Загадочен механизм, приводящий в движение экономику и общество: с одной стороны, он не подлежит никаким жёстким правилам, с другой стороны, для него характерны закономерности, которые частично связаны с определённым обществом – исторически и территориально, – частично же вытекают из характерных особенностей склада человека.

Когда мы говорим об обществе или пытаемся типизировать общественные формы поведения, то делаем это по большей части из неявно установленного свода норм, о характере которого – нормативном и историческом – мы лишь изредка отдаём себе отчёт. Эти социологические, религиозные и экономические общие условия находятся в постоянном взаимодействии с долгосрочно действующими нормами и формами поведения в обществе.

Многосторонний провал ставки на политику стимулирования развивающихся стран показал, что ни общество, ни народное хозяйство просто так не «сотворишь» из одного лишь желания. Экономическое и культурное развитие приобретает в Центральной Африке и в исламских странах Ближнего Востока совсем другой оборот, чем в Восточной Азии. Управляемая коммунистами часть Европы сворачивает на иной путь, в отличие от западных рыночных экономик. Также и среди последних были и есть большие различия, причём не только между странами, но и внутри отдельно взятой страны. Северная Италия функционирует иначе, чем Южная. В Швабии[3] усиливается доля машиностроения и предпринимательства в целом по сравнению с Уккермарком[4] и тем самым отчётливо выше благосостояние. Это благосостояние стало спусковым крючком миграционного движения и привело к тому, что люди, живущие в Швабии, в среднем имеют более высокий показатель интеллекта, чем в Уккермарке, – если верить тестам, которые бундесвер применяет к своим новобранцам{6}.

Хоть и не существует научно-приемлемых методов сравнения обществ с различными путями развития и различными культурами по единой шкале Ранкина{7}, однако можно, пожалуй, легко прийти к единодушию на тот счёт, что обстановка в Германии в основном предпочтительнее, чем в Румынии, и что жизнь в Румынии по сравнению с жизнью в Судане в большей степени заслуживает предпочтения. Далее, мы знаем, что условия жизни в Судане не настолько плохи, чтобы не превзойти условия в Сомали{8}.

Если, положим, люди, несмотря на генетически обусловленные различия в интеллекте и темпераменте, рождаются в принципе со схожей установкой по отношению к жизни, тогда возможности формирования системы и институции не безграничны. По Эдварду О. Уилсону можно исходить из того, что биологическая эволюция придала человеку врождённую диспозