 г. он «вновь принят на службу и определен в больницу Св. Марии Магдалины ординатором»[185]. Эта больница открылась 22 октября 1829 г. на Васильевском острове (современный адрес: 1-я линия, 57) у Тучкова моста. Она была предназначена для оказания медицинской помощи бедным жителям заречных частей Петербурга, которые во время ледохода при отсутствии постоянного моста через Неву оказывались отрезанными от всякого сообщения с центром Петербурга, где в основном располагались больницы для этих слоев населения. Врачи в больнице подобрались хорошие, с душой относящиеся к работе. Консультантом в ней стал лейб-медик Николая I, один из известнейших врачей-хирургов своего времени Н.Ф.Арендт, руководивший лечением смертельно раненного А.С. Пушкина. Сам император в течение своего царствования восемнадцать раз посещал больницу, а 4 октября 1839 г. оставил в книге отзывов следующую запись: «Отменно, славно содержится; это не похоже на больницу, а на прекрасный дом, где помещены больные, примерно хорошо»[186]. Поэтому многие больные стремились попасть именно в эту больницу, даже если они и не жили в заречной части Петербурга. Так, в апреле 1838 г. сюда поступил тяжелобольной Т.Г. Шевченко, который пробыл в ней до конца мая. У него, по мнению современного врача, был, по всей видимости, брюшной тиф[187].

Как говорил мне один из крупнейших шевченковедов доктор исторических наук Ю.Д. Марголис, именно Бланк успешно лечил великого украинского поэта. Впоследствии Шевченко тепло вспоминал своего лечащего врача.

Многих больных А.Д. Бланк поставил на ноги. Опыт и знания принесли ему известность. Как опытного врача его приняли на службу в Морское ведомство 30 мая 1833 г. «с жалованием и прочим довольствием»[188].

Он был направлен в 1-й ластовый экипаж, находившийся в Петербурге, где прослужил до 11 апреля 1837 г. и «аттестовывался всегда хорошо»’[189].

Документы о службе Бланка в Морском ведомстве, выявленные в свое время А.Г. Петровым в РГА ВМФ, были, как уже говорилось, изъяты в 1965 г., переданы в Главархив СССР, затем в ЦК КПСС’[190]. Теперешнее местонахождение их не известно. Но Т.Г. Коленкина, осуществлявшая изъятие, довольно недобросовестно отнеслась к своим обязанностям, ограничившись только документами, просмотренными А.Г. Петровым. Выявлением других материалов она не занималась. Поэтому некоторые документы по интересующей нас теме все же сохранились. Они свидетельствуют о том, что 6 апреля 1837 г. А.Д. Бланк был переведен из 1-го ластового экипажа в 23-й ластовый экипаж, расположенный в Кронштадте. Вероятно, при этом Бланк попросил предоставить ему отпуск. Но, учитывая, что он имел 28-дневный отпуск в 1835 г. и 4-месячный отпуск в 1836 г., в предоставлении нового отпуска, исходя из «надобности в медиках при наступлении летних кампаний», управление флота генерал-штаб-доктора отказало и взыскало «за производство дела сего за один лист гербовой бумаги 2 р.». Бланк подал заявление на увольнение «из службы Морского ведомства по домашним обстоятельствам», и его просьба была удовлетворена с 11 апреля 1837 г.[191].

Служа в Морском ведомстве, А.Д. Бланк оставался одновременно ординатором больницы Св. Марии Магдалины. В больнице его ценили, о чем свидетельствует тот факт, что он дважды (29 марта 1836 г. и 21 июня 1838 г.) награждался единовременно 800 рублями ассигнациями[192]. Продвигался он и по служебной лестнице: 14 июня 1838 г. после успешной сдачи экзаменов признан инспектором врачебной управы, а 20 июня 1838 г. — медико-хирургом[193]. Медико-хирургами признавались врачи, сделавшие не менее трех сложных операций в присутствии высшего медицинского начальства и подробно описавшие эти операции. Это звание было уникальным. Оно имелось только в России и давалось врачам, успешно сочетавшим терапевтическую и хирургическую деятельность.

Не забывал Александр Дмитриевич и о частной практике. Она, вероятно, давала немалый доход. В числе его пациентов были и представители высшей знати. Архивные документы случайно донесли до нас любопытный эпизод, связанный с деятельностью Бланка как частнопрактикующего врача. Зимой 1833/34 г. он был приглашен бывшим адъютантом графа А.А. Аракчеева полковником лейб-гвардии Семеновского полка князем А.Я. Шаховским, проживавшим на Васильевском острове, для лечения дворовых. Лечение, видимо, было успешным, так как с последних чисел августа 1834 г. А.Д. Бланк стал личным врачом князя.

В 9 часов утра 14 сентября 1834 г. Бланк был у него вместе с доктором Р. Лихтенштадтом в связи с тем, что у князя начался приступ одышки. Положение больного, по мнению врачей, было опасным, и поэтому Бланк сделал кровопускание из левой руки, во время которого Шаховской упал в обморок, придя в себя через 10 минут. Учитывая состояние больного, Бланк счел нужным навестить его около 7 часов вечера, а затем вновь утром и вечером 15 сентября 1834 г.[194].

Активность А.Д. Бланка в приискании заработков была вполне оправдана. Семья его все время увеличивалась. Бланк придерживался принципа (и в этом находил понимание у жены), что семья должна быть большой, что роды только укрепляют здоровье женщины. К 1833 г. у него уже были сын и три дочери. Жила семья Бланков в это время в одном из роскошнейших особняков на Английской набережной под № 40, угол Адмиралтейского канала (ныне Английская наб., 74/2)[195]. Этот двухэтажный на подвалах дом был построен не позднее 1737 г. для известного горнозаводчика Н.А. Демидова по типовому проекту, разработанному первым архитектором Петербурга Д. Трезини. Строительство велось под наблюдением известного русского архитектора М.Г. Земцова.

Между 1804 и 1809 гг. дом приобрел один из крупнейших организаторов отечественного здравоохранения, лейб-медик трех русских императоров, руководитель медицинской службы русской армии в годы Отечественной войны 1812 г., президент Медико-хирургической академии баронет Яков Васильевич Виллие. По его заказу в период между 1826 и 1831 гг. были перестроены главный и боковой корпуса. Строительные работы были не очень значительными. Существовавший над зданием мезонин заменили треугольным фронтоном, тогда же, видимо, разобрали прежнее высокое крыльцо. Основные перестройки проводились внутри особняка. Была изменена планировка помещений, обогащен декор.

Вскоре после окончания ремонта в доме и поселилась семья Бланка. В 1833 г. они уже жили здесь, что подтверждают документы, связанные с рождением третьей дочери Бланков— Екатерины. 25 декабря 1833 г. ее крестили в приходской церкви этого района Петербурга — Исаакиевском соборе. Точнее сказать, так как собор только строился, церемония крещения прошла в приделе Святого Исаакия Далматского — церкви при Адмиралтействе, расположенной в правом крыле этого бессмертного творения А.Д. Захарова.

Глава российских хирургов и молодой врач, увлекавшийся хирургией, хорошо знали друг друга. Бланк, будучи воспитанником академии, слушал курс лекций Виллие. Скорее всего, узнав, что бывший ученик, а теперь достаточно известный врач-практик, нуждается в квартире, Виллие предложил ему свободную квартиру в только что отремонтированном доме по Английской набережной. Как указывает «Книга адресов» К. Нистрема, соседями по дому у семьи Бланков были шталмейстер двора его императорского величества Дмитрий Иванович Чертков, английские купцы братья Джон и Роберт Кетли, Джон Прескон. В этом же доме располагалась контора фирмы «Штиглиц и К°» во главе с Давыдом Гардером[196].

Где же именно поселилась семья Бланков? Наверняка это был не корпус, выходивший на Английскую набережную под № 40. Корпус имел парадный вид, богатую отделку интерьеров— лепнину, мраморные камины, полы наборного паркета. Снимать такую квартиру могли только очень состоятельные люди. Бланк в это время был человеком среднего достатка. Поэтому, скорее всего, он снимал квартиру в надворном флигеле, выходившем на Адмиралтейский канал. Согласно описанию этого флигеля, в нем на первом и третьем этажах было по 2-комнатной квартире, а на втором — квартира из 5 комнат с 9 окнами на канал, лестницей и коридором[197]. Если учесть размер семьи, то очевидно, что Бланкам могла подойти только квартира на втором этаже.

В этом флигеле семья прожила несколько счастливых лет. Здесь 22 февраля 1835 г. родилась самая знаменитая дочь А.И. и А.Д. Бланков — Мария, ставшая впоследствии матерью В.И.

Крестили новорожденную 28 февраля в приделе собора Св. Исаакия Далматского Адмиралтейской церкви. Молебствовал, имя нарек и крещение совершил священник Александр Стратоватов. Восприемниками были родная сестра молодой матери Екатерина Ивановна Гроссшопф, впоследствии воспитавшая всех племянников, и сын соседа по дому и, судя по всему, друг А.Д. Бланка, действительный статский советник и кавалер И.Д. Чертков. Иван Дмитриевич был личностью довольно интересной. Участник заграничного похода русской армии 1813–1814 гг., за который был награжден орденами Анны 3-й степени и Владимира 4-й степени. В ноябре 1826 г. назначается адъютантом великого князя Михаила Павловича, а 1 января 1833 г. — шталмейстером императорского двора (как ранее его отец). В его доме, расположенном на углу Миллионной улицы и Зимней канавки (современный адрес Миллионная ул., 32), будет часто бывать Машенька Бланк и играть с его детьми, в частности с Григорием, будущим генералом и участником подавления Польского восстания 1863 г. и отцом Владимира Черткова, друга и секретаря Л.Н. Толстого.

В 1836 г. в семье Бланков рождается последний ребенок — дочь Софья. В снимаемой в доме баронета Виллие квартире, видимо, становится тесно, и Бланки решают приобрести собственный дом. На приданое Анны Ивановны был куплен небольшой двухэтажный (низ каменный, верх деревянный) дом на Петербургской стороне.

В хранящейся в ЦГИА СПб «Черновой обывательской книге» указано, что строение, которое приобрела семья Бланка, имело сквозной номер 470[198]. По справочнику «Нумерация домов в С.-Петербурге», изданному в 1836 г., оно находилось на Провиантской улице. В этом районе длительное время велись работы по дальнейшему урегулированию застройки. Поэтому бывший дом Бланков только в 1889 г., после отнесения части Провиантской улицы к Церковной и соединения ее с Храмовой, получил свой нынешний номер— 7 (современный адрес: ул. Блохина, 7). В 1877 г. обветшавшую деревянную надстройку разобрали и взамен возвели два каменных этажа. В таком виде дом сохранился до наших дней.

Но А.И. Бланк недолго довелось прожить в новом доме. Вскоре она тяжело заболела и ушла из жизни совсем молодой в сентябре (?) 1840 г. (точную дату смерти установить не удалось). Похоронили ее на Смоленском лютеранском кладбище в семейном склепе. На ее могиле А.Д. Бланк поставил памятник[199]. Но памятник, как и сама могила, в связи с тем, что за ней никто не ухаживал, не сохранился к моменту составления справочника «Петербургский некрополь» в 1912 г.

Забота о детях стала главным в жизни А.Д. Бланка. Он считал, что зарабатывает недостаточно, чтобы содержать такую большую семью. Поэтому еще 1 апреля 1837 г. прошел необходимые испытания и был признан инспектором врачебной управы. С этого времени в течение трех лет Бланк добивается места инспектора. Думаю, не только из желания улучшить материальное положение, но и из стремления к независимой самостоятельной работе. Хлопоты были изнурительными. Места во внутренних или западных губерниях ему не предлагали, якобы их не было. Предложено же было место на северо-востоке страны, где климат достаточно суров и куда не было желающих ехать, так как это можно было рассматривать как ссылку — в Пермскую губернию. Внучка А.Д. Бланка А.И. Ульянова-Елизарова высказывает мнение, что деду «вероятно… вредило его происхождение, а затем независимый характер, чуждый способности выслуживаться, идеалистический уклон, вера в то, что знание, безукоризненное исполнение долга, честность будут оценены и дадут ему возможность добиться уважаемого положения и воспитать детей»[200]. С ней можно полностью согласиться. Тем более что наверняка это не только ее мнение, но и пересказ точки зрения М.А. Ульяновой. Последняя же это слышала от своего отца.

Как бы там ни было, Бланк в конце концов вынужден был принять предложение поехать в Пермь инспектором врачебной управы. Давая согласие, он прибегнул к дипломатической уловке, чтобы объяснить прежний отказ. А.И. Ульянова-Елизарова приводит не публиковавшееся ранее письмо Бланка на имя министра внутренних дел А.Г. Строганова, где он, в частности, пишет, что прежде не мог ехать «по причине недавней кончины жены моей, болезни двух из семерых бывших у меня детей (видимо, описка; детей было шестеро. — М.Ш.) и по другим домашним обстоятельствам, воспрещавшим мне предпринять предлагавшийся скорый путь»[201].

Этому письму А.Д. Бланка предшествовало ходатайство князя А.Н. Голицына, бывшего министра духовных дел и просвещения, а в 1840 г. главноначальствующего над Почтовым департаментом, члена Государственного Совета, сенатора, камергера, оставшееся, однако, безрезультатным. А.Н. Голицын не впервые принимал участие в судьбе Александра Дмитриевича. Напомню, что еще в 1820 г. он ходатайствовал о приеме братьев Бланков в Медико-хирургическую академию,

Князь Голицын 28 октября 1840 г. написал министру внутренних дел графу А.Г. Строганову, что А.Д. Бланк известен ему «еще со времени поступления своего в Медико-хирургическую академию», после окончания которой он успешно «прослужил в медицинском звании более 15 лет, выдержал экзамен на звание инспектора врачебной управы, удостоился награждений»[202], и просил причислить Бланка к Медицинскому департаменту впредь до открытия вакансии инспектора врачебной управы.

Граф Строганов в своем ответе сообщил, что Бланку на основании его заявления было предложено место инспектора Пермской врачебной управы, но по семейным обстоятельствам он от этого места отказался. Иной же вакансии в распоряжении Медицинского департамента нет.

В конце концов А.Д.Бланк, как уже было сказано, дал согласие на работу в Перми и 12 февраля 1841 г. был уволен «из штата больницы Св. Марии Магдалины для определения на ваканцию инспектора Пермской врачебной управы». Само определение состоялось 20 февраля 1841 г.[203].

Уже в день увольнения из больницы Св. Марии Магдалины Бланком было помещено следующее объявление: «Продается за отъездом деревянный на каменном фундаменте дом, приносящий годового дохода до 1900 рублей, и разная мебель красного дерева, Петербургской части 2 квартала под № 470, у Мытного перевоза»[204]. На следующий день объявление было повторено. Однако в 1842 г., когда Бланк уже служил в Перми, оба принадлежавших ему в Петербурге дома еще не были проданы[205].

Перед отправкой в столь дальнюю дорогу Бланк счел нужным решить личный вопрос. В соответствии с существовавшим тогда порядком вдовец А.Д. Бланк 9 апреля 1841 г. подает прошение в Медицинский департамент с ходатайством о выдаче «свидетельства для беспрепятственного вступления в брак со вдовою чиновника 12-го класса фон Эссен, Катериной Ивановной»[206], «забыв» при этом указать девичью фамилию будущей жены. А она была урожденная Гроссшопф, крестная мать дочерей Марии и Софьи, родная сестра его покойной жены, овдовевшая в 1840 г. А.Д. Бланк знал, что подобные браки запрещены.

Разрешение на брак было выдано, но 18 апреля Бланк вернул его «по несостоявшемуся браку»[207]. Что помешало венчанию, сказать трудно. Однако известно, что Е.И. фон Эссен выехала вместе с семьей Бланка в Пермь и с этого времени являлась гражданской женой Александра Дмитриевича, воспитав всех своих племянниц и племянника.

Об отъезде семьи сообщили «Прибавления к Санкт-Петербургским ведомостям». В них под рубрикой «Выехавшие из Петербурга 20 и 21 апреля» говорилось, что среди уехавших в Пермь был инспектор тамошней врачебной управы медико-хирург коллежский асессор Бланк[208]. Путь был неблизкий — 2137 верст (2280 км).

Отправляясь в Пермскую губернию, А.Д. Бланк мечтал осуществить принцип: «Спешить делать добро». Не его вина, что многое из задуманного не удалось. Не думал он также в момент отъезда о том, что он и его дети, за исключением дочери Маши, навсегда покидают Петербург. Она же через много лет вместе со своими детьми вернется в этот город, чтобы навеки войти в его историю. Да и сам Петербург в течение 67 лет будет называться в честь ее сына, последнего родившегося при жизни Александра Дмитриевича внука, — Ленинград.

26 мая 1841 г. новый инспектор Пермской врачебной управы штаб-лекарь А.Д. Бланк прибыл к месту службы[209].

В это время Пермская губерния охватывала огромную территорию. В нее входили нынешние Пермская, Екатеринбургская, Челябинская, Курганская области, а также части нынешних Удмуртии, Башкортостана и Тюменской области. По уровню смертности населения губерния была одной из первых. Вот что писал известный русский ученый и публицист В. Флеровский (В.В. Берви): «Смертность от бедности между работниками Пермской губернии так велика, что с яростью ее не может даже сравниться ужасный бич человечества — холера: в 1832 и 1849 годах ужасная холера, свирепствовавшая во Франции, до того увеличила смертность, что там из 34 человек умирал один. Между тем в Пермской губернии без холеры умирает на 23 один — холере и чуме никогда не произвести во Франции таких чудес. По сведениям, помещенным в статистическом временнике 1866 года, в Пермской губернии умирает один из 18»[210]. Положение в год приезда в Пермь Бланка было еще хуже. Особенно высокой была детская смертность. До года не доживал практически каждый второй или третий ребенок. И, как итог, средняя продолжительность жизни в Перми — 23 года[211].

Исполняя должность инспектора врачебной управы (сегодня мы бы назвали его заведующим облздравом), А.Д. Бланк ежемесячно обследовал имевшиеся в Перми медицинские учреждения, оказывал помощь уездным врачам.

Уже через год после приезда в Пермь Бланк пришел к выводу, что условия жизни здесь для его семьи не подходят. Приехав в Петербург 5 августа 1842 г., он подает прошение в Медицинский департамент с просьбой переместить его из Пермской врачебной управы в «одну из внутренних или западных губерний, где мог бы иметь возможность воспитывать детей». «В продолжение моего пребывания, — пишет А.Д. Бланк, — испытывал крайние невзгоды за неимением там способов в воспитании малолетних моих детей, одного сына и пятерых дочерей, особливо будучи вдовым, притом по суровости тамошнего климата они подвергаются часто разным болезням»[212].

Но министр внутренних дел граф Л.А. Перовский предпочел 13 октября 1842 г. лучше уволить Бланка, чем удовлетворить его просьбу[213]. Почему — сказать трудно. Возможно, это связано с еврейским происхождением Бланка. Мы не знаем взглядов Перовского по еврейскому вопросу вообще и его отношения к крещеным евреям в частности. Но то, что министр знал точку зрения Николая I по этому поводу, — сомнения не вызывает. А может быть, дело было в характере Бланка — во все времена независимых людей, обладающих чувством собственного достоинства, чиновники не любили, не любят и любить не будут.

Поскольку ехать ему было некуда, Бланк вынужден был остаться в Перми и до 1 марта 1843 г. служил врачом Пермской гимназии.

В этой гимназии, созданной в 1808 г. на базе существовавшего с 1786 г. главного народного училища[214], учился и сын Бланка — Дмитрий, в котором отец не чаял души и которого видел наследником всех своих дел. Дочери, в связи с отсутствием женских учебных заведений в Перми, получали образование от приглашаемых на дом учителей.

В гимназии Бланк познакомился с поступившим туда 18 октября 1841 г. учителем латинского языка в младших классах Иваном Дмитриевичем Веретенниковым»[215], ставшим в 1850 г. мужем его старшей дочери Анны. В течение пятнадцати лет Веретенников преподавал в гимназии латинский язык и одновременно заведовал библиотекой. Потом был директором училищ Самарской губернии. Следующей ступенью его карьеры была Пенза, где Веретенников стал инспектором Дворянского института. Именно здесь, в его квартире, служивший учителем физики в Дворянском институте И.Н. Ульянов познакомился со своей будущей женой — М.А. Бланк.

Несколько раньше Веретенников познакомил Екатерину Бланк, к этому времени уже вдову, со своим коллегой по Пермской гимназии преподавателем математики Андреем Александровичем Залежским[216], за которого она вышла замуж. Впоследствии Залежский стал инспектором Казанского учебного округа.

С большой уверенностью можно предполагать, что семейное счастье младшей дочери Александра Дмитриевича — Софьи — также устроил Веретенников. Ибо мужем Софьи Александровны стал преподаватель Самарской гимназии Иосиф Кондратьевич Лавров, еще один его коллега.

1 марта 1843 г. А.Д. Бланк был определен, по его прошению и по предписанию главного начальника заводов Уральского хребта генерал-лейтенанта артиллерии Ζ от 24 февраля 1843 г. № 598, на службу в Пермские заводы для заведования Юговским заводским госпиталем[217]. Этот переход, бесспорно, был осуществлен благодаря помощи К.И. Гроссшопфа, так как Главное управление Уральских горных заводов входило в состав корпуса горных инженеров Департамента горных и соляных дел Министерства финансов. В этом министерстве служил и Гроссшопф, занимая должность управляющего отделением и чиновника для особых поручений при Департаменте внешней торговли.

В поселке Юг, расположенном примерно в 300 километрах от Перми, Бланк с семьей поселился в одноэтажном доме горного начальника, где ему предоставили хорошую квартиру. Возглавив госпиталь, он смог максимально использовать весь свой богатый практический опыт и теоретические знания. Здесь он был один в трех лицах: терапевт, хирург, акушер.

Именно на казенном Юговском заводе Бланк впервые завел так называемые «Белые книги», в которых вел учет больных на дому.

Здесь он загорелся идеей открыть минеральные источники и лечить на их основе заболевания суставов. Такие источники были Бланком открыты на самом Юговском заводе, что дало ему возможность организовать первую на заводском Урале водолечебницу для работников завода и членов их семей, независимо от социального положения. В ней лечили как внутренние, так и нервные заболевания.

Возглавляя Юговский госпиталь, Бланк ведет пропаганду прививок против оспы и охватывает ими всех работающих на заводе и членов их семей. Это была очень важная и полезная работа, так как не только в Пермской губернии, но и на Урале в целом черная оспа была одним из самых страшных заболеваний и уносила десятки человеческих жизней.

Ровно полтора года штаб-лекарь, медико-хирург и акушер Александр Дмитриевич Бланк проработал на казенном Юговском заводе, где оставил о себе добрую память.

1 сентября 1845 г. А.Д.Бланк назначается врачом Златоустовской оружейной фабрики[218], директором которой был известный русский металлург генерал-майор Павел Петрович Аносов, являвшийся одновременно и горным начальником всех заводов Златоустовского округа[219].

На оружейной фабрике существовал небольшой госпиталь на сорок коек. Персонал состоял из четырех лекарских учеников. Однако даже с этим штатом Бланку удалось хорошо организовать помощь больным. Он старался, чтобы во вверенной ему больнице были нужные лекарства, инструменты, инвентарь. Если их не было в единственной на весь округ аптеке, то Бланк приобретал необходимое для госпиталя у частных лиц, иногда за свои средства. Сохранился следующий любопытный документ.

«Главная контора Златоустовских заводов и Оружейной фабрики 8 января 1846 года № 186 Златоустовской Оружейной конторе

Г. медико-хирург Бланк донес господину горному начальнику и директору (им был в это время генерал-майор П.П.Аносов. — М.Ш.), что для здешнего госпиталя требуется — СТРИХНИН, который ныне имеется у г. Карповой до одной драхмы (3,732 г. — М.Ш.), привосокупляя к тому, что этот СТРИХНИН она желает уступить для госпиталя по настоящей цене…

Купить у Карповой для госпиталя стрихнин до одной драхмы и передать в аптеку для употребления»[220].

Во время службы в Перми, на Юговском заводе и в Златоусте Бланк внимательно следил за последними достижениями медицинской науки. Он выписывал за свой счет выходившие в Петербурге медицинские книги, журналы. Учитывая проделанную Бланком большую работу по организации лечения больных Златоустовской оружейной фабрики, 21 мая 1846 г. его назначают медицинским инспектором Златоустовских госпиталей. Этот пост он занимал год и три месяца[221].

В госпиталях было всего 90 коек, крайне мало для нуждавшихся в лечении. Это видно из отчета Бланка за 1846 г., где говорится, что среднее число больных в Златоустовских госпиталях (т. е. во всем округе) ежедневно составляет 289 человек, а вне госпиталей — 307 человек[222].

Рассчитывать на увеличение ассигнований не приходилось. А.Д. Бланк пришел к выводу, что единственный путь, который дает возможность контролировать строгое выполнение подчиненными ему лекарями и фельдшерами всех назначенных процедур и применение выписанных лекарств, — это введение книги регистрации больных. С этим предложением он обратился в главную контору Златоустовских заводов и оружейной фабрики. Предложение было поддержано, и последовал приказ следующего содержания:

«Приказываю:

Присланную из Главной Конторы Белую утвержденную книгу для записи больных с мая 1847 года по май 1848 года выдать с распискою на предписание г. медико-хирургу Бланку.

Управитель — майор Деви Помощник Управителя — штабс-капитан секретарь Миронов Столоначальник — Подонянов

Означенную книгу получил 27 мая 1847 года.

Медико-хирург — Бланк»[223]

Еще с одной проблемой пришлось столкнуться доктору Бланку. На Златоустовских заводах, как, впрочем, и на других горнозаводских предприятиях, широко применялось наказание шпицрутенами. Ведь рабочие были крепостными, а следовательно, абсолютно бесправными людьми. Изменить этого заводской врач не мог, но добился того, чтобы наказуемые перед приведением приговора в исполнение обязательно подвергались медицинскому освидетельствованию. Это давало врачу возможность добиваться иногда отмены жестокого наказания, несущего физические и моральные страдания человеку.

Заслуги Бланка в налаживании медицинского обслуживания в Пермской губернии и на Златоустовских заводах были высоко оценены. 26 июня 1846 г. он был произведен в надворные советники со старшинством с 13 января 1843 г., а 22 августа награжден знаком отличия беспорочной службы за 15 лет[224].

Ровно через год состоялось последнее служебное перемещение А.Д. Бланка. 22 августа 1847 г. он вновь переходит на должность доктора Златоустовской оружейной фабрики с окладом 571 рубль 80 копеек в год, но вскоре уходит на пенсию, равную половине его заработка — 285 рублей 90 копеек[225]. Такая маленькая пенсия была установлена из-за недостаточного срока службы. До срока, дававшего право на пенсию, равную окладу, не хватало трех лет. Не исключено, что причиной досрочного ухода Бланка на пенсию мог послужить конфликт с новым горным начальником и директором оружейной фабрики полковником В.А. Бекманом (П.П.АНОСОВ был в 1846 г. переведен на должность начальника Алтайских заводов и звал Бланка с собой, но тот не захотел покидать Урал). Едва ли Бланк, имеющий на руках шестерых детей, пошел на такой шаг добровольно.

Незадолго до выхода на пенсию, по совету свояченицы и гражданской жены Е.ИЭссен и с ее помощью, А.Д. Бланк приобретает имение— деревню Янасалы (Кокушкино) в Казанской губернии, размером 462 десятины (503,6 га) с 39 душами крестьян мужского пола (женщины в счет не брались). Кроме того, около Янасал (Кокушкина) он приобретает водяную мельницу, которая давала 100 рублей дохода в год[226]. Впоследствии Бланк продал мельницу и 30 десятин земли.

Поселилась семья в помещичьем доме с колоннами, расположенном на высоком берегу реки Ушни. Дом имел мезонин, верхние и нижние балконы, всевозможные пристройки. Впоследствии, когда дочери вышли замуж и стали приезжать со своими семьями, Бланк построил рядом с домом новый флигель. Вокруг дома был большой сад, в котором росла сирень, липы, березы.

Сведения о том, что представляло из себя имение А.Д. Бланка, взятые мною из книги А.Я. Аросева, больше нигде не повторялись. Более того, авторы работ, посвященных Кокушкину, старались уйти от слова «имение», а если говорили о нем, то как-то глухо, не приводя данных о его размерах. Приведу конкретные примеры.

В восьмом издании биографии В.И., выпущенной ИМЯ при ЦК КПСС, говорится: «Выйдя в отставку, А.Д. Бланк обосновался со своим многочисленным семейством под Казанью, в деревне Кокушкино (ныне село Ленино), где и жил до самой смерти»[227]. Итак, в деревне Кокушкино у Бланка, видимо, был дом, но, может быть, он и снимал его у хозяев, — такой вывод можно сделать из приведенной цитаты.

Б.М. Волин, один из крупнейших в свое время специалистов по биографии В.И., в 1945 г. писал: «Кокушкино — это небольшое именьице — хуторок близ села Ансалах, купленное дедом Владимира Ильича по матери Александром Дмитриевичем Бланком». Далее Волин пишет, что А.Д. Бланк «купил этот заброшенный, без земли, хуторок и стал там постоянно жить и заниматься врачебной практикой»[228]. Итак, небольшое именьице — заброшенный хуторок, без земли. В другой книге Волин пишет: «Хуторок Кокушкино (ныне Ленино), расположенный близ убогого, разоренного в те годы села Ансалах, принадлежал отцу Марии Александровны — Александру Дмитриевичу Бланк. Еще до отмены крепостного права он купил этот заброшенный хуторок и поселился в нем. Здесь же он работал врачом»[229].

Несколько иначе освещает этот вопрос Р.А. Ковнатор, отправившая Бланка в отставку сразу после смерти жены и не давшая ему поработать в Перми и на Урале: «После смерти жены он (А.Д. Бланк. — М.Ш.) оставил место ординатора в Петербургской больнице и вышел в отставку. В Казанской губернии, куда он переехал с детьми, А.Д. Бланк купил небольшое имение и занялся сельским хозяйством, оказывая в то же время медицинскую помощь окрестному крестьянству. Александр Дмитриевич Бланк был образованным врачом. Его знали далеко за пределами села Кокушкино»[230].

Итак, все-таки имение. Так писал человек, хорошо знавший семью Ульяновых. Ну а что же пишут члены этой семьи?

Начнем с Н.К. Крупской: «…купил домик в деревне в 40 верстах от Казани, в Кокушкине, лечил крестьян»[231]. Снова домик. Но, возможно, Крупская дает неправильные сведения, потому что никогда в Кокушкине не была?

Посмотрим, что писали внуки Бланка. И начнем с Н.И. Веретенникова, сына А.А. Веретенниковой— старшей дочери А.Д. Бланка, товарища детских лет Володи Ульянова. «Кокушкино — небольшое именьице (в 40 км от Казани) нашего деда Александра Дмитриевича Бланк; он был врачом, жил в деревне, лечил крестьян»[232]. Снова — именьице. Но журнал «Большевик Татарии» читали только местные жители. А для более широких кругов (правда, детских) Н.И. Веретенников «поправился» и написал: «Наш дед — А.Д. Бланк был врачом, жил в деревне Кокушкино и лечил крестьян»[233]. Снова Кокушкино — просто деревня.

Но Н.И. Веретенников был не одинок в своем путаном объяснении, что же такое Кокушкино. А.И. Ульянова-Елизарова называет его благоприобретенным имением деда по матери— А.Д. Бланка[234]. Ей противоречит М.И. Ульянова, которая называет Кокушкино имением тетки (не указывая, правда, какой)[235]. Д.И. Ульянов вопросов, связанных с Кокушкином (имением, хутором, деревней), в своих многочисленных воспоминаниях о В.И. и семье Ульяновых[236] вообще не касается. Все так или иначе «наводили тень на плетень», стараясь завуалировать, что же в действительности представляло собой Кокушкино — имение далеко не малых размеров.

Имение в Янасалах (Кокушкине) устраивало А.Д. Бланка, в частности, тем, что оно находилось сравнительно недалеко от Казани, где во 2-й Казанской гимназии учился и которую в 1848 г. окончил его сын Дмитрий[237]. Дмитрий затем поступил на камеральное отделение юридического факультета Казанского университета, — не на медицинский факультет, как мечтал отец. Камеральное отделение давало знания в основном в области химии, ботаники, технологии, сельского хозяйства, политической экономии и статистики. Здесь достаточно серьезно изучали также русскую и общую историю, логику и психологию, русскую стилистику, латинский, немецкий и французский языки, богословие и библейско-церковную историю, а также ряд юридических дисциплин: энциклопедию законоведения и российские государственные законы, гражданские законы и гражданское судопроизводство, законы благоустройства и благочиния, законы полицейские и уголовные[238].

Год поступления Д. Бланка в Казанский университет был годом революций в Европе. Эти события привели к тому, что по распоряжению правительства были сокращены программы преподавания ряда общественных наук. Попечитель Казанского учебного округа В.П. Молоствов 9 декабря 1848 г. сообщил Совету университета, что министр народного просвещения граф С.С. Уваров потребовал установить особое наблюдение за преподаванием, сократить количество часов на государственное право, политическую экономию, науки о финансах, а также следить за историческими сведениями, которые сообщаются при чтении курса славянских наречий и других предметов, связанных с перечисленными выше дисциплинами. При этом Молоствов прямо подчеркивал, что Совет должен соблюдать большую осмотрительность в этом деле и, «удаляя все излишнее, все роскошное, все неуместное в отношении к настоящим событиям, все могущее служить, хотя косвенным и неумышленным, поводом к заблуждению умов неопытных, должно, однако же, соблюдать, чтобы полезные сведения, необходимые в составе правильного образования, были тщательно сохраняемы и чтобы эта мера попечительной предусмотрительности не обращалась в прихотливое стеснение общей системы, правительством допускаемой»[239]. В октябре 1849 г. в Казанский университет были присланы программы, одобренные министром народного просвещения для Петербургского университета, по политической экономии, статистике, законам о финансах, праву народному с дипломатией и государственному праву.

Но об этом студенты вряд ли знали. Их дело было овладевать знаниями, которые им давали профессора одного из лучших университетов России. А.Д. Бланк радовался, что его сын, его надежда и будущая опора в старости, получает высшее образование. Правда, успехи у сына были средние. В основном тройки по большинству предметов, как и по поведению[240] (при пятибалльной системе). Жил своекоштный студент Дмитрий Бланк у знакомого казанского врача. По воскресеньям, а также в праздничные дни приезжал в Кокушкино, где рассказов о студенческой жизни с нетерпением ждали сестры, тетя Екатерина Ивановна, отец… Но беда подстерегала семью. Дмитрий Бланк покончил жизнь самоубийством 19 января 1850 г., не дожив до 20-летнего возраста[241]. Эта незаживающая рана мучила отца до конца его дней.

В этом же году произошло событие, о котором А.Д. Бланк так никогда и не узнал, б сентября 1850 г. казанский губернатор И.А. Баратынский дает указание лаишевскому земскому исправнику Н.И. Билярскому собрать сведения о поведении, занятии и образе жизни отставного инспектора Пермской врачебной управы (почему-то названа эта должность, а не должность врача Златоустовской оружейной фабрики, с которой Бланк ушел в отставку), проживающего в своем имении в деревне Кокушкине. Спустя месяц, 7 октября 1850 г., Билярский доводит до сведения губернатора о скромном поведении Бланка. При этом подчеркивает, что хотя к нему в гости и приезжают профессора Казанского университета, но нет оснований подозревать в этом наличие каких-либо неблагонамеренных политических целей[242].

Итак, официально зарегистрировано, что Бланк — политически благонадежен. Но почему вдруг возник такой вопрос? Может, он связан с тем, что 27 ноября 1847 г. Казанское дворянское собрание рассматривало просьбу надворного советника личного дворянина А.Д. Бланка удостоить его звания потомственного дворянина, как приобретшего его на гражданской службе.

Другой причиной запроса губернатора мог быть тот факт, что помещик Бланк организовал на первом этаже своего дома медицинский кабинет и бесплатно лечил крестьян всей округи.

При получении дворянского звания у Бланка могли возникнуть определенные сложности. В это время уже действовали положения высочайшего манифеста от 11 июня 1845 г., в соответствии с пунктом 3 которого звания потомственного дворянина удостаивались лица, дослужившиеся до чина статского советника или полковника (5-й класс). Бланк имел чин лишь 7-го класса, но на него должно было распространяться действие пункта б этого же манифеста, который гласил: «Все те, кои, по действовавшим доселе узаконениям, приобрели уже службою личное или потомственное дворянство, сохраняют и на будущее время права свои нерушимо»[243]. А Бланк получил чин коллежского асессора (8-й класс), дававшего, по тогдашнему закону, право на звание потомственного дворянина, еще в 1838 г.

По этой причине или нет, но дело затянулось. Только 4 августа 1859 г. указом № 6840 по Департаменту герольдии правительствующий Сенат утвердил А.Д. Бланка и его детей в потомственном дворянстве и внес их в 3-ю часть родословной книги Казанской губернии[244].

Большую часть своего времени Бланк уделял хозяйству и воспитанию дочерей. С помощью Е.И. Эссен приучал девочек к труду (они умели шить, вязать, вышивать, даже подвенечные платья сами шили себе), закаливал их с помощью холодных обтираний, независимо от времени года.

А.И. Ульянова-Елизарова вспоминает со слов своей матери:

«Девочки носили лето и зиму ситцевые платья с короткими рукавами и открытой шеей, и платьев таких было только по две смены на каждую. Пища была простая: даже взрослыми они не получали ни чаю, ни кофе, которые отец считал вредными»[245].

Образованием девочек занималась их тетя Е.И. Эссен. С ее помощью они изучили немецкий, французский и английский языки, русскую и зарубежную литературу, освоили игру на пианино. Домашнее воспитание дочери Бланка получили не потому, что он был противником официальных учебных заведений, а потому, что обучение в них стоило слишком дорого.

Обладая большим чувством юмора, Александр Дмитриевич любил подшутить над детьми. Один такой случай описывает со слов своей матери М.И. Ульянова: «…Однажды, первого апреля, в день именин Марии Александровны, дети с нетерпением ждали за обедом последнего блюда, сладкого. Им обещали, что в этот день будут на последнее сбитые сливки. Каково же было их разочарование, когда, получив свои порции пирожного, они, не избалованные сладостями, увидели, что дед подшутил по случаю 1 апреля: у них на тарелках был белый пушистый снег»[246].

Беседуя с дочерьми об их дальнейшей семейной жизни, Александр Дмитриевич, как врач-акушер, объяснял им, почему для женщины важно иметь много детей. Его советы не пропали даром. У дочери Анны, в замужестве Веретенниковой, было 8 детей; у Любови, в замужестве Ардашевой (по второму браку Пономаревой), — 9; у Екатерины, в замужестве Залежской, — 10; у Марии, в замужестве Ульяновой, — 8; у Софьи, в замужестве Лавровой, — б. И все дочери со своими детьми, при жизни Александра Дмитриевича, приезжали на лето к нему в Кокушкино. Он имел живой ум, общительный и ласковый характер, и поэтому его любили и уважали не только дочери, но и зятья[247].

Любили его все, кто его знал, включая крестьян, бывших у него крепостными. Бланк не только бесплатно лечил их, о чем я писал выше, но и старался помочь советами. Особенно ярко это проявилось, когда было отменено крепостное право. Бланк уговаривал крестьян пойти на выкуп и в этом отношении он находил поддержку у И.Н. Ульянова, с которым делился своими мыслями. Однако крестьяне его не послушали, поверив слухам, что земля должна отойти к ним бесплатно. В итоге, как пишет А.И. Ульянова-Елизарова, получили одну дарственную десятину и бедствовали, завидуя тем крестьянам по соседним поместьям, которые пошли на выкуп[248]. А.И. Ульянова-Елизарова, однако, ошиблась. А.Д. Бланк установил для своих крестьян высшую норму надела, разрешавшуюся для нечерноземной полосы, и выделил на 38 душ (женщины, как известно, в счет не шли) 120 десятин земли (130,8 га). У Бланка же осталось 226 десятин (246,3 га)[249]. За выделение крестьянам высшего надела государство оплатило деньгами и ценными бумагами 80 % выкупной суммы. У крестьян сохранилась издольщина, которая означала, что за аренду земли они отдавали Бланку часть урожая.

Пройдет два года после реформы 1861 г. 25 августа 1863 г. отпразднует свадьбу в Кокушкине любимица Екатерины Ивановны и Александра Дмитриевича Машенька. Она уедет в Нижний Новгород вместе с мужем И.Н. Ульяновым, который был назначен учителем математики и физики в губернскую гимназию. А через две недели после свадьбы Машеньки, 7 сентября 1863 г., Е.И. Эссен уйдет из жизни. Она будет похоронена на Черемышевском кладбище. А.Д. Бланк будет жить в Кокушкине вместе с семьями двух старших дочерей — Любови, вышедшей вторично замуж за его друга А.П. Пономарева, и Анны Веретенниковой[250].

Пройдет еще семь лет. Летом 1870 г. вновь соберутся в Кокушкине дочери А.Д. Бланка с семьями. Дочь Маша покажет ему родившегося в апреле сына Володю. Александр Дмитриевич осмотрит малыша как врач. Могли он тогда подумать, что этот малыш спустя сорок семь лет перевернет Россию, что его имя будут произносить с ненавистью или с любовью. И те, кто обожествит его внука, сочтут, что он, доктор Александр Дмитриевич Бланк, недостоин внука из-за своего еврейского происхождения. А документы о нем будут тщательно прятать от глаз исследователей. Но это будет потом, много лет спустя. А пока он осматривает младшего внука, одного из своих последних пациентов. 17 июня 1870 г., на 71-м году жизни, А.Д. Бланка не стало[251]. На следующий день, 18 июня, он был погребен в 3 верстах от Кокушкина, в селе Черемышеве Лаишевского уезда, на кладбище при церкви, рядом с Е.И. Эссен, которая незадолго до смерти приняла православие.

В.В. Цаплин задает по этому поводу неожиданный вопрос: «Зачем такая поспешность с похоронами (на другой день после смерти)?»[252], как бы намекая на какие-то тайные мотивы. Правда, тут же говорит, что оставляет свой вопрос без ответа.

Я же отвечу: по той простой причине, что все близкие А.Д. Бланка, которые должны были принять участие в похоронах, жили в это время в Кокушкине и похороны незачем было откладывать.

Сегодня 130 потомков А.Д. Бланка живут в нашей стране и трое в Канаде. Кто они, что за люди? Известно, что его любимая внучка Анна Ивановна Веретенникова стала одной из первых женщин-врачей в России. Ее «Записки земского врача» были опубликованы в журнале «Новый мир»[253]. К сожалению, она рано ушла из жизни— 17 июля 1888 г., спустя ровно восемнадцать лет после смерти любимого деда. Врачами стали внуки А.Д. Бланка — Федор Александрович Ардашев и Александр Андреевич Залежский, также беззаветно служившие пациентам по принципам, завещанным им дедом. О судьбе остальных потомков А.Д. Бланка, за исключением членов семьи Ульяновых, практически ничего не известно.

В 1994 г. из интервью, помещенного в «Комсомольской правде», наши соотечественники впервые узнали об одном из правнуков Бланка, Николае Всеволодовиче Первушине, и его удивительной судьбе[254]. Н.В. Первушин родился в апреле 1899 г. в Казани в семье известного невропатолога Всеволода Прокопьевича Первушина, внучатого племянника члена Парижской академии наук математика Ивана Михеевича Первушина.

Н.В. Первушин окончил юридический факультет Казанского университета, одновременно занимаясь экономикой, литературой, историей. Когда в апреле 1917 г. он познакомился с «Апрельскими тезисами» В.И., то понял, что ему с двоюродным дядей не по пути. Однако после октябрьских событий 1917 г. никакой антисоветской деятельностью не занимался. Тем не менее в феврале 1920 г. Казанская губчека арестовывает его и его брата Георгия (впоследствии кандидата медицинских наук) по обвинению в связи «с Распоповыми, студентами физико-математического факультета (Казанского университета. — М.Ш.), контрреволюционерами».

В действительности дело обстояло следующим образом. Однажды к Первушину зашел знакомый студент университета. В разговоре на разные темы зашла речь и о том, что из-за находящихся у власти коммунистов жизнь в России стала просто кошмарной. Студент, считая, что нашел в Первушине единомышленника, рассказал ему о наличии в Казани группы лиц, готовых бороться с советской властью. Первушин не высказал желания примкнуть к этой группе, тем не менее, по рекомендации студента, его включили в списки создаваемой организации. Когда организация была раскрыта, Н.В. Первушин и его брат врач Г.В. Первушин, который в этом разговоре участия не принимал, 26 февраля 1920 г. были арестованы. Над братьями нависла смертельная опасность. Правда, Георгию «повезло». Он заболел сыпным тифом, и чекисты вынуждены были поместить его в больницу. После же выздоровления Г.В. Первушина к вопросу о его аресте больше не возвращались. Николая пришлось спасать матери Александре Андреевне Первушиной (урожд. Залежской). Она знала методы работы Казанской ЧК. Именно казанский чекист М.И. Лацис в статье «Красный террор» предложил основанием для обвинения человека считать классовое происхождение, воспитание, образование. Н.В. Первушин полностью подпадал под условия для обвинения, выдвинутые Лацисом. Правда, против этой точки зрения тогда же выступил В.И.[255]. Убитая горем мать

29 февраля 1920 г. обращается к своим двоюродным сестрам А.И. Ульяновой-Елизаровой и М.И. Ульяновой с просьбой о помощи. Утром 6 марта с телеграммой А.А. Первушиной (Залежской) знакомится В.И. И немедленно (до 12 часов 30 минут) дает телеграмму в Казанскую губчека с копией в губкомпарт РКП и А.А. Первушиной-Залежской[256], в которой просит телеграфно сообщить причины ареста преподавателя факультета общественных наук Н.В. Первушина и заключение губчека. Одновременно спрашивает, нельзя ли освободить Н.В. Первушина «под поручительство нескольких коммунистов, коих укажет его мать Залежская-Первушина»[257]. 11 марта 1920 г. председатель Казанской губчека Г.М. Иванов сообщил, что задержанный по подозрению в участии в белогвардейской организации Н.В. Первушин «после установления его в непричастности к этой организации 3 марта освобожден из-под стражи»[258]. Ознакомившись с этой телеграммой, В.И. пишет распоряжение секретарю с просьбой «показать мне ту телеграмму, на которую эта отвечает»[259]. Инцидент, казалось бы, исчерпан. Но вот что интересно. Н.В. Первушин утверждает, что просидел в Казанской губчека два месяца и только после этого был отпущен домой, где и увидел текст телеграммы дяди. Я не исключаю, что В.И. сообщили об освобождении Г.В. Первушина, а о Н.В. Первушине молчали, обманув В.И. и отделываясь обещаниями от матери. ВЧК уже тогда набирала силу.

Решил посмотреть, что же говорится в «Указателе имен» к 51-му тому Полного собрания сочинений В.И. об А.А. Первушиной-Залежской и о Н.В. Первушине. Оказывается, практически ничего. У Первушиной-Залежской не указаны ни инициалы, ни годы жизни. А о Н.В. Первушине говорится, что он родился в 1889 г. (на самом деле — в 1899 г.) и являлся с 1919 по 1922 г. преподавателем Казанского университета. И это все. А ведь А.А. Первушина-Залежская двоюродная сестра В.И., а Н.В. Первушин — его двоюродный племянник. Не знать об этом составители комментариев не могли. Не указаны родственные связи А.А. Первушиной с Ульяновыми и в «Биохронике» В.И. Остается непонятным, почему некая А.А. Первушина обращается с просьбой о помощи к сестрам Ульяновым. Несведущий читатель может предположить, что они просто были знакомы.

«Небожителю», каким официальная пропаганда стала изображать В.И., не полагалось иметь двоюродных братьев и сестер, племянников и племянниц. Только в 1987 г. во втором дополненном издании сборника «Ленин и ВЧК» эти умышленно замалчивавшиеся ранее факты были преданы огласке. В сборнике прямо говорится, что А.А. Первушина-Залежская (1872–1954) — двоюродная сестра В.И. Дается краткая биографическая справка о Н.В. Первушине (родился в 1899 г., в 1916 г. окончил Казанское коммерческое училище Министерства торговли и промышленности, с 1919 по 1922 г. являлся преподавателем кафедры истории народного хозяйства и экономической мысли Казанского университета. Впоследствии эмигрировал за границу)[260].

После возвращения из камеры Казанской губчека Первушин принимает решение эмигрировать. В это время ему пришло приглашение прочитать трехмесячный курс лекций в Берлинском университете (вышедшая в 1927 г. в Москве книга Первушина «Германские концерны и организация промышленного производства» написана на основе собранных в Германии материалов). Но начальник Казанской ЧК, все тот же Г.М. Иванов, в выдаче заграничного паспорта категорически отказал. Правда, было выдвинуто одно условие. Паспорт выдадут, если за Первушина поручится Ульянов. Пришлось обратиться за помощью к тете Анне Ильиничне. Та, уточнив, что подпись должна быть «Ульянов», а не «Ленин», обратилась к Дмитрию Ильичу (Владимир Ильич был в это время болен). И Д.И. Ульянов выручил племянника, послав начальнику Иванову требуемую телеграмму с поручительством. Подпись под текстом была «Ульянов», без инициалов.

Во время пребывания в Москве Первушину не удалось из-за запрещения врачей повидать своего дядю, которого он, до событий 1917 года, как и все члены семьи Первушиных, считал революционным героем.

Оказавшись в Берлине, Первушин обратился в советское торгпредство и был принят туда на работу экономистом. Это дает возможность его жене, остававшейся в Казани, официально выехать к мужу.

С 1926 г. Первушин направляется Советским правительством для работы в аппарат главного уполномоченного Нефтесиндиката в Париж. В начале 1930 г. ему предложили вернуться в Москву для работы в аппарате Нефтесиндиката. Но он уже хорошо понимал, чем грозит возвращение на родину, и, как было ни тяжело (в России жили мать, отец, брат), принял решение остаться во Франции. Так что правильнее называть его не эмигрантом, как в сборнике «В.И. Ленин и ВЧК», а невозвращенцем.

Двадцать лет Первушин с семьей прожил во Франции. После Второй мировой войны успешно выдержал экзамен и стал переводчиком Организации Объединенных Наций, а также преподавателем русского языка для дипломатов. Но вид на жительство в США получил только в 1976 г., когда решил наконец рассказать сотрудникам ЦРУ историю с телеграммой, посланной Д.И. Ульяновым в 1923 г. Видимо, после этого признания ЦРУ поверило, что Первушин не скрытый коммунист, не агент КГБ, а единственный племянник В.И., добровольно оставшийся за рубежом.

За время работы в ООН Первушину довелось побывать в разных странах. Не был он только на своей родине. Многие дипломаты и сотрудники ООН обязаны Первушину знанием русского языка. Ему приходилось встречаться с видными государственными деятелями. Память Первушина сохранила рыдание А.Я. Вышинского, когда он узнал о смерти И.В. Сталина. «Это был ужасный человек», — сказал о А.Я.Вышинском Первушин. Впрочем, думаю, что и о Сталине он был не лучшего мнения. Памятным оказалось для Первушина и 11 октября 1960 г., когда Н.С. Хрущев во время выступления премьер-министра Великобритании Г. Макмиллана, сняв ботинок и стуча им по столу, доказывал «преимущество пролетарской дипломатической этики перед буржуазной дипломатией во фраках» (как пояснил нам, молодым лекторам-международникам, заведующий лекторской группой Ленинградского обкома КПСС В.И. Сурин). Именно Первушин вел в этот день синхронный перевод на русский язык. Хрущев остался переводом очень доволен. Пригласил к себе переводчика, тепло поблагодарил его и даже на прощание обнял. До конца дней Н.С. Хрущев, видимо, так и не узнал, чьим племянником был так понравившийся ему переводчик ООН. Иначе Хрущев, человек очень экспансивный и преклонявшийся перед Лениным, возможно, обязательно пригласил бы Первушина посетить родину.

В середине 60-х годов Первушин ушел из ООН и вновь занялся научной и педагогической деятельностью. Он написал сотни научных статей, опубликованных в различных американских, канадских и европейских изданиях. Но теперь предметом его исследований была не экономика, как раньше, а русская история и литература. Это видно и по вышедшему в 1989 г. в издательстве «Эрмитаж» сборнику эссе Первушина «Страницы русской истории». В эти годы Н.В. Первушин работал в университетах Монреаля и Оттавы и за научные и педагогические заслуги был удостоен звания профессора.

При Норвичском университете (штат Вермонт, США) он вместе с коллегами создал Русскую школу, где желающие могли изучить русский язык и культуру. Здесь он в течение многих лет работал директором, а потом преподавателем. В 1975 г. Первушину была присвоена степень доктора гуманитарных наук Норвичского университета. Первушин является одним из создателей Международного общества по изучению жизни и творчества Ф.М.Достоевского[261].

В 1987 г. Первушин опубликовал в журнале «Грани» статью «Кто был Александр Бланк?» В ней он сообщал читателю, что обратился в Академию наук СССР с вопросом, где он может найти документы о своем прадеде, но ответа не дождался. Это и понятно. Вопрос о том, сообщать ли Первушину о его прадеде, решала не Академия наук, а ЦК КПСС.

Тогда Первушин прибегнул к собственному расследованию. Но те сведения, которые он нашел, далеко не всегда соответствовали действительности. Например, он полагал, что отец А.Д. Бланка был, вероятно, военным лекарем Черниговского полка и скончался в 1812 г. Неправильно называет он и начало работы Бланка полицейским врачом («между 1826 и 1833 годами»), считает, что И.Ф. Гроссшопф представлял в Петербурге торговый дом Шнейдера и скончался в 1845 г. По его мнению, Бланк с семьей переехал на Урал после 1833 г., дочь Мария родилась в 1837 г., что неверно, и т. д. Не буду специально останавливаться на допущенных Первушиным ошибках. Читатель этой книги найдет в ней сведения по всем затронутым вопросам. Скажу только, что Первушин был прав, поставив вопрос: «Неужели нельзя открыть архивы и сообщить подробно о происхождении и жизни незаурядного врача и большого оригинала доктора Александра Бланка?»[262] В 1990 г. на страницах «Литератора» я попытался ответить на него. Не знаю, узнал ли об этом Николай Всеволодович, который после смерти жены в 1977 г. жил в Монреале. У Первушина есть дочь, которая по специальности является художником и искусствоведом, а также двое внуков и двое правнуков. Кроме этого, в России живет племянник, приглашавший Первушина в гости. «Но уже возраст, — сказал Первушин корреспонденту «Комсомольской правды» П. Веденяпину. — Уже поздно. Хотя я еще вполне здоров — могу много ходить, писать, читать. Словом, стараюсь вести по мере сил активную жизнь. А Россия… Я всегда чувствовал себя русским, одно время был французом, потом американцем, но все это ради того, чтобы только выжить…» «…Родство с Лениным спасло меня от ранней смерти», — подчеркнул Первушин, однако это не сделало его сторонником двоюродного дяди. Недаром свою книгу, вышедшую в 1989 г., он озаглавил «Между Лениным и Горбачевым. Мемуары родственника и критика Ленина». Скончался Первушин в Монреале 14 июня 1993 г.[263].

Такова судьба самого известного (не считая членов семьи Ульяновых) из потомков А.Д. Бланка.

В конце 80-х годов XVIII в. в Петербург приехал новый представитель любекской фирмы «Фридрих Шаде и К°» Иоганн Готлиб Гроссшопф. Фирма осуществляла экспорт хлеба из России, и дела ее шли весьма успешно. Вскоре в многочисленной иностранной колонии Петербурга молодой немецкий коммерсант познакомился с семейством выходца из Швеции, преподавателя Академии художеств Карла Эстедта. Через некоторое время он сделал предложение его дочери Анне Беате. Они обвенчались 2 марта 1793 г., в тот день, когда Анне исполнилось двадцать лет. Родившаяся у них дочь, названная также Анной, станет со временем матерью, бабушкой. Бабушкой В.И. Когда я писал очерк «Генеалогия рода Ульяновых», то указал, что немецкая ветвь — генеалогия рода Гроссшопфов— в отличие от шведской совершенно не разработана. Поэтому я не решился утверждать, жили ли немецкие предки В.И. в Петербурге и России до приезда сюда его прадеда И. Гроссшопфа или же он был здесь первым представителем рода Гроссшопфов. Однако вскоре после опубликования моего очерка президент Русского генеалогического общества, директор Института генеалогических исследований И.В. Сахаров сообщил мне, что исследование на эту тему было проведено в Германии. Спустя еще некоторое время я прочитал статью сотрудницы ульяновского филиала Музея В.И. Ленина Е.В.Томуль «За строкой архивных документов»[264], из которой было видно, что она пользовалась разработками немецких исследователей. Поэтому я счел возможным обратиться в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС с просьбой сообщить, в каком печатном органе опубликованы материалы о Гроссшопфах. В письме от 28 февраля 1991 г. за № 188 заместитель заведующего ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС Ю.Н. Амиантов ответил: «По имеющимся в нашем распоряжении сведениям генеалогия Грошопфов опубликована в брошюре Уно Виллерса «Ленин в Стокгольме».

Получив подобные рекомендации, оставалось только улыбнуться. Работа шведского историка У. Виллерса, вышедшая в Стокгольме в 1970 г., была мне хорошо известна. Генеалогическую схему из нее я использовал в своей статье «Генеалогия рода Ульяновых». Никакой генеалогической информации, кроме этой схемы, у Виллерса нет. В схеме же присутствуют лишь шведские предки В.И., а из немецких — только Иоганн Готтлиб Гроссшопф (так назван Иван Федорович). А я, напомню, запрашивал сведения о статье немецких авторов, посвященной немецким предкам В.И.!

Сделав вид, что не понял «шутки», я направил в ИМЛ новый запрос. На этот раз ответа не последовало. Тогда я обратился с просьбой о помощи в редакцию «Литературной газеты» и одновременно послал резкое письмо на имя директора ИМЛ при ЦК КПСС. «Литературная газета» также переслала мое письмо в ИМЛ с просьбой дать мне конкретный ответ. Только после этого за подписью заместителя директора ЦПА Института истории и теории социализма (ИТИС — так за это время стали называть ИМЛ) И. Китаева мне сообщили, что интересующие меня сведения о Гроссшопфах опубликованы в статье Г. фон Рауха под названием «Любекские предки Ленина»[265]. Но при этом работники ЦПА не указали, что материалы о Гроссшопфах есть также в статье доктора А.Брауэра[266], немецкий текст которой и перевод на русский язык имеются в ЦПА ИТИС (об этом мне рассказал главный редактор альманаха «Из глубины времен» доктор исторических наук А.В. Островский).

Позднее из книги Д.А. Волкогонова «Ленин» я узнал, что швейцарский историк Л. Хааз опубликовал в газете «Neue Zuricher Zentung» статью под названием «Предки Ленина»[267].

Эту газету ни одна библиотека в Петербурге не получает. К счастью, оказалось, что работа Хааза подробно изложена в статье А. Ермолаева в журнале «Посев»[268]. Кстати, Волкогонов также пользовался не статьей Хааза, а пересказом Ермолаева.

Зная, что я занимаюсь генеалогией В.И., мне прислали статью бывшего ленинградского, а теперь израильского, журналиста М.Р. Хейфица «В данное время не момент, или Секретный дедушка», опубликованную в апреле 1992 г. в крупнейшей русскоязычной израильской газете «Вести». В ней также содержались неизвестные для меня сведения о родственных связях Ульяновых.

Помог и отдел внешнего обслуживания РНБ. Его работники связались с библиотекой Университета Эрлангена-Нюрнберга, и я смог получить названную выше статью А. Брауэра.

Из статей Г. фон Рауха, А. Брауэра, Л. Хааза, М. Хейфица можно составить полноценную картину немецкой ветви генеалогического древа предков В.И. С внесением, разумеется, определенных корректив, поскольку их исследования не лишены ошибок.

Немецкие исследователи сообщают, что первое упоминание о семье Гроссшопфов (Grosschopf— таково написание фамилии у Рауха и Брауэра) они обнаружили в архиве Ратцебургского собора за 1362 г.[269]. (Волкогонов почему-то упорно называет немецких предков В.И. не Гроссшопфами, а Гросскопфами[270].) Во всех документах, хранящихся в российских архивах, а также в официальных справочных изданиях, адресных книгах С.-Петербурга начиная с 1809 года и до смерти К.И. Гроссшопфа в 1865 г. они именуются Грошопфами (этого написания придерживалась и М.С. Шагинян[271]). Исключение составляет справочник «Петербургский некрополь», где фамилия пишется правильно — Гроссшопфы[272].

Род Гроссшопфов происходил из Ратцебургского княжества. Этот род дал своих представителей купечеству, науке, культуре, армии. В течение столетий в древнем немецком городе Ратцебурге (основан в 1062 г.) Гроссшопфы были арендаторами и владельцами мельниц, а также мельниками. Интересующая нас ветвь Гроссшопфов не составляла исключения.

Арендатором мельницы был хлебный маклер Иоахим Эрнст Гроссшопф. Он значился в списке арендаторов мельницы в Штове в 1743–1761 гг. И.Э. Гроссшопф женился на Абели Кристине Гюттнер. Мужчины из ее рода (включая предка В.И. Иоганна Андреаса Гюттнера) в течение 180 лет, с 1712 по 1892 г., были церковными служителями в Карлове.

У И.Э. Гроссшопфа и А.К. Гюттнер, проживавших в то время в Штове княжества Ратцебург, было двое сыновей: Андреас Бровентур (ум. в Штове 27 июля 1797 г.) и прадед В.И. Кристофер Фридрих Гроссшопф (3 марта 1736— 16 апреля 1799).

Кристофер Фридрих стал хлебным маклером в Любеке, куда переселился в довольно молодом возрасте. Здесь 21 февраля 1763 г. он женился на дочери торговца тканями Иоганна Эдлера (Эдделера) Кристине Маргарите, родившейся и крещеной 23 октября 1735 г.

К.Ф. Гроссшопф и К.М. Эдлер имели семь детей. А. Брауэр в статье «Предки Ленина в Любеке и Мекленбурге»[273] приводит их имена и даты жизни в порядке рождения: Рената Кристина (р. 10 марта 1763, Любек), в 1810 г. жила в Пернау (Пярну, Эстония); Иоганн Иоахим (27 июля 1764, Любек, — 12–16 декабря 1764); Иоганн Готтлиб (9 марта 1766, Любек, — 1820, Петербург), прадед В.И.; Хедвига Катарина (р. 21 октября 1867, Любек), в 1810 г. жила в Москве; Катарина Доротея Фредерика (р. 26 мая 1771) и, наконец, Арнольд Генрих (р. 21–24 сентября 1772), окончил училище Катарины в Любеке, женился 2 июля 1807 г. на Катарине Доротее Почткааль (13 декабря 1786— 28 февраля 1851), позднее стал доктором философии и преподавателем[274].

Как мы видим, двое детей умерли в младенчестве, трое переехали в Россию. В статье Г. фон Рауха речь идет только о Иоганне Готтлибе и Арнольде Генрихе Гроссшопфах. Правда, он допускает ошибку. Дочь одного из Гроссшопфов, приехавшего в Россию и называвшегося по-русски Василием, Христину Елизавету, родившуюся в Петербурге 10 января 1792 г., он ошибочно считает сестрой Анны Беаты Эстедт (Остедт)[275].

Х.-Е. Гроссшопф вышла замуж за уроженца эстляндского города Гапсала (ныне Хаапсалу) купца Карла Фромкольде Бирштедта (31 октября 1788— 3 декабря 1843)[276]. После смерти мужа она владела домом, расположенным на Большом проспекте Васильевского острова, 73[277]. Прожив долгую жизнь, она умерла в Петербурге 17 апреля 1873 г. и похоронена на Смоленском лютеранском кладбище[278].

У супругов Бирштедтов был сын Карл Аполлон (15 октября 1822— 26 декабря 1889), ставший врачом[279]. Многие годы он проработал в приюте «Серебряный» (В.О., 6-я линия, 13) ведомства императрицы Марии, став в 1884 г. его директором. Как опытный врач К.А. Бирштедт был избран почетным консультантом Максимилиановской лечебницы для приходящих (современный адрес: пер. Пирогова, 2).

В 1888 г. доктор медицины Бирштедт получил чин действительного статского советника[280]. Раух, со ссылкой на Э. Амбургера, ошибочно называет его советником и создателем общества петербургских врачей[281]. Последнее не подтверждается имеющейся литературой о медицинских обществах Петербурга. К.А. Бирштедт похоронен на Смоленском лютеранском кладбище. Вместе с ним похоронена его жена Эмилия Екатерина (12 января 1818— 27 октября 1876). Их могилы не сохранились.

Таковы очень краткие сведения о боковой ветви Гроссшопфов.

Прадед В.И. Иоганн Готтлиб (у У.Виллерса — Юганн Готтлиб), в России ставший Иваном Федоровичем, родился 9 марта 1766 г. в Любеке и, как уже было сказано, приехал в Петербург для работы в фирме «Фридрих Шаде и К°»[282].

2 марта 1793 г. И.Ф. Гроссшопф венчался в Михайловской кирхе, расположенной в помещении 1-го сухопутного Кадетского корпуса и имевшей приход, состоящий не только из кадетов, но и жителей соседних кварталов Васильевского острова, с Анной Беаттой Эстедт (Остедт, Орштедт, Эрштедт, Эштедт, так в разных источниках пишется эта фамилия), родившейся 19 февраля (2 марта) 1773 г.[283], именовавшейся в России Анной Карловной.

Как ясно из текста статьи Рауха, дата свадьбы А.К. и И.Ф. Гроссшопфов взята им из обширного собрания сведений по генеалогии русских немцев, которое принадлежит уроженцу Петербурга, ныне известному немецкому историку, доктору Э. Амбургеру.

Дата смерти И.Ф. Гроссшопфа у Виллерса и у Рауха не указана. Брауэр и Хааз (вероятно, вслед за ним) называют 1845 г.[284]. Однако в «Указателе жилищ и зданий в Петербурге» на 1823 г. значится, что домами, принадлежавшими И.Ф. Гроссшопфу, в 1823 г. уже владели его наследники[285]. Это означает, что, видимо, в 1822 г. И.Ф. Гроссшопф ушел из жизни. Могила его на Смоленском лютеранском кладбище, к моменту опубликования «Петербургского некрополя» в 1912 г., не сохранилась.

24 июля 1795 г. И.Ф. Гроссшопф вступает в должность публичного нотариуса в Государственной Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел[286]. Здесь он прослужил несколько лет, дойдя до должности консулента и чина губернского секретаря[287]. К своим обязанностям Гроссшопф относился добросовестно. Поэтому на вопросы «К продолжению статской службы способен ли? К повышению чина достоин или нет?» — последовал категорический ответ, подписанный президентом Юстиц-коллегии бароном А.Ф. Корфом (отцом Модеста Корфа, однокашника А.С.Пушкина по Лицею): «Способен и достоин»[288].

Сколько времени прослужил прадед В.И. в Юстиц-коллегии, сказать трудно. Единственный обнаруженный формулярный список (только что процитированный) датируется, видимо, 1807 г. (цифры неразборчивы).

После ухода с государственной службы Гроссшопф вновь вернулся в фирму «Фридрих Шаде и К°». Эта работа принесла ему солидный материальный достаток. Рост доходов прадеда В.И. можно проследить по недвижимости, которой он владел в Петербурге. В 1809 г. ему принадлежало два дома — один из них во второй Адмиралтейской части по Глухому переулку № 183[289]. Сохранилось описание этого дома, относящееся к 1806 г.: «Спереди с одной стороны ворот забор, а за оным сад, по другую сторону и в Прачечном переулке жилые в 1 этаж деревянные покои. По Прачечному переулку от одного угла спереди забор, а подле сего сараи и жилые покои деревянные в 1 этаж, а внутри двора сарай деревянный дощатый»[290]. Изучение справочников и планов Петербурга позволяет сделать вывод, что это подворье находилось на месте построенного в 1832 г. и существующего поныне каменного дома по ул. Пирогова, 14 (другой его адрес: Прачечный пер., 10).

Второй дом, располагавшийся в Петербургской части по Зеленной улице, № 162[291], бесследно исчез. На его месте находится пустырь по Большой Колтовской улице. Дом, вероятно, служил дачей для семьи Гроссшопфов. Об этом свидетельствуют архивные документы, согласно которым Гроссшопф в 1805–1807 гг. возводил на участке оранжерею и какое-то деревянное строение[292].

Затем Гроссшопф приобрел прекрасный двухэтажный особняк, построенный до 1725 г. на Васильевском острове для генерал-фельдмаршала князя А.И. Репнина и впоследствии многократно перестраивавшийся. Он располагался по набережной Большой Невы, угол 18-й линии, под № 649 (современный адрес: 18-я линия, 1). На купленном Гроссшопфом участке было еще два каменных одноэтажных дома[293], которые до сегодняшнего дня не сохранились. Участок, прилегавший к купленным домам, был довольно обширный. Он простирался по 18-й линии до Финляндского переулка и захватывал примерно треть переулка. Сейчас в этом здании расположен Василеостровский районный народный суд, благополучно разрушающий прекрасные интерьеры, в создании которых в конце XIX в. принимал участие и последний до революции владелец дома академик архитектуры М.П. Боткин, родной брат великого медика и дядя трагически погибшего вместе с Николаем II профессора Е.С. Боткина. Здесь М.П. Боткиным был организован великолепный музей, в одном из залов которого была экспозиция, посвященная творчеству его друга художника А.А. Иванова. Сегодня картины из собрания М.П. Боткина находятся в Русском музее и Эрмитаже.

Переселение Гроссшопфов на Васильевский остров не случайно. Васильевский остров с самого начала строительства на нем жилья стал одним из основных районов расселения в Петербурге немцев, среди которых было много ученых, врачей, аптекарей, торговцев, ремесленников. Уже в первой половине XVIII в. здесь было два немецких прихода и, соответственно, две лютеранские церкви. К моменту поселения на Васильевском острове семейства Гроссшопфов одна из церквей — Екатерининская, построенная на углу 1-й линии и Большого проспекта по проекту архитектора Ю.М.Фельтена в 1771 г., — считалась главной. Другая — в честь архангела Михаила — была освящена в помещении Кадетского корпуса в 1777 г. В ней, как уже говорилось, и венчался И.Ф. Гроссшопф с А.Б. Эстедт.

У прадеда и прабабки В.И. было восемь детей. Точные даты их рождения определить сложно. Различные формулярные списки старшего сына Карла Ивановича Гроссшопфа называют нам совершенно разные годы его рождения. Формулярный список 1820 г. — 1790 г.; списки 1825 и 1841 гг. — 1794 г.; 1848, 1853, 1855 и 1857 гг. — 1796 г.[294].

Такая же история и стадом рождения Густава Ивановича Гроссшопфа. Согласно послужному списку его отца И.Ф. Гроссшопфа, Густав Иванович родился в 1797 г. Эту же дату называет Раух. В то же время аттестат Г.И. Гроссшопфа, имеющийся в его деле по определению в число чиновников С.-Петербургской таможни, указывает в качестве года его рождения 1799[295].

Если исходить из того, что послужной список И.Ф. Гроссшопфа составлен в 1807 г., то его дочь Каролина Ивановна, в замужестве Биуберг, родилась в 1805 г. Это подтверждается и надписью на надгробном камне Смоленского лютеранского кладбища: «Биуберг Каролина, рожденная Грошопф умерла 31 декабря 1877 (73 л.)»[296].

Таким образом, мы видим, что опираться на сведения, приведенные в формулярных списках, нужно с большой осмотрительностью. И все же, я думаю, учитывая время венчания А.К. и И.Ф. Гроссшопфов, что их старший сын Карл родился в 1794 г. И годы появления на свет его братьев и сестер будем соотносить с этой датой.

О старшем сыне Карле Фридрихе, или, как его называли, Карле Ивановиче, речь впереди. А пока об остальных детях.

Второй сын Иоганн (Иван Иванович) родился в 1798 г. и в 1811 г. поступил в Институт инженеров путей сообщения. Учитывая успешную учебу И.И. Гроссшопфа, 20 августа 1814 г. его удостоили чина прапорщика, в 1815 г. — подпоручика, а в 1816 г. — поручика. 25 мая 1816 г. в числе других студентов IV выпуска он получил диплом об окончании института[297]. По сведениям Э. Амбургера, в 1822 г. Гроссшопф имел чин майора русской армии[298]. Однако в «Списках штаб-офицеров по старшинству» за 1819,1820,1822,1823 и 1824 гг. офицер по фамилии Гроссшопф не упоминается. Добавлю, что в своих воспоминаниях А.А. Веретенникова дядю Ивана не упоминает. Она говорит только о Густаве Ивановиче и Карле Ивановиче. Может быть, И.И. Гроссшопф рано ушел из жизни, а возможно, вернулся на родину предков, в Германию. Был ли он женат и имел ли детей, не известно.

Третий сын И.Ф. Гроссшопфа, Густав, родился (судя по свидетельству о смерти и погребении) в 1796 г.[299]. В то же время его формулярный список, составленный 2 сентября 1863 г., свидетельствует, что он родился в 1800 г.[300]. Третью дату — 1798 г. — дают материалы Главного училища Св. Петра и Павла (Петришуле), которые гласят, что Густав Адольф Грошопф был принят в школу 26 апреля 1811 г. в возрасте 13 лет в третий (младший) класс и окончил ее в 1816 г.[301].

Большую часть жизни Г.И. Гроссшопф прослужил в системе таможенного контроля. Однако начал он карьеру в Департаменте мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов, куда поступил 28 августа 1816 г. после окончания училища. Формулярный список[302] позволяет проследить весь его путь. Ровно через три года Гроссшопф производится в коллежские регистраторы (14-й класс), и с этого времени начинается его восхождение в классных чинах. Менее чем через год после этого события он увольняется по собственному желанию из Департамента мануфактур и с 10 августа 1820 г. начинает служить в Департаменте полиции исполнительной. Здесь он становится последовательно губернским секретарем (28 августа 1822 г.), коллежским секретарем (12 февраля 1824 г.) и титулярным советником (13 февраля 1827 г.).

12 апреля 1828 г. Гроссшопф переводится на службу в Грузинскую казенную экспедицию с одновременным производством в коллежские асессоры (8-й класс). 20 июня 1828 г. его определяют контролером временного контрольного отделения, а 16 июля 1828 г. «за отличные труды и усердие в службе» ему объявлено монаршее благоволение. Вскоре «за неутомимые труды по службе в Экспедиции, соединенные с отличными способностями и примерным поведением, выдано ему в награду 250 руб[лей] сер[ебром]».

24 июня 1829 г. он увольняется из казенной экспедиции «по собственному прошению», а 30 августа 1829 г. поступает в Петербургскую таможню чиновником «для познания таможенных дел». С этого времени вся его карьера на протяжении тридцати четырех лет связана с таможенным ведомством. Возможно, перейти на службу в таможню его уговорил старший брат Карл. В Петербургской таможне Г.И. Гроссшопф пробыл год с небольшим, и 19 ноября 1830 г. его назначают исправлять должность управляющего Палонгенской таможни. Как раз в это время происходило Польское восстание 1830–1831 гг., охватившее и часть территории теперешней Литвы. Гроссшопф, преданный сторонник существовавшего в России строя, рискуя жизнью, участвовал в подавлении этого восстания. Как сообщает нам формулярный список, «за особенное отличие, оказанное им при нападении литовских мятежников на местечко Палонген (ныне Паланга. — М.Ш.), с назначения г. министра финансов получил в награду 1000 руб [лей]». И другая запись: «За доставление во время бывшего мятежа в 1831 г. из Мемеля (ныне Клайпеда. — М.Ш.) в Палонген пороху в значительном количестве на собственном теле, получил в награду 1500 руб[лей]».

Не ясно, когда именно литовские повстанцы напали на Палонген — во время первого этапа восстания, который начался 25 марта и продолжался до 1 июня 1831 г., или второго, с 1 июня до 15 июля 1831 г. Или, наконец, третьего, когда оставшиеся после двойного разгрома местные партизанские отряды продолжали борьбу до начала весны 1832 г.

Правда, Гроссшопф служил на Палонгенской таможне только до 30 сентября 1831 г., когда был назначен исполнять должность старшего члена Рижской таможни и 4 сентября 1834 г. был утвержден в этой должности. К этому времени Гроссшопф уже более года (с 25 июня 1833 г.) был надворным советником. В течение долгих 19 лет Густав Иванович пробыл на этом посту. И, наконец, 17 июня 1853 г. начальник Рижского таможенного округа И.Х. Гессе поручил ему исполнение должности управляющего Рижской таможней. С 1 августа 1853 г. это назначение было утверждено высочайшим приказом. С этого же дня установлено старшинство Г.И. Гроссшопфа в чине статского советника (5-й класс).

На посту управляющего Рижской таможней Гроссшопф служил до 21 октября 1863 г., когда, согласно его прошению, был уволен со службы «с предоставлением права носить в отставке мундирный полукафтан и с назначением пенсии по положению». Кроме того, учитывая заслуги Гроссшопфа, согласно докладу министра финансов М.Х. Рейтерна, 1 ноября 1863 г. император Александр II распорядился выплачивать ему сверх пенсии 500 рублей в год.

В течение службы в таможенном ведомстве он был удостоен ордена Св. Владимира 4-й степени, что наравне с чином коллежского асессора давало ему право на получение потомственного дворянства. Он был награжден также еще двумя орденами, несколькими медалями и знаками отличия «За беспорочную службу».

Служа в таможенном ведомстве, Густав Иванович приобрел имение Вобалы в Ковенской губернии и с тех пор стал именоваться фон Гроссшопф[303], хотя причисления к дворянству до конца своих дней так и не оформил. Умер он 14 марта 1864 г.[304].

Г.И. Гроссшопф был женат на польке римско-католического вероисповедания Эмилии Терезии Мазуркевич. От этого брака было четверо сыновей: Михаил (р. 29 сентября 1835), Карл (р. 7 декабря 1838), Вольдемар (р. 20 июня 1840), Павел Рудольф (р. 10 марта 1842), Евгений (Эдмунд Иоганн) (р. 6 сентября 1849), а также две дочери — Каролина (р. 26 февраля 1837) и Элиза (р. 11 мая 1845)[305].

На момент составления формулярного списка Г.И. Гроссшопфа (2 сентября 1863 г.) Михаил, окончивший 7 июня 1856 г. с чином поручика (12-й класс) Институт инженеров путей сообщения, состоял на службе в Корпусе путей сообщения. Спустя 9 лет, 31 декабря 1872 г., был надворным советником (7-й класс) и кавалером[306].

Карл служил поручиком по горному ведомству, Вольдемар (Владимир) воспитывался в Горном корпусе, который успешно окончил в 1863 г. В 1908 г. он был в отставке и редактировал рижский журнал «Экономия»[307].

Остальные дети, как указано в формулярном списке, в 1863 г. находились при отце. Все дети Г.И. Гроссшопфа были лютеранского вероисповедания.

Прошло более тридцати лет со дня смерти Г.И. Гроссшопфа, и его дети, горный инженер статский советник Владимир (Вольдемар) Гроссшопф, коллежский советник член Вержболовской таможни Павел Рудольф фон Гроссшопф и владелец имения Вобалы Ковенской губернии Тельшевского уезда Евгений (Эдмунд Иоганн) фон Гроссшопф, обратились в Департамент герольдии Сената с просьбой о причислении их к потомственному дворянству[308]. Михаил, Карл, Каролина и Элиза Гроссшопфы с такой просьбой не обращались. Возможно, они уже умерли, возможно, покинули пределы России. И, наконец, в отношении дочерей можно сказать, что если они продолжали проживать в России, но замужем были не за дворянами, то дворянский титул от них детям не передавался бы.

Департамент герольдии удовлетворил просьбу братьев Гроссшопфов и причислил их вместе с детьми к потомственному дворянству, занеся в 3-ю часть дворянской родословной книги. Одновременно к дворянскому сословию были причислены и их дети: Павла Рудольфа Густавовича — дочь Елизавета Аделаида (р. 21 октября 1872) и сын Павел Густав Михаил (р. 4 мая 1874); Евгения (Эдмунда Иоганна) Густавовича — сын Евгений Михаил (р. 23 августа 1893)[309].

Жена Павла Рудольфа Густавовича — Аделаида Луиза, урожденная Блезе, и жена Евгения (Эдмунда Иоганна) — Екатерина Мария, урожденная Кунце, в решении Департамента герольдии не упоминаются, поскольку, согласно действовавшему законодательству, они в этом случае автоматически становились потомственными дворянками.

Как утверждает Г. фон Раух, потомки Г.И. Гроссшопфа вернулись в Германию[310]. Кто именно и когда — он не пишет.

Надворный советник Павел Густавович Гроссшопф упоминается в 1887 г. в качестве члена Вержболовской таможни (ныне г. Вирбалис в Виркавишском уезде Литвы, расположенный на границе с Калининградской областью, в то время Восточной Пруссией)[311]. Здесь он прослужил до 1895 г. и стал коллежским советником[312]. Затем его имя исчезает из «Адрес-календаря» и следы его теряются.

Г.И. Гроссшопф, возглавлявший, как мы помним, Рижскую таможню, был далеко не первым представителем рода Гроссшопфов в этом городе. Остепени родства рижских Гроссшопфов с петербургскими судить трудно. Однако скажем несколько слов и об этой ветви.

Прежде всего нужно назвать уроженца Любека Кристиана Дитриха Грошофа[313] (в документах, хранящихся в РГИА, он пишется как Грошопф[314]), родившегося 29 апреля 1740 г. и скончавшегося в Риге 28 ноября 1812 г. По мнению Г. фон Рауха, он был либо внуком Кристофера Фридриха Гроссшопфа от третьего сына, либо сыном его племянника Иоахима Эрнста Гроссшопфа[315].

Дитрих в 1781 г. женился на Катарине Элизабете Гернхардт. От этого брака в 1787 г. родился сын Константин Карл. В 1792 г. К.Д. Гроссшопф становится членом купеческой гильдии, а в 1799 г. — ее старшиной. Он имел звание именитого гражданина и был купцом первой гильдии, а в 1801–1803 гг. являлся ратгером Рижского магистрата[316]. Это дало К.Д. Гроссшопфу основание считать себя дворянином. История попыток его сына утвердить свое дворянство подробно зафиксирована в архивных документах[317]. В соответствии с привилегией, данной городу Риге 23 ноября 1660 г. польским королем Яном II Казимиром и подтвержденной впоследствии всеми российскими государями начиная с Петра I, бургомистр и члены городского магистрата утверждались в дворянском достоинстве. Это мнение разделял и Рижский городской магистрат, выдавший за подписью бургомистра А.В. Барклая-де-Толли соответствующее свидетельство сыну К.Д. Гроссшопфа— Константину Карлу. Константин Карл, поступая в 1821 г. на службу в качестве секретаря Аренсбургской таможни, приложил к просьбе о зачислении на службу и данное свидетельство, а также письмо Лифляндского гражданского губернатора, в котором говорилось, что К.К. Гроссшопф дворянин и препятствий к зачислению его на службу нет.

20 июня 1821 г. К.К. Гроссшопф был зачислен секретарем Аренсбургской таможни. Документы, утверждающие, что он является дворянином, были посланы Департаментом внешней торговли в Департамент герольдии, чтобы оттуда получить заключение, из какого звания происходит Гроссшопф, и отразить это звание в его формулярном списке. В течение нескольких лет длилась переписка. Константина Карла 25 марта 1829 г. переводят вагенмейстером (заведующим весовой частью) на Рижскую таможню. На основании положения о канцелярских служащих гражданского ведомства либо ему как дворянину необходимо было присвоить чин, либо, если он был сыном купца первой гильдии и именитого гражданина, нужно было испрашивать особое разрешение Сената на то, чтобы числить Гроссшопфа на службе «как способного и усердного к оной».

Только 28 марта 1830 г. Департамент герольдии дал ответ. В нем говорилось, что ратгеры привилегией быть причисленными к дворянству не пользуются и поэтому «сына бывшего Рижского ратгера Грошопфа не следует признавать во дворянстве». После этого из Департамента внешней торговли последовал новый запрос — можно ли К.К. Гроссшопфа считать на действительной службе и к какому разряду канцелярских служащих его отнести. Любопытно, что это письмо от 1 октября 1830 г. вместе с директором департамента Д.Г. Бибиковым подписал и управляющий 1-м отделением Карл Иванович Гроссшопф.

Ответ Департамента герольдии в деле отсутствует. Известно, что 7 августа 1831 г. К.К. Гроссшопф был произведен в коллежские регистраторы (14-й класс, который имел в свое время пушкинский герой Самсон Вырин), а в 1838 г. стал коллежским секретарем (10-й класс)[318]. Скончался он в 1847 г.[319]*.

Кроме трех сыновей, в семье А.К. и И.Ф. Гроссшопфов было пять дочерей. О старшей из них, Александре, известно совсем немного. Она родилась в 1795 г., вышла замуж за аптекаря и уехала в Киев.

Бабушка В.И.Анна родилась в 1799 г. В 1829 г., как уже говорилось, вышла замуж за штаб-лекаря А.Д. Бланка. Умерла в сентябре — октябре 1840 г. и похоронена на Смоленском лютеранском кладбище.

Д.А. Волкогонов, говоря о ней в своей книге, допускает целый ряд неточностей, начиная с того, что почему-то называет ее Анной Григорьевной[320]. А.И. Гроссшопф не могла жить с Бланком в г. Поречье (у Волкогонова — Изречье) Смоленской губернии, так как это было в 1824–1825 гг., до их свадьбы. Не была она с мужем ни в Перми, ни в Златоусте, ни в Кокушкине — туда Бланк уехал уже после ее смерти. Волкогонов утверждает также (возможно, вслед за Д.Н. Шубом), что Анна Ивановна «не научилась сносно говорить по-русски»[321], что кажется маловероятным, учитывая, что она родилась и всю жизнь прожила в Петербурге.

В.А. Солоухин, опираясь на профессии шведских предков А.И. Гроссшопф (ювелиры, шляпники, перчаточники), утверждает, что они могли быть по национальности как шведскими евреями, так и просто шведами[322]. Логику писателя понять трудно. Перечисленные специальности могут быть у людей любой национальности, любого вероисповедания.

У супругов Бланков было шесть детей — сын Дмитрий (9 сентября 1830 — 19 января 1850), о судьбе которого было рассказано выше, и пять дочерей.

Анна (1831–1897), в замужестве Веретенникова. В ее семье было 8 детей. Она была человеком талантливым, писала стихи и оставила очень интересные воспоминания о своем детстве. На них основывалась, в частности, М.С. Шагинян в книге «Рождение сына», когда описывала шведско-немецких предков В.И.

Любовь (20 августа 1832 — 24 декабря 1895), в замужестве Ардашева, во втором браке Пономарева. Имела 9 детей. Она была единственной из сестер, кто прожил до конца дней в Кокушкине. Именно она, когда в 1887 г. удалось добиться высылки А.И. Ульяновой в Кокушкино, стала ее поручительницей. А спустя восемь месяцев взяла на поруки Владимира Ульянова, исключенного из Казанского университета в декабре 1887 г. за участие в студенческой сходке, организованной Евгением Чириковым, впоследствии известным писателем. Так и В.И. оказался в ссылке в Кокушкине. Екатерина (9 января 1834–1883), в первом браке Алехина, во втором Залежская. Имела 10 детей. О ее внуке Н.В. Первушине было рассказано подробно.

Мария (22 февраля 1835 — 12 июля 1916), в замужестве Ульянова. Имела 8 детей. Благодаря сыну Владимиру вошла в мировую историю.

Софья (24 июня 1836–1897), в замужестве Лаврова. Имела 6 детей. Любопытно, что у всех сестер Бланк мужья были педагоги. Подробнее о них говорилось в главе пятой.

Третья дочь Гроссшопфов Екатерина (1802— 7 октября 1863) вышла замуж не ранее 1836 г. за титулярного советника Константина Егоровича Эссена и уехала с мужем в Казань. После внезапной смерти мужа в 1840 г. вернулась в Петербург и до конца дней жила с семьей овдовевшего А.Д.Бланка, посвятив себя воспитанию детей покойной сестры Анны.

Четвертая дочь Каролина (1805 — 31 декабря 1877) вышла замуж за коллежского секретаря Владимира Ивановича Биуберга, ставшего впоследствии крестным отцом Екатерины Александровны Бланк[323].

О судьбе Амалии, последней, пятой дочери, родившейся в 1806 г., никаких сведений найти не удалось.

Наибольшую известность из детей А.К. и И.Ф. Гроссшопфов приобрел старший сын Карл Фридрих, или, как он значится во всех архивных документах, Карл Иванович (1794 — 22 ноября 1865), прослуживший в Департаменте внешней торговли без малого 40 лет. Он прошел в нем путь от столоначальника до вице-директора Департамента, сменив на этом посту известного поэта, друга А.С. Пушкина князя П.А.Вяземского.

За успешную служебную деятельность дядя В.И. был награжден девятью российскими орденами и нидерландским орденом Льва большого командорственного креста, бронзовой медалью на Андреевской ленте, учрежденной в память войны 1853–1856 гг., а также многочисленными знаками отличия беспорочной службы и бриллиантовой табакеркой с императорским вензелем. О неоднократных денежных премиях я уже не говорю.

К.И. Гроссшопф, по свидетельству его племянницы и крестной дочери А.А. Веретенниковой (урожденной Бланк), «был высок ростом, лицо его было несколько подпорчено оспой». «Я его помню, — пишет мемуаристка, — всегда серьезным, редко улыбающимся. Мы, дети, его очень любили, хотя и боялись… Как сейчас вижу его высокую фигуру, когда он с портфелем в руках проходил через залу, отправляясь на доклад к министру»[324]. К.И. Гроссшопф был человеком большой культуры и личного обаяния. Он страстно любил музыку, сам прекрасно играл на скрипке. Скрипок у него было восемь. Не жалел денег на приобретение книг.

Карл Иванович очень любил братьев и сестер и их детей (своей семьи он не создал). Племянникам и племянницам многое разрешал. В частности, «бегать по огромной белой зале и играть в кабинете, но строго запрещал дотрагиваться до своих вещей, в особенности книг и скрипок»[325].

Но зато свой запрет он компенсировал, рассказывая детям сказки, которых знал великое множество. Карл Иванович усаживал детей на широкий диван и начинал говорить. Правда, нередко прерывал рассказ на самом интересном месте… Еще больше дети любили слушать, когда Карл Иванович играл на скрипке. Многие годы спустя вспоминали они эту прекрасную музыку.

Внучатая племянница К.И. Гроссшопфа А.И. Ульянова-Елизарова пишет, что когда Бланки жили в Кокушкине, дядя (правда, она не называет его, но, судя по всему, это мог быть только Карл Иванович) «посылал… племянницам детские игры, книги и ноты»[326]. Девочкам приятны были эти подарки. Они означали, что в Петербурге о них помнят. Д.А.Волкогонов писал: «В Кокушкино не раз приезжал брат жены Бланка — крупный чиновник Департамента внешней торговли Карл Гросскопф. По приезде в имении устраивались музыкальные вечера, и дочери Бланка тянулись к этому образованному и жизнерадостному человеку»[327]. Однако К.И. Гроссшопф Кокушкина никогда не посещал. За время службы он был в отпуске три раза. Первый раз с 1 мая 1834 г. сроком на четыре месяца[328]. В это время его племянницы жили в Петербурге. Второй раз Гроссшопф был в отпуске за границей с 7 мая по 7 октября 1842 г.[329]. В этот момент семья Бланков жила в Перми. И, наконец, в третий раз Гроссшопф был в отпуске с 8 июня по 30 октября 1845 г.[330]. К этому времени семья Бланков переехала в Златоуст. Но с характеристикой, данной Волкогоновым К.И. Гроссшопфу как человеку, нельзя не согласиться. Кстати, отношение его к племянницам характеризует и тот факт, что в качестве подарка к свадьбе А.А. Веретенниковой он послал ей достаточно большую по тем временам сумму 300 рублей[331].

К.И. Гроссшопф был желанным гостем в том числе и в домах многих своих сослуживцев. А среди них были интересные люди. Достаточно назвать А.С. Тимирязева — отца известного ученого, К.А. Случевского— отца поэта. Я уже не говорю об окружении П.А. Вяземского, дома у которого часто бывал Гроссшопф. Среди тех, кто посещал Вяземского, мы встречаем А.С. Пушкина, В.А. Жуковского, дальних родственников Петра Андреевича (у них был общий предок вице-канцлер Петра I П.П. Шафиров) братьев Матвея и Михаила Виельгорских — людей, ставших гордостью русской культуры. Наверняка бывал Карл Иванович и у директора Департамента внешней торговли Д.С. Языкова, чьим хорошим знакомым был директор Публичной библиотеки и президент Академии художеств А.Н. Оленин, снимавший дачу у Языкова в 1839 г.

Последние три года жизни К.И. Гроссшопф был управляющим Государственной комиссии погашения долгов[332] и имел чин тайного советника. Умер он 22 ноября 1865 г. и был похоронен на Смоленском лютеранском кладбище[333]. Его могила, как и могилы других родственников В.И. на этом кладбище, не сохранилась.

В романе М.С. Шагинян «Семья Ульяновых» (в третьей главе под названием «Воспоминания одного детства») шведская линия происхождения В.И. разработана подробно и убедительно. Пользовалась Шагинян при написании этой главы, как уже говорилось, записками Веретенниковой. Кстати, именно благодаря роману Шагинян мне удалось установить местонахождение домов, в которых жили в Петербурге предки В.И. с материнской стороны или которые принадлежали им.

Воспоминания Веретенниковой были переданы в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС (ныне РЦХИДНИ). Несколько лет назад эти неоконченные воспоминания («Судьба дала так мало радости…» и «На Петербургской стороне») были опубликованы Ульяновским филиалом Центрального музея В.И. Ленина[334].

Большой вклад в изучение генеалогии В.И. внес шведский исследователь, директор Королевской библиотеки в Стокгольме Уно Виллерс. К 100-летию со дня рождения В. И. он издал книгу «Ленин в Стокгольме» на шведском и русском языках[335]. В СССР эта книга, хотя она и не содержит политических выпадов, сразу попала в спецхран.

В книге Виллерса помещена генеалогическая таблица шведской ветви предков В.И. Отмечу сразу, что при ее составлении он допустил некоторые неточности.

Работа Виллерса была первой ласточкой. Второй — статья Брауэра, а третьей, спустя семнадцать лет, стала монография шведской исследовательницы К. Бакман по истории города Упсала, в которой говорилось об упсальских шляпниках, предках В.И.

Еще через шесть лет была опубликована новая статья К. Бакман[336], на основе которой автор подготовила очерк «Новое о шведских предках В.ИЛенина» на русском языке[337]. На основе церковных, дворовых и фискальных записей Бакман подробно освещает шведскую генеалогию В.И. К сожалению, ссылок на эти документы она в своей статье не делает. Сама исследовательница отмечает, что в ее статье имеются определенные пробелы, и это действительно так. Поэтому, опираясь на материалы и справочники российских архивов, я буду уточнять и дополнять сведения, сообщенные Виллерсом и Бакман.

Кто же были шведские предки Ульяновой (Бланк) по материнской линии? Первым из них К. Бакман называет уроженца Арбоги капитана торгового судна Бертила Йёнсона (умер около 1657 г.), перевозившего железо и медь из Бергсладена (Западная Швеция) в Стокгольм. Он был дважды женат и имел четверых детей. Имена двух из них шведским исследователям не удалось определить, хотя и имеется дата их рождения. Из двух известных сыновей, Мата и Эрика, нас интересует последний.

Эрик Бертилсон родился в 1620 г. в Вестеросе и стал не только процветающим шкипером, но даже мастером гильдии шкиперов и владельцем большого дома в центре города. Он был дважды женат. От второй жены, Керстин Хансдоттер, похороненной 10 декабря 1696 г., имел девятерых детей. Предпоследним был родившийся в конце октября, но не позднее 1 ноября 1671 г. в Вестеросе Симон.

В это время простые шведы вместо фамилий использовали отчества с окончаниями «сон», «доггер». Солдаты и матросы носили фамилии с такими окончаниями, как «пиль» или «ман». Священники брали латинизированные фамилии с окончанием «ус». Были и другие варианты, ибо правила были не особо жесткие, все определяло решение самого человека. Поэтому в одной семье фамилии могли варьировать. Это хорошо прослеживается на сыновьях Эрика Бертилсона.

Двое из них — Симон и Йоханес — взяли фамилию Новелиус. Йоханес стал капелланом в приходе Лёвста-Брук. Трое братьев взяли отчество Эрсон, а один — Норман. Следы седьмого сына, Лисбы, теряются. Видимо, он взял другую фамилию или отчество. Симон Новелиус и стал основателем просуществовавшей четыре поколения династии шляпников. Правда, карьера шляпника в небольшом городке Торшелла не удалась. Симон Новелиус разорился. В 1706 г. он с женой Катариной Арнберг, родившейся в 1673 г. в семье управляющего имением Окерё в Беттне Эрика Эриксона, переехал в Упсалу. Здесь он с помощью жены продолжал делать шляпы и стал уважаемым гражданином.

В семье было шестеро детей — трое сыновей и три дочери. Младший сын Симон (р. 23 октября 1716) стал священником, окончив вместе с братом Йоханом кафедральную школу и изучив теологию в Упсальском университете. В детстве Симон много помогал отцу в работе и, вероятно, отравился ядовитыми парами ртути, которая использовалась в то время при выделке шляп. Это поразило его нервную систему и вызвало душевное заболевание — галлюцинации. Последние обострились после обвинения Симона Новелиуса-младшего в том, что он является отцом незаконнорожденного ребенка. Заболевание проявилось в том, что он вообразил себя внебрачным сыном короля Карла XII и выражал желание жениться на дочери Петра I императрице Елизавете Петровне. Скончался Симон Новелиус-младший 25 февраля 1778 г.

Симон Новелиус-старший не имел наследников по мужской линии, и поэтому после его смерти (вероятнее всего, не позднее 1 июня 1733 г.) наследницей стала Катарина Новелиа (Арнберг), так как в то время в Швеции существовал обычай, что только вдовы мастеров обладали правом на наследование профессии. Но после того, как 13 июля 1735 г. ее младшая дочь Анна Брита Новелиа, родившаяся 27 сентября 1713 г. в Упсале, срочно вышла замуж (24 июля 1735 г., то есть через десять дней после свадьбы, она родила дочь Катарину) за ученика ее отца Карла Персона Борга (р. 1702–1705?), тот стал владельцем мастерской. Этот брак не был счастливым. Обладая плохим характером, К.П. Борг неоднократно в нетрезвом виде устраивал дома скандалы. За этим следовали судебные разбирательства, штрафы и тюрьма. В итоге — серьезные долги, которые вынудили его искать счастья за пределами родного дома. В 1748 г. он покинул Упсалу, где осталась его семья. Спустя два года, 20 июня 1750 г., Борг скончался в Дегерби (ныне Ловиса, Финляндия). Родителями К.П. Борга были Пер Магнус (Монсон) (1656(?) — апрель 1716, Виммерби) и Карин Кнутсдоттер (ум. 1704) из Боргхульта, дочь фермера Кнута.

Фамилия Борг, как пишет К. Бакман, была взята братьями Магнусом (Монсом) (29 сентября 1698 — 5 августа 1752), Нильсом (1699(?)— 1744) и Карлом Персонами в честь их фермы Боргхульт[338].

Дочери Мария (р. 26 декабря 1711) и Карин (р. 21 февраля 1714) вышли замуж.

Сегодня трудно сказать, кто из внуков Пера Магнуса (Монсона) и Карин Кнутсдоттер первым уехал в Россию. В Швеции это было довольно обычным явлением. В России, особенно в Петербурге, выходцы из Швеции, которые обосновались в новой столице после переезда из разоренного Ниеншанца и завоевания Ингерманландии в 1703 г., достигали значительно лучшего экономического положения, чем у себя на родине. Если один из представителей семьи добивался успеха в Петербурге, он приглашал приехать родственников из Швеции. Наглядным примером этому является семья Боргов.

Предполагаю все-таки, что первым приехал в Россию старший сын Карла Персона и Анны Бриты Карл Магнус, родившийся в Упсале 25 мая 1739 г. Он также стал шляпником и после совершеннолетия принял от матери мастерскую.

Семейная жизнь у Карла Магнуса, как и у его отца, не слишком удалась. Спустя три недели после рождения сына Карла Георга (1 июля 1765 г.) он навестил в Баделунде близ Вестероса свою тещу. Изумленные соседи увидели их в постели и сообщили властям. Тещу посадили в тюрьму, а Карл Магнус бежал, украв лошадь и заложив наряды жены Катарины Герансдоттер (в 1770 г. брак был расторгнут).

По сведениям К. Бакман, Карл Магнус работал в Германии и России (в Архангельске). В 1769 г. он и его младший брат Йоханнес (30 ноября 1741–1777) приехали в Петербург, и здесь Карл Магнус возглавил шляпную мастерскую.

В Петербурге Карл Магнус вновь завел семью. Правда, и второй брак оказался неудачным, он развелся с женой из-за ее неверности. Но зато третий, заключенный 5 мая 1782 г. с Элизабет Ловизой Ваккелин, был счастливым, и Карл Магнус еще двенадцать раз стал отцом. Его авторитет среди петербургских шведов рос, и он был выбран старостой шведской церкви Св. Екатерины (Малая Конюшенная ул., 1). Звездным часом для Магнуса и его жены явились крестины родившегося 3 ноября 1800 г. сына Густава Адольфа. Крестным отцом мальчика стал находившийся с 29 ноября по 15 декабря 1800 г. в Петербурге шведский король Густав IV Адольф[339]. Умер Карл Магнус в декабре 1805 г. в Москве.

Из его тринадцати детей наиболее известным стал Карл Густав, именовавшийся в России Густавом Карловичем (р. 12 марта 1792 г.). В своей статье Бакман пишет о Карле Густаве, что он получил место на Кронштадтской таможне в 1829 г.[340].

Мне удалось разыскать дополнительные сведения о К.Г. Борге. Уже в 1826 г. он был младшим чиновником Кронштадтской таможни в чине коллежского асессора[341] (8-й класс), а это по существовавшим тогда в России законам не только давало ему право на потомственное дворянство, но и свидетельствовало о том, что на государственной службе он был не менее двадцати лет.

В таможенной системе К.Г. Борг прослужил до ухода на пенсию в 1847 г. с должности начальника Ревельского таможенного округа в чине статского советника[342].

Дочь Карла Магнуса, Анна Ловиза Борг (р. 17 апреля 1783 г.), 22 января 1805 г. вышла замуж за петербургского немца Якоба Генриха Шмидера, преподавателя Инженерного корпуса.

Связана с Петербургом и судьба дочери Магнуса (Монсона) Персона Борга Анны Катарины (8 августа 1745 — 20 декабря 1808), вышедшей замуж б ноября 1772 г. за скорняка Йохана Готфрида Реймана. Она жила в Петербурге, когда здесь на скорняка учился ее старший сын, а потом вернулась в Швецию. Мысленно перенесемся в декабрь 1907 г., когда В.И. был вынужден срочно уехать из Финляндии в Швецию. В этом ему активно помогал уроженец города Вазы, финский швед коммерсант Вальтер Борг (21 июня 1870 — б июня 1918). Возникает вопрос, в решении которого могут, оказать помощь финские и шведские ученые: не является ли Вальтер Йохан Борг (похороненный на Богословском кладбище в Петербурге) дальним родственником В.И.?

А теперь вновь вернемся к семейству Боргов. Наибольший интерес для нас представляет дочь Карла Персона Борга Анна Кристина (1 апреля 1745— 17 мая 1799), работавшая экономкой в Петербурге у статского советника Аше. В шведской церкви Св. Екатерины 13 мая 1778 г.[343] Анна Кристина венчалась с жившим еще в этот момент временно в Петербурге ювелиром Карлом Фридрихом Эстедтом (Эштедт, Эрштедт; по-шведски Ohrstedt, Ostedt).

О Карле Фридрихе Эстедте известно следующее. Он родился 28 марта 1741 г. в Упсале в семье перчаточника Карла Рейнхольда Эстедта (1714? — похоронен 13 марта 1748), родившегося в Лифляндии. В 1730 г. К.Р. Эстедт, как утверждает опись населения Стокгольма, приехал в столицу. По мнению Бакман, фамилия Эстедт происходит от названия населенных пунктов в Швеции, Финляндии и Лифляндии, а может быть, и других немецкоговорящих земель. Поэтому трудно с уверенностью утверждать, что К.Р. Эстедт был шведом по национальности. Подробно изучавшая эту проблему Бакман утверждает, что она не обнаружила сведений об Эстедтах на континенте, в Швеции и Финляндии. Поэтому, по ее мнению, К.Р. Эстедт мог быть не только не шведом по национальности, но и первым человеком в семье, носившим эту фамилию[344]. Единственно, в чем твердо уверена исследовательница, так это в том, что Карл Рейнхольд был по происхождению бюргером, а не крестьянином.

3 июля 1740 г. К.Р. Эстедт женился на дочери сержанта артиллерии шведской армии Карла Петерсона Нимана (1694 — 19 сентября 1737) и Беат Персдоттер Дальпиль (ум. 15 мая 1759), Беате Элеоноре (17 октября 1718 — 11 декабря 1759).

Отцом Персдоттер Дальпиль был, вероятно, сержант Петер Дальпиль из Стигтомы, а отцом и матерью Карла Петерсона — капитан торгового судна Петер Карлсон Нюман (ум. 1706) и Мария Брюнельсдоттер Хек (ум. 24 декабря 1733).

К.Р. Эстедт достиг определенных успехов в своей профессии и, кроме того, стал членом городского ополчения (милиции). Во время чистки пистолета, который находился в его руках, произошел случайный выстрел. Пуля застряла в спине. Карл Рейнхольд стал инвалидом, что отразилось на его работе. В 1748 г., пытаясь поправить свое финансовое положение, Карл Рейнхольд поехал с товаром на весеннюю ярмарку в Кристинхоми, где скоропостижно скончался. Жена его Беата Элеонора была объявлена банкротом и вынуждена переехать в Стокгольм вместе с сыном Карлом Фридрихом и дочерью Анной Елизаветой. Здесь К.Ф. Эстедт начал учиться на гравера по золоту. Образование в этой области он продолжал за границей, в том числе и в Петербурге. Здесь в 1769 г. он стал золотых дел мастером, после чего вновь вернулся в Стокгольм. Он высоко ценился как специалист и стал, как пишет Бакман, поставщиком двора герцога Сёдерманландского Карла, будущего короля Карла XIII[345](а не короля Густава IV Адольфа, как утверждают швейцарский историк Л. Хааз и вслед за ним А.Ермолаев[346]; в 1782 г., когда К.Ф. Эстедт навсегда уехал из Стокгольма в Петербург, будущему королю Густаву IV Адольфу было около четырех лет). В Петербурге судьба сначала благоволила К.Ф. Эстедту.

б февраля 1783 г. он становится преподавателем Академии художеств с окладом 250 рублей в месяц, квартирой на Васильевском острове (3-я линия, 2) и сроком работы до 1 сентября 1788 г.[347]. Он должен был обучать гравировке на благородных металлах, чеканке их и филигранной работе.

Однако класс, которым руководил Эстедт, себя не оправдал. Совет Академии художеств 29 апреля 1788 г., отметив, что К.Ф. Эстедт добросовестно относился к работе, принял решение о его увольнении с 1 мая 1788 г. с предоставлением права пользоваться академической квартирой до 1 сентября 1788 г.[348]. Поэтому утверждение Бакман, что Эстедта уволили из-за начавшейся в 1789 г. русско-шведской войны[349], не соответствует действительности. Во-первых, войну эту точнее было бы назвать шведско-русской, так как она началась 21 июня 1788 г. в результате внезапного нападения Швеции на Россию; во-вторых, тем же решением совета Академии художеств, в котором говорилось об увольнении Эстедта, освобождались от работы по тем же причинам мастер резьбы по дереву Дж. Гальон и часовых дел мастер X. Винберг, которые шведами не были.

После увольнения Эстедт, как утверждает Бакман, правда, без ссылки на архивы, «ввязался в длительную и дорогостоящую тяжбу с российским помещиком и подорвал здоровье»[350].

Чем занимался Эстедт после ухода из Академии художеств, сказать очень трудно. В петербургских архивах и опубликованных справочных материалах упоминаний о нем нет. Как сообщает Г. фон Раух, со ссылкой на метрическую книгу церкви Св. Екатерины, К.Ф. Эстедт умер 1 июня 1826 г.[351]. Вслед за ним эту дату повторяет Бакман[352]. У. Виллерс вообще не приводит дней и месяцев рождения и смерти предков В.И. В книге, посвященной заброшенным могилам на Смоленском лютеранском кладбище, указано, что Карл Эстедт (Karl Ostedt) скончался в 1820 г.[353].

Сын К.Ф. Эстедта Карл Густав ушел из жизни ребенком: (8 июня 1774 — 22 февраля 1777). О сыновьях Фредерике Рейнгольде (р. 21 января 1766 г.) и Карле Магнусе (р. 5 октября 1781 г.) мы встречаем последнее упоминание в 1797 г.[354].

Бакман указывает также, что Эстедт окончил Горнозаводский кадетский корпус в чине лейтенанта[355], но она ошибается. Во-первых, в период, когда там учился Ф.Р. Эстедт, это заведение называлось Горным училищем, а с 1804 г. получило наименование Горного кадетского корпуса. Кроме того, в России в это время не было звания лейтенанта, а было звание поручика.

Кроме сыновей, в семье Эстедтов было еще две дочери — Анна Беата и Каролина.

Анна Беата (Анна Карловна), в замужестве Гроссшопф, ставшая прабабушкой В.И., родилась 19 февраля 1773 г. В молодости она была очень хороша собой. Впрочем, и в шестидесятилетнем возрасте красота ее не покидала, видимо, благодаря тому, что она всегда следила за собой, много времени уделяла наружности и туалетам. Буквально до самой смерти она затягивалась в корсет, чтобы фигура ее, несмотря на возраст, была стройна, держалась прямо, взбивала волосы, применяла румяна. Анна Карловна очень любила внуков, но, воспитанная пуритански, считала, что их нельзя особенно баловать и ласкать. Умерла А.К. Гроссшопф 23 февраля 1847 г. в возрасте 74 лет и была похоронена на Смоленском лютеранском кладбище[356].

Вторая дочь К.Ф. Эстедта— Каролина, как утверждает А.А. Веретенникова, была лет на десять моложе сестры. Но, в отличие от нее, не была красавицей: высокого роста, с очень строгим лицом. В молодые годы она служила гувернанткой в Уфе в семействе Топорниных, воспитав девятерых детей. Именно она (Топорнины к детям никаких учителей не приглашали) не только дала им знания по всем предметам, но и подготовила старших сыновей Топорниных к поступлению в Пажеский корпус. После этого, сочтя свою миссию до конца выполненной, Каролина Карловна поселилась в доме старшей сестры. А когда та умерла, осталась жить с племянником К.И. Гроссшопфом, который к ней очень хорошо относился[357].

Интересно, что К.К. Эстедт называла себя «дочерью академика»[358]. Дело в том, что в шведском языке слово «академик» имеет четыре значения: 1) академик; 2) преподаватель высшего учебного заведения; 3) окончивший высшее учебное заведение; 4) студент. К.Ф. Эстедт, как известно, был преподавателем Академии художеств. Следовательно, то, что Каролина Карловна представилась священнику Исаакиевского собора, крестившему Екатерину Александровну Бланк, как дочь академика, не противоречит истине.

Когда семья Бланков покинула Петербург, дети обязаны были на Пасху и Рождество обязательно писать Каролине Карловне поздравления на французском языке. Она всегда отвечала на них и давала добрые советы своим внучатым племянницам.

В памяти А.А. Веретенниковой сохранились советы, которые дала ей К.К. Эстедт в канун свадьбы. Она, в частности, писала: «Старайся, чтобы любовь твоего жениха к тебе превратилась в настоящую дружбу. Не делай себе иллюзий верить, что эта любовь может продолжаться всегда, как это делают многие молодые девушки по неопытности. Старайся сделать домашнюю жизнь приятной своему мужу, это большое искусство женщины». Как вспоминает Веретенникова, это письмо было последним, которое она получила от Каролины Карловны.

Умерла Эстедт, по словам Веретенниковой, в возрасте 73 лет[359]. Однако, по данным уже цитированной книги о заброшенных могилах на Смоленском лютеранском кладбище, Каролина Эстедт (Karoline Oestedl) умерла в 1866 г.[360], что не согласуется с воспоминаниями Веретенниковой.

Родина немецких предков В.И. — вольный город Любек, основанный в 1143 г. в устье реки Траве-Вакениц, в 15 километрах от Балтийского моря. Он расположен на месте построенного в XI в. и разрушенного в 1138 г. славянского поселения Любег. Получив права вольного города в 1226 г. от императора Фридриха II, Любек утратил их только в 1937 г. по указу Гитлера.

На протяжении всей своей многовековой истории Любек являлся крупным центром торговли со Швецией, Данией и Россией. Не это ли привлекло сюда честолюбивого Кристофера Фридриха Гроссшопфа, прапрадеда В.И., который переехал в Любек на постоянное жительство и в феврале 1763 г. женился здесь на дочери торговца мануфактурой Иоганна Эдпера — Кристине Маргарите?

По материнской линии прапрабабушка В.И. была связана родственными узами с уважаемыми любекскими семьями: Береусами, Штуте, Грундтами, Курциусами. Среди них не только в Германии, но и в мире наиболее известны Курциусы. Многие представители этого рода блестяще проявили себя на научном поприще и породнились к тому же с не менее знаменитыми семействами, о которых и пойдет речь в этой главе в связи с родословной В.И.

Если проследить, какие профессии выбирали родственники вождя по этой линии (вплоть до живущих в наши дни), то получается небезынтересная картина. Подавляющее преимущество у историков (чаще даже археологов). Затем идут юристы и врачи. На четвертом месте— физики. Редкость — художник или музыкант. Был среди них и политик, поднявшийся на Олимп власти, ставший руководителем своей страны. Так что «защитник Ульянов» был бы здесь вполне традиционной фигурой, не выпадающей из ряда профессиональных предпочтений его дальней немецкой родни. Имеет он соответствие в немецкой ветви и как председатель Совнаркома, т. е. глава правительства.

Сегодня сложно назвать всех немецких родственников В.И., носивших фамилию Курциус. Многие из них попали, например, в такое престижное издание, как «Новые немецкие биографии». Это доктор медицины Карл Вернер Курциус (1736–1796), работавший врачом в Нарве, а затем переселившийся в Любек. Его женой была Анна Катарина Крон (1738— ок. 1788), дочь любекского адвоката Германа Георга Крона. Их сын Карл (1771–1857) тоже стал адвокатом в родном городе. Он был женат на Доротее Плессинг — дочери купца Погана Филиппа Плессинга (1741–1810) и Маргариты Елизаветы Кюссель (1751–1825), также происходившей из купеческого сословия[361].

Судьба распорядилась так, что внук доктора медицины К.В. Курциуса — Эрнст Курциус (1814–1896) стал одним из крупнейших историков античности, археологом и филологом, чьи заслуги сравнимы лишь с заслугами первооткрывателя Трои, некогда петербургского купца 1-й гильдии Г. Шлимана. Поэтому вряд ли справедливо, что Д.А. Волкогонов в своей книге говорит о Курциусе только как о воспитателе будущего императора Фридриха III[362].

Если Шлиман заработал средства для раскопок Трои бурной внешнеторговой деятельностью в России, то Курциус, воспитатель кронпринца Фридриха, когда тот стал императором, сумел добиться от него финансирования раскопок Олимпии, где происходили Олимпийские игры с 776 по 394 г. до нэ. Эти раскопки под руководством Курциуса продолжались с 1875 по 1881 г. В результате человечество узнало о храме Зевса, построенном архитектором Либоном, увидело статую Зевса Олимпийского, выполненную некогда Фидием из золота и слоновой кости. Насколько важны эти открытия для истории мировой культуры, пожалуй, ясно без комментариев. Наиболее известная работа Курциуса — трехтомная «История Греции». Она дважды переводилась на русский язык и признана во всем мире как классический труд.

Учебник древнегреческого языка, написанный братом первооткрывателя Олимпии— Георгом (1820–1885), выдержал в Германии 16 изданий и был переведен на русский язык в 1868 г. В России учебник Г. Курциуса издавался пять раз. Последнее издание — 1886 г. По этой книге учили древнегреческий братья Ульяновы — дальние родственники автора. Документально установлено, что этот учебник имелся в библиотеке Симбирской гимназии[363].

Продолжим рассмотрение материнской линии прапрабабушки В.И. Важной вехой стало замужество дочери Э. Курциуса— Доры (1854–1931). Она сочеталась браком с Рихардом Георгом Лепсиусом[364], и таким образом эти два знаменитых в истории немецкой и мировой науки семейства оказались связаны родственными узами.

Истории рода Лепсиусов посвящена книга одного из его представителей Бернарда Лепсиуса[365], на которую я и опираюсь в дальнейшем изложении.

Курциусы и Лепсиусы, похоже, были генетически предрасположены к археологии. Хотя основателем рода Лепсиусов называют адвоката Петера Кристофа Лепсиуса (1712–1799), но известность династии начинается с его внука Карла Петера (1775–1853), прославившегося работами в области археологии. А его сын Карл Рихард (1810–1884) стал крупнейшим египтологом, продолжившим после смерти великого французского ученого Ж.Ф. Шампольона работы по дешифровке и изучению египетского письма.

К.Р. Лепсиус скопировал и издал в 1842 г. древнеегипетские религиозные тексты в «Книге Мертвых египтян по иероглифам папируса в Турине», а также «Сборник важнейших источников по истории Древнего Египта».

Он возглавлял организованную по предложению Гумбольдта при поддержке короля Пруссии Фридриха Вильгельма IV археологическую экспедицию в Египет и Эфиопию. Собранные экспедицией материалы К.Р. Лепсиус опубликовал в 12-томном труде «Памятники Египта и Эфиопии», который не потерял своего значения до наших дней.

В 1886 г. К.Р.Лепсиус провел географические исследования в нильской дельте, давшие совершенно неожиданный, но поистине блестящий результат. Он обнаружил знаменитый канапский декрет, опубликование которого полностью подтвердило расшифровку иероглифов, сделанную Шампольоном.

Главной заслугой К.Р.Лепсиуса многие ученые считают создание в 1855 г. на основе собранных под его руководством материалов знаменитого Египетского музея в Берлине, первым директором которого он и стал.

Сыновья К.Р. Лепсиуса не пошли по стопам отца. Один из них— Иоганн (1858–1926) избрал тернистый путь миссионера. Он основал миссию на Ближнем Востоке, был известен своими выступлениями против геноцида армян в 1915 г. Другой, Бернгард (1854–1934), по образованию физик, нашел себя в промышленной сфере, став президентом химической компании в Берлине. Третий сын Рейнгольд (1857–1922) — художник, работал в стиле позднего импрессионизма.

Особо следует сказать здесь о старшем сыне. Рихард Георг Лепсиус (1851–1915) был профессором геологии. Главный труд его жизни — геологическая карта Германии на 27 листах (масштаб 1:500 000), составленная в 1894–1897 гг.

Сын знаменитого египтолога Р. Лепсиус и женат был на Доре Курциус — дочери не менее знаменитого археолога, раскрывавшего тайны Древней Греции. Супруги имели троих детей и шестерых внуков[366]. Но вряд ли Дора Курциус-Лепсиус, дожившая до 1931 г., догадывалась, что человек, возглавивший в 1917 г. революцию в России, находится в кровном родстве с ее семьей.

В работе А. Брауэра называется еще одна всемирно известная ветвь немецких родственников В.И. — семья Вайцзеккеров[367]. Ее генеалогии посвящено глубокое исследование М. Вайна «Вайцзеккеры. История одного немецкого рода»[368]. Самые ранние представители рода, кого упоминает автор, — городской учитель богословия Готтлиб Якоб Вайцзеккер (1736–1798) и его жены — первая (с 1769 г.) Елизавета Кристина Маргарита Шейермон (1739–1779) и вторая (с 1783 г.) Доротея Каролина Грейс (1758— после 1816).

Нас прежде всего будут интересовать потомки Г.Я. Вайцзеккера и Д.К. Грейс. Их сын Христиан Людвиг Фридрих был проповедником в приюте. В 1816 г. он женился на Софии Рёссле (1796–1864). В семье было трое сыновей — рано умерший Гуго (1820–1834), а также Карл Генрих (1822–1899) и Юлиус Людвиг Фридрих (1828–1889).

М. Вайн называет братьев Вайцзеккеров гордостью немецкой науки. Юлиус Людвиг Фридрих стал известным историком-медиевистом, профессором Боннского университета. А Карл Генрих, ученик известного богослова и проповедника Г. Бауэра, — профессором церковной истории. Он перевел на немецкий язык Новый Завет. Статьи К.Г. Вайцзеккера печатались в основанном и издаваемом при его участии «Ежегоднике немецкой теологии».

Выпущенные К.Г. Вайцзеккером работы «Исследование евангелистской теологии» (1864, 1901), «Христианская церковь в апостольское время» (1886,1902) создали ему имя в научных кругах. В 1890 г. он был назначен канцлером одного из старейших не только в Германии, но и в мире Тюбингенского университета (основан в 1447 г.). Канцлер по своему статусу являлся уполномоченным правительства Вюртемберга при ректоре университета. Заняв этот пост, Карл Вайцзеккер получил в соответствии с законом личное дворянство и первым в роду стал депутатом Вюртембергского сейма. Он был сторонником сильной Германии и приветствовал политику объединения немецких государств, которую проводил канцлер Пруссии О. Бисмарк.

К.Г. Вайцзеккер был женат на Софии Августе Кристине Дамм (с 1848 г.). У них было две дочери — София Августа (1850–1931) и Мария Августа (1857–1939) — и сын Карл Гуго (1853–1926), в 1916 г. возведенный в баронское достоинство за заслуги перед Вюртембергским королевством.

Отправная и заключительная ступени карьеры К.Г. Вайцзеккера совпадают с карьерой В.И. Получив юридическое образование, он достиг впоследствии поста премьер-министра. Правда, не социалистической республики, а королевства. В отличие от Ульянова, первый профессиональный политик в роду Вайцзеккеров был беспредельно предан своему монарху— вюртембергскому королю Вильгельму II (тезке императора Вильгельма II) вплоть до падения монархии в результате ноябрьской революции в Германии в 1918 г.

В 1879 г. К.Г. Вайцзеккер женился на Виктории Вильгельмине Софии Паулине фон Мейбом (1857–1947). От этого брака было трое сыновей— Карл Виктор (1880–1914), ставший советником посольства; Эрнст Генрих (1882–1951), фрегаттен-капитан (капитан третьего ранга) кайзеровского военно-морского флота, дипломат Веймарской республики и Третьего рейха; Виктор Фридрих (1886–1957) — врач-невропатолог, профессор Гейдельбергского и Бреславского университетов, а также дочь Паула (1893–1933), агроном по образованию.

Наибольшую известность из потомков К.Г. Вайцзеккера получили два его сына: Эрнст Генрих, видный дипломат, и Виктор Фридрих, ученый с мировым именем. Для нашего исследования именно Виктор Фридрих представляет наибольший интерес, так как это он в 1920 г. женился на Олимпии Курциус (1887–1979), что и связало род Вайцзеккеров с родом Ульяновых. Однако мы продолжим рассказ об этой ветви, начиная со старшего брата Э.Г. фон Вайцзеккера и его детей — Карла Фридриха, всемирно известного физика, и Рихарда Карла, президента Федеративной Республики Германии.

Как уже указывалось, Э.Г. фон Вайцзеккер во время Первой мировой войны был офицером кайзеровского военно-морского флота. Он тяжело пережил поражение Германии и крах монархии. После установления Веймарской республики в 1920 г. стал профессиональным дипломатом. Работал в представительствах Германии в Копенгагене, Осло, Берне. По воспоминаниям его сына, президента ФРГ Рихарда К. фон Вайцзеккера, он был человеком сильной воли, незаурядного интеллекта, больших эмоций.

Среди друзей Э.Г. фон Вайцзеккера были видные военные и политические деятели Веймарской республики и Третьего рейха: генерал-полковники Л. Бек, начальник генерального штаба армии и в будущем один из руководителей заговора против А. Гитлера 20 июля 1944 г., Ф. Гальдер, сменивший Л. Бека на посту начальника генерального штаба; руководитель абвера адмирал Ф.В. Кана рис; политик и дипломат Ф. фон Папен.

Вайцзеккер являлся членом элитарного консервативного «Клуба немецких господ», объединившего виднейших представителей делового мира Германии, а также крупнейших помещиков, политиков, ученых.

После прихода Гитлера к власти Э.Г. фон Вайцзеккер хотел не только покинуть дипломатическое поприще, но даже эмигрировать. И такая возможность у него была. Но под воздействием своих близких друзей Л. Бека и Ф.В. Канариса, считавших, что им удастся воздействовать на гитлеровский режим в сторону его смягчения, он остался на своем посту. Находясь за границей, он устанавливает тайные связи с английскими дипломатами и с одним из виднейших лидеров консервативной партии У. Черчиллем, но в 1939 г. прерывает всякие контакты с ними. Этот свой шаг Вайцзеккер впоследствии назовет позорным[369].

Между тем его служебная карьера в гитлеровской Германии развивалась вполне нормально. В 1936–1938 гг. барон Э.Г. фон Вайцзеккер был руководителем политического отдела Министерства иностранных дел, а в 1938–1943 гг. — статс-секретарем Министерства иностранных дел (заместителем министра). В 1943–1945 гг. он представляет Германию в Ватикане.

Именно Вайцзеккер 21 июня 1941 г. в 21 час 30 минут принял посла СССР в Германии В.Г. Деканозова по просьбе последнего. Деканозову было поручено советским правительством обсудить ноту Наркомата иностранных дел СССР.

Одновременно он должен был в беседе с Й. фон Риббентропом или Э.Г. фон Вайцзеккером затронуть всю совокупность советско-германских отношений, с учетом материалов, содержавшихся в «Сообщении ТАСС» от 14 июня 1941 г. Но, выполняя указания своего руководства, Вайцзеккер уклонился от обсуждения советской ноты[370].

Материалы об этой встрече Вайцзеккера с Деканозовым, опубликованные на основании документов Архива внешней политики МИД СССР, входят, однако, в противоречие с воспоминаниями В.М. Бережкова, работавшего в то время первым секретарем посольства СССР в Германии и являвшегося переводчиком посла Деканозова. Бережков пишет о том, что указание советского правительства поступило утром 21 июня и он безуспешно пытался осуществить такую встречу посла с Риббентропом или фон Вайцзеккером. Чиновник Министерства иностранных дел ему неизменно отвечал, что их нет на месте. Только в три часа ночи такая встреча состоялась по инициативе Риббентропа, и он объявил о начале войны между Германией и СССР[371].

В 1943 г. Вайцзеккер, как уже сказано, был направлен послом в Ватикан, где и работал до конца войны. Возможно, пребывание в Ватикане спасло его от расправы, которая ожидала участников покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. и связанных с ними лиц. Мог попасть в их число и Вайцзеккер, который был в тесных дружеских отношениях со многими из руководителей заговора. Поэтому он сам и члены его семьи попали под подозрение, но на служебной карьере Вайцзеккера это не отразилось.

Окончилась война. В 1945 г. в Нюрнберге начался суд над главными военными преступниками. А вслед за ним там же, в Нюрнберге, — серия процессов над преступниками рангом пониже, занимавшими ответственные посты в гитлеровских министерствах. В 1948 г. состоялся суд над сотрудниками Министерства иностранных дел. Среди подсудимых на этом процессе был и Э.Г. фон Вайцзеккер. Его вина в развязывании Второй мировой войны была признана доказанной. Вайцзеккер был осужден на семь лет тюремного заключения.

На его защиту встали люди, считавшие, что Вайцзеккер был только исполнителем воли Гитлера и Риббентропа. Среди его защитников был и У. Черчилль. Он не забыл попыток Вайцзеккера наладить отношения между Германией и Англией, взгляды, которые тот высказывал во время бесед с английскими политическими деятелями. Американский суд прислушался к мнению одного из руководителей антигитлеровской коалиции, и спустя полтора года, в октябре 1950 г., Вайцзеккер вышел на свободу. Большую помощь адвокату, ведшему это дело, оказывал сын обвиняемого Р.К. фон Вайцзеккер, о котором речь пойдет отдельно.

В мае 1984 г. президентом ФРГ стал бывший капитан вермахта, наступавший в 1941 г. на Москву. Через год после своего избрания он скажет: «У нас есть все основания считать 8 мая 1945 года концом ошибочного пути немецкой истории и связывать с этим днем наши надежды на лучшее будущее…». И еще: «Бедствия, выпавшие на долю немецкого народа… явились прямым следствием установления в Германии тоталитарного режима»[372].

Имя шестого президента ФРГ — барон Рихард Карл фон Вайцзеккер. До этого выступления, где нашлось место и покаянию, и осуждению диктатуры, и надежде, президент прошел сложный путь. В его биографии гимназия имени Бисмарка в Берлине, ему приходилось сидеть за школьной партой и в тех странах, куда направляли отца с дипломатической миссией. Семь лет Рихард прослужил в «самом прусском» из всех прусских полков— 9-м пехотном Потсдамском, пройдя путь от рядового до капитана, а в конце войны стал адъютантом командира полка. Наступление на Москву в 1941-м, бои в Карелии в 1944-м…

Вместе со своими однополчанами Р.К. фон Вайцзеккер попадает в немилость к Гитлеру после неудавшегося покушения 20 июля 1944 г., так как за участие в заговоре было казнено 19 офицеров полка. Личный друг Вайцзеккера барон А. фон дем Буше хотел пожертвовать собой, но убить Гитлера. Еще раз напомню, что другом семьи Вайцзеккеров был один из руководителей заговора генерал-полковник Л. Бек, а сам юный Рихард хорошо знал легендарного полковника графа К.Ш. фон Штауффенберга, который и подложил бомбу в «Волчьем логове» — ставке Гитлера. Частым собеседником Рихарда был и другой герой Сопротивления — теолог Д. Бонхоффер.

После войны Р.К. Вайцзеккер изучает историю и право в университетах Геттингена, Гренобля и Оксфорда, работает в различных фирмах, управляет банкирским домом «Вальдхаузен и К°». Но, работая в сфере экономики, не забывает и право— защищает в 1954 г. диссертацию и начинает заниматься адвокатской практикой. В 1956 г. Вайцзеккер четко определяет свои политические позиции — он становится членом Христианско-демократического союза. Однако в большую политику окунается лишь спустя несколько лет. В 1964 г. он впервые становится президентом — президентом «Собрания немецкой евангелической церкви». А в 1969 г. избирается депутатом бундестага, чтобы через 10 лет стать его вице-президентом.

Не раз он терпел поражения на выборах, но не сдавался. В 1981 г. со второй попытки был избран обер-бургомистром Западного Берлина, а в 1984 г., тоже при второй баллотировке, — президентом страны.

Он добился наконец своей цели и смог оказать реальное влияние на политический курс страны, особенно в международных отношениях. Прежний курс он считал недостаточно гибким и трезвым. Пожалуй, с наибольшей полнотой его программа отражена в речи «Примирение невозможно, если забыть о прошлом», произнесенной им в бундестаге 8 мая 1985 г. и посвященной 40-летию окончания войны в Европе. Речь эта стала широко известна во всем мире.

Ни в одной центральной газете Советского Союза («Правда», «Известия», «Труд», «Комсомольская правда»), ни в еженедельнике «За рубежом», журналах «Новое время», «Международная жизнь», «Новая и новейшая история», ни даже в закрытых изданиях, которые давали расширенную информацию руководящим партийным и советским работникам, а также лекторам-международникам, эта речь, однако, не была даже упомянута. Это и понятно. Партийное руководство не было заинтересовано в том, чтобы речь президента ФРГ, в которой он не только извинился перед народами мира за страдания, причиненные им гитлеровской Германией, но и поставил ряд глубоких нравственнофилософских проблем, стала достоянием советских людей.

Только в 1986 г. значительные отрывки из этой речи были опубликованы в уже цитировавшейся книге Ю.С. Пивоварова. В своей речи Вайцзеккер, в частности, сказал: «Целый народ не может быть виновным или невиновным. Виновность или невиновность — понятия не коллективного характера, а личностного. Есть открытая или оставшаяся под спудом вина человека. Есть вина, которую люди признают или не признают. Каждый, кто был в это время уже в сознательном возрасте, пусть сегодня в одиночестве и тиши спросит себя, виновен он или нет. Многие из живущих сегодня немцев в те времена были или детьми, или еще вовсе не родились. И они, конечно, не должны носить покаянной рубахи. Но они обязаны помнить о том, что произошло. Им непозволительно забывать, какое тяжелое наследие оставили им старшие поколения. Пожилые и молодые могут и должны помогать друг другу в жизненно важном деле — сохранить память… Тот, кто не хочет помнить о бесчеловечности прошлого, весьма уязвим перед лицом опасностей будущего»[373].

Говоря о будущем, Вайцзеккер, несомненно, думал и о своих детях и внуках. Семейная жизнь его сложилась счастливо. В 33 года он женился на Марианне фон Крегманн (р. 1932). У них четверо детей. Старший Клаус Роберт, родившийся в 1954 г., по образованию экономист. В 1983 г. его супругой стала Габриэла Мария фон Меер (р. 1956), родившая двух дочерей. Средний сын Андреас (р. 1956) — скульптор. Младшие дети— Марианна Беатриче (р. 1958) — юрист и Фриц Эккарт (р. 1960) — врач-терапевт.

Для Рихарда Карла фон Вайцзеккера как человека и политика было огромным счастьем объединение двух германских государств. И именно ему суждено было стать первым президентом объединенной Германии.

В 1994 г. Р.К. фон Вайцзеккер покинул свой пост, но оставил о себе память как о лучшем президенте Германии за всю ее послевоенную историю.

Следуя по лабиринтам генеалогии, вернемся назад, к дяде президента, Виктору Фридриху фон Вайцзеккеру (1886–1957). Как уже говорилось, его женой стала Олимпия Курциус, связавшая род Вайцзеккеров с родом Ульяновых.

В.Ф. фон Вайцзеккер был интересным и многогранным человеком, крупным ученым, достижения которого признаны в медицинском мире. Еще в гимназические годы он увлекался философией, серьезно изучал И. Канта и Р. Декарта, но потом, возможно не без влияния отца, отдал предпочтение медицине.

Годы, посвященные освоению медицинской науки, были для него очень насыщенными. Он учился в нескольких университетах, слушал лекции знаменитого физиолога И. фон Криса, глубоко изучал невропатологию, в итоге ставшую его профессией. Вскоре он пришел к выводу, что человеческое поведение и природа неразделимы, более того, они едины в своем становлении. Поэтому в искусстве врачевания необходимо исходить из психологического подхода к больному. Это явилось существенной новацией в практической медицине.

В.Ф. фон Вайцзеккер не разделял шовинистического угара, охватившего Германию перед началом Первой мировой войны, и критически высказывался, когда она уже была развязана. Однако он был призван в армию и провел все годы войны в качестве врача на Восточном фронте, не переставая мечтать о том времени, когда сможет вернуться к научной работе.

Вернувшись с фронта, он в течение довольно короткого периода (до 1920 г.) публикует 14 объемных научных работ.

В это же время в доме своего друга, философа Г. Фриша, он знакомится с Олимпией Курциус, сестрой коллеги и будущего профессора Фридриха Курниуса, главного врача в Любеке. Свадьба состоялась в узком семейном кругу в Гамбурге 14 августа 1920 г. Создав свою клинику, В.Ф. фон Вайцзеккер собрал в ней талантливых специалистов. Здесь глубоко изучались вопросы неврологии. 1 августа 1923 г. Вайцзеккер становится штатным профессором. В этом же году участвует в конгрессе неврологов в Данциге. На следующем конгрессе в 1924 г. делает доклад об изменении функций организма, а год спустя в Висбадене рассматривает в своем сообщении психологию мышления больного и развивает новые направления исследований у постели больного. По его мнению, ничто не окажет такое влияние на излечение человека, как фактор влияния врача на душу больного. Большое значение для Вайцзеккера как врача сыграла встреча 2 ноября 1926 г. с 3. Фрейдом, основателем теории психоанализа. Именно в трудах Фрейда, с которыми Вайцзеккер познакомился еще в 1910 г., он увидел связующее звено между наукой о лечении и философией.

Вайцзеккер называл Фрейда Пифагором в науке. В течение семи лет после этой встречи они переписывались, обсуждая интересовавшие их проблемы. К сожалению, время не донесло до нас многого из их переписки.

Со своим другом Р. Гвардини Вайцзеккер обсуждал вопросы Библии, бессмертия души. Хотя он считал себя атеистом, однако мечтал о христианизации всех наук.

Вместе с теологами иудаистом М. Бубером и католиком И. Витихом Вайцзеккер в 1926 г. начал выпускать журнал «Креатур» («Творение»). В нем проповедовалась идея ликвидации разных конфессий и создания единой религии. На его страницах рассматривались не только религиозные, но и философские, литературные, театральные, медицинские проблемы. В этом журнале Вайцзеккер опубликовал свои статьи «Врач и больной», «История больного» и др. Осенью 1930 г. «Креатур» прекратил свое существование, так как в редакцию перестали поступать рукописи.

В течение 46 лет продолжалась творческая деятельность этого выдающегося врача и философа, которого по праву называют основоположником антропологической медицины, утверждающей, что симптомы любой болезни проявляются через характер и историю жизни человека.

У В.Ф. фон Вайцзеккера и его жены было четверо детей: Роберт Карл Эрнст (р. в 1921 г. — пропал без вести на фронте в 1942 г.) — студент-химик, Ульрика Греда (1923–1948), Эккарт (1925–1945) — лейтенант, Кора (р. 1929) — физик. В 1957 г. Кора фон Вайцзеккер вышла замуж за физика Зигфрида Пенселина (р. 1927).

Олимпия и Виктор Фридрих фон Вайцзеккер имеют трех внуков и одну внучку.

В завершение разговора о родственниках В.И. в Германии упомяну, что профессор Л. Хааз называет в качестве одного из них генерал-фельдмаршала гитлеровского вермахта Вальтера Моделя (24 января 1891 — 21 апреля 1945)[374].

М. Хейфиц, автор статьи в израильской газете «Вести», добавляет к этому ряду генерала танковых войск Хассе Эккарта Мантейфеля (14 января 1897 — 24 сентября 1978). Оба эти родственника В.И., к сожалению, слишком хорошо известны в нашей стране по Великой Отечественной войне.

Сын учителя из Гентина (Восточная Пруссия) В. Модель в 1909 г. стал профессиональным военным. Участвовал в Первой мировой войне. В ноябре 1940 г. был назначен командиром 3-й танковой дивизии, которая 22 июня 1941 г. перешла границу СССР. Во время Второй мировой войны карьера Моделя складывалась удачно. В октябре 1941 г. он командир 41-го танкового корпуса, а с января 1942 по ноябрь 1943 г. — командующий 9-й армией. «Мастер обороны и отступления» Модель был назначен Гитлером в феврале 1944 г. командующим группой армий «Север», а в апреле — группой армий «Северная Украина». И, наконец, в июне — августе 1944 г. он командовал группой армий «Центр».

В течение всего времени боев на советско-германском фронте руководимые им войска отличались особой жестокостью и активно проводили тактику «выжженной земли».

В августе 1944 г. после самоубийства Э. Роммеля Модель был переброшен на Западный фронт, где возглавил немецкие войска. В сентябре 1944 г. командовал во Франции группой армий «Б», которая с 23 марта по 18 апреля 1945 г. в ходе Рурской операции потерпела сокрушительное поражение от 21-й английской группы армий под командованием фельдмаршала Б. Монтгомери и 12-й американской группы армий под командованием генерала О. Бредли. Будучи окруженными в районе Рура, войска под командованием Моделя вынуждены были 18 апреля 1945 г. капитулировать, а он сам, не вынеся позора, застрелился в лесу между Дюссельдорфом и Дуйсбургом 21 апреля 1945 г.

Не меньшей, чем В. Модель, жестокостью и бесчеловечным отношением к мирному населению на советско-германском фронте отличался и генерал танковых войск Х.Э. Мантейфель. Для него, как и для Моделя, была характерна «тактика выжженной земли». Профессиональный военный с 1916 г., Мантейфель в 1940–1941 гг. в Северной Африке командовал танковой дивизией в армии Э. Роммеля.

С первого дня нападения Германии на СССР Мантейфель на советско-германском фронте. Здесь он командует 7-й танковой дивизией и дивизией СС «Великая Германия». Мантейфель сражался под Москвой и Киевом, Житомиром и Яссами. И, будучи беспредельно преданным Гитлеру генералом, всюду оставлял кровавые следы.

В сентябре 1944 г. Мантейфель был назначен командующим 5-й танковой армией на Западном фронте. Именно под его руководством была успешно проведена с 16 декабря 1944 г. по 28 января 1945 г. Арденнская операция в Бельгии против англо-американских войск. Только досрочное успешное осуществление советскими войсками Висло-Одерской операции спасло войска союзников от большего разгрома.

Для сдерживания стремительного наступления советских войск в районе Кольберга (ныне польский город Колобжег), Пренцлау и Нейбранденбурга Мантейфель назначается командующим 3-й танковой армией. Но бороться со значительными советскими группировками он был уже не в силах и принял решение прорваться на запад и сдаться американцам. Эта операция Мантейфелю удалась. В ночь на 30 апреля 1945 г. остатки армии во главе со своим командующим, как сказано в «Советской военной энциклопедии», оказываются в плену у американцев[375]. «Советская историческая энциклопедия», однако, утверждает, что Мантейфель был пленен советскими войсками[376].

Вернувшись из плена, Мантейфель занялся активной политической деятельностью. В 1953 — 1957 гг. он был депутатом бундестага, являлся членом ряда обществ и союзов ветеранов войны. Мантейфель — автор ряда военно-теоретических и военно-исторических исследований.

Мы уже знаем, как партийное руководство скрывало сведения о еврейских корнях В.И. со стороны матери, заставляя молчать и исследователей, и членов семьи Ульяновых, изымая и пряча архивные документы. В полной мере это относится к калмыцким предкам вождя революции со стороны отца И.Н. Ульянова.

Еще в 30-е годы пришлось с этим столкнуться неутомимой М.С. Шагинян. При сборе материала для романа «Семья Ульяновых» она провела много времени в архивах Пензы, Ульяновска и Астрахани. По ее свидетельству, в астраханском архиве хранились некоторые документы Калмыцкой автономной республики, имеющие отношение к Ульяновым. В очерке «Как я работала над «Семьей Ульяновых» Шагинян пишет: «…Открывались работниками (архивов. — М.Ш.) прямо при мне. К сожалению, этот архив, видимо, сильно пострадал во время Великой Отечественной войны и после нее, так что многие документы, виденные, переписанные и переснятые мной в тридцатые годы, утеряны. Во всяком случае, новые работники архива запрашивали меня недавно о фотографиях могильного памятника брата Ильи Николаевича и его отца»[377].

Полагаю, что писательница ошибалась и документы не утеряны, а изъяты в не столь далекие времена. В соответствии с Положением об Архивном фонде КПСС, утвержденным секретариатом ЦК КПСС 28 декабря 1966 г., и более ранними решениями руководства партии по этому вопросу[378], астраханские документы могли попасть в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС, как имеющие прямое отношение к В.И. При изъятии таких материалов в описи архивных дел ставился штамп «выбыло» без указания, куда, когда и по чьему распоряжению. Поэтому исследователь, читающий опись, мог подумать (на это и рассчитано проставление штампа), что дело исчезло безвозвратно и надо отказаться от попыток его разыскать.

Свой роман, как вспоминает Шагинян, она писала в тесном контакте с Н.К. Крупской и Д.И. Ульяновым. «Оба они были моими консультантами и рецензентами, а Дмитрий Ильич по выходе книги моей из печати подарил мне в Горках свою рукопись воспоминаний о детстве Ленина»[379].

Дорого обошлась Шагинян первая часть «Семьи Ульяновых», носившая тогда название «Билет по истории», опубликованная в журнале «Красная новь» (1938, № 1) и в том же году вышедшая отдельной книгой. Роман подвергся критике на самом высоком уровне — было принято специальное постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 г. «О романе Мариэтты Шагинян «Билет по истории», часть 1, «Семья Ульяновых»[380].

Сталин, к этому времени единоличный хозяин в партии, был хитрым и коварным политиком. Поэтому в постановлении ни слова впрямую не говорится о генеалогических вопросах. Сталин публично никогда не раскрывал карты. Он всячески раздувал второстепенные вопросы, чтобы закрепить иконообразную ипостась В.И. и тем самым возвеличить самого себя — «гениального продолжателя бессмертного дела великого Ленина». Вспомним письмо Сталина от 16 февраля 1938 г. по поводу книги Смирновой «Рассказы о детстве Сталина»[381], где он вроде бы обвиняет автора в создании культа личности вождя, а в действительности протестует против неконтролируемого распространения информации историко-биографического характера.

Постановление о романе Шагинян, продолжая эту линию, предписывало политические, эстетические и цензурные стандарты для литературы о Ленине.

Не замедлила и реакция «собратьев по перу». Уже через четыре дня после выхода постановления состоялось заседание президиума Союза писателей СССР, рассмотревшее вопрос о книге М.С. Шагинян «Билет но истории». Там, наряду с другими членами правления, выступили А.А. Фадеев и В.В. Ермилов (известный своими нападками на В.В. Маяковского), признавшие свою вину за ее публикацию. Фадеев заявил: «Все товарищи из тех, которые были виноваты в этой части, они понесли по своей линии соответствующее партийное наказание, в частности т. Ермилов за эту ошибку снят с редактирования «Красной нови»[382]. Ему вторил В.В. Ермилов: «…Только после разговора с тт. из ЦК, когда нам простыми и ясными словами в этом разговоре было объяснено, в чем пошлость вещи, почему нельзя с такими ресурсами и так брать такую тему, только после этого мы поняли свою огромную ошибку и это для нас было громадным уроком, в частности для меня». Члены правления также все осознали и в своем решении, объявив выговор Фадееву и Ермилову, подчеркнули, что «применяя псевдонаучные методы исследования так называемой родословной Ленина, М.С. Шагинян дает искаженное представление о национальном лице Ленина, величайшего пролетарского революционера, гения человечества, выдвинутого русским народом и являющегося его национальной гордостью». Исходя из этого президиум Союза писателей «считает, что М.С. Шагинян вольно или невольно создала произведение идеологически враждебное, и объявляет М.С.Шагинян суровое порицание»[383].

Но это решение, видимо, ЦК (а может, и самому Сталину) показалось слишком слабым. ИЗ сентября 1938 г. состоялось новое заседание президиума Союза писателей по этому же вопросу. Оно отменило прежнее решение как неправильное и утвердило новое:

«1) Всецело одобрить и принять к неуклонному руководству постановление ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 г. по поводу романа Мариэтты Шагинян «Билет по истории», часть 1-я «Семья Ульяновых».

2) Признать, что правление ССП и его руководящие деятели проглядели выход в свет политически вредного и идеологически враждебного произведения, каким является роман Мариэтты Шагинян «Билет по истории».

3) Объявить Мариэтте Шагинян выговор.

4) Объявить выговор редакции «Красной нови» в лице тт. Фадеева и Ермилова за напечатание в журнале политически вредного и идеологически враждебного произведения Мариэтты Шагинян «Билет по истории»[384].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) касалось не только романа Шагинян. Оно осуждало также и «поведение Крупской, которая, получив рукописи романа Шагинян, не только не воспрепятствовала появлению романа в свет, но, наоборот, всячески поощряла Шагинян, давала о рукописи положительные отзывы и консультировала Шагинян по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым несла полную ответственность за эту книжку». (Обратите внимание: не книга, не роман, а презрительное «книжка». Чувствуется стиль Сталина, его направляющая рука. Книгу Смирновой «Рассказы о детстве Сталина» в своем письме в Детгиз ЦК ВЛКСМ он тоже называет «книжкой».) Далее в постановлении говорилось: «Считать поведение Крупской тем более недопустимым и бестактным, что т. Крупская сделала все это без ведома и согласия ЦК ВКП(б), за спиной ЦК ВКП(б), превращая тем самым общепартийное дело составления произведений о Ленине в частное и семейное дело и выступая в роли монополиста и истолкователя общественной и личной жизни и работы Ленина и его семьи, на что ЦК никому и никогда никаких прав не давал»[385].

В тексте постановления, однако, нет ни слова о Д.И. Ульянове, который, как мы знаем, тоже читал в рукописи роман Шагинян. Почему?

28 ноября 1937 г. Д.И. Ульянов написал рецензию на рукопись романа М.С. Шагинян «Билет по истории» и отослал ее в редакцию журнала «Красная новь», которая приняла решение о публикации романа. В этой рецензии он писал: «Автор очень категоричен в вопросе о происхождении Ильи Николаевича: «Потомок степных калмыков»… Думаю, что так безоговорочно утверждать нельзя; автор берет на себя слишком большую смелость. Конечно, мы живем не в III империи (имеется в виду Третий рейх — гитлеровская Германия. — М.Ш.), и расовые вопросы не имеют для нас значения; нам неважно, был ли отец Ильича «чистокровным» калмыком или калмыком такой-то пробы, но справедливость требует сказать, что автор романа, несмотря на свои изыскания в Астрахани, имеет не больше права, чем всякий другой из нас, делать такие категорические выводы. Да и с какой целью он это делает? Что это по существу должно или может характеризовать?

В какую семью на Руси не попала монгольская кровь — если не в период татарского ига, то в последующие века, когда русские жили бок о бок с монгольскими племенами. Особенно в таком полутатарском городе, как Астрахань. Нет надобности особенно разбираться в семейных летописях, чтобы объяснить раскосые глаза или выдающиеся больше обычного скулы. Если бы характеристика предков касалась существа дела, например, особого склада ума, каких-либо талантов или особых способностей и пристрастий, тогда бы это было важно. Но вопросы о чистокровности и кровности сами по себе не стоят ломаного гроша»[386].

Обращает на себя внимание некоторая нелогичность автора рецензии. Д.И. Ульянов протестует против упоминания в четвертой главе романа («Воспоминания другого детства») о калмыцком происхождении матери И.Н. Ульянова — А.А. Смирновой. В романе же об этом всего одна фраза (возможно, правда, что в представленной в редакцию рукописи об этом говорилось больше). Однако он ничего не имеет против подробного рассказа в третьей главе («Воспоминания одного детства») о немецких и шведских предках В.И. Чем же они лучше предков калмыцких?

М.С. Шагинян пыталась объяснить это спецификой политического момента. В 1965 г. она писала мне: «Я смотрю на понятие национальность абсолютно, как Вы, т. е. не придаю ни малейшего значения, кроме фактического и исторического. Но напоминаю Вам, что моя книга «Семья Ульяновых» была изъята на 22 года (а я за нее порядком пострадала) из-за того, что открыла калмыцкое происхождение в роде отца (И.Н. Ульянова. — М.Ш.) и этим воспользовались фашистские газеты в 37 году»[387].

Ссылка на «фашистские газеты» в данном случае — дань официальной пропаганде тех лет. Дело, конечно, заключалось в том, что обнародованием сведений о калмыцком происхождении В.И. был недоволен Сталин.

Когда отмечался 50-летний юбилей Шагинян, Д.И. Ульянов, возможно желая извиниться перед ней за резкую, несправедливую рецензию, написал в статье под названием «Роман о семье Ульяновых», что писательница «не просто фиксировала исторические факты о семье Ульяновых, а воплотила их в художественные образы. Тем не менее она не исказила исторических фактов. Этому значительно помогло и то, что товарищ Шагинян предоставила нам — мне и Надежде Константиновне — возможность познакомиться с первой книгой романа «Билет по истории» в рукописи, до ее напечатания, и мы предварительно обменялись с ней мнениями, внеся некоторые коррективы и фактические исправления. Это обстоятельство позволило автору романа внести соответствующие изменения в роман, благодаря чему изложение первой части значительно выиграло»[388].

Вероятно, именно благодаря тому, что Д.И. Ульянов в рецензии на рукопись Шагинян выступил с вполне устраивавших Сталина позиций, он и не подвергся критике.

Что же касается Н.К. Крупской, то с ней у Сталина были старые счеты, еще с мартовского инцидента 1923 г. Тогда Сталин угрожал Крупской и после ультимативного требования В.И. вынужден был перед ней извиниться. Простить такого унижения Сталин не мог и пользовался всяким удобным случаем, чтобы «поставить ее на место». Крупская отлично это понимала и тяжело переживала все новые и новые придирки к ней Сталина. И в то же время, как рассказывала мне Шагинян, успокаивала опальную писательницу как могла.

Авторы книги, специально посвященной отношениям Крупской и Сталина, В.А. Куманев и И.С. Куликова, касаются в ней и эпизодов, связанных с произведениями Шагинян. Сначала они ссылаются на теплое письмо Крупской к Шагинян от 18 марта 1938 г. в ответ на просьбу последней, высказанную в письме от 25 февраля 1938 г., рассказать как можно полнее о своем детстве и сообщают, что она поддержала писательницу. А затем утверждают, что 28 марта 1938 г. Крупская в записках, направленных в журналы «Огонек» и «Молодая гвардия», отказывается помогать Шагинян в работе над романом»'[389]. Что, по мнению авторов книги, вызвало ужасное волнение Шагинян. Текста записок Крупской авторы при этом не приводят (а в «Огоньке» и «Молодой гвардии» они в свое время не были опубликованы). Не называется и архив, где они хранятся ныне. О содержании записки Крупской в журнал «Огонек» ничего сказать нельзя, так как авторы книги ее не цитируют, а где оригинал — не известно. В записке же, адресованной в «Молодую гвардию», Крупская дает оценку рассказу «Володя Ульянов» и, в частности, пишет: «Мне рассказ очень не понравился, слабо показано влияние эпохи, в которой рос и складывался Владимир Ильич… Я против этой беллетристики, искажающей действительность»[390]. Приведя эту цитату, авторы далее (видимо, пересказывая продолжение записки) сообщают, что Крупская «решительным образом отказывалась от дальнейшего участия в судьбе литературных поисков Мариэтты Шагинян». «Можно только догадываться, почему так действовала Крупская, — пишут Куманев и Куликова, — но несомненно было то, что сделано это было по «высочайшему требованию»[391].

С этим, на мой взгляд, никак нельзя согласиться. Прежде всего из книги двух авторов остается неясным, кто же автор рассказа «Володя Ульянов», раскритикованного Крупской и по этой причине так и не увидевшего света? Мариэтта Шагинян? Вольно или невольно, Куманев и Куликова подталкивают к такому выводу. Но Шагинян ни в воспоминаниях о Крупской, ни в письмах, ни в статьях об этом не упоминает. Зная ее характер, трудно предположить, что она стала бы утаивать эпизод, связанный с оценкой ее труда безмерно уважаемой ею Крупской, какова бы эта оценка ни была. С другой стороны, известно, что со своими произведениями, посвященными семье Ульяновых, писательница знакомила Крупскую еще в рукописи, до отправки в редакцию. Она подробно пишет об этом в связи с работой над романом «Билет по истории»: «Когда я закончила первую часть работы вчерне, она была послана мною на отзыв Надежде Константиновне. Отзыв ее и предложенные ею поправки стали для меня компасом в работе и определили ее судьбу. Вот отрывки из этого замечательного письма-рецензии: «…читая Вашу рукопись, я почувствовала, насколько правильно подошли Вы к вопросу. Пожалуй, только опытный писатель может, на основе изучения материалов, дать картину той эпохи. Это имеет большое значение и с точки зрения исторической. Мне понравился не только Ваш замысел, но и сама рукопись…»

Далее следуют указания и поправки общего и частного характера, имевшие решающее значение для моей работы. Вторая часть первого варианта понравилась Надежде Константиновне меньше первой части, — и я ее радикально переработала. Конкретные указания (их было восемь) я тщательно продумала и осуществила»’[392].

Эти строки, на мой взгляд, дают право утверждать, что Крупская критиковала не Шагинян. Ее она защищала сколько могла, то есть до решения Политбюро ЦК ВКП(б). И, наконец, Куманев и Куликова не правы еще в одном. Если бы в записке Крупской действительно критиковался рассказ Шагинян, Сталин, по логике вещей, должен был быть очень заинтересован в широком распространении по стране признания Крупской своих «ошибочных взглядов». А записки эти не были опубликованы, ни при жизни Сталина, ни после его смерти.

В 1956 г. постановление ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 г., на долгие годы скрывшее роман Шагинян от читателей, было отменено. (Напомню, что, как мы уже знаем, осуждающие Шагинян решения Союза писателей отменены так и не были.) Писательница превратила роман в тетралогию и 22 апреля 1972 г. за свою «Ленинизму» была удостоена Ленинской премии. Спустя четыре года, в 1976 г., за литературную деятельность ей присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Но даже после столь высокой оценки многие «доблестные» литературные критики, говоря о романе «Семья Ульяновых», тщательно обходили страницы, посвященные генеалогии В.И. А.Д. Глезер в книге воспоминаний «Человек с двойным дном» в главе «Дружба народов» пишет: «О сколько хлопот с тобой, дружба народов! Народному поэту Калмыкии Давиду Кугультинову это невдомек, и он настаивает напечатать в «Правде» свою поэму, в которой дедушка Ленина фигурирует как калмык[393], что вроде бы соответствует архивным документам. Кугультинова уговаривают не рыться в божественной родословной. Какая разница для революции и пролетариата, кто дедушка вождя! Но поэт упрямится: если нет разницы, то зачем скрывать. Не шовинизмом ли это пахнет?

«Не шовинизмом», — успокаивают его работники «Правды», возвращая ему поэму»[394].

А попробовали бы не вернуть и напечатать, когда калмыцкое происхождение В.И. не признавал ЦК КПСС!

В романе «Семья Ульяновых» М.С. Шагинян почти не касалась нижегородской ветви рода, за исключением одного ее представителя — Николая Васильевича Ульянова. Однажды его внук в письменном виде признался, что ничего о нем не знает. Участвуя во Всероссийской переписи членов РКП(б), проводившейся 13 февраля 1922 г., В.И., заполняя таблицу «Социальное и национальное положение», в графе «основная профессия или занятие, должность, чин родителей» указывает: 1) Дед (отцовск. стар.) — не знаю; 2) Отец — директор народных училищ (чин — действительный статский советник — В.И. не указывает. — М.Ш.). 3) Мать — прочерк, а графа «национальность» — вообще никак не заполнена[395]. Думаю, это не случайно. В.И., безусловно, хорошо знал о смешанном национальном происхождении своих родителей, но ни его, ни членов его семьи оно никогда не волновало. Ульяновы, как было принято в российских интеллигентных семьях, не придавали этому значения. Правда, несколько раньше, 14 декабря 1921 г., отвечая на вопросы анкеты делегатов XI Всероссийской конференции РКП(б), В.И. указывает свою национальность— великоросс[396]. В анкете для делегатов X Всероссийского съезда РКП(б) В.И. пишет: русский[397]', ибо русским он считал себя по воспитанию, по культуре, по духу.

Происхождение отца В.И. — И.Н.Ульянова интересовало не только его родных и исследователей, но и высшие партийные инстанции. Особенно интенсивно работу в этом направлении начали вести после обнаружения в ленинградских архивах документов о еврейском происхождении деда В.И. по материнской линии — А.Д. Бланка. И эти усилия дали результаты. В 1968 г. научный сотрудник Государственного архива Астраханской области Р.М. Мостовая обнаружила в делах Астраханского земского нижнего суда за 1797–1798 гг. «Списки именные ожидаемых к причислению зашедших (беглых) из разных губерний помещичьих крестьян».

В них под номером «223» значится «Николай Васильев сын Ульянин (так писалась первоначально фамилия деда В.И. — М.Ш.), 25 лет, Нижегородской губернии Сергачской округи села Андросова[398], помещика Степана Михайловича Брехова[399]. Отлучился [1]791 году»[400]. Данная архивная запись дала толчок поискам в Государственном архиве Горьковской (ныне Нижегородской) области. И здесь архивистов ждал успех. Сотрудница архива Н.И. Привалова при участии тогдашнего директора ТАЖитовой и заведующей областным архивным отделом М.П. Третьяковой обнаружила документы, свидетельствующие о том, что прадеда В.И. звали Никита Григорьев сын Ульянин и жил он с 1711 по 1779 г. Семья его, что типично для крепостных той поры, была разлучена. Сам Никита Григорьевич и его младший сын Феофан были дворовыми людьми помещицы Марфы Семеновны Мякининой, урожденной Пановой (родственницы Бреховых). Ей после смерти деда, отставного прапорщика Михаила Семеновича Панова, в 1759 г. принадлежала половина села Андросова[401]. О более дальних предках В.И. в архиве не имелось сведений. Казалось, ниточка оборвалась. Однако спустя почти тридцать лет москвич В.А. Могильников обратился к материалам, хранящимся в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА), и выявил новые документы о предках В.И., изучая историю землевладений помещиков Бреховых, купивших село Андросово у Пановых, владевших им с середины XVII в. (Андросово было дано в приданое Марии Леонтьевне Нечаевой при выходе ее замуж за Андрея Лукича Панова)[402]. Леонтию Андросовичу Нечаеву, отцу МЛ. Пановой, видимо, и принадлежал крепостной Андрей Ульянин, о котором мы больше ничего не знаем. Каких-либо сведений об Андрее Ульянине Могильников не нашел. О его существовании он узнал из переписной книги Арзамасского уезда за 1646 г., где говорится, что за помещиком АЛ. Пановым числятся «в дер. Еропкине крестьяне… во дворе Гришка Андреев сын с пасынком Куземкою Васильевым»[403].

Читатель отметит — в деревне Еропкине, а не в Андросове. И будет прав. Однако деревня Еропкино также принадлежала Л.А. Нечаеву, а в 1627 г. была пожалована жильцу (так сказано в архивном документе) АЛ. Панову. В 1646 г. деревня Еропкино была отдана «на прожиток» вдове Л.А. Нечаева Пелагее Назарьевне[404].

После смерти П.Н. Нечаевой деревня Еропкино с жившими в ней крепостными крестьянами перешла в руки второй жены АЛ. Панова Анисьи Александровны, вышедшей после смерти мужа вторично замуж за жильца Ивана Григорьевича Протопопова, вероятнее всего, не ранее 1654 г.[405].

К этому времени Г.А. Ульянин, имевший, кроме пасынка Куземки Васильева, сына Алексея, бежал вместе с ними (в 1646 г.) в Свияжский уезд. Однако не позднее 1677 г. беглецы были возвращены своему помещику И.Г. Протопопову, о чем сообщает переписная книга Арзамасского уезда за 1677 г. Но в этой книге Г.А. Ульянин записан в качестве племянника Куземки Васильева, у которого был сын Иван, 1653 г. рождения[406].

Какой же записи переписной книги Арзамасского уезда верить— за 1646 или за 1677 г.? Могильников считает правильной запись 1646 г. На мой же взгляд, точнее запись 1677 г. И вот почему. По сведениям, приведенным Могильниковым, Г.А. Ульянин упоминается в 1646 г. как взрослый женатый человек, имевший уже пасынка. В 1653 г., судя по приведенным данным, у его пасынка родился сын. На сколько же лет Ульянин был моложе своей жены? А если они были ровесники, то сколько ему было лет, когда он скончался в 1723 г.? Полагаю, что даже при том произволе, который могли творить помещики со своими крепостными, до того, чтобы женить младенца на взрослой женщине, они не доходили. Так что Г.А. Ульянин, по нашему мнению, скорее всего племянник Кузьмы Васильевича (Куземки Васильева). И прожил он около 90 лет, а то и более.

Здесь также возникают довольно любопытные вопросы. Во-первых, сколько лет было Г.А. Ульянину, когда в 1711 г. у него родился Никита? Во-вторых, не было ли у помещиков И.Г. Протопопова и М.С. Панова одновременно двух крестьян, носивших одно и то же имя, отчество и фамилию — Григорий Андреевич Ульянин? Разного возраста, но находившихся в родстве. Такое исключать тоже не следует.

Как бы там ни было, Андрей и Григорий Ульянины — это реальные лица, первые из известных нам представителей рода Ульяновых. Третьим представителем этого рода являлся уже упоминавшийся выше Никита Григорьевич Ульянин. Он и его дети, Василий (1733–1770) и Мирон (р. в 1735 г., с 1755 г. был рекрутом), как сообщает Могильников, упоминаются в материалах ревизий, хранящихся в РГАДА[407].

В.Н. Ульянин с рождения и примерно до 1762 г. был крепостным капрала Л.Я. Панова, правнука М.С. Панова, помещика деревни Андросово, которому принадлежали отец Никита (до 1759 г.) и дед Григорий. После 1762 г. В.Н. Ульянин был уступлен помещику С.М. Брехову[408].

Жизнь В.Н. Ульянина была, как мы видим, короткой. После его смерти на руках молодой вдовы Анны Семеновны (р. 1735) осталось четверо детей: дочь Екатерина (р. 1750), которая вышла замуж за своего односельчанина, и сыновья Самойла (р. 1762), Порфирий (р. ок. 1765) и Николай (р. 1768)[409]. Братья были способными людьми и обучились, по всей видимости от отца и деда, грамоте. Можно уверенно утверждать, что дед В.Н. Ульянин владел грамотой, поскольку грамотным был его старший браг Алексей Григорьевич, подавший в июне 1694 г. челобитную за М.С. и А.С. Пановых о нападении на них крестьян Арзамасского уезда деревни Андросово[410].

Братья Ульянины стали своего рода делопроизводителями помещиков Бреховых, составляли различные документы, часть из которых сохранилась в нижегородских архивах. В 1791 г. Николай Ульянин был отпущен помещиком С.М. Бреховым на оброк (а не получил вольную, как утверждает А.А. Арутюнов[411]). Он поселился в Астраханской губернии, проживая там, как показывают документы, «без письменного вида, в работах по разным людям[412].

Н.В. Ульянину повезло. Астраханские власти добились высочайшего указа от 19 июля 1797 г. о том, что помещичьи крестьяне, поселившиеся в Астраханской губернии до момента его издания, не будут возвращаться своим помещикам, а поступят в распоряжение Нижнего земского суда, который и выдаст им билет на право свободного проживания в губернии. Однако сразу такого билета Ульянин не получил. Помешала эпидемия, по всей видимости, холера, свирепствовавшая в Астраханской губернии в 1796–1798 гг. Только в декабре 1799 г. такая бумага была получена и Ульянин причислен к казенным крестьянам села Новопавловского, в 47 верстах от Астрахани. В приказе Астраханского земского Нижнего суда старосте старозашедшего общества (к нему относился, согласно указу 19 июля 1797 г., Ульянин) Ивану Блинову указываются и приметы Николая Васильевича: «…ростом 2 аршина 5 вершков (164,5 см. — М.Ш.), волосы на голове, усы и борода светло-русые, глаза карие, лицом бел, чист…»[413] Можем ли мы определить его национальность? В перечне лиц мужского пола г.Астрахани для рекрутского набора 1837 г. указано, что Н.В.Ульянин «коренного российского происхождения»[414]. Но, на мой взгляд, эти слова означают лишь то, что человек родился в России. Неважно, кто он по национальности — вепс, удмурт, татарин, черемис, чуваш, мордвин и тщ. Он — россиянин. Слово же «русский» означает конкретную национальность.

В главе «Владимир Ульянов» литературного сценария «Россия, которую мы потеряли», а затем и в одноименном документальном фильме кинорежиссер С.С. Говорухин утверждает, не ссылаясь, правда, на источник, что Н.В. Ульянов— чуваш[415]. Действительно, кроме русских, в Нижегородской губернии проживали черемисы, татары, чуваши и мордва. Причем описание внешнего облика чувашей достаточно близко совпадает с приметами Н.В. Ульянина: «Антропологически чуваши представляют смесь белокурого типа, предполагается — финского, и темного — монголоидного. Блондины имеют прямые светло-русые волосы, серые глаза, белую, часто веснушчатую кожу, широкое лицо и вдавленный посредине нос»[416].

Однако с не меньшим основанием можно предположить и то, что Н.В. Ульянин был мордвином. Почти половина жителей нагорной полосы, а именно к ней относится Сергачский район, состояла из обрусевшей мордвы. «Физический тип мордвы не отличается от русского. Мордва-эрзя — белокуры и сероглазы. Мордва охотно занимается земледелием. В домашнем быту не отличается от русских и вступает с ними в супружество»[417].

Поэтому, учитывая этнический состав Сергачской округи, трудно утверждать, кем по национальности был Н.В. Ульянин. Бесспорно лишь, что по вероисповеданию он был православным. Не исключено, что в жилах В.И. смешалась кровь разных народов, населявших Поволжье. И еще один любопытный момент. Среди депутатов первой Государственной думы был уроженец Саратовской губернии Григорий Карпович Ульянов (р. 1864), мордвин по национальности. Если положить рядом портреты Г.К. Ульянова и И.Н. Ульянова, то, на мой взгляд, в них есть немалое сходство. Может быть, они родственники? Это нуждается в дополнительном исследовании.

Итак, Н.В. Ульянин, став свободным человеком, поселился в селе Новопавловском, где жило много его земляков, и занялся портняжным ремеслом. Правда, в ноябре 1802 г. Михаил Степанович Брехов, сын к этому времени уже умершего помещика С.М. Брехова, попытался отдать Ульянина в рекруты.

В доношений «В собрание господ губернского дворянства предводителей Нижегородской губернии вотчины капитана Михайлы Степановича Брехова от служителя Никифора Никифорова», написанном по поручению М.С. Брехова, говорится, что в связи с императорским указом от 9 сентября 1802 г. о наборе в армию с 500 душ двух рекрутов М.С. Брехов прилагает к данному доношению квитанцию Нижегородской казенной палаты от 31 октября 1802 г. за № 7773 «на зашедшего в Астраханскую губернию и причисленного к платежу государственных податей по Астраханскому уезду крестьянина Николая Васильева»[418] и просит призвать его в качестве рекрута от поместья. Но было уже поздно. В соответствии с указом от 19 июля 1797 г. Н.В. Ульянин больше не считался крепостным. Видимо, чтобы сбить нижегородские власти с толку, Н. Никифоров пишет не так, как было тогда принято: «Николай Васильев сын Ульянин», а просто «Николай Васильев».

В момент написания доношения Н.В.Ульянин, как сказано выше, проживал в селе Новопавловском. Но из его заявления на имя астраханского губернатора Д.В.Тенишева от 27 января 1803 г. можно сделать вывод, что он давно уже проживает в Астрахани, где занимается портняжным мастерством, и поэтому просит прописать его в Астраханский посад. 26 июля 1803 г. губернское правление удовлетворило эту просьбу. В 1808 г. Ульянин был приписан к сословию астраханских мещан и вступил в цех портных. Правда, почти в течение 30 лет он так и не смог внести в кассу ремесленной управы десятирублевый взнос из-за отсутствия денег.

Женился Н.В.Ульянин, по всей видимости, в конце 1811 г. на Анне Алексеевне Смирновой, которая, судя по ревизской сказке 1816 г., была моложе мужа на 19 лет. В 1812 г. у них родился первенец Александр, умерший в возрасте 4 месяцев. Так что М.С. Шагинян не права, утверждая в своем романе, что Н.В. Ульянин женился на шестом десятке лет[419]. В семье, не считая Александра, было еще четверо детей: Василий (1819–1878), Мария (1821–1877), Феодосия (1823–1908) и Илья (1831–1886). Жила семья в собственном двухэтажном (низ каменный, верх деревянный) доме. Вероятно, поэтому в «Ведомостях об астраханских мещанах, состоящих неплательщиками за 1822 год подушной подати и прочих повинностей» значится уже не портной Н.В. Ульянин, а домовладелец Н.В. Ульянов. И с тех пор он везде фигурирует только под фамилией Ульянов.

Семье Ульяновых жилось тяжело. Кроме самого Ульянова, его жены и четверых детей, в нее входила еще и свояченица (сестра жены) Татьяна Алексеевна Смирнова, крестная мать своих племянников Василия и Ильи и племянницы Феодосии. Т.А.Смирнова воспитывала всех детей А.А. и Н.В. Ульяновых.

Поставить на ноги детей Н.В. Ульянов не успел. После 5 июня 1836 г. он скончался. Когда точно— не установлено. А.С.Марков ссылается на два документа, в которых 1836 г. указан как год его смерти[420]. Эта дата, казалось бы, противоречит «Перечню лиц мужскою пола г. Астрахани для рекрутского набора 1837 года», в котором упоминаются «Николай Васильевич Ульянов и его дети Василий и Илья коренного российского происхождения»[421]. Но если «Перечень» был составлен в 1836 г. еще до смерти Н.В. Ульянова, то противоречие исчезает. Возможным было и недобросовестное отношение к служебным обязанностям чиновника, составившего «Перечень» без предварительной проверки проживавших в Астрахани рекрутов. Вероятно, именно на основании «Перечня» А.Арутюнов считает, что Н.В.Ульянов скончался в 1837 г.[422] Труднее объяснить, почему Т.А.Житова называет годом смерти Ульянова 1838 г.[423].

После смерти Н.В. Ульянова все тяготы по содержанию семьи легли на плечи его старшего сына Василия. И он с честью выполнил эту обязанность, пожертвовав, ради блага родных, созданием собственного семейного очага. Именно Василию Николаевичу его младший брат Илья Николаевич Ульянов обязан тем, чего достиг в своей жизни. А достиг он, как известно, очень многого. Крестьянский сын, благодаря способностям и упорству, получил высшее образование, стал известным педагогом. Он дослужился до должности директора народных училищ и чина действительного статского советника, равного генеральскому.

Все это дало право его вдове М.А. Ульяновой обратиться в Симбирское дворянское собрание с просьбой о причислении семьи Ульяновых к дворянству. Указ правительствующего Сената от б ноября 1886 г., за № 4562 утвердил в дворянском достоинстве членов семьи Ульяновых: Марию Александровну и детей— Александра, Владимира, Дмитрия, Ольгу и Марию[424] (Анна, достигшая к этому моменту совершеннолетия, в соответствии с действующим в России законодательством, к потомственному дворянству не была причислена). Пройденная Ульяновыми за два поколения дистанция на социальной лестнице не может не поражать.

Уехав из Астрахани на учебу в Казань, а затем служа в Пензе, Нижнем Новгороде, Симбирске, И.Н. Ульянов навещал своих астраханских родных. В 1868 или 1869 г. его жена с детьми Анной и Александром также побывала в Астрахани у родственников. Это была первая и последняя встреча А.А. Ульяновой с внуками. Умерла она, согласно метрической книге Гостино-Николаевской церкви г. Астрахани, 26 октября 1871 г. в возрасте 83 лет. Однако на ее могильном камне выбиты другие даты — день смерти — 28 октября 1871 г. и возраст 87 лет[425]. Чему же верить? На мой взгляд, метрическая книга — более надежный источник.

Аналогичная ситуация с датой смерти В.Н. Ульянова. Из метрической книги той же церкви, но за 1878 г., известно, что он умер от чахотки 12 апреля 1878 г. в возрасте 55 лет, а на могильном камне указан возраст 60 лет, правда, уточнено время смерти — 4 часа пополудни[426]. Это несоответствие можно объяснить незнанием точных дат теми, кто заказывал надгробие по поручению фирмы братьев Сапожниковых, где В.Н.Ульянов работал.

До глубокой старости дожила так и не создавшая своей семьи Феодосия Николаевна. Умерла она в 1908 г., прожив всю жизнь в семье сестры Марии. М.Н. Ульянова вскоре после смерти отца вышла замуж за вдовца Николая Захаровича Горшкова. В возрасте 32 лет она овдовела. На ее руках остались двое пасынков — Константин и Александр — и двое сыновей — Иван и Степан. Потомки С. Горшкова, двоюродного брата В.И., живы и сегодня. Такова история нижегородской ветви предков В.И.

Достоверность этой ветви ставит под сомнение А.А.Арутюнов в своей книге «Феномен Владимира Ульянова (Ленина)». При этом Арутюнов игнорирует наличие серьезных научных работ на эту тему либо просто не знает о них. Не упоминает он многократно цитировавшуюся выше книгу А.С. Маркова «Ульяновы в Астрахани», написанную на основе архивных источников (два издания — в 1970 и 1983 гг.). Не упоминает статью Т.А. Житовой «К истории семьи Ульяновых», где она еще в 1972 г. подробно рассказала о том, как была установлена родственная связь между жившими в селе Андросово Ульяниными и Ульяновым, жившим в Астрахани. В этих работах достоверно освещены практически все вопросы, которые Арутюнов считает нерешенными или спорными. Не выдерживают критики, в частности, замечания Арутюнова о том, что неизвестна судьба сестер И.Н. Ульянова — Марии и Феодосии.

Единственно ценное, что имеется в работе Арутюнова, это приводимые им данные из «ревизских сказок». Эти данные противоречивы и усложняют определение возраста Н.В. Ульянова. Но противоречия эти объясняются просто. «Ревизские сказки» составлялись со слов крестьян, или даже не их самих, а старосты, приказчика и пр. Поэтому точности в них могло не быть.

Можно уверенно говорить о некорректном подходе Арутюнова к фактам и в связи с другими аспектами родословной В.И. Чего стоит, к примеру, такая фраза: «В семье Бланк дети говорили на немецком языке. А поскольку в Симбирске не было немецких школ, то естественно, они вынуждены были обучаться в русских учебных заведениях»[427].

Семья А.Д.Бланка в Симбирске не жила (как, впрочем, и какие-либо другие Бланки). Дети его, кроме сына Дмитрия, учились дома, а не в учебных заведениях.

В произведениях М.С. Шагинян, объединенных в «Лениниану», достаточно полно и объективно представлена родословная В.И. с отцовской стороны. В романе «Семья Ульяновых» она пишет, что мать И.Н. Ульянова, ААСмирнова, «вышла из уважаемого в астраханском мещанстве крещеного калмыцкого рода»[428]. А в очерке «Предки Ленина (Наброски к биографии)», опубликованном впервые в журнале «Новый мир» в 1937 г. (№ 11), Шагинян прямо говорит: «есть документ о том, что отец Анны Алексеевны был крещеный калмык»[429]. Именно эти сведения и вызвали гнев И.В.Сталина. Можно только пожалеть, что Шагинян не нашла способа включить документ о калмыцком происхождении астраханского мещанина Смирнова в свою публикацию.

Тогда нельзя было бы заявлять, как это сделал в первом издании своей книги «Ульяновы в Астрахани» А.С. Марков: «…утверждение Мариэтты Шагинян, что Алексей Лукьянович Смирнов родом из крещеных калмыков, документально не доказано»[430].

Во втором издании книги А.С.Марков обосновывает, почему, по его мнению, АЛ. Смирнов не мог быть крещеным калмыком. Он пишет: «Мещанских старост выбирали из людей, хорошо известных в городе, имеющих значительную недвижимую собственность и хорошо знающих грамоту.

Алексей Лукьянович имел большой дом около Казанской церкви, два каменных выхода с ледниками. По сохранившимся рапортам в Астраханский магистрат, написанным собственноручно Алексеем Смирновым, видно, что он имел завидный опыт составлять деловые письма. Не исключено, что Алексей Лукьянович помог своему будущему зятю Николаю Ульянову вступить в сословие мещан»[431].

Последнее вполне вероятно. Но где убедительные доказательства того, что АЛ. Смирнов не является крещеным калмыком? А.С. Марков делает вид, будто не знает о том, что Шагинян имела копию документа, о котором упоминала. Сами же документы, о которых она говорила, были, вероятно, изъяты по указанию партийных органов без следов этого изъятия и хранятся теперь в каком-либо из специальных архивов (таких архивов может быть два: РЦХИДНИ и Архив Президента России). Из архива Шагинян после ее смерти копия документа о крещении АЛ. Смирнова также могла быть изъята. В ее фонде, переданном для хранения в Центральный государственный архив литературы и искусства, документ по этой же причине отсутствует.

Напомню также, что по законам Российской империи инородец, ставший православным, считался русским и пользовался равными правами. И если АЛ. Смирнов, по утверждению А.С.Маркова, был известным человеком в Астрахани, хорошо владел грамотой и т. д. и т. п., то это ничего не говорит о его национальности.

Непонятно, почему, будучи грамотным, АЛ. Смирнов так и не научил расписываться свою дочь Анну Алексеевну, жену Н.В.Ульянова? В выписке из настольного регистра Астраханской ремесленной управы о выплате 100 рублей мещанину Н.В. Ульянову, в частности, говорится, что «вместо нее (ААУльяновой. — М.Ш.) неграмотной по приказанию ее родной сын Василий Николаевич Ульянов расписался»[432].

Далеко не все ясно и по поводу материального положения АЛ. Смирнова и размеров его дома. Во втором издании своей книги А.С. Марков называет его бедным астраханским мещанином, имевшим деревянный дом в четыре квадратных сажени (18,2 кв.м. — М.Ш.)[433] на Луковской улице, где селилась астраханская беднота. В первом издании он был назван богатым человеком. Тогда было непонятно, зачем ему выдавать свою дочь замуж за бедняка Н.В. Ульянова? Правда, об Ульянове одновременно говорится, что он имел в 1835 г. дом, оцененный властями в 700 рублей, а им самим в 260 рублей[434], что в те времена составляло немалую сумму. Но, как мы знаем, для В.И. годились только бедные предки. Как же в действительности обстояло дело, в богатстве или в бедности пребывали Смирновы, при противоречивых сведениях, сообщенных А.С. Марковым в двух изданиях его книги, — ответить сегодня трудно.

Кроме вопросов, связанных с принадлежностью Смирновых к калмыкам, перед М.С. Шагинян неожиданно встала проблема калмыцкого происхождения Н.В. Ульянова. В Астраханском областном архиве она обнаружила, а затем и опубликовала приказ Астраханской казенной палаты № 698 от 21 февраля 1825 г., хранившийся в то время в этом архиве и затем переданный в архив Астраханского обкома КПСС. Приказ этот касается судьбы некоей Александры Ульяновой. В нем, в частности, говорится: «отсужденную от рабства, проживавшую у астраханского купца Михайлы Моисеева дворовую девку Александру Ульянову причислить по ее желанию в астраханское мещанство и для щету взнесть в окладную книгу на 1825 год… с прописанием оного указа тебе, старосте Смирнову (тестю Н.В. Ульянова. — М.Ш.) дать сей приказ и велеть помянутую девку Ульянову причислить в здешнее мещанство на основании оного указа оной палаты»[435]. Шагинян считала, что этот документ позволяет сделать вывод о социальном положении А. Ульяновой. Тем более что в другом приказе, за № 902 от 14 мая 1825 г., еще раз подчеркивается: «Указом Астраханское губернское правление от 10-го минувшего марта под № 3891-м о причислении в здешнее мещанство отсужденную от рабства дворовую девку Александру Ульянову приказали означенную девку Ульянову отдать ее тебе, старосте Смирнову, при приказе, которая при сем и посылается, и велеть написать о ней в двойном числе ревизскую сказку, представить в сей Магистрат при рапорте»[436].

По мнению Шагинян, А.Ульянова была крепостной, которую выкупил АЛ. Смирнов. По какой причине, не известно. Однако Шагинян намекает на родство А. Ульяновой и Н.В. Ульянова: «Если найдутся документы, подтверждающие родство Александры Ульяновой с дедом Ленина, то очевидно, что и Николай Васильевич происходил из крепостных»[437]’.

Документов об этом родстве Шагинян так и не обнаружила. Насколько мне известно, не обнаружили их и другие исследователи.

После опубликования очерка Шагинян в «Новом мире» иркутский историк М.А. Гудошников обратил внимание писательницы на тот факт, что слова «отсужденная от рабства» не тождественны словам «отпущенная на волю», относящимся к крепостным. И он прав. Действительно, в России купцы не могли приобретать крепостных, но имели право покупать рабов из киргиз-кайсаков (казахов) и калмыков[438]. Вопрос о подобном рабстве глубоко освещен С.С. Шашковым, отметившим, что оно процветало в России во второй половине XVIII в.[439]. Только 23 мая 1808 г. правительство начало вводить определенные ограничения. Был издан указ, согласно которому все купленные или выменянные в рабство дети «… б) по достижении 25-летнего возраста, все без изъятия должны быть свободными… г) каждый купленный или выменянный невольник, по истечении 25-летнего возраста, как свободный, должен избрать состояние по способности и произволению»[440]. Правда, пока этот указ касался лишь детей киргиз-кайсаков (казахов).

Спустя семнадцать лет, 8 октября 1825 г., было высочайше утверждено мнение Государственного Совета «О времени служения киргиз-кайсаков, калмыков и других азиатцев, приобретенных меною до 1808 года и после оного и о воспрещении на будущее приобретать людей сего рода меною или куплею»[441], которое и дало возможность таким, как Александра Ульянова, получить свободу. Но она была освобождена уже в марте 1825 г., т. е. на 7 месяцев раньше, чем был издан этот закон. На мой взгляд, это объясняется тем, что она подпадала под действие указа от 13 февраля 1819 г., по которому киргизы и калмыки, купленные после издания указа от 23 мая 1808 г., становились свободными после достижения 25-летнего возраста[442].

Необходимо подчеркнуть в связи с этим, что мы не знаем точной даты рождения А. Ульяновой.

Напомню, что свободной А. Ульянова стала благодаря ходатайству АЛ. Смирнова. «Трудно предположить, — пишет в новой редакции своего очерка Шагинян, — что Александра Ульянова и Николай Васильевич Ульянов не только однофамильцы, но и одинаково тесно связанные с семьей старосты Алексея Смирнова, были чужими друг другу людьми. В Астрахани коренных русских фамилий было мало. Очень многие произошли в ней от пришельцев, от крещеных калмыков и татар и от выкупивших себя на волю оброчных крестьян»[443]. Таким образом, И.Н. Ульянов не только со стороны матери — А.А. Смирновой — уходит корнями в калмыцкий народ. Со стороны его отца — Н.В. Ульянова — также могла быть и калмыцкая кровь, если, конечно, Александра Ульянова была его родственницей.

А.С. Марков возражает Шагинян в первом издании своей книги «Ульяновы в Астрахани». По его мнению, русская девушка Александра Ульянова могла оказаться в плену, попала в руки работорговцев и была продана в рабство в каком-нибудь степном улусе или на рынках Хивы и Бухары[444]. Кажется все логично. Только возникает вопрос: где в то время русская девушка могла попасть в плен?

По другой версии, предлагаемой Марковым, купец Михаил Моисеев «купил степнячку-несмышленыша, окрестил ее в русскую веру и трудилась она день-деньской, от зари до зари на подворье астраханского купца»[445]. И здесь не все стыкуется. Почему купец Михаил Моисеев дал своей рабыне фамилию Ульянова? Совпадение получилось бы слишком невероятное.

Убежден, если бы Шагинян хоть самую малость сомневалась в правильности первоначальных выводов о национальном происхождении А. Ульяновой, она отразила бы это при переиздании очерка «Предки Ленина (Наброски к биографии)». Ведь именно так она и поступила, когда открылись новые документы о происхождении и национальности деда В.И. с материнской стороны — АД· Бланка. В то же время Марков во втором издании своей книги «Ульяновы в Астрахани», так же, как и Ж.А. Трофимов, выпустивший несколько книг о знаменитой семье[446], вообще касаются вопроса о калмыцких родственниках И.Н.Ульянова. Здесь они оказываются в хорошей компании. В выдержавшей восемь изданий официальной биографии В.И., созданной в ИМЯ при ЦК КПСС, о калмыцком происхождении Смирновых также умалчивается, что несложно при их русской фамилии.

В.А. Солоухин в своей книге «При свете дня» пытается запутать достаточно легкий вопрос о нижегородских и астраханских предках В.И. С этой целью он совмещает роман «Рождение сына» с очерком «Предки Ленина» и утверждает, что не случайно Шагинян в главе пятнадцатой «У астраханской бабушки» не называет эту бабушку по имени. По мнению Солоухина, бабушку в действительности звали не Анна Алексеевна Смирнова, а Александра Ульянова. Он считает, что Шагинян в ходе работы в астраханском архиве докопалась до истины или догадалась, что жена Н.В. Ульянова, ААСмирнова, и «отчужденная» от рабства Александра Ульянова — одно и то же лицо. Сказать правду читателю Шагинян в то время не имела права, а врать — не хотелось. И Солоухин берет на себя смелость сказать эту правду. По его мнению, имел место инцест, т. е. близкородственный брак. «Степень инцеста в браке Ульянова с Ульяновой, — пишет Солоухин, — нам неизвестна»[447]. Никаких доказательств в пользу этого никогда не существовавшего брака Солоухин, естественно, привести не может, но его это не смущает. Инцест необходим ему, чтобы объяснить в В.И. «признаки вырождения: облысение в 23 года, периодические приступы нервной (мозговой, как окажется впоследствии) болезни, патологическая агрессивность»[448].

Но облысение может наступить ранее 23 лет, атеросклероз ранее 40 лет, а агрессивность характера далеко не всегда является признаком вырождения. Примеров можно привести много. Но не буду утомлять читателя, а перейду к главе, посвященной последним годам жизни В.И., его болезни и смерти.

Подходит к завершению наш рассказ о генеалогии В.И. О том, каким был этот человек и какие деяния совершил, — не одна библиотека всевозможных исследований. Но, думается, уход его из жизни и некоторые связанные с ним обстоятельства также следует рассмотреть.

Болезнь подкрадывалась незаметно и обрушилась внезапно не только для самого В.И. и его близких, но и для врачей. Ведь долгое время ничего, кроме сильного переутомления, они не находили. А то, что перегрузки, которые выпали на долю В.И., начиная с 25 октября 1917 г., были чрезмерными, сомнений не вызывало. Тем более они были тяжелы для человека, никогда до этого не занимавшегося государственной деятельностью.

Чтобы помочь главе партии и государства преодолеть недомогание (головные боли, нервозность, потерю работоспособности), еще в конце марта 1922 г. в Москву были приглашены известный немецкий терапевт Г. Клемперер и бреславский невролог профессор О. Фёрстер. Они установили небольшую неврастению вследствие переутомления. При этом Клемперер высказал предположение, что недомогание В.И. связано с токсическим воздействием на его здоровье свинцовых пуль, оставшихся в организме после покушения 30 августа 1918 г. 23 апреля 1922 г. специально приглашенный немецкий хирург Ю. Борхардт в Солдатенковской (Боткинской) больнице при ассистировании В.Н. Розанова, в присутствии главного врача больницы В.И. Соколова, наркома здравоохранения Н.А. Семашко, докторов Е.Ц. Рамонова и Я.Р. Гольденберга, успешно удалил одну пулю[449].

Но через месяц болезнь наносит первый удар. 25 мая 1922 г., когда В.И. отдыхал в Горках, у него внезапно начался первый острый приступ болезни, в итоге сведшей его в могилу. В результате этого приступа у В.И. ослабли движения правой руки и ноги, а также произошло расстройство речи. Болезнь продолжалась четыре месяца. В течение всего этого времени возглавлял врачей, лечивших его, срочно вызванный вновь из Германии О. Фёрстер. Он был, с небольшими перерывами, главным лечащим врачом В.И. с июня 1922 г. до его смерти.

13 декабря 1922 г. легкий приступ болезни повторяется, а в ночь с 15 на 16 декабря 1922 г. наступает резкое ухудшение состояния здоровья. Но речь не потеряна. Великолепно понимая, что это может произойти в любую минуту, В.И. буквально в ультимативной форме добивается права диктовать материалы, которые, по его мнению, должны помочь партии решить ряд насущных проблем в ходе строительства социализма, а также обратить внимание на некоторые кадровые вопросы, в частности, на необходимость смещения И.В. Сталина с поста Генерального секретаря ЦК РКП(б) в связи с негативными чертами характера. Сегодня мы знаем продиктованные В.И. материалы под названием «Политическое завещание».

10 марта 1923 г. новый приступ болезни окончательно выводит В.И. из строя. У него парализуется правая половина тела, теряется речь.

11 марта 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) принимает решение о расширении состава консилиума и о привлечении лучших врачей всех специальностей, включая и зарубежных (Германия, Швеция), которые смогут помочь уточнить диагноз и определить пути лечения.

А пока выдвигаются разные причины болезни. Об этом спустя 33 года в уже упоминавшемся письме Б.И. Николаевского Н.В. Валентинову от 17 августа 1956 г. говорится следующее: «Идею сифилиса у Ленина Политбюро совсем не отбрасывало. Рыков мне в июне 1923 г. рассказывал, что они приняли все меры для проверки, брали жидкость у него из спинного мозга — там спирохет не оказалось, но врачи не считали это абсолютной гарантией от возможности наследственного сифилиса; отправили целую экспедицию на родину, поиски дедов и т. д. Если бы ты знал, какую грязь там раскопали, — говорил Рыков, — но по вопросу о сифилисе ничего определенного…»[450]

Правнук А.Л.Бланка и двоюродный племянник В.И. профессор Н.В. Первушин, ссылаясь на циркулировавшие в эмигрантских кругах слухи, сообщает, что комиссия, работавшая в Астрахани, опрашивала «старожилов, помнивших астраханских проституток и завсегдатаев разных злачных мест. Вероятно, — добавляет Первушин, — именно к этим «материалам» и относилось замечание Рыкова»[451].

Трудно не согласиться с профессором Н.В. Первушиным, поставившим слово «материалы» в кавычки. Комиссия опрашивала людей, которые не могли знать А.А., Н.В. и И.Н. Ульяновых, ибо те умерли. Более того, на мой взгляд, подобный опрос являлся не только оскорблением, но и прямым издевательством над человеком, о здоровье которого, казалось бы, так трогательно заботились.

Другое дело, что идея сифилиса, приобретенного или полученного по наследству, «витала в воздухе». И не случайно. Если в наше время, когда врачи не могут поставить диагноз, они подозревают рак, то в двадцатые годы подозревали сифилис. Академик Российской академии медицинских наук Ю.М. Лопухин пишет по этому поводу: «Для врачей России, воспитанных на трудах С.П. Боткина, который говорил, что «в каждом из нас есть немного татарина и сифилиса» и что в сложных и непонятных случаях болезней следует непременно исключать специфическую (т. е. сифилитическую) этиологию заболевания, такая версия была вполне естественна. Тем более что в России сифилис в конце прошлого — начале текущего века в разных формах, включая наследственную и бытовую, был широко распространен»[452].

Консультантом Лечсанупра Кремля был старший врач хирургического отделения Солдатенковской (Боткинской) больницы В.Н. Розанов, к которому с большим уважением и доверием относился В.И. Именно к нему 25 мая 1922 г. обратилась М.И. Ульянова с просьбой принять участие в осмотре больного вместе с Ф.А. Гетье, Л.Г. Левиным, Н.А. Семашко, Д.И. Ульяновым. Вспоминая этот визит, Розанов писал впоследствии: «Итак, в этот день грозный признак тяжкой болезни впервые выявился, впервые смерть определенно погрозила своим пальцем. Все это, конечно, поняли: близкие почувствовали, а мы, врачи, осознали. Одно дело разобраться в точной диагностике, поставить топическую диагностику, определить природу, причину страдания, другое дело — сразу схватить, что дело грозное и вряд ли одолимое, — это всегда тяжело врачу. Я не невропатолог, но опыт в мозговой хирургии большой; невольно мысль заработала в определенном, хирургическом направлении, все-таки порой наиболее верном при терапии некоторых мозговых страданий. Но какие диагностики я ни прикидывал, хирургии не было места для вмешательства, а это было грустно, не потому, конечно, что я хирург, а от того, что я знал: борьба у невропатологов будет успешна только в том случае, если имеется специфическое заболевание. Рассчитывать же на это не было никаких оснований. У меня давнишняя привычка спрашивать каждого больного про то, были ли у него какие-либо специфические заболевания или нет. Леча Влад.[имира] Ил.[ьича], я, конечно, его тоже об этом спрашивал. Влад.[имир] Ил.[ьич] всегда относился ко мне с полным доверием, тем более, у него не могло быть мысли, что я нарушу это доверие. Болезнь могла длиться недели, дни, годы, но грядущее рисовалось далеко не радостное. Конечно, могло быть что-либо наследственное или перенесенное незаметно, но это было маловероятно»[453].

Мы видим, что Розанов пытался найти следы «специфического заболевания» (сифилиса), что давало бы надежду на успех лечения. Но ему это не удалось, о чем он пишет с сожалением.

Об этой же болезни, судя по мемуарам, спрашивал В.И. и офтальмолог М.И. Авербах. Выступая на собрании в городской больнице им. Г. Гельмгольца, он, в частности, говорил: «…в первый раз встретился я с Владимиром Ильичом 1 апреля 1922 года. Это было еще в первом периоде его роковой болезни, когда он еще работал, выступал, но жаловался на головные боли, плохой сон, быструю утомляемость и невозможность работать так, как хочется, и столько, сколько нужно…

В этот, как и в другие разы, я приглашался для исследования глаз Владимира Ильича не по его инициативе (своими глазами он был вполне доволен), а по указаниям лечивших врачей, которые ожидали от моего исследования одного из двух результатов: либо в глазах случайно окажутся изменения, которые могут давать какой-либо повод для головных болей, либо глаза, являющиеся, так сказать, окошечком, чрез которое до известной степени можно заглянуть в мозг, дадут какой-нибудь ключ для объяснения мозгового процесса, бывшего вначале у Владимира Ильича еще совершенно таинственным.

…С точки зрения неврологии, глаза были совершенно нормальны и не давали никакого ключа для разгадки мозгового процесса, как и сами не служили основанием для головных болей и других нервных расстройств»[454].

Добавлю, что, по моему мнению, с такой же целью был вызван к В.И. консультант Лечсанупра Кремля отоларинголог Л.И. Свержевский. Только здесь речь могла идти о изменениях в миндалинах, носовой полости и т. п. Но никаких изменений, которые могли заинтересовать невролога, также не было обнаружено.

Продолжая делиться со слушателями воспоминаниями о В.И., М.И. Авербах говорил: «К характеристике Владимира Ильича добавлю еще одну чрезвычайно красивую черту. Врачу трудно обойтись без разных мелких житейских вопросов чисто личного характера. И вот этот человек огромного, живого ума при таких вопросах обнаруживал какую-то чисто детскую наивность, страшную застенчивость и своеобразную неориентированность»[455].

Последняя фраза, на мой взгляд, дополнительно свидетельствует, что приобретенного сифилиса у В.И. не было. Что же касается наследственного сифилиса, то ответ на этот вопрос мог дать только анализ крови и пункция спинного мозга. Но о результатах этих анализов чуть ниже. А пока отмечу, что, по мнению специалистов, признаком позднего врожденного сифилиса, который проявляется через несколько лет после рождения ребенка (вариант, что В.И. родился с явными признаками сифилиса, полностью отпадает), являются деформированные зубы — полулунные выемки верхних резцов. Однако зубной врач, лечивший В.И. с 1918 г., В.С. Юделевич, которого также привлекли к определению диагноза, говорил 18 февраля 1924 г. на вечере памяти В.И. в Московском одонтологическом обществе: «… Если, в частности, говорить о зубах В.И., то его зубы, крепкие по конструкции, желтого цвета… в общем правильные по форме, расположению и смыканию. Верхние резцы — широкие (ширина режущего края почти равна длине коронки зуба) с сильно развитым режущим краем, загнутым внутрь (к небу), — и зубы его, без сомнения, прекрасно гармонировали с общим впечатлением прямоты, твердости и силы характера»[456].

Итак, врачи-специалисты каких-либо изменений в организме В.И. по своему профилю не находят. Но это не успокаивает отечественных неврологов и невропатологов.

Тем временем в Москву прибывают крупнейшие медицинские светила, которых рекомендовал О. Фёрстер. Первым приехал уже знакомый нам Г. Клемперер. Вслед за ним— известный терапевт, невролог, невропатолог, специалист по сифилису нервной системы А. фон Штрюмпелль (он стал на консилиуме старшим группы иностранных врачей); невропатолог, специалист по сифилису головного мозга М. Нонне, невропатолог и психиатр О. Бумке, терапевт О. Минковски. Из Швеции прибыли специалист по локализации нервных центров в мозгу, в частности центров, поражение которых вызывает афазию, то есть потерю речи, невропатолог С.Э. Хеншен и его сын невропатолог Ф. Хеншен.

С советской стороны в этот момент В.И., кроме упомянутых выше врачей, лечили терапевты Л.Г. Левин и В.А. Обух, невропатологи А.М. Кожевников, В.В. Крамер и М.Б. Кроль и психиатр, специалист в области лечения прогрессивного паралича и других сифилитических заболеваний нервной системы В.П. Осипов.

Видимо, до проведения консилиума врачей, в порядке подготовки к нему, у В.И. была взята кровь на реакцию Вассермана и сделана пункция спинного мозга. Результаты исследования показали, что ни приобретенного, ни врожденного сифилиса у него нет.

В пятницу, 23 марта 1923 г., в газете «Известия» был опубликован очередной «Бюллетень о состоянии здоровья В.И. Ульянова-Ленина». В нем говорилось: «21 марта 1923 года, в 2 часа дня, состоялась консультация с прибывшими из-за границы профессорами, причем после подробного обсуждения истории болезни и всестороннего обследования Владимира Ильича все нижеподписавшиеся пришли к следующему единогласному заключению:

«Болезнь Владимира Ильича, поведшая к расстройству речи и ослаблению правой руки и правой ноги, имеет в своей основе заболевание соответственных кровеносных сосудов. Признавая правильным применявшееся до сих пор лечение, консилиум находит, что болезнь эта, судя по течению и данным объективного обследования, принадлежит к числу тех, при которых возможно почти полное восстановление здоровья. В настоящее время проявления болезни постепенно уменьшаются. Однако процесс этот имеет неизбежно длительное течение. Ввиду этого бюллетени будут издаваться с сего числа только по мере надобности.

Проф. Хеншен, проф. Ад. Штрюмпелль, проф. Минковски, проф. Нонне, проф. Фёрстер, проф. Бумке, проф. Крамер, д-р А. Кожевников.

Наркомздрав Н. Семашко.

Москва 22 марта 1923 г. 2 часа дня».

22 января 1924 г. с 11 часов 10 минут утра до 3 часов 50 минут дня патологоанатом профессор А.И. Абрикосов в присутствии профессоров О. Фёрстера, В.П. Осипова, А.А. Дешина, Б.С. Вейсброда, В.В. Бунака и докторов Ф.А. Гетье, П.И. Елистратова, В.Н. Розанова, В.А. Обуха и народного комиссара здравоохранения РСФСР Н.А. Семашко произвел патологоанатомическое вскрытие тела В.И. («Биохроника». С 593). В подписанном 22 января 1924 г. акте о вскрытии сказано, что «основой болезни умершего является распространенный артериосклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания»[472].

К этому акту Н.А. Семашко приложил пояснение, в котором указывает, что все разъяснения на отсутствие сифилиса врачи считают необходимым дать в протоколе проводящегося микроскопического исследования[473]. Такое исследование было проведено, и составлено следующее краткое заключение, подписанное профессорами В.П. Осиповым, Д.В. Фельдбергом, О. Фёрстером, В.В. Крамером и докторами А.М. Кожевниковым и Ф.А. Гетье: «Ввиду циркулировавших слухов в России и за границей о специфическом характере заболевания покойного В.И. Ульянова (Ленина) врачи, пользовавшие покойного, заявляют, что никаких указаний на lues (сифилис. — М.Ш.) нет ни в его анамнезе, ни в результатах исследования крови и черепно-мозговой жидкости, ни в данных произведенного вскрытия тела»[474].

Одновременно эти же врачи подписали и более подробный документ. Он гласил: «Все врачи, исследовавшие Владимира Ильича во время его болезни, предполагали, что основой его заболевания является поражение сосудов головного мозга. Никаких положительных указаний на специфическую природу заболевания не было ни со стороны анамнестических данных, ни со стороны исследования крови и черепно-мозговой жидкости. Однако при каждом органическом поражении мозга эту возможность необходимо иметь в виду, а в данном случае на эту мысль наводили некоторые особенности клинического течения, как значительные колебания в состоянии больного, явления коркового раздражения и паралитические явления, от которых больной легко оправлялся, также сильные головные боли. Поэтому было применено уже в начале болезни лечение аргенобензолом, после которого наступило весьма значительное улучшение. Вторая попытка в марте 1923 г. применить ртутное лечение и Bismugenal не удалась, так как у Владимира Ильича обнаружилась идиосинкразия на ртуть. В дальнейшем попыток уже не делалось, как вследствие противопоказаний по состоянию больного, так и вследствие того, что картина болезни настолько выяснилась, что полезность специфической терапии была исключена. Данные вскрытия подтвердили артериосклеротическую основу болезни»[475].

24 января 1924 г. врачи, лечившие В.И. и производившие вскрытие, сделали для печати сообщение, которое было опубликовано на следующий день. В нем, в частности, говорилось: «Мозг Ленина, как следовало ожидать, под влиянием тяжелого недуга претерпел значительные изменения, в сильной степени повлиявшие на внешний вид мозга и уменьшившие его вес, возможно, на несколько сот граммов. Тем не менее и в настоящем виде мозг Ленина весит 1340 граммов; извилины мозга в тех случаях, где они сохранились, выражены очень хорошо, как это обычно соответствует индивидууму с крупным интеллектом.

Изучением строения мозга Ленина тщательно займутся крупнейшие специалисты медицины. В ближайшее время под их руководством будут изданы все материалы о болезни и все данные вскрытия покойного»[476].

Материалы о болезни и вскрытии, однако, опубликованы не были (они увидели свет только в 1992 г.), и это подпитывало разговоры о том, что причиной смерти В.И. был сифилис. Так, А.Г. Авторханов, уже в 30-е годы оказавшийся в сталинской тюрьме, слышал, как один из заключенных утверждал, что «Ленин был хронический сифилитик»[477].

«Подлили масла в огонь» и журналисты «Огонька» (редактор М.Е.Кольцов). Правда, неумышленно, а второпях. Когда номер уже был в печати, они, узнав печальную новость, заменили «обложку и часть номера фотоматериалом, относящимся к кончине В.ИЛенина, полученным в последнюю минуту»[478]. Но при этом не все учли. Дело в том, что в 1924 г. в «Огоньке», в № 1—13, печаталась реклама Центральной лечебницы врачей-специалистов. Среди рекламируемых отделений были кожное, венерологическое и мочеполовое. Рядом с этим объявлением или под ним помещалась реклама венерологического кабинета доктора Вайнштейна на Малой Дмитровке, д. 8, кв. 20, — прием мужчин и женщин «по сифилису, венерическим, мочеполовым болезням во всякое время».

В траурном номере журнала указанная реклама была помещена в правом верхнем углу второй страницы обложки. А на первой странице журнала разместили две фотографии. Текст под верхней гласил: «Начало траурного шествия. Впереди (слева) т. Лашевич, А.И. Рыков, М.И. Калинин, Н.И. Бухарин, Т. Беленький, Э.М. Склянский». Глядя на вторую страницу обложки и эту фотографию, не лишенный юмора человек мог сказать, что процессия идет от рекламируемых медицинских учреждений.

Под нижней фотографией была подпись: «Траурное шествие проходит по Кузнецкой улице (Замоскворечье). Впереди т. Лашевич и Н.И. Муранов». Глядя на эту фотографию, можно было, наоборот, сказать, что процессия направляется в упомянутые заведения.

К тому же с седьмой страницы не был убран материал под названием «Изучение сифилиса на животных» с двумя фотографиями: «1) 2 гуммы (опухоли) кожные в области крестца (симметрия); 2) громадные сифилитические опухоли (гуммы) на морде у кролика». Так что было о чем поразмышлять, читая этот номер «Огонька»…

Чтобы прекратились разговоры о сифилисе, Н.А. Семашко официально заявил: «Основой болезни В.И. считали… артериосклероз. Вскрытие подтвердило, что это была основная причина болезни и смерти В.И… Этим констатированием протокол кладет конец всем предположениям (да и болтовне), которые делались при жизни Владимира Ильича и у нас, и за границей относительно характера заболевания»[479].

К высказываниям Семашко присоединился Г.Е. Зиновьев. Выступая 7 февраля 1924 г. на заседании Ленинградского совета рабочих и крестьянских депутатов, он заявил: «Вы знаете, товарищи, гнуснейшие легенды, которые наши враги пытались пустить в ход, чтобы «объяснить» причину болезни Ильича. Лучшие представители науки не оставили камня на камне от этих сплетен, лучшие светила науки сказали: этот человек сгорел, он свой мозг, свою кровь отдал рабочему классу без остатка»[480].

Был и еще один эпизод, связанный с распространением слухов о сифилисе у В.И. В 1923 г. один из лечивших его врачей, профессор В.П. Осипов, опубликовал работу «Частное учение о душевных болезнях». В ней он рассматривал прогрессивный паралич в качестве позднего сифилитического психоза. Осипов был одним из крупнейших специалистов в области психиатрии, его заслуги в лечении прогрессивного паралича хорошо известны. Наводит на размышления другое.

14 марта 1924 г. Осипов выступил в Доме просвещения им. Г.В. Плеханова с лекцией «Болезнь и смерть Владимира Ильича Ульянова-Ленина (по личным воспоминаниям)»[481]. Картина болезни В.И., как ее представлял докладчик, должна была подвести слушателей к мысли, что у него был прогрессивный паралич сифилитического происхождения (подробно описанный в недавно вышедшей книге Осипова)[482]. Понимал ли это Осипов? Безусловно. Но ведь оба цитированных выше документа о результатах микроскопического исследования, отрицающих сифилис, написаны его рукой! Очевидно, распространение слухов было кому-то выгодно. Кому же? Л.Д. Троцкий указывает на И.В. Сталина. В 1935 г. он писал: «уже при жизни Ленина Сталин вел через своих агентов слух, что Ленин умственный инвалид, не разбирается в положении и проч.»[483].

Версия о вине Сталина в распространении ложных слухов о болезни В.И. подтверждается и тем, что эти слухи не пресекались им даже в аппарате ЦК партии. Достаточно вспомнить воспоминания секретаря Сталина Б. Бажанова. По поводу состояния здоровья В.И. он писал: «Врачи были правы: улучшение было кратковременным. Не леченный в свое время сифилис был в последней стадии…»[484]

Дополнительные сведения о причинах смерти В.И. дают исследования Оскара и Сесиль Фогтов. Супруги Фогт были специалистами в области архитектоники, анатомии и физиологии мозга. О. Фогт был основателем (в 1919 г.) и первым директором (до 1930 г.) берлинского Нейробиологического института, а затем до 1937 г. там же в Берлине возглавлял Институт имени кайзера Вильгельма по изучению мозга. Однако это не помешало О. и С. Фогтам приехать в Советский Союз по приглашению советского правительства (их рекомендовал известный невропатолог Л.С. Минор) для работы в созданной в 1925 г. по решению Политбюро ЦК РКП(б) Лаборатории по изучению мозга В.И. Ульянова (Ленина), преобразованной в 1927 г., благодаря стараниям О. Фогта, в Институт мозга. Политически Фогтам советское правительство полностью доверяло. Еще бы! Один из руководителей Коммунистической партии Германии Клара Цеткин сказала об О. Фогте, что это «человек с мировым именем и коммунист по своим убеждениям»[485].

Супруги Фогт подошли исключительно серьезно к возложенной на них задаче. Они понимали, что нельзя допустить ни малейшей ошибки. Ведь кора головного мозга, имея толщину в три миллиметра, состоит из семи различных слоев, которые как бы лежат друг на друге. И каждый из этих слоев состоит из клеток различной формы и величины. Кроме того, в коре головного мозга имеется не менее двухсот участков и полей, каждый из которых отвечает за свой круг деятельности — движение того или иного органа тела, суждение о предметах, о жизненных явлениях, радость и горе, гениальные замыслы, послания и т. д. Размеры коры головного мозга зависят от количества извилин.

Сложность работы исследователя с корой головного мозга состоит в том, что она желеподобна. И если ее не залить парафином, то она расползется под ножом. При этом температура парафина не должна превышать 20,5 °C, иначе при работе срезы начнут колоться.

В течение 1925, 1926 и первой половины 1927 г. супруги Фогт сецировали мозг В.И. и фиксировали его парафином. Во второй половине 1927 г. провели микроскопическое исследование 30 963 срезов мозга В.И., каждый из которых был в одну двухсотую миллиметра.

Следует отметить, что мозг каждого человека имеет свое неповторимое строение. Не составлял исключение и мозг В.И. 12 ноября 1927 г., докладывая о своих исследованиях в узком кругу членов правительства, О. Фогт отмечал, что в третьем слое коры головного мозга В.И. им и его женой были обнаружены необычайно большие пирамидальные клетки и в необыкновенно большом количестве, что говорит, по мнению Фогта, об особенной способности к ассоциации[486]. По выражению О. Фогта, В.И. был «ассоциационным атлетом».

Добавлю, что академик Ю.М. Лопухин уже в наше время, после ознакомления с результатами исследований мозга В.И., пишет о необычайном развитии клеток так называемого пятого слоя Беца, что является признаком гениальности. И далее: «по мнению сегодняшних исследователей, вполне возможно, что поразительные интеллектуальные способности В.ИЛенина были связаны с особыми свойствами его компенсаторно увеличенных нервных клеток». Это, по его словам, в немалой степени объясняет, что «даже в самые критические периоды болезни Ленин сохранял высочайший интеллект…»[487].

В заключение доклада О. Фогт сделал следующие выводы: «Общее строение мозговой коры в целом обладает в мозгу Ленина отличиями от мозга людей со средним уровнем и указывающими на принадлежность мозга Ленина к высшему типу строения. Одаренность Ленина отнюдь не была односторонней. Многогранность его гения подтвердилась и при микроскопических исследованиях его мозга»[488].

Касаясь причин смерти В.И., О. Фогт отметил сильнейший атеросклероз сосудов головного мозга. Ни о каких следах врожденного (а тем более приобретенного) сифилиса он не говорил. Следы атеросклероза головного мозга обнаружили и знакомившиеся с мозгом В.И. немецкие профессора-патологи Г. Гамперль и Л. Ашофф. Следов сифилиса они также не нашли[489].

В 1930 г. Фогты навсегда покинули СССР из-за некорректного к ним отношения. А еще в 1928 г. директором Института мозга вместо О. Фогта был назначен С.А. Саркисов.

Спустя шесть лет после отъезда Фогтов, в мае 1936 г., председатель Комитета по заведованию учеными и учебными учреждениями ЦИК СССР В.П. Милютин, которому был подчинен Институт мозга, с гордостью доложил в ЦК ВКП(б), что «закончена основная величайшей важности задача», для каковой «и был создан институт — изучение мозга Ленина». Процесс и результаты исследования были изложены на 153 страницах машинописного текста, в 15 альбомах с 750 микрофотографиями, таблицами и диаграммами[490].

В том же месяце записку с грифом «секретно» на имя И.В. Сталина послал директор Института мозга С.А. Саркисов. В ней он говорит об «исключительно высокой организации мозга В.И. Ленина» по целому ряду признаков (качество борозд и извилин и тд.). Саркисов сообщает, что в ходе работы по изучению мозга В.И. его сравнивали не только с десятью полушариями обыкновенных людей, но и с мозгом людей, известных по своей политической, научной или литературной деятельности, полученным после их смерти. Среди них редактор «Известий» и переводчик «Капитала» И.И. Скворцов-Степанов, поэт В.В. Маяковский, известный философ и врач А.А. Богданов (Малиновский), член Политбюро ЦК ВКП(б), заместитель председателя Совнаркома и председатель Госплана В.В. Куйбышев, первый нарком просвещения А.В. Луначарский, председатель ВЧК — ОГПУ В.Р. Менжинский, лауреат Нобелевской премии физиолог академик И.П. Павлов, один из лидеров германской компартии К. Цеткин, основоположник теоретической космонавтики КЗ. Циолковский[491].

Бесспорно, учеными была проделана большая работа. До сих пор результаты ее не опубликованы, хотя, несомненно, представляют научный интерес. Но все же позволю себе заметить, что мозг математика отличается от мозга врача, мозг политика от мозга поэта и т. д. Здесь нужен очень большой такт. Полагаю, что для науки было бы интересно и сравнение мозга В.И. с мозгом Сталина.

Обсуждение причин болезни и смерти В.И. прекратилось, и интерес к проблеме в Советском Союзе пропал. Но долго не утихал он за рубежом. Благо были живы два врача, лечившие В.И., и исследователь его мозга О. Фогт.

После войны О. Фогт, М. Нонне и О. Бумке в ответ на заявления о том, что В.И. страдал сифилисом, не сговариваясь, это отрицали. К тому времени из всех лечивших В.И. немецких специалистов были живы только они (А. фон Штрюмпелль умер в 1925 г., О. Минковски в 1931 г., О. Фёрстер в 1941 г.)[492].

Несмотря на то что четверым из них пришлось жить в гитлеровской Германии, они никогда не говорили о болезни В.И. Хотя, если бы они заявили, что вождь коммунистической России был сифилитиком, это, вероятно, было бы встречено с одобрением. О. Фогт в 1937 г. был уволен с поста директора берлинского Института имени кайзера Вильгельма по изучению мозга и подвергнут критике в эсэсовской газете «Черный корпус» за восхваление Ленина[493]. В. Флеров обвиняет Фогта в отсутствии политической щепетильности и огромном честолюбии, доходившем до саморекламы. После войны О. Фогт много рассказывал в различных печатных (медицинских и не медицинских) органах о работе в Москве, об исследовании мозга В.И. Но во всех своих выступлениях он отрицал наличие у В.И. сифилиса. Дочь Фогта М. Фогт утверждает, что и в кругу семьи он говорил то же самое[494].

М. Нонне еще во второй половине 1930-х годов написал воспоминания, выпущенные спустя двенадцать лет после его смерти в Гамбурге двумя изданиями (1971 и 1972 гг.). В них, касаясь болезни В.И., он пишет: «Не было никаких данных о сифилисе. Несмотря на это, в литературе, посвященной Ленину или последствиям сифилиса для нервной системы, иногда можно встретить, что у Ленина был сифилис головного мозга или «паралич»…»[495]

Не менее решительно высказывался по этому вопросу и О.Бумке. В своих воспоминаниях, созданных в 1946 г., он пишет о болезни В.И.: «мало что могу сказать… Не потому, что профессиональная врачебная тайна обязывает еще молчать (Ленин страдал тяжелым атеросклерозом), но потому, что Ленин уже был слишком болен, чтобы я мог составить собственное суждение»[496].

После таких авторитетных заявлений на Западе эту тему также практически перестали обсуждать. Всплеск интереса был лишь в 1974 г., в связи с публикацией записей A. Штрюмпелля, о чем было сказано выше.

В СССР этой проблемы не касались до 1970 г., когда главному идеологу страны секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову было доложено, что в связи с подготовкой к празднованию 100-летия со дня рождения В.И. некоторые антисоветские круги за рубежом хотят опубликовать фальшивку, доказывающую, что В.И. болел сифилисом и это явилось причиной его инвалидности и смерти. М.А. Суслов предложил академику Е.И. Чазову внимательно исследовать материалы о болезни и смерти В.И. и опубликовать их.

Е.И. Чазов добросовестно их изучил, включая гистологические препараты кровеносных сосудов, сделанные после смерти В.И. Именно по ним Чазов смог оценить характер патологического процесса, приведшего к смерти основателя и вождя коммунистической партии и Советского государства.

Как настоящий врач, Чазов обратил внимание не только на симптомы болезни, но и на психическое состояние больного. «…Потерявший речь, не способный жить без посторонней помощи, с часто меняющимся настроением вплоть до рыданий, он, конечно, по-человечески был труден для окружающих. Я представлял, — пишет Чазов, — сколько выдержала Крупская в этот период. Четко прослеживается трагедия Ленина в тот период и в том, что он чувствовал свою оторванность от жизни, от решения политических вопросов, пытался что-то сделать, но ничего не мог»[497].

Чазов передал клинические материалы, гистологические препараты и заключения специалистов академикам АМН СССР невропатологу Е.В. Шмидту и патологоанатому А.И. Строкову. Свои соображения представил и директор Института мозга академик АМН СССР С.А. Саркисов. Все они полностью подтвердили вывод врачей, лечивших

B. И., о том, что причиной его смерти в результате повторных инсультов был атеросклероз сонных артерий, а не сифилис. Кардиологический центр сделал вывод, что ранний характер поражений одной из сонных артерий был связан со сдавливанием ее гематомой, образовавшейся после ранения 30 августа 1918 г. и вовремя не удаленной.

Современные врачи, так же, как и их предшественники, были поражены тем, что, несмотря на обширное поражение мозговых тканей, В.И. сохранил интеллект, мышление, самокритику. По мнению Чазова и его коллег, это связано с тем, что мозг В.И. имел большие компенсаторные свойства. Заключение о причинах болезни и смерти В.И. подписал министр здравоохранения академик Б.В. Петровский.

Но это заключение медиков вызвало негативную реакцию М.А. Суслова. Он раздраженно заявил Чазову: ««Вы утверждаете, что последние работы Ленина были созданы им с тяжело разрушенным мозгом. Но ведь этого не может быть. Не вызовет ли это ненужных разговоров и дискуссий». Мои возражения и доказательства колоссальных возможностей мозговой ткани, — пишет в своих воспоминаниях Чазов, — он просто не принял и приказал подальше упрятать наше заключение»[498].

Как вспоминает Чазов, восемь-девять лет спустя, после появления очередной пьесы М.А. Шатрова (вероятно, имеется в виду поставленная в 1981 г. пьеса «Так победим!», действующими лицами которой были лидеры большевиков), ему позвонил Ю.В. Андропов и попросил передать все имеющиеся материалы о болезни и смерти В.И. в ЦК КПСС. Ю.В. Андропов был очень удивлен, когда Чазов ответил, что в 4-м Главном управлении (которое занималось лечением партийной верхушки) нет материалов о болезни и смерти ни В.И., ни И.В. Сталина.

Вновь к этой теме печать вернулась в 1990–1991 гг. В условиях наступившей свободы были опубликованы вышедшие ранее за рубежом статьи Н. Петренко и В. Флерова, статьи Б.В. Петровского, Ю.М. Лопухина и Е.И. Чазова. В журналах «Вопросы истории КПСС» и «Кентавр» появились засекреченные ранее документы о болезни и смерти В.И.[499]. Кажется, теперь все ясно. Но на бытовом уровне, включая, к сожалению, телевидение, слухи продолжают существовать.

Впрочем, в этом отношении В.И. не исключение. Почти на 200 лет раньше него скончался другой крупный преобразователь России император Петр I. По мнению врачей, он умер или от хронической почечной недостаточности, вызвавшей нарушение функций почек, или от аденомы предстательной железы, или стриктуры уретры, развившейся вследствие воспалительного процесса[500]. Казалось бы, тоже все ясно. Но до сих пор бытует мнение, что причиной его смерти был также сифилис, хотя специалисты-медики убедительно опровергают эту версию в печати уже более 175 лет[501].

Можно только удивляться, с каким упорством некоторые люди в условиях сегодняшнего дня, когда доступны медицинские заключения, свидетельства лечащих врачей и специалистов, проводивших анализы, продолжают отстаивать ничем не подтвержденные слухи. Остается надеяться, что они в конце концов прекратятся.

Но еще долгие годы не прекратят исследователи изучение жизни и деятельности Владимира Ильича Ульянова (Ленина), жизни и деятельности его предков, его родных и близких, ибо только таким путем можно будет дать объективный ответ на вопрос, что он из себя представлял как личность и как могла появиться такая личность, оказавшая огромное влияние на всю историю человечества в XX веке.

Между 22 мая и 1 июня 1901 г. в типографию нелегальной газеты российских социал-демократов «Искра» поступило местное письмо, в котором говорилось о материалах, частично опубликованных впоследствии (в № 5). Под письмом стояла никому тогда не известная (за исключением сотрудников типографии, редакции и близких соратников, которые были об этом, разумеется, предварительно оповещены) фамилия — Ленин. Так впервые появился новый псевдоним В.И. Вслед за этим письмом он подписал новым псевдонимом 24 мая 1901 г. письмо Г.Д. Лейтейзену и два письма (21 октября и 11 ноября 1901 г.) Г.В. Плеханову[502].

Но настоящая известность наступила для псевдонима тогда, когда в № 2–3 журнала «Заря» (первого научно-политического и теоретического журнала российских социал-демократов), вышедшем 8 или 9 декабря 1901 г. в Штутгарте, были опубликованы три статьи В.И. («Гонители земства и Аннибалы либерализма», «Внутреннее обозрение» и «Гг. критики в аграрном вопросе. Очерк первый»), вошедшие затем как первые четыре главы в работу «Аграрный вопрос и «критики» Маркса»[503]. Первые две работы были подписаны криптонимами «Т.П.» и «Т.Х.», а третья — новым псевдонимом «Н. Ленин». Сотни раз повторялся затем этот псевдоним как в первоначальном виде, так и в различных вариациях, включая криптонимы: Ленин, Ленин (В. Ульянов), Ленин (Ульянов), Л., Л-н, НЛ., НЛ-н, Н. Ленин (В. Ульянов), Н. Ленин (В.И. Ульянов), Н. Ленин (Вл. Ленин), Н. Ленин (Вл. Ульянов)[504].

Попытки выяснить происхождение псевдонима «Н. Ленин» предпринимались многократно, но успехом не увенчались. Я убежден, что близкие В.И. знали истину, но молчали, делая вид, что сами лишь догадываются и строят предположения. С учетом того, что нам уже известно о существовавшей системе запретов, это кажется вполне вероятным.

После смерти В.И. Н.К. Крупская по просьбе редакции московской газеты «Комячейка» в письме «Почему Владимир Ильич выбрал псевдоним «Ленин» отмечала: «Я не знаю, почему Владимир Ильич взял себе псевдоним «Ленин», никогда его об этом не спрашивала. Мать его звали Мария Александровна. Умершую сестру звали Ольгой. Ленские события были уже после того, как он взял себе этот псевдоним. На Лене в ссылке он не был. Вероятно, псевдоним выбран случайно, вроде того, как Плеханов писал однажды под псевдонимом «Волгин»…»[505].

Спустя шестнадцать лет Д.И. Ульянов также высказал предположение, что псевдоним связан с названием сибирской реки Лены, так прекрасно описанной Короленко[506] (которого, добавлю, В.И. не любил).

Продолжая топонимическую линию, считаю нужным обратить внимание читателя на любопытный факт. Примерно в 25 километрах от Потсдама, близ Берлина, расположено небольшое местечко Ленин, славящееся живописными развалинами цистернского монастыря Гиммельпфорт, основанного в 1180 г. В историю литературы местечко Ленин вошло благодаря широко известному и неоднократно издававшемуся в Германии стихотворению «Ленинское пророчество», посвященному прекращению графского рода Асканиев (которым некогда принадлежало селение Ленин) и воцарению Гогенцоллернов. Авторство стихотворения приписывается жившему в XIII веке монаху Генриху.

Не исключено, что в 1900 г. В.И., находившийся в это время в Германии, слышал об этом местечке, а может быть, и побывал в нем или проезжал мимо. Название запомнилось, понравилось и было использовано в качестве псевдонима. В указателе географических названий, встречающихся в произведениях В.И., местечко Ленин не упоминается[507], но это, разумеется, не значит, что он о нем не знал.

Известный петербургский журналист Б.Г. Метлицкий рассказывал мне, что, изучая псевдонимы русских социал-демократов, он обратил внимание на любопытный факт: многие из них имели псевдонимы, произведенные от женских имен. Что ж, псевдоним «Ленин» вписывается и в эту версию. Тем более что Н. Валентинов (Н.В. Вольский) в своей книге «Встречи с Лениным», вспоминая пение С.И. Гусева на раутах, еженедельно происходивших у В.И. с целью укрепления связи между большевиками Женевы, особо обратил внимание читателя на реакцию Владимира Ильича при исполнении элегического романса П.И. Чайковского на стихи К.Р. (великого князя Константина Константиновича):

По мнению Н. Валентинова, с этим романсом у В.И. были связаны какие-то глубокие переживания. «Он, конечно, никому бы об этом не сказал, — пишет Н. Валентинов. — Романс Чайковского, очевидно, ему говорил что-то многое. Он бледнел, слушал, не двигался, точно прикованный, смотря куда-то поверх головы Гусева, и постоянно просил Гусева повторить. Однажды Гусев, принимаясь за вторичное исполнение, захотел немного подурачиться и, дойдя до слов «опустился пред ним на колени», действительно стал на колени и в таком положении, повернувшись к окну, продолжал петь. Все присутствующие рассмеялись. Ленин же сердито цыкнул на нас: «Тсс! Не мешайте!». После одного такого раута я сказал Гусеву: «Заметили ли вы, какое впечатление производит на Ленина ваш романс! Он уходит в какое-то далекое воспоминание. Уверен — «chercher la femme» (ищите женщину (фр.). — М.Ш.). Гусев засмеялся: «Я тоже предполагаю. Думали ли вы когда-нибудь, откуда происходит псевдоним Ленина? Нет ли тут какой-то Лены, Елены?» Я спросил Ильича — почему он выбрал этот псевдоним, что он означает? Ильич посмотрел на меня и насмешливо ответил: «Много будете знать — скоро состаритесь»[508].

Московская газета «Радикал» опубликовала статью Б. Зюкова из Гомеля, где предлагается еще одна разгадка псевдонима. Автор пишет, что в деревне Литвиновичи Кормянского района Гомельской области есть музей соратника В.И. П.Н. Лепешинского. В экспозиции музея имеются книги, изданные еще при жизни В.И. В одной из них, написанной, как утверждает Зюков, самим П.Н.Лепешинским, говорится, что в сибирской ссылке с ним были две дочери — Оля и Лена. Ульяновы так детьми и не обзавелись, но Владимир Ильич любил возиться с малышами. И младшая дочь Лена даже называла его папой. Такой вот детский каприз.

И тогда (по словам Зюкова), уверяет Лепешинский, они с Ильичом договорились, что первые работы, которые издадут после ссылки, подпишут псевдонимами «Олин» и «Ленин» — то есть Олин папа и Ленин папа. Что они и сделали, вырвавшись за границу из рук царского самодержавия.

«Как видите, очень прозаическое объяснение, не имеющее никакого отношения ни к революционной борьбе, ни ко всяким историческим событиям»[509], завершает свое объяснение Зюков. Выдерживает ли оно проверку?

Для начала обращаюсь к Полному собранию сочинений В.И. Из именного указателя к 8-му тому узнаю, что после бегства в 1903 г. в Швейцарию П.Н. Лепешинский действительно пользовался псевдонимом «Олин»[510]. Итак, частично сообщение Зюкова находит подтверждение. Ну а вторая часть, главная для нас? Беру известные воспоминания П.Н. Лепешинского «На повороте»[511], где Пантелеймон Николаевич говорит о своей сибирской ссылке и знакомстве с В.И. Оказывается, они познакомились в Минусинске, куда ссыльные социал-демократы съехались, чтобы вместе встретить новый, 1899 год. К этому времени старшей дочери П.Н. Лепешинского было немногим более полугода. Так что о двух дочерях речи быть не могло. Не мог с ними играть В.И., покинувший Шушенское 29 января 1900 г.[512], хотя бы потому, что к этому моменту у Лепешинских второй дочери еще не было. Не упоминается она при описании женевского периода жизни Лепешинских. Более того, касаясь своей жизни и встреч В.И. в Женеве, Лепешинский пишет, что тот «не очень-то долюбливал маленьких детей», оговариваясь, что это личное впечатление, быть может, не соответствующее действительности. «Он всегда любил эту сумму загадочных потенциальных возможностей грядущего уклада человеческой жизни, — пишет Лепешинский, — но конкретные Митьки, Вальки и Машки не вызывали в нем положительной реакции. Мне кажется, если бы его привели в школу, где резвятся восьмилетние малыши, он не знал бы, что с ними делать, и стал бы искать жадными глазами свою шапку. Поскольку его всегда тянуло поиграть с красивым пушистым котенком (кошки это его слабость), постольку у него не было ни малейшего аппетита на возню с двуногим «сопляком» (извините за не совсем изящное выражение)»[513]. Далее мемуарист описывает «муки» В. И., когда ему в Женеве оставили на некоторое время дочь Лепешинских. Я просмотрел все издания воспоминаний П.Н.Лепешинского о встречах с В.И. и всюду увидел повторение одного текста. Что мог иметь в виду Зюков, непонятно.

Правда, воспоминания Лепешинского об отношении В.И. к детям вступают в противоречие с другими свидетельствами.

В небольшой книжке «Ленин как человек» З.И. Лилина (жена Г.Е. Зиновьева) писала, что когда В.И. работал за письменным столом, то не только взрослые, но и его любимец Степан (маленький сын Зиновьева и Лилиной; после гибели отца в 1936 г. трагически погиб вместе со своей женой от рук НКВД) также затихал. Но когда В.И. кончал работу, в доме «стоял дым коромыслом». Владимир Ильич играл со Степой довольно активно.

«Он никогда не уставал лазить под кровать и диван за мячом для Степы. Он носил Степу на плечах, бегал с ним взапуски и исполнял все его повеления. Иногда В.И. и Степа переворачивали все вверх дном в комнате. Когда становилось особенно уж шумно, я пыталась их останавливать, но Ильич неизменно заявлял: не мешайте, мы играем. Однажды мы шли с В.И. по дороге к ним домой. Степа бежал впереди нас. Вдруг В.И. произнес: «Эх, жаль, что у нас нет такого Степы»[514].

Да, В.И. и Н.К. Крупская всю жизнь очень жалели, что у них не было детей. И подтверждением этому служат воспоминания Крупской о пребывании в Шушенском. Их соседом оказался поселенец-латыш П.И. Кудум, горький пьяница. Из его 14 детей к этому времени в живых остался только Миня (З.И. Лилина называет его в своих воспоминаниях Мишей), которому в это время было шесть лет. «Было у него прозрачное бледное личико, ясные глазки и серьезный разговор. Стал он бывать у нас каждый день — не успеешь встать, а уж хлопает дверь, появляется маленькая фигурка в большой шапке, материнской теплой кофте, закутанная шарфом, и радостно заявляется: «А вот и я», — пишет Н.К. Крупская и продолжает: — Знает, что души в нем не чаяла моя мама (Е.В. Крупская. — М.Ш.), что всегда пошутит и повозится с ним Владимир Ильич»[515].

Когда настало время уезжать из ссылки, В.И. обратился с просьбой к П.И. Кудуму и его жене отдать ему и Надежде Константиновне мальчика на воспитание. Но Кудумы отказали. Им казалось, что Миняю с ними будет лучше. После отъезда В.И. и Крупской из Шушенского Миняй захворал и умер. Дату его смерти Крупская не называет. Огромная человеческая боль чувствуется, когда читаешь эти строки воспоминаний.

История не терпит сослагательного наклонения. Так никогда и не было у супругов Ульяновых детей, хотя они, как вспоминает хорошо их знавший социал-демократ Г.А. Соломон, — «очень, но тщетно, хотели иметь ребенка»[516] и искренне завидовали тем, у кого были дети. Более того, В.И. делал все от него зависящее, чтобы помочь товарищу по партии, у которого должен был родиться ребенок[517].

Но вернемся к имени Лена. С этим милым женским именем связывает появление псевдонима «Ленин» и петербургский журналист ЯЛ. Сухотин'[518]. В своем интервью газете «Совесть» он утверждает, что псевдоним «Ленин» появился как память любви В.И. и артистки хора Мариинского театра Лены Зарецкой (Зарицкой). При этом Сухотин опирается на беседы, которые были у него в пятидесятые годы с соратником В.И. по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса» М.А. Сильвиным, и на его воспоминания «Телега моей жизни», хранящиеся в Архиве историко-политических исследований (бывший Ленинградский партийный архив).

По воспоминаниям М.А. Сильвина, как пишет Сухотин, в 1893 г. он снимал комнату на Мещанской (ныне Гражданской) улице (д. 10, кв. Ю). В этой же квартире жила только что закончившая училище в Петербурге хористка Мариинского театра двадцатилетняя Елена Зарецкая (Зарицкая). Внешне довольно строго выглядевшая, в неизменной белой блузке с всегда приколотым букетиком фиалок, Елена была исключительно артистичной натурой, жизнерадостной, обаятельной девушкой, обладавшей необычной внешностью «русской польки» (ее отец был поляк) и прекрасным голосом. Владимир Ильич влюбился в нее и просил Сильвина покупать билеты на все спектакли Мариинского театра, в которых участвовал хор и пела Елена.

Летом 1894 г. Е. Зарецкая и В.И. вместе приезжали к Сильвину в Царское Село (ныне г. Пушкин), где тот снимал комнату. После знакомства с Н.К. Крупской, пишет Сухотин, В.И. рассказал ей о Зарецкой. Далее он утверждает: «Сильвин считал, и я с ним согласился, что во многом выбор Владимиром Ильичом своего псевдонима был связан с событиями личной жизни. Повторяю, это — только версия»'[519].

Против версии ЯЛ.Сухотина выступила О.Д.Ульянова, племянница В.И.'[520]. Ее возражения сводятся к следующему.

Во-первых, маловероятно, чтобы В.И. стал говорить с Сильвиным о своей любви к Е. Зарецкой, так как между Лениным и Сильвиным не было никакой близости, кроме революционной. На это можно возразить, что если В.И. приходил в гости к Зарецкой и Сильвин видел его с ней, то особых объяснений в этом случае и не требовалось.

Во-вторых, пишет О.Д. Ульянова, В.И. и Крупская познакомились в феврале 1894 г., с этого времени началась их любовь, которую они пронесли через всю жизнь. Дата начала знакомства названа правильно. Что же касается остального, вряд ли следует браться судить о чужих чувствах. Можно любить одну, а потом другую. Можно любить одну, а жениться на другой. Вспомним хотя бы об отношениях В.И. и И.Ф. Арманд много лет спустя.

У меня также имеются возражения по версии Сухотина.

Во-первых, в книге «Ленин в Петербурге-Петрограде» не упомянут ни один театр, который В.И. посетил бы в качестве зрителя. У Сильвина на Мещанской улице он был только в октябре 1893 г. (дважды). По крайней мере, в книге воспоминаний М.А. Сильвина «Ленин в период зарождения партии», а также в воспоминаниях других авторов о каких-либо еще посещениях ничего не говорится[521].

Во-вторых, В.И. был у Сильвина в Царском Селе не летом 1894 г., как пишет Сухотин, а 2 апреля 1895 г., чтобы провести совещание группы членов петербургских социал-демократов. О других посещениях В.И. комнаты Сильвина в Царском Селе ни в опубликованных, ни в неопубликованных материалах не говорится[522].

Конечно, нельзя исключить возможность того, что участники революционного движения в своих воспоминаниях писали о «серьезном», о революционной деятельности В.И., а о «несерьезном», о «личной жизни», не считали нужным упоминать. Однако это представляется маловероятным.

Но главный аргумент против гипотезы Сухотина в другом.

В фондах Мариинского театра, хранящихся в РГИА, нет упоминаний об артистке хора Елене Зарецкой (Зарицкой)[523]. В справочнике «Весь Петербург» и в «Адресной книге города Санкт-Петербурга» за 1893–1896 гг. Е. Зарицкой также не обнаруживается. Может быть, за давностью лет Сухотин перепутал фамилию?

Связывает историю появления знаменитого псевдонима с женским именем и польская писательница Б. Орса-Койдановская. В своей работе «Интимная жизнь Ленина» (где нет ссылки ни на один документальный источник) она пишет: «…есть версия, что ему (В.И. — М.Ш.) очень нравилась казанская красавица Елена Ленина (! — М.Ш.), которая обещала поехать за ним в Сибирь. Но то ли она не была готова на такие жертвы, то ли тогда просто пошутила (над «чудаком» Ульяновым, кажется, всю жизнь подшучивали, посмеивались за глаза), но в Сибирь она не поехала»[524].

Вряд ли надо специально оспаривать слова Орсы-Койдановской о том, что над В.И. «всю жизнь подшучивали и посмеивались за глаза». Ни в одной мемуарной работе я подобного не читал. Даже злейшие враги относились к нему, как к личности, с огромным уважением. Это проходит красной нитью через все опубликованные воспоминания.

Добавлю только, что по всем справочникам того периода люди, носящие фамилию «Ленин», в числе жителей Казани не значатся. Поэтому и эта версия отпадает. Откуда взяла ее Орса-Койдановская, сказать не могу.

Сравнительно недавно А. Абрашкин в статье «Тайна псевдонима вождя», опубликованной в «Литературной России», вновь вернулся к идее происхождения псевдонима «Ленин» от названия реки Лены, но попытался обосновать ее теоретически, опираясь, в частности, на труды П.А. Флоренского. Абрашкин считает, что выбор псевдонима в символической форме выразил жизненные планы и амбиции В.И. Он напоминает, что Н.Г. Чернышевский дал автобиографическому герою романа «Пролог» фамилию Волгин, а Г.В. Плеханов пользовался псевдонимом «Бельтов» (по мнению Абрашкина, также «водным» по происхождению — от залива Бельт, расположенного на севере Европы).

Затем, анализируя цепочку «Волгин— Бельтов— Ленин», он приходит к далеко идущим выводам.

«Река Лена, — пишет Абрашкин, — по протяженности превосходит Волгу, и потому в начале века псевдоним Ленин сулил своему обладателю взлет, не снившийся Волгину-Чернышевскому. Тот же «закон сравнения» предсказывал Ленину восхождение куда более крутое, нежели Бельтову-Плеханову. Предсказания псевдонима завораживали. Превзойти Плеханова — значит стать первым теоретиком партии, безусловным лидером российской социал-демократии.

Затмить же Чернышевского можно было только осуществив главную мечту его жизни — мечту о социалистической революции. Таким образом имя Ленин соединялось с идеей грядущей революции.

Новый псевдоним был подарком судьбы, но явился неожиданно кстати — в тот момент, когда подспудно зрел план определяющей книги жизни «Что делать?». Издавая эту работу, Владимир Ильич подписал ее «Н. Ленин», как бы освящая этим символическим именем свой первый шаг к организации революции. Публикация книги — особая веха в жизни вождя. В это время Ленин решается открыто проповедовать абсурдную для всех остальных идею о скором пришествии социализма…

Ленин был скрытный человек… Никому не доверил Ильич и тайну своего псевдонима, ибо с ней было связано… самое важное и сокровенное… — вера в свою избранность и предназначенность. Этот островок религиозности, прятавшийся в ленинской душе, не удалось заточить никакими штормами воинствующего атеизма. Если мы правы, то вождь непосредственно ощущал иррациональное влияние имени на свою жизнь»[525].

Я специально привел пространную цитату из статьи Абрашкина, чтобы полнее раскрыть интересную, но ошибочную, на мой взгляд, гипотезу.

Псевдоним Г.В. Плеханова «Бельтов» был взят не в связи с географическим названием «Бельт» (кстати говоря, это не «залив на севере Европы», как пишет Абрашкин, а проливы Большой и Малый Бельт на территории Дании, соединяющие Балтийское море с проливом Каттегат и Северным морем), но в честь героя романа А.И. Герцена «Кто виноват?». Об этом Абрашкин, видимо, не знает. Таким образом, вся сложная теоретическая конструкция, основанная на цепочке псевдонимов — производных от гидронимов, повисает в воздухе.

Не стану останавливаться на других спорных моментах статьи Абрашкина. Замечу лишь, что в ней автор, в частности, выражает несогласие с моей гипотезой, высказанной в очерке «Его именем назван наш город» в газете «Литератор» (о ней речь ниже). Абрашкин пишет, что рассказанную там историю появления псевдонима он оставляет на моей совести. Это, разумеется, его право. Удивляет, однако, что при этом Абрашкин не сообщает, где опубликована версия оппонента, лишая, таким образом, читателя возможности самостоятельно разобраться, кто прав. Своеобразный стиль ведения полемики! Оставляю его, со своей стороны, на совести Абрашкина.

Приведу еще один любопытный факт, связанный с псевдонимом «Ленин». Спустя немногим более года после того, как В.И. впервые так подписался, 30 октября 1902 г., в Москве в знаменитом Малом театре также прозвучала фамилия «Ленин». Такой псевдоним взял М.Ф. Игнатюк (впоследствии народный артист СССР), ранее хорошо знакомый московским зрителям под сценической фамилией Михайлов.

Игнатюк сменил псевдоним по совету своего учителя известного режиссера А.П. Ленского, таким образом, это производное от фамилии Ленский[526]. К псевдониму В.И. артист и режиссер Ленский никакого отношения не имеет.

Говоря о псевдониме «Ленин», необходимо было бы ответить еще на один очень существенный вопрос— как быть с буквой «Н» перед фамилией. Может быть, это первая буква женского имени? Например, Нина, Наталья, Надежда, Настасья, Наина. Но не буду гадать.

Незадолго до смерти В.И. тайна его знаменитого псевдонима была, казалось, близка к раскрытию. 15 марта 1923 г. в иллюстрированном литературно-художественном и сатирическом журнале «Прожектор», редакторами которого были Н.И. Бухарин и А.К. Воронский, появился такой интригующий материал:

Я убежден, что это не редакционная шутка, а свидетельство того, что В.И. наконец действительно согласился рассказать, как и почему появился псевдоним «Ленин». Однако в следующих номерах журнала ни версий читателей, ни ответа редакции напечатано не было. Объясняется это, видимо, тем, что журнал с объявлением конкурса вышел в свет практически одновременно с резким ухудшением состояния здоровья В.И. Продолжать конкурс в такой ситуации было бы бестактно.

Думается, что в редакции журнала знали ответ на интересующий нас вопрос. Подтверждение этому, возможно, когда-нибудь найдется в архивах «Прожектора» или личных фондах Н.И. Бухарина и А.К. Воронского.

В 1965 г. (вскоре после того, как я обнаружил публикацию в журнале «Прожектор») в книжные магазины Ленинграда поступила небольшая книга доцента Ленинградского института советской торговли И.М. Вольпера «Псевдонимы Ленина». В ней автор сделал первую в нашей литературе попытку объяснить появление ряда псевдонимов В.И. Многие объяснения автора мне были уже известны по литературе. Но одна догадка Вольпера, касающаяся появления самого знаменитого псевдонима, меня заинтересовала. Он писал: «Можно также допустить, что толчком к выбору псевдонима «Ленин» послужило знакомство с трудами ответственного сотрудника Министерства земледелия России С.Н. Ленина. В работе «Развитие капитализма в России» (1899 г.). В.И. Ульянов (подписывавший в то время свои работы псевдонимом Владимир Ильин) использует три статьи этого автора»[528].

Опуская детали, отметим, что псевдоним В.И. был не «С. Ленин», а «Н. Ленин». В главке под названием «Что означает буква «Н» Вольпер предлагает этому свое объяснение. По его мнению, букву «Н» В.И. Ульянов мог взять от подпольного имени «Николай Петрович», которым пользовался во время посещения и руководства рабочими кружками в Петербурге в 1893–1895 гг.[529]. Я же предполагал, что он воспользовался именем умершего в младенчестве брата Николая или именем деда Н.В. Ульянова.

За рубежом псевдоним «Н. Ленин» расшифровывали всегда как «Николай Ленин». Бесспорно, это происходило потому, что Николай наиболее распространенное русское имя на букву «Н». Впервые В.И. Николаем называет директор Русского информационного бюро США АДж. Сак в своей книге «Рождение русской демократии», вышедшей в 1918 г.[530].

Вслед за ним именем «Николай» его называет американская газета «Чикаго дэйли ньюс». 27 октября 1919 г. В.И. ответил на пять вопросов ее корреспондента И. Левина и подписал ответы следующим образом: Wl. Oulianoff (N. Lenin). Редакция газеты вместо «Ν. Lenin» указала «Nikolai Lenin»[531].

Спустя год, 13 октября 1920 г., В.И. дает интервью американской журналистке Л. Брайант, жене Д. Рида. В сокращенном виде оно было опубликовано на следующий день в «Вашингтон пост»[532]’. А 23 октября того же года газета югославских рабочих «Знание», выходившая в Чикаго, под заголовком «Советская власть сильнее, чем когда-либо» опубликовала полный текст интервью В.И. (на сербохорватском языке). Давая вступительный текст к интервью, редакция газеты написала:

«13 октября (ночью) Николай Ленин дал исключительное интервью «Интернейшнл ньюс сервис»[533].

В 1920–1921 гг. в Мадрасе вышла в свет двумя изданиями книга Г.В. Кришна Рао «Николай Ленин. Его жизнь и деятельность», а 31 января 1924 г. в редактируемой М. Сингаравелу Четтиаром газете «Лейбор Кисан газетт» был опубликован некролог «Товарищ Николай Ленин»[534].

16 июня 1921 г. Б. Шоу послал В.И. в подарок свою книгу «Назад к Мафусаилу». На титульном листе великий англичанин сделал надпись: «Николаю Ленину, единственному государственному деятелю Европы, который обладает талантом, характером и знаниями, соответствующими его ответственному положению»[535].

Имя «Николай» было поставлено перед фамилией «Ленин» американскими издателями в предисловии, которое В.И. написал 20 января 1920 г. для четвертого американского издания книги Д. Рида «10 дней, которые потрясли мир», вышедшего в свет в 1926 г. в Нью-Йорке (первые три издания книги Рида вышли в США в 1919 г.)[536].

В 1922 г. в эмигрантском журнале «Воля России» появилась рецензия на роман ДЛ. Давида, главными действующими лицами которого были Л.Д. Троцкий и В.И. Из пересказа содержания следует, что героя романа зовут «Николай Ленин»[537].

Чешский поэт В. Незвал написал стихотворение «Прокламация Николая Ленина»[538].

«Николаем Лениным» назвал В.И. руководитель районного муниципалитета Гаваны в траурные дни 1924 года, призывая своих сограждан скорбеть о великом гражданине[539].

Последний раз расшифровку буквы «Н» как «Николай» мы встречаем у А. Костона, составителя «Словаря псевдонимов», вышедшего в Париже в 1965 г. В своем пояснении к псевдониму «Николай Ленин» он пишет: «Государственный деятель и ученый. Владимир Ильич Ульянов»[540].

Я же отмечу, что сам В.И. ни одну свою работу не подписывал «Николай Ленин». Он использовал псевдоним «Н. Ленин» или его криптонимы, о которых я писал выше.

Прошло шесть лет. Я занимался изучением деятельности большевистского издательства «Вперед» в 1906 г. и в связи с этим интересовался адресами его сотрудников. Неожиданно вспомнил работу И.М. Вольпера и решил посмотреть, где в Петербурге проживал в 1906 г. С.Н. Ленин (имени и отчества я не знал). Оказалось, что Сергей Николаевич Ленин (так звали моего незнакомца) жил на 2-й линии Васильевского острова (д. 1/3) и служил в Министерстве земледелия и государственных имуществ. Он был действительным статским советником, его должность — член совета Главного управления землеустройства и земледелия, член Кустарного комитета[541].

Собирая сведения о С.Н. Ленине, я увидел, что в Петербурге, правда по другому адресу (Невский пр., 104), проживал также коллежский советник старший делопроизводитель 2-го департамента Министерства юстиции Николай Николаевич Ленин[542]. Здесь пришлось задуматься, не мог ли он быть тем человеком, который повлиял на появление псевдонима «Н. Ленин». Изучив «Адресную книгу С.-Петербурга» за 1892–1896 гг. и «Весь Петербург» за 1892–1917 гг., я выяснил, что Н.Н. и С.Н. Ленины— родные братья, проживавшие в интересующий нас период (1893–1895 гг.), сначала на Надеждинской (ныне Маяковского) улице, 24, а затем на Большой Подьяческой, 37 (сын Н.Н. Ленина, Николай Николаевич Ленин-младший, сказал мне, когда мы с ним познакомились, что братья жили в этом доме на втором этаже)[543]. Н.Н. и С.Н. Ленины были активными членами Вольного экономического общества (ВЭО), Н.Н. Ленин в 1898 г. был даже товарищем (говоря сегодняшним языком — заместителем) председателя ВЭО.

Анализируя все известные данные, я пришел к выводу, что В.И. и братья Ленины были знакомы. Подтверждение этого знакомства, я убежден в этом, можно было бы найти в записных книжках В.И., которые до сих пор так и не опубликованы. После их публикации можно будет полностью определить весь круг лиц, с которыми он общался в Петербурге, но это, видимо, дело будущего. А пока попробую обосновать свое предположение о знакомстве моих героев.

С 1893 по 1895 г. начинающий адвокат В.И. и сотрудник Министерства юстиции Н.Н. Ленин могли встречаться по профессиональным делам в канцелярии Съезда мировых судей (Мещанская, ныне Гражданская, ул., 26), где в этот период довольно часто бывал В.И.

Другое место, где они встречались наверняка, — ВЭО. В 1893–1895 гг. В.И. часто посещал его, участвовал в заседаниях. В богатой библиотеке общества, насчитывавшей к концу XIX в. более 200 тысяч книг, В.И. изучал материалы земской статистики, литературу о положении промышленности и сельского хозяйства России. Брал под залог книги на дом. Даже после ареста, находясь в Доме предварительного заключения и работая там над книгой «Развитие капитализма в России», он с помощью А.И. Ульяновой-Елизаровой и А.К.Чеботаревой продолжал пользоваться книгами из библиотеки ВЭО. Не переставал интересоваться изданиями ВЭО и находясь в ссылке в Шушенском.

Н.Н. Ленин, хотя и занимал ответственное положение в ВЭО, в отличие от брата, печатных трудов не имел. Как выяснилось из справочников «Весь Петербурп>, интересы его не ограничивались только служебными или общественными обязанностями. Он увлекался театром (как потом мне стало известно, под псевдонимом «Нелин» играл на сцене вместе с будущей народной артисткой России Е.М. Грановской), был членом правления Василеостровского общества народных развлечений, директором Петербургского Гоголевского драматического кружка. И я подумал, что, может быть, о нем, Николае Ленине, вспомнил, находясь в 1901 г. в Германии, В.И., когда размышлял над тем, каким псевдонимом подписать письмо в «Искру».

Тут возникает очень серьезный вопрос — не ставил ли при этом В.И. под удар властей Н.Н. Ленина? На мой взгляд, нет. Благонадежность Н.Н. Ленина была вне всяких сомнений. А появление подписи «Н. Ленин» под статьей в нелегальном издании должно было заставить власть предержащих, прежде всего чинов заграничного отделения российской охранки, заняться усиленными и длительными поисками истинного автора.

Мои оппоненты, в частности ЯЛ. Сухотин, считают, что В.И. никогда не пошел бы на то, чтобы поставить под удар ни в чем не виновного человека[544]. Не стану вдаваться в обсуждение нравственных качеств В.И., была ли для него важней мораль или революционная целесообразность. Подчеркну лишь еще раз, что в данном случае Н.Н. Ленин пострадать не мог.

Охранка активно принялась за поиски. Искали очень долго. Так, уже 11 января 1906 г. исполняющий дела прокурора Петербургской палаты П.К. Камышанский (он, кстати, на два года раньше Н.Н. Ленина окончил Петербургский университет[545], а это означает, что они наверняка были знакомы) в письме директору Департамента полиции Э.И. Вуичу сообщал, что предложил следователю по важнейшим делам Н.В. Зайцеву войти в сношение с охранным отделением для обнаружения лица, скрывающегося под псевдонимом «Ленин»[546].

Несколько позже следователь Н.Н. Коссович предлагал владельцу типографии «Дело» социал-демократу И.Я. Львову за раскрытие псевдонима «Ленин» снять с него штраф в 500 рублей и не заставлять отсиживать полуторамесячное тюремное заключение[547]. Но и это не помогло. Лишь в мае 1907 г. появится документ о розыске Ульянова (Ленина)[548].

И, наконец, 18 июня 1907 г. исполняющий дела вицедиректора Департамента полиции А.Т. Васильев направил предписание начальнику Петербургского охранного отделения А.В. Герасимову, в котором предлагал «в возможно непродолжительном времени сообщить все имеющиеся во вверенном Вам отделении данные о Владимире Ильиче Ульянове (Ленине)… для возбуждения о нем формального дознания, причем ген. — майору Клыкову надлежит, по привлечении Ульянова в качестве обвиняемого, возбудить вопрос о выдаче его из Финляндии»[549]. Докопались-таки!

Но и потом далеко не все жандармы знали подлинную биографию и настоящее имя В.И. Например, подполковник корпуса жандармов Ф.С. Рожанов в учебнике по истории революционного движения в России, предназначенном для чинов охранного отделения, в разделе «Российская социал-демократическая партия» (глава «Большевики») писал: «Ульянов (Ленин) Николай Ильич: первоначально вместе с братом своим Александром принимал участие в террористических предприятиях последних народовольческих групп, например, в покушении на жизнь государя императора Александра III (1 марта 1887), устроив у себя динамитную лабораторию; по задержании был выслан в Восточную Сибирь; по возвращении оттуда примкнул к марксистскому течению, а затем стал видным деятелем в Российской социал-демократической рабочей партии, сделавшись лидером «Большевиков»; в настоящее время находится за границей, пользуясь большим влиянием в партии»[550].

С такими познаниями жандармам действительно трудно было успешно бороться с большевиками…

В 1972 г. я изложил свою гипотезу в статье «Знаменитый псевдоним» и сдал ее в журнал «Нева» О.В. Карышеву, заведовавшему тогда отделом, который сегодня называется «Седьмая тетрадь». Визу, разрешающую печатать статью, от Ленинградского филиала ИМЯ при ЦК КПСС — Института истории партии при ЦК КПСС, я получил. Поэтому мне казалось, что статья скоро увидит свет. Но не тут-то было. В дело вмешался цензор «Невы» (фамилию его, к сожалению, не знаю). Он потребовал сведений о том, кем были братья Н.Н. и С.Н. Ленины в 1917 г. Узнав, что Н.Н. Ленин стал действительным статским советником и управляющим делами эмеритальной (пенсионной) кассы Министерства юстиции, а С.Н. Ленин— тайным советником, членом совета Министерства земледелия и т. д., цензор категорически запретил печатать статью, заявив, что В.И. не мог знаться с такими людьми. «Но ведь отец В.И. Ульянова был действительным статским советником», — сказал я. Карышев только грустно улыбнулся. Цензор имел право на произвол — он ревностно охранял реноме В.И.

Прошло 17 лет. Обстановка в стране изменилась. Гнет цензуры стал спадать, и я предложил свою статью ведущему раздела «Пулковский меридиан» в «Ленинградской правде» Б.Г. Метлицкому. Снова получена виза у старшего научного сотрудника Ленинградского филиала ИМЛ Т.П. Бондаревской (хотя, в принципе, этого уже не требовалось, но решили на всякий случай подстраховаться). И 5 ноября 1988 г. статья была напечатана под заголовком «Еще о знаменитом псевдониме», 21 января 1990 г. ее перепечатал «Гудок» под заголовком «Еще одна версия».

После этих публикаций последовало много звонков читателей, высказывавших свои соображения. Но среди них оказался звонок, который не только подтвердил мою версию, но и подтолкнул к новому поиску.

Позвонила Лариса Дмитриевна Ленина, муж которой, научный сотрудник Государственного оптического института, кандидат физико-математических наук Андрей Сергеевич Ленин, был внуком Сергея Николаевича Ленина. 5 ноября 1988 г. была рабочая суббота, и он, идя на работу, купил «Ленинградскую правду», чтобы скоротать время в метро. Просматривая газету, обратил внимание на мою статью и прочел в ней то, что ему давно было известно от бабушки и отца. (Кстати, если бы статью напечатали в 1972 г., я мог бы еще встретиться с Сергеем Сергеевичем Лениным, который умер в 1974 г.). Прочитала, разумеется, статью и Л.Д. Ленина. Она немедленно связалась с редакцией, с Б.Г. Метлицким, а затем со мной. Вскоре я встретился с Л.Д. и А.С. Лениными. И не только с ними, но и с дочерью Сергея Николаевича — Ириной Сергеевной и сыном Николая Николаевича — Николаем Николаевичем-младшим (приходится так называть человека, который родился в 1910 г.). Они и рассказали мне историю появления псевдонима, а также историю своего древнего дворянского рода.

В беседах с представителями рода Лениных, живущих в нашем городе, у меня возникло много вопросов. Ведь мои знания в области генеалогии их рода были равны нулю. Впрочем, почти такими же были мои знания по проблемам исследования и освоения Сибири. Поэтому когда Ленины назвали мне имя родоначальника своего рода енисейского казака Ивана Посника, жалованного, по семейному преданию, за строительство крепости на реке Лене дворянством, «водой-бородой» (именно такое выражение передается в семье из поколения в поколение) и фамилией Ленин, я понял — предстоит большая поисковая работа. Фонды научных библиотек были к моим услугам. Доброжелательные библиографы оказали большую помощь. Правда, том «Сибирской энциклопедии», где должен был быть помещен биографический материал об Иване Поснике, света, к сожалению, не увидел. А в документах «Дела о дворянстве рода Лениных», имеющегося в фондах Департамента герольдии, Иван Посник упоминается только в схеме[551]. Пришлось обратиться к научной литературе, посвященной вопросам освоения Восточной Сибири. И в ней я нашел ответ. Правда, здесь речь обычно идет не о Иване Поснике, а о Поснике Иванове по прозвищу Губарь[552], но это, бесспорно, одно лицо. Енисейский казак, а по некоторым сведениям даже сотник[553] (что соответствовало чину поручика в регулярных войсках), Посник Иванов не имел в то время твердо установившейся фамилии. Скорее всего, Иван было имя его отца. Говорили же на Руси до революции: Владимир Ильин сын Ульянов. В те далекие времена, о которых идет речь, постоянная фамилия присваивалась в виде награды. Наличие фамилии свидетельствовало, что человек не был простолюдином. После основания в 1632 г. Якутского острога встал вопрос о дальнейшем освоении Сибири, подчинении русскому царю местных племен и сборе с них ясака (натурального налога).

В 1633 г. к низовьям Лены отправился отряд енисейских казаков численностью в 15 человек во главе с Посником Ивановым и Михаилом Стадухиным. Эта экспедиция была ответом на просьбу Посника Иванова, Михаила Стадухина и Ивана Казанца царю Михаилу Федоровичу отпустить их на Вилюй, за это они обещали привезти 100 соболей[554]. Обещание, судя по всему, было выполнено. В среднем течении Вилюя построено зимовье, приведены к присяге на верность русскому царю местные тунгусские племена и собран с них ясак.

После чего казаки отправились в землю долган и построили в низовьях Лены, на левом берегу, там, где в нее впадает река Стрекаловка, на расстоянии 1071 версты от Якутского острога Жиганское зимовье, впоследствии город Жиганск. Жиганск стал важным опорным пунктом русских землепроходцев на пути к Северному Ледовитому океану. Жившие вокруг Жиганского зимовья племена эвенков также были приведены в подданство русскому царю, и с них был взят ясак.

Об этом походе Ивана Посника и его товарищей говорит следующая запись в «Книге ясачного сбора Енисейского острога атамана Ивана Галкина»: «Да в прошлом 142 году (счет в «Книге» ведется от сотворения мира по Библии, и правильно было бы писать 6142 год, но для удобства писарь цифру «6» опускает; по современному исчислению это 1634 г. — М.Ш.) по Государеву Цареву и Великого Князя Михаила Федоровича всеа Руски указу посыланы енисейские служилые люди Посничко Иванов, Оничка Микитин с товарыщи 13 человек по их челобитью в новую землю вверх по Вилюе реке на стороннюю реку на Туню к новым к тунгуским людям. И Посничко да Оничка с товарыщи в 143 году (1635 г. — М.Ш.) взяли в аманаты (заложники. — М.Ш.) у влакирсово, у тунгусково у летчево князца Гориулы сына иво Гориулева Киятюга. А государева ясаку новые прибыли под того аманата взяли они Посничко да Оничка с товарыщи с того князца Гориуля и его роду 8011 соболей с хвостами.

Да они ж Посничка да Оничка с товарыщи новые и прибыли Государева ясаку, взяли с шологонсково с тунгусково князца Подоя и с его роду 11 соболей с хвостами ж.

Да с колтагирского мужика с тунгуса Бияга, да з брата его Товдончана взяли шубу соболью тунгускую»[555].

Вслед за этим отряд казаков совершил в 1635–1636 гг. поход на Индигирку. Это был сложный поход по неизведанным местам. Пришлось пройти через Алданские горы, и в 1636 г., наконец, с помощью нанятых местных проводников отряд Посника Иванова вышел к верховьям реки Яны. И вновь приведено в подданство России юкагирское население среднего и нижнего течения реки. Во время этого похода Посник Иванов не только уговорил пришедших в гости к сородичам колымских юкагирских князцев Нечокия, Щенгокия и Чугая принять русское подданство, но и выяснил подробности о реке Колыме и о землях, расположенных там. С богатой добычей отряд вернулся в Якутск. Но пробыл в Якутске Посник Иванов сравнительно недолго. 25 апреля 1638 г. он во главе большого объединенного отряда енисейских и красноярских казаков, снарядившихся за свой счет, вновь отправился в теперь уже знакомый путь[556].

Как сообщает нам «отписка» ленских воевод Петра Головина и Матвея Глебова, с расспросными речами енисейских служивых людей Посника Иванова и Петра Лазарева, бывших на реках Индигирке и Янге для ясачного сбора и открытия новых земель, «пошел он Посничко служивыми людьми из Якуцкого острогу на Янгу реку, с 30 человеки, конми, и шол де через Камень до Янги реки и по Янге реке вниз до Якутских людей четыре недели; а на вершине, государь (царь Михаил Федорович. — М.Ш.), Янги реки живут Тунгуси именем Ламутки, а ясаку тебе, государь, не дают; а на низ де, государь, по Янге реке и по Онге реке живут многие Якутцкие люди, князец Кутурга, да Тунгусы, и с те де он Посничко Якутив взял тебе государю ясак, на 147 год (1639 г. — М.Ш.), 6 сороков соболей, и выслал он те соболи того ж году в Якутцкой острог с шестью человеки, и впредь де, государь, для того государева ясаку доведеце на Янгу и Онгю реку посылать к Якутом по 6 человек; а Ясак де твой государев сбирать на Янге без аманатов держать на Янге, государь, не уметь, для того что кормить нечем, река безрыбна. И в прошлом де, государь, во 147 году, он Посничко с 27 человеки пошел конми с Янги реки вверх по Толстаку реке на Индигерскую реку в Юкагирскую землицу, и шел де, государь, он по толстаку и через хребты до Индигерские вершины, многими неясачными Тунгусами Ламутками и по Индигерской реке вниз до Юкагирской землицы, четыре недели; а на Индигирской де, государь, реке в Юкагирской землице взяли аманата, и под тех де, государь, аманатов взял ясаку четыре сорока три соболя, на прошлый на 148 год (1640 г. — М.Ш.); и с тем же, государь, ясаком из Юкагирской землицы пошел он Посничко в Якуцской острог, с служилыми людми с 15 человеки, а в Юкагирской де, государь, землице оставил с аманаты товарищей своих 16 человек, и идучи де, государь, он назад из Юкагирской землицы в Якутской острог, на Янге реке оставил для твоего государева ясачного сбору трех человек; а Юкагирская де, государь, землица людна, и Индигирская-де река рыбна, а больше про те землицы росказать не умеет»[557].

Таким образом, поход Посника Иванова продолжался без малого два года и четыре месяца. В результате этого похода население, жившее в долинах рек Яны и Индигирки, и, соответственно, принадлежащие им земли вошли в состав России. Кроме того, достигнув берегов реки Яны, Посник Иванов вместе со своими товарищами 23 мая 1638 г. основывает Янское Верхнее зимовье, будущий Верхоянск. Здесь Посник Иванов и его отряд перезимовали.

«Книги ясачного сбора и десятой пошлины» гласят: «Взято государево ясаку с индегерского кнезца с Чичи да з брата ево з Бучи и с роду его 49 соболей с хвостами… с индегерсково ж кнесца с Ыван ды да з брата его с Монмуиды 39 соболей с хвостами»[558] и т. д. Из материалов ясачной книги видно, что Посник Иванов времени зря не терял и обогащал царскую казну соболями.

Весной 1639 г. Посник Иванов вновь отправляется на Индигирку, прихватив с собой в качестве провожатых пленных юкагиров. На конях перешел верховье Индигирки, спустился вниз до Юкагирской земли, воюя по дороге с местными, юкагирскими племенами. Достигнув Индигирских порогов («шиверов»), построил зимовье, названное Зашиверским (т. е. зимовьем за порогами), впоследствии ставшее городом Зашиверском. Место нового зимовья было выбрано очень удачно. Оно находилось в центре «Юкагирской землицы» недалеко от северной границы лесотундры. В итоге с юкагиров, живущих на берегах рек Яны и Олья, в 1639 г. Посник Иванов собрал 240 соболей[559].

Необходимо также отметить, что после постройки Зашиверского зимовья казаки под руководством Посника Иванова вынуждены были отбиваться от нападавших на них юкагиров. Схватку они выиграли и захватили пленных. После победы над юкагирами казаки во главе с Посником Ивановым предприняли несколько походов вверх по Индигирке и привели к присяге русскому царю кочевавшие там племена. Это обеспечило дополнительное поступление в русскую казну соболей в качестве ясака. С богатой добычей Посник Иванов возвращается в Якутск. Но вскоре вновь, в третий раз, отправляется на Индигирку заниматься хорошо знакомым делом — осваивать новые земли, возводить новые зимовья, приводить к присяге русскому царю новые племена и собирать с них ясак.

Последний раз мы встречаем упоминание Посника Иванова в «Мирской челобитной царю Михаилу Федоровичу торговых и промышленных людей о насилиях якутского воеводы Петра Головина», написанной не ранее 21 ноября 1645 г.[560], которую подписали 58 человек не только за себя лично, но и за других лиц.

Имя основателя рода Лениных вошло в историю. Путь, проложенный Посником Ивановым на Индигирку, являлся в течение XVII в. единственным сухопутным путем, связывавшим Якутский острог с северо-востоком страны и дававшим возможность освоения новых земель.

За заслуги в создании зимовий на реке Лене и освоении Сибири Посник Иванов получил различные награды, в том числе поместье, перешедшее по наследству его потомкам. Первым таким потомком, владевшим землей, документы называют нам внука Ивана Посника Никифора Александровича Ленина (годы жизни не известны), владевшего имением в Вологодском уезде в 1659–1688 гг.[561].

Много лет спустя М.Г. Спиридов в своих «Записках», посвященных «старинным службам русских благородных родов», под номером «1983» назовет дворянский род Лениных, числившихся в смоленских дворянах и сражавшихся под Смоленском против поляков. В этом списке мы видим внука Посника Иванова дворянина г. Белый Леонтия Петровича Ленина, а далее перечисляются Иван Матвеевич, Андрей Александрович, Дементий Кириллович, Евдоким Александрович Ленины. О последнем говорится, что он в 1634 г. умер на службе под Смоленском против поляков. В заключение Спиридов называет нам еще двух Лениных — стряпчего Алексея Никифоровича Ленина, участника Азовского похода Петра I в 1696 г., чей портрет, написанный неизвестным художником в начале XVIII в., хранится в запасниках Русского музея, и Ивана Яковлевича Ленина, который значится четыреста седьмым в списке отставных дворян 1703 г.[562]’.

Исследователь истории науки Г.К. Цверава (которому я очень благодарен за это сообщение) обратил мое внимание на тот факт, что человек, спасший Кунсткамеру от огня 5 декабря 1747 г., носил фамилию Ленин, высказав предположение, что он относится к роду Лениных. Это меня заинтересовало, и я постарался узнать о любопытном эпизоде больше. Стоявший на посту в здании Кунсткамеры (ныне Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого), где тогда размещалась также Императорская библиотека (ныне Библиотека Российской академии наук), караульный солдат кабардинского полка Евсевий (Евсей) Ленин увидел огонь под кровлею и немедленно «побежал вверх и закричал: пожар! Также и караульным тот час о том сказал»[563]. Но, видимо, пожар начался намного раньше, чем был замечен, так как довольно быстро загорелись башня Кунсткамеры и западное крыло здания, где располагались музейные этнографические коллекции, равных которым не было ни в одном из музеев Европы того времени.

На тушение пожара были брошены солдаты гарнизонного и лейб-гвардейского полков, воспитанники Шляхетского кадетского корпуса. По собственной инициативе явились служащие Академии наук, жившие на Васильевском острове, и просто горожане. В течение всей ночи шло спасение драгоценных материалов. Их выносили из окон и дверей первого этажа, спускали на веревках с верхних этажей, если это были бьющиеся предметы, а также выбрасывали прямо в глубокий снег перед зданием. Благодаря принятым энергичным мерам большая часть библиотеки и экспозиции, находившиеся на не охваченных пожаром этажах, были спасены. Однако музею все же был нанесен значительный урон. Так, в огне погибла галерея и находившиеся в ней этнографические коллекции народов, населяющих Сибирь (платье, фигуры божеств и т. д.), коллекция китайских вещей, обсерватория «со всеми находившимися в оной машинами, часами, моделями, небесными картами, зрительными трубами, компасами и прочими… инструментами», готторпский большой глобус, оптическая камера со всеми инструментами, а также значительное число книг, анатомических и других экспонатов[564].

Но потери могли быть гораздо больше, если бы не бдительность солдата Евсея Ленина. Прочитав о нем, я подумал сперва, что он потомок Ивана Посника (Посника Иванова). Но в конце показаний по поводу пожара я увидел фразу: «К сей сказке, вместо вышеописанного солдата Евсея Ленина, по его прошению Академии наук писчик Андрей Кочергин руку приложил»[565]. Значит, Евсей Ленин был неграмотен, и поэтому, скорее всего, не был дворянином.

Помещики Ленины упоминаются в материалах, хранившихся в 1-м отделении Московского архива Министерства юстиции[566]. Встречаем мы документы о Лениных и в петербургских архивах. Все Ленины честно служили России как на военной, так и на гражданской службе. Наглядным примером тому является сын Матрены Федоровны и Ивана Ильича Лениных Федор Иванович. С 1 января 1754 г. он служил в Первом гренадерском пехотном полку. Был активным участником Семилетней войны. В составе полка участвовал в сражении при Гросс-Егерсдорфе 19 августа 1757 г., а также в других боях Семилетней войны.

В 1766 г. Ф.И. Ленин становится подпоручиком и выходит в отставку. В 1783–1784 гг. является дворянским заседателем уездного суда. В 1790 г. служит в Вологодском уездном суде[567]. Именно Ф.И. Ленин «в доказательство на дворянство представил жалованную от Великого Государя Царя и Великого Князя Петра Алексеевича предку его Илье Никифорову сыну Ленину в 1707 году февраля в 1 — й день на поместье, состоящее в Вологодском и Кинешемском уездах в разных волостях, отказную грамоту…»[568].

Поместья Ленины имели не только в Вологодской, но и в Ярославской губернии. Здесь, в сельце Высоком Ярославской губернии, жил герой Отечественной войны 1812 г. штабс-капитан Егор Федорович Ленин (февраль 1790–1872)[569], вышедший в отставку 14 сентября 1814 г. вследствие ранения, полученного в сражении при Монмирале (Франция) «в правую руку выше локтя пулею навылет с повреждением жил». Ранее за взятие Полоцка он был награжден орденом Св. Анны 3-й степени, за взятие Борисова «награжден поручиком», а за бои при Кульме (ныне Хлумец в Чехии) «получил Его Императорского Величества благоволение»[570]. Здесь у Е.Ф. Ленина и его жены Любови Яковлевны 3 февраля 1827 г. родился сын Николай[571]. Восприемником новорожденного стал его дальний родственник, помещик Пошехонского уезда, лейтенант флота Василий Михайлович Ленин, женившийся в 1809 г. на сестре будущего декабриста Н.П. Окулова — Елене Павловне[572].

Прежде чем продолжить повествование о потомках Е.Ф. Ленина, скажем несколько слов о другой ветви рода— потомках упомянутого Е.П. и В.М. Лениных. У них было трое сыновей— Сергей (р. 1810), Михаил (р. 1811), Дмитрий (р. 1824) и четыре дочери— Екатерина (р. 1812), Софья (р. 1817), Варвара (р. 1828) и Мария (р. 1823). О судьбе большинства из них ничего не известно. Мне удалось, однако, найти ряд интересных архивных документов, касающихся Сергея и Михаила.

Сергей 30 апреля 1824 г. поступил в Морской кадетский корпус, стал гардемарином 5 июня 1825 г. С 25 апреля 1828 г. служил в 5-м флотском экипаже, участвовал в морских походах. В 1838 г. был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени. 3 марта 1843 г. вышел в отставку по болезни в чине капитан-лейтенанта. После ухода в отставку С.В. Ленин поступил в Департамент корабельных лесов Министерства государственных имуществ[573]. Трудно сказать, сколько он здесь прослужил, так как его формулярного списка обнаружить не удалось. Известно только, что в 1872 г. он был мировым судьей 3-го участка Пошехонского уезда Ярославской губернии[574].

Жену Сергея Васильевича звали Александра Николаевна. УА.Н. и С.В. Лениных было трое сыновей: Николай (р. 6 июня 1847), Василий (р. 12 июля 1852) и Сергей (р. 20 марта 1854)[575].

О судьбе детей С.В. Ленина известно мало. Н.С. Ленин в 1894 г. был гласным земского собрания Пошехонского уезда Ярославской губернии, а в 1906 г. — попечителем Давыдковской начальной школы Пошехонского уезда. Жил он в селе Хмельники Давыдковской волости и владел 394 десятинами (429,46 га) земли[576]. Его брат, отставной корнет В.С. Ленин, в 1876 г. служил старшим чиновником по особым поручениям при нижегородском губернаторе[577].

Судя по архивным материалам, у В.С. Ленина был сын Анатолий (р. 13 марта 1877). В соответствии с традициями семьи он поступил 30 августа 1891 г. в Морской кадетский корпус, который окончил в 1895 г. С 15 сентября 1895 г. А.В. Ленин служил на кораблях Балтийского и Черноморского флотов. За успешное плавание в качестве вахтенного начальника на канонерской лодке «Донец» в учебно-артиллерийском отряде был награжден турецким орденом Османие IV степени[578].

Во время русско-японской войны правительство России приняло решение об усилении военно-морских сил на Тихоокеанском театре военных действий. С этой целью в Ревеле (ныне Таллин) была сформирована 2-я Тихоокеанская эскадра. Ее личный состав набирался из моряков Балтийского флота. Среди офицеров, присланных служить на вновь образованной эскадре, был и лейтенант 13-го флотского экипажа А.В. Ленин. 31 августа 1904 г. офицер броненосца «Сысой Великий» А.В. Ленин, не предупредив командование корабля, внезапно исчез и появился на корабле только 5 сентября 1904 г. Подобное грубейшее нарушение дисциплины было доведено до сведения Морского министерства.

В ходе переписки между Главным морским штабом и командованием эскадры выяснилось, с одной стороны, что лейтенант А.В. Ленин «выманил обещанием жениться у киевской мещанки Богуславской 1600 рублей», а с другой, что «лейтенант Ленин — алкоголик». В связи с этим командующий эскадрой вице-адмирал З.П. Рожественский просит 8 сентября 1904 г. управляющего Морским министерством «об исключении из службы лейтенанта Ленина, поведением своим позорящего офицерский состав флота». 12 сентября 1904 г. в новом письме З.П. Рожественский высказывается о поступке лейтенанта А.В. Ленина более определенно, хотя и не называет его фамилию. Он связывает этот поступок со стремлением любым путем избежать участия в военных действиях и требует увольнения виновного из флота. А.В. Ленин был уволен от службы 20 сентября 1904 г.[579]. Спустя два месяца, 18 ноября 1904 г., командир Ревельского порта П.Н. Вульф обратился в Главный морской штаб с просьбой помочь ответить на вопрос некоего г. Кирсигофа о причине увольнения в отставку лейтенанта Ленина, который, как оказалось, собирается жениться на его дочери. Ответ за подписью контр-адмирала Нидермиллера последовал незамедлительно и содержал исчерпывающие разъяснения.

Прошло еще полтора года. 10 марта 1906 г. А.В. Ленин, находившийся в это время в Риме, обращается с прошением к российскому консулу в Риме Г.П. Забелло о допущении его к занятиям в консульстве с целью сдачи установленного законом экзамена и дальнейшей работы в консульстве. При этом он объясняет свою отставку в октябре 1904 г. предложением вице-адмирала З.П. Рожественского уволиться по болезни. Конфиденциальный ответ Морского министерства на запрос консульства показал, что А.В. Ленин не отвечает требованиям «с точки зрения нравственности»[580]. Как складывалась его судьба далее — не известно. Умер А.В. Ленин в 1947 г. и был похоронен на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Брат С.В. Ленина Михаил также стал моряком. В Морской кадетский корпус он поступил раньше Сергея — 5 января 1824 г., но в один день с ним, 25 апреля 1828 г., был произведен в мичманы. В 1833 г. директор Морского кадетского корпуса адмирал И.Ф. Крузенштерн поручил мичману Офицерского класса (преобразованного позднее в Морскую академию) М.В. Ленину, известному ему как офицер, страстно увлекающийся математическими науками, перевод 5-го издания учебника французского ученого Л. Поенсо «Начальные основания статики». Перевод, выполненный Лениным, получил высокую оценку видного математика и механика профессора Офицерских классов, одного из создателей петербургской математической школы, академика М.В. Остроградского.

На основании заключения Остроградского адмирал И.Ф. Крузенштерн дает указание напечатать учебник Л. Поенсо в переводе М.В. Ленина и одновременно обращается к начальнику Главного морского штаба с просьбой дать мичману Ленину подарок.

Начальник Главного морского штаба довел просьбу адмирала И.Ф. Крузенштерна до сведения Николая I. Император распорядился наградить М.В. Ленина за сделанный перевод бриллиантовым перстнем[581].

М.В. Ленин много плавал. Уволился со службы 10 апреля 1840 г. в чине капитана[582].

Братья СВ. и М.В. Ленины свято соблюдали морские традиции. Когда в сентябре 1830 г. скончался прапорщик корпуса штурманов Афанасьев, они пожертвовали из своей зарплаты по 10 рублей каждый[583].

Справочники того далекого времени сообщают также, что сестра С.В. и М.В. Лениных Софья окончила в 1834 г. Московское училище ордена Св. Екатерины[584], а другая сестра, Мария, в 1853 г. была классной дамой в Павловском женском институте в Петербурге[585].

На православном Волковском кладбище в Петербурге похоронены умерший 11 октября 1881 г. майор флота Александр Васильевич Ленин и его жена Ольга Игнатьевна, скончавшаяся 25 марта 1885 г.[586]. Не являются ли А.В. Ленин сыном лейтенанта флота В.М. Ленина, а его дети Мария и Петр, владевшие в 1915 г. домом по Садовой ул., 19, внуками Василия Михайловича?

В заключение хочется сказать, что в том же справочнике «Весь Петербург» на 1915 г., где названы Мария и Петр, наряду с А.М., И.В., Н.Н. и С.Н. Лениными, о которых речь пойдет ниже, упоминаются жена генерал-майора (видимо Николая Всеволодовича) Мария Николаевна Ленина, инженер-электрик Николай Афанасьевич Ленин и его жена Наталья Григорьевна[587]. Возможно, кто-либо из них также принадлежит к различным ветвям дворянского рода Лениных.

Теперь вновь вернемся к интересующей нас ветви Лениных— потомкам Е.Ф. Ленина. Кроме Николая, у Л.Я. и Е.Ф. Лениных было еще трое сыновей — Всеволод (р. 7 января 1831), Александр (15 мая 1832–1879) и Владимир (р. 13 июня 1834) и две дочери— Лидия (р. 20 марта 1836) и Фаина (р. 20 апреля 1842)[588].0 их судьбе также говорить довольно сложно.

Из «Адрес-календаря» с 1864 по 1869 г. узнаем, что Всеволод был сначала заседателем в уездном суде Пошехонья и имел чин губернского секретаря, а в 1869 г. был секретарем уездного полицейского управления.

У Всеволода Егоровича и его жены Анны Антоновны был сын Николай (были ли еще дети, не известно)[589]. Н.ВЛенин посвятил свою жизнь службе в армии. «Адрес-календарь» впервые сообщает о нем в 1897 г., когда он достигает звания подполковника и является начальником штаба воинской части в г. Михайловске (ныне г. Хашури, Грузия). В 1901 г. Н.В. Ленин переводится в Батум начальником военного госпиталя. В 1904 г. становится инспектором классов Тифлисского юнкерского училища. На этой должности он пробыл пять лет, а затем новый перевод — на этот раз во Владимир. Здесь генерал-майор Ленин служит инспектором классов местного кадетского корпуса. Последний раз сведения о нем мы находим в «Адрес-календаре» на 1914 г. Потомки его и сегодня живут в Воронеже. В течение нескольких лет в «Адрес-календаре» упоминается сначала губернский секретарь, а потом коллежский секретарь Владимир Егорович Ленин. Он служил в комиссии Народного продовольствия Вологодской губернии.

Вот то, что удалось узнать о судьбах братьев нашего главного героя Н.Е. Ленина и их детей.

Что же касается самого Н.Е. Ленина, то он, как и все его родственники, всю жизнь состоял на службе. Первый раз его имя упоминается в «Справочной книжке для Вологодской губернии на 1853 г.». Из нее мы узнаем, что губернский секретарь Н.Е. Ленин является секретарем Дворянского депутатского собрания в Вологде[590]. Затем он упоминается в «Адрес-календарях» на 1855–1857 гг. в должности заседателя уездного суда в Вологде. Из «Адрес-календаря» на 1856 г. можно сделать вывод, что Ленин в 1855 г. получил чин коллежского секретаря. С 1857 no 1870 г. он в «Адрес-календаре» не упоминается. Видимо, это результат небрежности чиновников, отвечавших за подачу сведений в «Адрес-календарь», так как все эти годы Н.Е. Ленин продолжал служить.

В 1870–1871 гг. Н.Е. Ленин — акцизный надзиратель 8-го участка акцизного управления городка Келецка Люблинской губернии Царства Польского, и это последнее упоминание о нем в «Адрес-календаре», хотя он будет находиться на государственной службе еще 23 года. Человеком он был не бедным. В 1879 г. в Вологодской губернии Н.Е. Ленин владел 750 десятинами земли (819,4 га), в Рыбинском уезде Ярославской губернии— 115 десятинами (125,6 га), в Ярославском уезде— 780 десятинами (852,15 га) и в Кирилловском уезде Новгородской губернии — 28 десятинами (36,6 га)[591].

По взглядам Н.Е. Ленин был закоренелым крепостником. Его внук, Н.Н. Ленин-младший, рассказал мне следующую историю. «Однажды крепостная крестьянка обратилась к Николаю Егоровичу за разрешением выйти замуж. Просьба возмутила его. И Николай Егорович решил умерить пыл крепостной. С этой целью он приказал слугам опустить ее на несколько часов в колодец. Когда время, установленное для наказания крестьянки за «дерзкое желание», истекло, ее вытащили из колодца. Стоявший тут же Николай Егорович задал ей вопрос: «Ну что, не остыла? Замуж по-прежнему хочешь?» И на утвердительный ответ крестьянки милостиво разрешил свадьбу».

В служебной карьере Н.Е. Ленин многого не достиг. Возможно, это объяснялось его плохим характером. Судя по имеющимся у нас сведениям, он дослужился до чина статского советника и вышел в отставку с должности участкового мирового судьи в Могилевской губернии[592], после чего поселился в Ярославской губернии, где в 1898 г. владел в Пошехонском уезде 550,5 десятины земли (601,4 га), а 23 десятинами (25,1 га) владел его сын Николай[593].

Женился Николай Егорович в 26-летнем возрасте, 28 ноября 1853 г. Его женой стала дочь коллежского асессора Антипа Яковлевича Евдерапова — Софья[594].

От этого брака было шестеро детей: дочь Ольга (8 января 1857 — май (июнь) 1919) и сыновья — Петр (р. 20 апреля 1858), Сергей (10 июня 1860— июль 1919), Александр (р. 18 мая 1862), Николай (20 января 1865— апрель 1919) и еще одна дочь — Любовь (1871–1943).

С детьми Н.Е. Ленин обращался сурово, а под конец жизни — проклял.

Н.Е. Ленин, как рассказывает об этом его внук Н.Н. Ленин-младший, был ярым противником женского образования. Тем не менее его дочь Ольга поступила в Мариинско-Ермоловское женское училище попечительства о бедных в Москве, состоящего в ведомстве учреждений императрицы Марии, на пансион Ярославского дворянского депутатского собрания и успешно окончила его со званием домашней учительницы в 1873 г.[595].

Обучение в этом заведении было на очень высоком уровне.

Главное внимание уделялось изучению русского языка и литературы, русской истории, естественных дисциплин. В училище была специально учреждена должность инспектора музыки. Здесь преподавали виднейшие профессора Московской консерватории. Достаточно назвать А.А.Доора, впоследствии директора Дрезденской консерватории, К.И. Вебера и др. В 90-е годы здесь преподавал С.В. Рахманинов. Впрочем, основные дисциплины велись профессорами и преподавателями высших учебных заведений Москвы. Назову только одного из крупнейших специалистов по русскому языку профессора Московского университета Ф.И. Буслаева и естественника профессора А.А. Тихомирова. За здоровьем воспитанниц следили также крупные ученые-медики Москвы[596]. После окончания Мариинского училища О.Н. Ленина захотела продолжить образование и поступила на историко-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов в Петербурге, которые окончила в 1883 г.[597]. Н.ЕЛенин был категорически против этого шага дочери. Он не только отказался ей помогать в какой-либо форме, но и лишил ее наследства. Только после смерти отца Н.Н. Ленин выделил сестре долю из своего наследства, дом и усадьбу Сосенки в Соколовской волости Пошехонского уезда Ярославской губернии (официально считалось, что она бесплатно живет в доме брата)[598].

В Сосенках О.Н. Ленина провела последние два десятилетия своей жизни. Она была тяжело больна и не могла работать. После смерти Н.Е. Ленина ей, как нетрудоспособной, была назначена пенсия за службу отца в размере 400 рублей в год[599].

16 августа 1912 г. в связи с празднованием в России 100-летия со дня начала Отечественной войны 1812 г. О.Н. Ленина обратилась с письмом на имя Николая II, где просила увеличить ей пенсию, учитывая заслуги в Отечественной войне ее деда штабс-капитана Е.Ф. Ленина.

Ленина писала, что вынуждена просить об увеличении пенсии, потому что пенсия, «являясь единственным источником для существования, а в настоящее время, при вздорожании всех предметов жизненного обихода, не может обеспечить самых необходимых потребностей»[600]. К личному труду же она по болезни не способна.

Обращение О.Н. Лениной поддержал товарищ министра юстиции А.Н. Веревкин. В письме на имя главноуправляющего канцелярией по принятию прошений барона А.А. Будберга он сообщает:

«1) что статский советник Ленин прослужил с правом на пенсию около 36 л[ет], в том числе в последней должности участкового мирового судьи более 21 г[ода], и 15 июня 1894 г. вынужден оставить службу вследствие болезни… причем ему… была назначена усиленная пенсия из казны по 1000 р[ублей] в год;

2) что после смерти названного лица, последовавшей 6 апреля 1902 г[ода], оставшейся в круглом сиротстве совершеннолетней, неизлечимо больной дочери его девице Ольге… была назначена усиленная пенсия из казны по 400 р[ублей] в год и

3) что во внимание к боевым заслугам деда просительницы, штабс-капитана Егора Ленина, участника Отечественной войны 1812 г[ода], а также стесненному материальному положению и болезненному состоянию названной девицы, я, со своей стороны, признавал бы всеподданнейшее прошение последней об увеличении, в путях монаршего милосердия производящейся ей ныне пенсии (400 р.) заслуживающим полное внимание, тем более что в свое время Министерство юстиции предполагало испросить ей пенсию из казны в большем размере, на что, однако, не последовало согласия со стороны Министерства финансов»[601].

Однако из Министерства финансов пришел ответ по принятию прошения статс-секретаря барона А.А.Будберга, что оно «затрудняется изъявить согласие на удовлетворение… ходатайства дочери с[татского] советника] Ленина».

Составитель ответа опирался при этом на справку, подготовленную начальником 3-го пенсионного отделения департамента Государственного казначейства Н.С. Смирновым, в которой говорилось, что «дед просительницы, согласно сообщенным сведениям, не имеет быть отнесен к числу лиц, особо отличившихся и известных своим участием в Отечественной войне»[602].

Но вернемся к тому времени, когда О.Н. Ленина, полная сил и здоровья, мечтала стать учительницей. Эта мечта сбылась. После окончания Бестужевских курсов в 1883 г. она работала в Смоленской вечерней школе для рабочих[603], где познакомилась с Н.К. Крупской и поддерживала с ней хорошие отношения. «Именно к Ольге Николаевне, — рассказывал Н.Н. Ленин-младший, — обратилась за помощью Надежда Константиновна, когда возникло подозрение, что власти откажут в выдаче паспорта В.И. для поездки за границу».

Ольга Николаевна попросила своего брата Сергея помочь их общему знакомому В.И., а для этого взять паспорт отца. «Отцу паспорт все равно не нужен, — сказала она брату, — он смертельно болен. Как помещика, его похоронят и без паспорта. А мы поможем человеку». Ольга Николаевна оказалась права. Когда Н.Е. Ленин умер (б апреля 1902 г.), то из-за того, что он давно находился в ссоре со священником своего прихода в селе Воскресенском Пошехонского уезда Ярославской губернии, его похоронили в селе Перевесы Вологодского уезда Вологодской губернии, где священником местной церкви был приятель Николая Егоровича, при отпевании никаких документов, естественно, не потребовавший.

С.Н. Ленин выполнил просьбу сестры. Вскоре он по служебным делам поехал в Псков. Там по поручению Министерства земледелия он принимал прибывавшие в Россию из Германии сакковские плуги и другие сельскохозяйственные машины. В одной из псковских гостиниц С.Н. Ленин и передал паспорт своего отца с переделанной датой рождения В.И., проживавшему тогда в Пскове. Но паспорт на имя Н.Е. Ленина в тот момент ему не понадобился. 5 мая 1900 г. он получил в канцелярии псковского губернатора давно желанный заграничный паспорт для поездки в Германию на свое имя[604]. Однако, как сказала мне Л Д. Ленина, «по данным директора Музея Ленина в Кремле А.Н. Шефова, В.И. по просьбе владельца типографии, печатавшей журнал «Заря», предъявил ему паспорт на имя Н.Е. Ленина».

В семье Лениных существует и другая версия этого эпизода. Ее рассказали мне внук С.Н. Ленина Андрей Сергеевич и его жена Лариса Дмитриевна, которая часто беседовала на эту тему со своим свекром Лениным. По этой версии, с просьбой помочь В.И. достать паспорт обратился к С.Н. Ленину его старый знакомый А.Д. Цюрупа, живший в это время в Уфе, где он и познакомился с В.И., когда тот приехал в город, сопровождая Н.К. Крупскую в уфимскую ссылку. Сергей Николаевич откликнулся на эту просьбу. Но не просто потому, что его попросил о такой, прямо скажем, деликатной услуге статистик Цюрупа, которому С.Н. Ленин помог устроиться на работу в Уфе, после возвращения из ссылки. С.Н. Ленин откликнулся на эту просьбу, поскольку и он, и его брат Николай хорошо знали В.И. по Вольному экономическому обществу. «Совершенно незнакомому человеку такого рода помощь они бы не оказали», — сказал мне Ленин-младший.

Так кто же они— братья Ленины, один из которых в трудный момент протянул руку помощи будущему вождю революции? Каков их жизненный путь?

С.Н. Ленин родился 10 июня 1860 г. в селе Красном Пошехонского уезда Ярославской губернии. После окончания 1-й Варшавской классической гимназии (в Варшаве в это время служил его отец) в 1879 г. поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, который успешно окончил. При выпуске Сергею Ленину была присвоена ученая степень кандидата математических наук[605]. Во время учебы ни он, ни его брат Николай помощи от отца не получали.

После окончания университета С.Н. Ленин несколько лет служил в Главной геофизической обсерватории, а затем перешел в Министерство государственных имуществ, где достиг высокого служебного положения. Он был членом совета Министерства земледелия, Временного совета при главнонаблюдающем за физическим развитием народонаселения Российской империи, товарищем председателя Комитета по делам кожевенной промышленности Министерства торговли и промышленности, Общества содействия женскому сельскохозяйственному образованию.

Когда я просматривал документы о службе С.Н. Ленина в Министерстве земледелия в 1915–1916 гг., то подумал, что в этот период он часто встречался с министром земледелия России А.Н. Наумовым — одноклассником В.И. и в течение шести лет даже его соседом по парте в симбирской гимназии. Знал ли Наумов, кем к 1916 г. стал его соперник в борьбе за золотую медаль и кто из самых яростных противников близкого ему по духу режима скрывается под псевдонимом «Н. Ленин»? Думаю, что нет. Так же как и не подозревал до конца своих дней (А.Н. Наумов умер в Ницце в 1950 г.), какое отношение имеют друг к другу неприятный для него сотрудник министерства С.Н. Ленин и его одноклассник Володя Ульянов.

То, что С.Н. Ленин Наумову неприятен, хорошо видно из воспоминаний последнего. В них, в частности, он писал: С.Н. Ленин «был человек неприветливый. Улыбки, тем более радостной, я на его лице никогда не видел. Голос у Ленина был глухой и грубый. Говорил он то как бы нехотя, то с большим пафосом. Выражения употреблял чрезвычайно резкие, производившие в собрании… довольно внушительное впечатление. Ленин был преисполнен необычайной самоуверенности, чем резко отличался от вечно сомневающегося в самом себе Глинки (Г.В. Глинка (1862–1934) руководил отделом «Особого совещания по продовольствию», отвечающим за зерновые, мучные продукты и сахар, в то время как С.Н. Ленин— отделом, отвечавшим за снабжение мясом, рыбой, овощами, маслами и фуражом. — М.Ш.). Самоуверенность эта не всегда приносила пользу его сотрудникам и делу, так как была основана не на фактах, а на пылком воображении и самомнении. Даже когда Ленин по моему распоряжению был отстранен от продовольственной должности, он с обычным своим апломбом заявил, что среди моих подчиненных являлся единственным верным и преданным мне человеком, который не боялся мне говорить правду.

Своими докладами Ленин нередко ставил меня, как главное ответственное лицо по продовольствию, в исключительно тяжелые условия. Прогремевшая по всей стране история с мясным кризисом окончательно убедила меня в зловредности ленинских самоуверенных и недостоверных докладов. Это положило предел моему долготерпению.

Я назначил на его место обстоятельного, скромного земского работника Николая Александровича Мельникова, долго состоявшего председателем Казанской губернской земской управы. Я воспользовался этим назначением, чтобы изменить и взаимоотношения главных служащих в продовольственном управлении. То, чем заведовал Ленин, было передано Мельникову, которого я подчинил Глинке, как товарищу министра, благодаря чему получилось единство управления и ответственности. Получалась согласованность и возможность некоторой планомерности в общей их работе»[606].

Такая резко отрицательная характеристика, на мой взгляд, объясняется тем, что в конфликте между Лениным и Глинкой, доходившем до того, что они практически не разговаривали друг с другом, Наумов был на стороне Глинки.

Н.Н.Ленин-младший, со слов матери и тетки, говорил, что С.Н. Ленин был очень умным человеком, прекрасным оратором, большим любителем творчества М.Е. Салтыкова-Щедрина, который прекрасно описал его любимое Пошехонье. Ростом он был 190 сантиметров и имел очень импозантный вид. Его очень любили крестьяне села Красного, его родины. В характере Сергея Николаевича, по словам родных, были «твердость, спокойствие, уравновешенность»[607].

С.Н. Ленин был женат на дочери директора Геофизической обсерватории академика Михаила Александровича Рыкачева, Александре Михайловне (29 мая 1874— 10 октября 1971). Род Рыкачевых— через князей Солнцевых-Засекиных (мать М.А. Рыкачева была урожденная княжна Аскитрия (Александра) Николаевна Солнцева-Засекина) — происходил от Рюрика, точнее, от его потомка Ростислава (Михаила) Набожного, родоначальника князей Смоленских, Ярославских и многих знаменитых фамилий России, таких, как, например, Романовы, князья Вяземские, князья Дашковы, Еропкины, Пушкины, князья Шаховские и т. д.

М.А. Рыкачев был одним из крупнейших русских метеорологов. В течение семнадцати лет (с 1896 по 1913 г.) — директором Главной физической (ныне Геофизической) обсерватории Академии наук, которой посвятил в общей сложности пятьдесят лет жизни. Много времени уделял преподавательской деятельности, являясь профессором Морской академии. Кроме того, являлся членом Комитета помощи поморам Русского Севера, который прекратил свое существование в годы советской власти. И, наконец, академик Рыкачев был одним из пионеров воздухоплавания в России, бессменным участником всех семи съездов (с 1896 по 1912 г.) Международной комиссии по научному воздухоплаванию, председателем 4-го съезда этой комиссии, состоявшегося в Петербурге в 1904 г.

По материнской линии Александра Михайловна была внучкой Андрея Михайловича Достоевского, младшего брата великого писателя. В 1891 г. она окончила с серебряной медалью Василеостровскую женскую гимназию (9-я линия, б)[608].

Продолжила свое образование А.М. Ленина (Рыкачева) на историко-филологическом отделении Женских педагогических курсов (Гороховая ул., 20), которые окончила в 1894 г. С 1897 по 1899 г. преподавала русский язык в гимназии, принадлежавшей Е.М. Гедда (Крюков канал, 14), пользовавшейся правами казенного учебного заведения[609]. Свободно владея немецким и французским языками, помогала сначала отцу, а потом мужу в их работе. В конце 1899 г. вместе с мужем уехала в Париж, где открылась сельскохозяйственная выставка. Год изучала в Сорбоннском университете французскую литературу. Вернувшись на родину и оказавшись в имении мужа, А.М. Ленина воспользовалась правами, которые ей давал диплом сестры милосердия (она окончила трехлетние курсы сестер милосердия Георгиевской общины) и открыла медпункт с амбулаторией и аптекой в селе Красном. В этом медпункте лечились все окрестные крестьяне.

Не менее колоритной фигурой, чем С.Н. Ленин, был и его брат Николай. Он родился в селе Воскресенском Пошехонского уезда Ярославской губернии 20 января 1865 г.[610]. В 1886 г. окончил Вологодскую классическую гимназию и поступил на юридический факультет Петербургского университета. За отличную учебу Н.Н. Ленин был удостоен стипендии имени Дроздовой. Любопытно отметить, что среди тех, кто поступил одновременно с ним на 1-й курс юридического факультета, был В.Д. Генералов, казненный вместе с А.И. Ульяновым за подготовку покушения на жизнь Александра III. Все четыре года проучился он вместе с братом А.В. Луначарского Яковом и будущим издателем социал-демократической литературы И.Я. Лурье, которого хорошо знал и в типографии которого (Гороховая ул., 48) в 1906 г. бывал по издательским делам В.И. Именно И.Я. Лурье, как уже говорилось, следователь обещал поблажки за раскрытие псевдонима «Ленин». Среди однокурсников Н.Н. Ленина был и В.Л. Нагурский, ставший известным петербургским нотариусом. Он в 1906 г. спас от суда руководителей большевистского издательства «Вперед» и двадцать двух большевистских литераторов, включая В.И., обвиненных в выпуске революционной литературы, заверив фиктивный договор с вымышленным владельцем издательства.

В 1890 г. Н.Н. Ленин окончил юридический факультет и затем сделал успешную карьеру в Министерстве юстиции. Начав с должности помощника столоначальника и чина губернского секретаря, он к 1917 г. стал управляющим делами эмеритальной кассы и имел чин действительного статского советника.

Н.Н. Ленин, как и брат, имел незаурядную внешность, рост 180 сантиметров, очень стройную фигуру, благодаря чему великолепно выглядел на сцене или на трибуне. Его любили за блестящую эрудицию все, кто хоть раз с ним встречался.

Женился он в зрелом возрасте в 1908 г. Его жена Инна Васильевна была дочерью сподвижника генерала М.Д. Скобелева полковника Василия Фомича Филиппова, происходившего, как утверждает его праправнук Александр Евгеньевич Ронис, из кантонистов. Инна Васильевна обладала прекрасным голосом (у нее было лирическое сопрано) и успешно окончила в 1907 г. Петербургскую консерваторию по классу Ферри Джиральдони. Стала петь в Русской опере (так тогда называлась оперная труппа Мариинского театра). Исполняла партии Татьяны в «Евгении Онегине», Маргариты в «Фаусте» и ряд других. Доводилось ей выступать вместе с Шаляпиным. После рождения дочери Татьяны (1909 г.) и сына Николая (1910 г.) оставила сцену, но участвовала во многих концертах, которые организовывал добрый знакомый семьи один из руководителей боевой организации большевиков Н.Е. Буренин. О том, что он революционер и что деньги, собранные на концертах, идут на революцию, она даже не догадывалась.

Часто бывала в доме Лениных сестра Инны Васильевны член РСДРП с 1916 г. Евгения Васильевна Пузыревская. До 1925–1926 гг. она работала в секретариате И.В. Сталина, но затем высказала ему свое недовольство его линией, и ее тут же уволили. Правда, санкций за этот ее поступок не последовало. Она обменяла свою московскую квартиру на ленинградскую и поселилась по Широкой улице, 48 (ныне 52), этажом выше квартиры 24, где с 4 апреля по 5 июля 1917 г. жил В.И.[611] Умерла Е.В. Пузыревская до 1976 г.

Н.Н. Ленин-младший со слов матери передает эпизод, когда в конце 1915 г. к ним на 10-ю Рождественскую (ныне Советскую) улицу, 18, кв.30, приходили полицейские, чтобы выяснить: не тот ли здесь проживает «Н. Ленин», которого они разыскивают. Но узнав, что Н.Н. Ленин действительный статский советник и крупный чиновник в Министерстве юстиции, взяли под козырек и откланялись. Николай Николаевич только рассмеялся. Но, как рассказывал Н.Н. Ленин-младший, когда отец узнал, что В.И. пользуется их фамилией в качестве псевдонима, то был этим недоволен.

Семьи обоих братьев Лениных в конце 1917 г. оказались в родовом имении, спасаясь от голода, подступившего к Петрограду. Крестьяне села Красного отнеслись к своим помещикам доброжелательно и даже выделили им по трудовой норме землю, чтобы они могли добывать себе пропитание. И братья занялись хлебопашеством. Два дома из трех, принадлежавших им, были конфискованы. В одном разместился сельсовет, в другом — школа. В третьем, выстроенном когда-то Сергеем Николаевичем, и жили все Ленины.

Трагическим стал для Лениных 1919 год. По каким-то причинам Николай Николаевич не смог выполнить достаточно высокую норму продразверстки и за это был посажен в пошехонскую тюрьму, где заболел сыпным тифом и умер в апреле 1919 г. Его разрешили похоронить на кладбище в селе Воскресенском, где хоронили Лениных с XVII в.

Вскоре умерла и О.Н. Ленина. Она, после смерти брата, поехала хлопотать, чтобы родным разрешили похоронить его, заразилась черной оспой и умерла примерно через месяц-полтора после него. Одно время Ольга Николаевна разделяла взгляды анархиста князя П.А. Кропоткина и состояла с ним в переписке, но в конце жизни стала эсеркой. Она жила отдельно от братьев, в усадьбе Сосенки, недалеко от села Красного.

В июне 1919 г. в Пошехонско-Володарском (так он стал называться) уезде вспыхнуло восстание «зеленых», которым руководили, по данным Череповецкой ЧК, бывший генерал-майор Майер, князь Долгоруков, а также полковник из армии Колчака (фамилию его чекисты не смогли установить). Благодаря произведенной в Давыдковской, Югской и смежных с ними волостях мобилизации мужчин в возрасте от 18 до 45 лет руководителям восстания удалось сформировать отряд численностью до 4000 человек. Восставшие были вооружены винтовками, револьверами, дробовыми ружьями, вилами, топорами[612].

Как рассказывал Н.Н.Ленин-младший, к С.Н. Ленину пришел один из участников восстания некто Ловцов и предложил присоединиться к восставшим. Но Сергей Николаевич лишь рассмеялся: «Вы идете против всей России, — сказал он Ловцову. — Как только против вас применят пушки, вы разбежитесь». И оказался прав. В ночь с 7 на 8 июля 1919 г. в бою под селом Давыдково, продолжавшемся два с половиной часа, отряд Губчрезвычкома численностью 575 штыков с помощью 12 пулеметов и 2 орудий отбил семь атак «зеленых» и наголову разбил их. В бою погибло около 300 восставших. Этот бой, по словам Н.Н. Ленина-младшего, вызвал к жизни следующую частушку, которую распевали местные девушки:

Во время следующей стычки у села Владычино такого жестокого боя не было. Достаточно было произвести всего один орудийный выстрел, и «зеленые» разбежались. Так что Сергей Николаевич Ленин оказался провидцем. Окончательно же восстание было подавлено 15 июля 1919 г.[613].

После подавления восстания был расстрелян в Пошехонском уезде 41 человек, в том числе руководитель восстания генерал-майор Майер, начальник штаба «зеленых» Введенский, организатор-командир Ершов, организатор-командир взвода Кочетов, организатор Бурлов, а также активные участники восстания из кулаков и духовенства. Среди расстрелянных были председатель Софроновского волостного Совета, товарищ председателя и член волостного продовольственного отдела (фамилии не названы), которые присоединились к восставшим. 22 человека было приговорено к условному расстрелу[614], князю Долгорукову и полковнику из армии А.В. Колчака удалось бежать. Но на этом расправы властей в Пошехонском уезде не закончились. Вскоре в село Красное, где жили Ленины, прибыл красный карательный отряд. Были произведены аресты по «классовому принципу» — взяты под стражу кулак А.П. Смирнов, священник отец Владимир (Романский) и помещик — С.Н. Ленин.

А произошло это так. Весь день с самого утра (это была середина июля) Сергей Николаевич косил со старшей дочерью Ольгой и к вечеру очень устал. Пришел домой, и вся семья расположилась на веранде, выходившей в сад. Неожиданно появилась жена местного милиционера, которого все звали Спиридоном (сейчас трудно установить, было ли это имя или фамилия милиционера была Спиридонов). Женщина взволнованно рассказала, что красноармейцы собираются убить Сергея Николаевича, а подбивает их на это ее муж. Дело в том, что рядом с домом Лениных находился амбар, куда окрестные крестьяне свозили зерно, сдаваемое по продразверстке. Милиционер Спиридон (Спиридонов) брал из этого амбара зерно и варил самогон. Сергей Николаевич, узнав об этом, предупредил Спиридона (Спиридонова), что сообщит об этом властям, если тот не прекратит разворовывать хлеб. Милиционер затаил злобу, ожидая возможности отомстить. И вот случай представился.

Сергей Николаевич, услышав сообщение жены милиционера об угрозе, нависшей над его жизнью, мог спокойно скрыться в лесу. Благо лес был рядом — только выйти с веранды. Но Ленин не стал этого делать. К этому времени у него было приглашение от наркомпрода А.Д. Цюрупы приехать с семьей в Москву и приступить к работе в Народном комиссариате продовольствия, одном из важнейших наркоматов в годы гражданской войны. Сергей Николаевич рассчитывал на спасительную силу этого документа, но ошибся. Появившиеся вскоре два бойца карательного отряда (одного из них, как говорит Н.Н. Ленин-младший, звали Григорнем) не стали вдаваться в тонкости содержания предъявленного Лениным документа. Для них главным было то, что Сергей Николаевич значился бывшим помещиком, а следовательно, классовым врагом. С классовыми же врагами полагалось беспощадно расправляться на месте или, в крайнем случае, сажать в тюрьму. Сергей Николаевич был арестован. Не помогли и слезы детей. Но его не посадили, как других арестованных, на телегу, а заставили идти пешком. Идти было тяжело, поскольку Ленин сильно устал после сенокоса, и около деревни Дар, недалеко от Владычино, он попросил конвоиров посадить и его на телегу. Такая просьба со стороны помещика конвоиров возмутила, и они решили проблему просто. По инициативе все того же Спиридона (Спиридонова) С.Н. Ленин был убит. На его груди насчитали пять ран.

Как рассказали мне дочь С.Н. Ленина Ирина Сергеевна и ее двоюродный брат Н.Н. Ленин-младший, когда об убийстве Сергея Николаевича стало известно В.И., он страшно возмутился и сказал: «Если мы будем расстреливать просто так каждого дворянина, то нам придется расстрелять пол-России». И потребовал от ярославских руководителей сурово наказать виновников гибели С.Н. Ленина. Вскоре после этих указаний Спиридон (Спиридонов) исчез в неизвестном направлении, и никто с этого времени его не видел и ничего о нем не слышал. Любопытно, что относительно реакции В.И. на происшедшее в Пошехонье я получил затем подтверждения еще из двух источников. Сперва от доктора географических наук Е.С. Селезневой, знавшей А.М. Ленину, а позднее — от С.В. Белова, доктора исторических наук, специалиста по творчеству Ф.М. Достоевского. Как рассказывал мне Белов, он слышал об этом в Ярославле, где был в служебной командировке.

Несчастья продолжали преследовать семью Лениных. Не дожив двух месяцев до своего шестнадцатилетия, умерла от нервного расстройства, вызванного смертью отца, старшая дочь А.М. и С.Н. Лениных Ольга (24 января 1906 — 23 ноября 1919). Можно только представить, какое это было горе для Александры Михайловны. Сколько душевных сил нужно было иметь, чтобы не сломаться, выдержать, выстоять.

В семье Рыкачевых, к которой принадлежала Александра Михайловна, также одно горе следовало за другим. Еще в октябре 1914 г. погиб на австрийском фронте брат Александры Михайловны талантливый ученый-экономист Андрей Михайлович Рыкачев (1876–1914). Его самая крупная работа «Деньги и денежная власть. Опыт теоретического истолкования и оправдания капитализма», вышедшая в Петербурге в 1910 г., представляет определенный интерес и сегодня, как и вышедшая в 1911 г. книга «Цены на хлеб и на труд в С.-Петербурге за 8 лет»[615].

1 апреля 1919 г. после перенесенного инсульта и сильнейшего сердечного приступа ушел из жизни отец Александры Михайловны — академик М.А. Рыкачев. Спустя восемь месяцев, 22 ноября 1919 г., в Петрограде умерла от воспаления легких мать Александры Михайловны Е.А. Рыкачева (урожденная Достоевская).

В следующем, 1920 г. в возрасте 39 лет умирает брат Александры Михайловны, талантливый математик и автор ряда трудов по метеорологии Михаил Михайлович Рыкачев, работавший помощником заведующего Аэрологической обсерватории (основанной в 1913 г. по предложению его отца академика М.А. Рыкачева и получившей название Романовской в честь 300-летия дома Романовых) в Октолове близ Павловска под Петербургом.

Переменившаяся жизнь ставила перед оставшимися в живых сложные проблемы. И нужно было их решать. Встали такие проблемы и перед А.М. и И.В. Лениными. И главная из них — вырастить детей. У Александры Михайловны их было пятеро: Вера (2 декабря 1907 — август 1941; погибла в Сиверской в начале войны), Нина (1909–1974), Ирина (р. 1911), Марианна (1913–1991) и Сергей (1915–1974). До 1922 г. А.М. Ленина работала в селе Красном, возглавляя фельдшерский пункт, который сама создала еще до революции и содержала тогда на свои деньги. Жена тайного советника могла себе позволить подобную благотворительность. После революции о том, чтобы содержать пункт за свой счет, не могло быть и речи. Александра Михайловна передала его в ведение Пошехонского уездного здравотдела, а сама стала заведующей и фельдшером, но уже за положенную в таком случае зарплату.

В июле 1922 г. Александра Михайловна вместе с детьми вернулась в Петроград. Время было сложное. При поступлении на работу мешало дворянское происхождение, поэтому все попытки устроиться самостоятельно оканчивались неудачей. На помощь пришли исполняющий обязанности директора Главной физической обсерватории В.И. Попов и профессор Е.И. Тихомиров. Они не могли оставить в беде дочь академика М.А. Рыкачева. Александру Михайловну приняли на работу в библиотеку, правда, с мизерной зарплатой. Материальное положение семьи А.М. Лениной было настолько тяжелым, что В.И. Попов обратился с письмом в Комиссию по улучшению быта ученых с просьбой ей помочь. В.И. Попов подчеркивал, что «в настоящее время она (Александра Михайловна. — М.Ш.) с детьми живет буквально впроголодь»[616]. Подрабатывала А.МЛенина и частными уроками.

В Петрограде жили племянники Александры Михайловны со стороны С.Н. Ленина (дети его сестры Любови) — братья Владимир и Иннокентий Гомелло (Л.И. Ленина была замужем за следователем Иннокентием Васильевичем Гомелло, ставшим к 1917 г. статским советником и действительным членом Петроградского археологического института). Братья Гомелло окончили театральную студию, которой руководил Л.С. Вивьен (впоследствии народный артист СССР и главный режиссер Академического театра драмы им. А.С. Пушкина), но профессиональными артистами не стали. Иннокентий работал на «Ленфильме» и впоследствии был директором картины «Кортик», а Владимир занимался административной работой в Петроградском государственном академическом театре драмы (так в то время назывался бывший Александринский, а с 1937 г. АТД им. А.С. Пушкина) и одновременно выступал там как актер. Именно он порекомендовал Александре Михайловне обратиться к Н.К. Крупской и М.И. Ульяновой с просьбой назначить детям Сергея Николаевича пенсии за погибшего отца, а также оставить за семьей дом в селе Красном. Со своей стороны, Гомелло во время командировки в Москву беседовал с Н.К. Крупской и М.И. Ульяновой о назначении пенсии племянникам.

Как вспоминает И.С. Ленина, М.И. Ульянова выступила ходатаем перед М.И. Калининым за семью Лениных. Пенсия детям была назначена. Одновременно Калинин дал указание в Ярославский губисполком, чтобы за заслуги Лениных перед родиной им был оставлен дом в селе Красном (письмо Калинина хранилось у А.М. Лениной и погибло во время войны). До 1928 г. семья Лениных летом ежегодно выезжала в село Красное, где с удовольствием занималась огородничеством. В 1928 г., когда Ленины приехали в Красное, то неожиданно для себя увидели, что в их доме разместился сельскохозяйственный техникум. Пришлось остановиться в доме отца Владимира (Романского), который был свидетелем трагической гибели С.Н. Ленина. Это был последний приезд Лениных в село Красное. Дети выросли. Дача стала не нужна, да и бороться за нее было опасно. С тех пор семья А.М. Лениной в Красном не бывала. Перестали бывать здесь и дети Н.Н. Ленина Татьяна и Николай.

В 1930 г. во время выдачи паспортов Александре Михайловне и ее совершеннолетним детям в получении паспорта было отказано из-за их социального происхождения. Зато была выдана справка, в которой черным по белому написали, что они не имеют права проживать в Ленинграде. Тогда Александра Михайловна вновь обратилась за помощью к Крупской, но та ответила, что, к сожалению, ничем помочь не может, ее вмешательство только усугубит положение Лениных. Помог президент Академии наук СССР А.П. Карпинский. Он позвонил С.М. Кирову и попросил за дочь академика М.А. Рыкачева и ее детей. Не знаю, говорил ли Карпинский Кирову, что муж Александры Михайловны имел прямое отношение к тому, что глубоко чтимый коммунистами вождь стал Н. Лениным. По крайней мере, как рассказала мне одна из старейших сотрудниц Главной геофизической обсерватории доктор географических наук Е.С. Селезнева, в обсерватории это было хорошо известно. Семью Лениных оставили в покое. В том же 1930 г. Александра Михайловна перешла на работу в библиотеку Геологоразведочного геофизического института (будущий ВИРГ), где проработала 27 лет и ушла на пенсию с должности старшего научного сотрудника-библиографа. Ее высоко ценили в институте. Доказательством этому служит тот факт, что в день восьмидесятилетия ее наградили орденом Трудового Красного Знамени, а ранее — медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и «За трудовую доблесть». Умерла Александра Михайловна в возрасте 96 лет 10 октября 1971 г.

Ее дети получили высшее образование. Кандидатом технических наук стал сын Сергей, геофизиком — дочь Ирина, педагогический институт окончила Вера. Она очень любила поэзию, писала стихи. Пять ее стихотворений, написанных в 1925–1926 гг., опубликовал в 1933 г. М.В. Волоцкий в книге о роде Достоевского»’[617]. Больше при жизни Веры Сергеевны ее стихи не публиковались. Но спустя почти пятьдесят лет после ее трагической гибели в газете ленинградских писателей «Литератор» (1991, № 21 (75)) появилась еще одна подборка стихов В.С. Лениной, предоставленных редакции ее мужем Борисом Ивановичем Еропкиным. Б.И. Еропкин — инженер-судостроитель, лауреат Государственной премии. Он является внуком декабриста Д.И. Завалишина и прямым потомком Воина Михайловича Еропкина, родного брата архитектора Петра Михайловича Еропкина— руководителя работ по составлению первого Генерального плана Петербурга (закрепившего систему трехлучевых проспектов), казненного по делу А.П. Волынского.

Успехов в жизни добились и многочисленные внуки С.Н. и А.М. Лениных. Андрей Сергеевич Ленин— кандидат физико-математических наук. Он имеет двух дочерей — Аллу (р. 1971) и Татьяну (р. 1975), а также сына Александpa (p. 1987). В 1992 г. Андрей Сергеевич стал дедушкой. Его внука зовут Георгий.

Что же касается И.В. Лениной, то она, так же, как и А.М. Ленина, вернулась с детьми в Петроград в 1922 г. О сцене она уже не думала и устроилась рядовым конторским служащим с низкой зарплатой, сначала на строительстве понижающих подстанций от Волховской ГЭС, а затем в ЦНИИ Геологоразведки. Последние годы жила с сыном Николаем. Умерла от голода во время блокады в 1942 г.

Инне Васильевне, как и Александре Михайловне, было тяжело одной поднимать детей. Дочь Татьяну (1909–1976) она определила на учебу в педагогическое училище, потом, уже став взрослой, та окончила педагогический институт и стала преподавателем русского языка и литературы. Татьяна Николаевна Ленина вышла замуж за Николая Моисеевича Пашкина. У них было двое дочерей: Ия (р. 1930), ставшая учительницей географии, и Татьяна (р. 29 июля 1935). Татьяна окончила в 1958 г. юридический факультет Ленинградского университета. Последняя ее должность перед уходом на пенсию — заместитель прокурора г. Серпухова Московской области. Ее муж Евгений Александрович Ронис (р. 31 октября 1931) — военный моряк, ныне капитан I ранга в отставке. Сын Александр Евгеньевич Ронис (р. 13 января 1961) окончил Бугу русл а некое училище гражданской авиации. В настоящее время военный летчик, капитан.

Сына Николая Ленина-младшего (9 ноября 1910— 6 июня 1996) пришлось отдать в детский дом, где он находился шесть лет. Он безуспешно пытался поступить в институт — мешало дворянское происхождение. С 1928 г. трудился на производстве. Практически вся его жизнь связана с паротурбинным цехом Металлического завода, где он работал диспетчером. У Николая Николаевича хороший голос. В свободное от работы время он нел в самодеятельности и здесь встретил свою судьбу— Зинаиду Николаевну. На этом первоначально завершался мой рассказ о древнем роде Лениных. Но неожиданно он получил довольно интересное продолжение.

12 мая 1991 г. в «Московских новостях» была напечатана корреспонденция Андрея Чернова «Город под псевдонимом. Пока». В ней речь шла о готовящемся в Ленинграде референдуме, на котором ленинградцы должны были ответить на вопрос, желают ли они, чтобы любимый город вновь получил имя, данное ему при рождении, — Санкт-Петербург. Или чтобы продолжал называться именем, присвоенным Вторым Всесоюзным съездом Советов 26 января 1924 г. по просьбе Петросовета, — Ленинград, именем, под которым он вошел в историю Второй мировой и Великой Отечественной войн, в историю человечества беспримерным мужеством во время 872-дневной блокады. В своей корреспонденции А. Чернов кратко изложил мою статью «Его именем назван наш город», которая была опубликована в газете «Литератор» — в тот самый день, когда Ленсовет принял решение о референдуме, — и которая была посвящена истории появления псевдонима В.И. — «Н. Ленин».

Корреспонденцию А. Чернова прочел москвич Леонид Львович Колосов.

Фамилия Лениных была ему хорошо знакома. Еще бы! До второго класса он сам носил ее — родовую фамилию своей матери. Леонид Львович позвонил в редакцию «Литератора», и ему дали мой домашний телефон. Поздно вечером того же дня у нас состоялся продолжительный разговор.

Первый вопрос, который задал мне ЛЛ. Колосов, был следующим: «Как звали отца Николая Егоровича Ленина?» И, услышав в ответ «Егор Федорович», сказал: «Все совпадает. Моего прадеда звали Александр Егорович, а прапрадеда — Егор Федорович». О том, что у Н.Е. Ленина был брат Александр, я уже упоминал. Но к моменту разговора с ЛЛ. Колосовым никаких сведений ни о нем, ни о его потомках у меня не было. Поэтому с таким интересом слушал я его. А ему было что рассказать как во время телефонного разговора, так и позднее при личной встрече в редакции «Литератора».

Я узнал, что после окончания школы ЛЛ. Колосов поступил во 2-й Московский медицинский институт. После работал в московской «Скорой помощи» и там заинтересовался проблемами токсикологии. С 1967 г. служит в армии. Его направляют на учебу в Военно-медицинскую академию им. С.М. Кирова, расположенную в Ленинграде (городе, носящем, по сути дела, родовую фамилию его матери, о чем он хорошо знал).

После окончания ВМА Леонид Львович занимался исследованиями в области космической психофизиологии, но — армия есть армия. И его направляют преподавателем токсикологии на военную кафедру 1-го Московского медицинского института.

В результате конфликта с начальством в 1976 г. понижают в должности и отправляют служить в военно-строительные части. Через год за локализацию очага дизентерии в Крыму он получает благодарность командования и ценный подарок — именные часы. Вскоре состоялась и успешная защита кандидатской диссертации. Колосов стал одним из немногих военных медиков, защитивших диссертацию во время службы в линейной воинской части. В 1981 г. Леонид Львович вновь вернулся к педагогической работе. На этот раз он преподает военно-полевую хирургию. Колосов считал, что не имеет морального права читать этот предмет, не видев ни разу в жизни раненого, не зная реальных условий работы военно-полевых госпиталей. Он обращается к командованию с просьбой направить его в Афганистан. Просьба удовлетворяется, и в течение полугода Колосов служит в Афганистане в военно-полевом госпитале. Это дает ему большой практический и научный опыт. Затем вновь преподавательская работа.

После 1985 г. обстановка в стране стала быстро меняться. В 1989 г. состоялись выборы на съезд народных депутатов СССР. Леонид Львович принимал активное участие в избирательной кампании известного журналиста-аграрника Ю.Д. Черниченко. В том же году он был избран депутатом одного из районов Москвы вместо отозванного за бездеятельность депутата. Небывалый случай в годы советской власти!

В 1990 г. Леонид Львович становится депутатом Моссовета от блока «Демократическая Россия». На первой сессии Моссовета избирается председателем комиссии по охране здоровья и членом Президиума Моссовета. Наступает 19 августа 1991 г. Утром, когда по радио и телевидению передавали документы ГКЧП, Леонид Львович был в Тверской области. Узнав о происходящих событиях, он немедленно выезжает в Москву и отправляется к Белому дому, где участвует в строительстве баррикад. ГКЧП, как известно, потерпел поражение, и Леонид Львович смог вернуться к обязанностям председателя комиссии по охране здоровья. Осенью 1993 г., когда после роспуска Верховного Совета был распущен и Моссовет, Колосов переходит на работу в мэрию. Сегодня он занимается страховой медициной.

Но не только и не столько о себе рассказывал мне ЛЛ. Колосов. В основном разговор у нас шел об усть-сысольской ветви рода Лениных, судьба которой в послереволюционные годы также трагична.

Губернский секретарь Александр Егорович Ленин (15 июня 1832–1872) честно и скромно прожил свою жизнь. После окончания в 1850 г. с похвальной грамотой Вологодской гимназии (которую впоследствии окончил его племянник Н.Н. Ленин) он поступил в Демидовский лицей в Ярославле и год проучился там. Но, видно, военная косточка оказалась сильнее (недаром его предки были военными), Александр Егорович поступает в ополчение, где служит примерно с 1852 по 1857(1859) г. Точные даты назвать трудно. Сохранился его портрет в военной форме. А.Е. Ленин — участник Крымской войны. Женился он в 33-летнем возрасте в 1865 г. на дочери дьячка Кирилловской Большеольминской церкви Вологодского уезда — Екатерине Николаевне Денякиной. У них было пятеро детей: Эмилия (1866—1928-31), Людмила (р. 1867), Леонид (19 октября 1868— 24 сентября 1918), Рахиль (р. 1871) и Елизавета (р. 1873). Об их судьбе почти ничего не известно. Эмилия вышла замуж за Ивана Силина и имела двух детей — Нину и Леонида. Людмила вышла замуж за Перцева (неизвестно даже его имя).

Только о Леониде Александровиче мы может рассказать достаточно подробно, благодаря интересному поиску, который провела корреспондент газеты «Молодежь Севера» А. Сивкова. В 1990 г. под рубрикой «Восемнадцатый год. Полемика вокруг революционных событий в Коми крае» была опубликована ее статья «Лес рубят— щепки летят?»[618]. Начиналась она цитатой из работы известного историка и краеведа Коми края А.А. Цембера: «24 сентября 1918 года Н.И. Митяшев расстрелян за организацию восстания против советской власти и агитацию за Временное Правительство по приговору Революционного полевого трибунала при штабе командующего Котласским районом, вместе с усть-сысольскими гражданами: Александром Веллингом, Леонидом Лениным, Степаном Клочковым, Андреем Харьюзовым, Василием Городецким, Иваном Петроканским, Василием Сидоровым»[619].

Обвинения, как мы видим, тяжелые. Но выдержали ли они испытания временем? Оказывается, нет. Уже в конце 1918 г. представители советской власти явились в дом к вдове Леонида Александровича Ленина Ольге Николаевне (1888–1972) и сказали, что он ни в чем не был виноват, как и его товарищи по несчастью, и их зря поторопились расстрелять. При этом за несколько дней до казни (18 сентября 1918 г.) в газете «Зырянская жизнь» был опубликован приказ о том, что прекращается выдача продовольственного пайка нескольким десяткам усть-сысольских семей (включая детей). Этот список включал: Л.А. Ленина — 7 душ едоков, С.Н. Клочкова — 5, В.Н. Городецкого — З, А.А. Харьюзова — 5, И.П. Петроканского — 1 и т. д.[620].

Л.А. Ленин, расстрелянный по ложному обвинению, окончил в свое время Вологодское Александровское реальное училище и поступил на службу в канцелярию Вологодского губернского предводителя дворянства. Следует медленное, но верное продвижение по служебной лестнице. Это хорошо видно из материалов паспортной книжки, выданной Л.А. Ленину Вологодским губернским правлением 5 июля 1904 г. на основании его личного заявления и формулярного списка[621]. Регулярно упоминается Л.А. Ленин в «Адрес-календаре» за 1905–1916 гг. Все эти годы он служил в земстве на различных должностях в Сольвычегодске, Никольске, селе Устье (г. Кадников), Усть-Сысольске (г. Сыктывкар). В 1916 г. Ленин становится председателем съезда мировых судей. На этом посту он встретил события 1917 г. Но если февральскую революцию он приветствовал (по политическим взглядам, как говорил мне ЛЛ. Колосов, Л.А.Ленин был кадетом), то к Октябрю отнесся более чем скептически. Многое из того, что делал исполком Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Усть-Сысольска и его председатель А.М. Мартюшев, стремившийся ликвидировать съезд мировых судей и создать вместо него волостной народный суд, не встречало его одобрения.

Попытки съезда мировых судей и его председателя Л.А. Ленина отстоять свое право на существование хорошо видны из «Дела по обвинению гр. Ленина Л.А. в контрреволюционных действиях»[622], копия которого имеется у внука Леонида Александровича, Леонида Львовича Колосова.

Материалы дела гласят, что 31 января 1918 г. исполком Усть-Сысольского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов постановил: «ввиду явно выраженного непризнания Судебной организацией установленной в уезде верховной власти Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, сделать немедленное распоряжение усть-сысольскому казначейству о прекращении выдачи денег по ассигновкам Мирового съезда и других должностных лиц Судебного ведомства» («Дело». Л. 2).

Однако судебная организация Усть-Сысольского уезда под председательством Л.А. Ленина заявила: «Принимая во внимание, что мировые судьи избраны земским собранием, т. е. представителями населения всего уезда, и они, равно как и прочие лица судебного ведомства, состоящие на службе по назначению, действуют в строго определенных законом границах, то постановление Судебной организации о преждевременности обсуждения предложенного Исполнительным комитетом Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов г. Усть-Сысольска вопроса о реорганизации местной судебной власти и судебных установлений на местах — без изъявления на то согласия и желания самого народа через его представителей — земских гласных, — не может быть истолкованы как непризнание власти Совета, тем более если таковая признана самим земским собранием». Далее судебная организация Усть-Сысольска подчеркивает, что не может быть организован особый от других районов страны суд, так как в работе судебных учреждений должна быть согласованность и связь.

Любопытно отметить, что спустя четыре года В.И. в письме от 20 мая 1922 г. «Товарищу Сталину для Политбюро «О «двойном» подчинении и законности» как бы поддержит Л.А. Ленина, заявив: «Законность должна быть одна, и основным злом во всей нашей жизни и во всей нашей некультурности является попустительство исконно русского взгляда и привычки полудикарей, желающих сохранить законность калужскую в отличие от законности казанской»[623].

Но к этому моменту Л.А. Ленина не было в живых.

На заседании судебной организации Усть-Сысольска 24 февраля 1918 г. говорилось, что председатель исполкома А.М. Мартюшев грозит разогнать съезд мировых судей. Рассмотрев создавшуюся ситуацию, судьи решают избрать из своей среды комиссара юстиции при Совете рабочих депутатов. Им стал судья 4-го участка Усть-Сысольска И.И. Попов. При этом Съезд мировых судей поставил условием, чтобы ни образуемый судебный отдел, ни следственная комиссия не имели права вмешиваться в его деятельность («Дело». Л. 5об, 6).

Несмотря на это решение, 26 февраля 1918 г. съезд мировых судей был изгнан из квартиры в доме Старцевой, где располагался, и стал заседать в доме Л.А. Ленина, не переставая вставать на защиту тех, кто, по его мнению, был незаконно арестован и содержался в тюрьме. Среди этих людей был, в частности, председатель усть-сысольской городской земской управы СЛ.Латкин («Дело». Л. 1, 3, Зоб, 4,17).

Однако не только действия съезда мировых судей вызвали неприязнь местных властей к Л.А. Ленину как председателю съезда. В деле Ленина имеется составленное при его активном участии обращение членов усть-сысольской судебной организации к патриарху Тихону, содержащее самые резкие выпады в адрес новой власти.

Вот несколько фрагментов из этого обращения:

«Правление «большевиков», захвативших власть в России в свои руки, непоправимо сгубило наше дорогое Отечество, и это надо признать за свершившийся факт.

Их всеуничтожающие и разрушающие декреты внесли полную путаницу в жизнь народа, разделили его на два лагеря и породили классовую вражду: крестьяне. явно призываются к уничтожению интеллигенции. Мало этого, теми же декретами возбуждается открытое гонение на церковь Христову, Его учение: оно считается ненужным. Это ли не гибель Родины.

Всем известно, что гибель эта нужна стоящим у власти евреям, именующим себя большевиками. Они и только они заинтересованы в этом. И чтобы вернее нанести окончательный удар нашему отечеству, призывают к власти на местах людей, не имеющих понятия о порядке управления, малограмотных, именующихся советами солдатских, рабочих и крестьянских депутатов.

Как в соседних уездах, так и у нас в Усть-Сысольске образовался подобный Совет. Образовался он из подонков общества, и в состав его вошли лица даже с порочным и уголовным прошлым. Эта власть неуклонно исполняет все декреты большевиков: она с усердием занялась, как более доступной для нее, сокрушительной работой — полным непризнанием окружного суда, уничтожением всех должностей судебных и административных установлений, мировых судей, мирового съезда, уездного земства, и вообще всего, что давно всеми признано полезным, нужным и необходимым в общественной жизни народа…

Главным инициатором создания у нас такого совета, давшим ему мысль присвоить себе власть верховную законодательную, явился священник Дмитрий Попов, заявивший, что ныне «все законы опрокинуты», что все учреждения утратили авторитет власти и что поэтому совет должен выработать новые законы…»

И в заключение письма авторы просят его святейшество «отозвать этого священника, как противника Христова учения» («Дело». Л. 7–8). Любопытно, что, начав с мифических «евреев-большевиков», стоящих у власти, конкретные обвинения авторы письма выдвигают в адрес лишь одного человека — православного священника Д. Попова.

Критическое отношение к новой власти, однако, не исключало для Л.А. Ленина возможности практического сотрудничества с ней. В марте 1918 г. он становится депутатом Усть-Сысольского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов от городского Союза служащих. На заседаниях городского Совета юристы Л.А. Ленин, А.В. Веллинг и А.А. Харьюзов принимают активное участие в обсуждении вопроса об организации судов на местах. Однако недолго Ленину пришлось бороться за правовые основы жизни в Усть-Сысольске. Провокация, устроенная в нескольких километрах от города в июне 1918 г., в местечке Новью, когда был убит предводитель группы погромщиков председатель земельной коллегии горсовета X. Кудинов, резко обострила обстановку в городе. Хотя делегаты второго съезда Усть-Сысольского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов осудили эту провокацию, местные органы исполнительной власти воспользовались ею, чтобы начать репрессии против лиц дворянского и другого классово чуждого происхождения. Среди тех, кого они коснулись, был и Л.А. Ленин.

Группу арестованных на глазах жен и детей посадили на пароход «Сысольск» и доставили на заливной остров между Сольвычегодском и Коряжмой. Здесь неправый приговор был приведен в исполнение… Пройдет много лет, и к Наталье Лениной явится человек по фамилии Фролов, один из конвоиров в расстрельной команде. Что толкнуло его на этот шаг, сказать трудно. Он поведает младшей дочери Л.А. Ленина Наталье о последних минутах жизни ее отца. Она же впоследствии передаст этот рассказ журналистке А. Сивковой. «Отец свою смерть встретил достойно: молитву читал. Добивать, говорит (Фролов. — М.Ш.), его не пришлось, пуля попала в голову»[624].

Ольга Николаевна Ленина осталась вдовой в тридцать лет. Четырнадцать лет назад она, дочь надворного советника инспектора народных училищ Николая Арсентьевича Белова, вышла замуж за Л.А. Ленина, первая жена которого умерла 11 июля 1904 г. в возрасте 16 лет. Четырнадцать лет супружеского счастья — и незаживающая рана до глубокой старости (Ольга Николаевна умерла в 84-летнем возрасте). Ей одной пришлось поднимать четверых детей. Первенец Борис (1906–1916) прожил только 10 лет. Остальные дожили до солидного возраста. На уровень их образования наложила отпечаток эпоха, отразилось время, когда детям дворян в получении образования, особенно высшего, создавались препятствия. Но на их человеческих качествах время не отразилось.

Тамара Леонидовна (1912–1990), в замужестве Воронова, окончила 7 классов. Имела дочь Ольгу.

Наталья Леонидовна (1916–1990), в силу сложных жизненных обстоятельств поменявшая фамилию и отчество и ставшая Натальей Ивановной Поповой, получила среднее музыкальное образование. Детей не имела. Перед выходом на пенсию работала в Министерстве здравоохранения Коми АССР.

Личная жизнь Веры Леонидовны (р. 1914) сложилась не очень удачно. С мужем Львом Колосовым она разошлась. О судьбе ее сына Л.Л. Колосова я писал выше.

Александр Леонидович (1910–1988) получил среднетехническое образование. Перед выходом на пенсию работал на керамическом заводе под Ленинградом. Правда, родовую фамилию свою не сохранил. На него надавили «компетентные органы», и он из Ленина стал Лёниным. Эту же фамилию носят его сыновья Георгий, Николай и дочь Галина.

Незадолго до смерти Александр Леонидович сказал сыну Георгию: «Подожди, сынок, и о нашей фамилии узнают правду». В семье существовало предание, связывающее псевдоним «Ленин» с их фамилией. Однако на чем именно оно основывалось, неясно, так как «усть-сысольские» Ленины никогда не общались с «ленинградскими» и даже не знали об их существовании.

Примерно в 1955–1956 гг. вдова Л.А.Ленина Ольга Николаевна также рассказала своему внуку и тезке деда Леониду Колосову, что именно их семья имеет прямое отношение к появлению самого знаменитого псевдонима Владимира Ильича Ульянова. Но просила об этом никому не говорить. В те времена это было опасно.

Такова история одной дворянской семьи — семьи, носящей всемирно известную фамилию — Ленины.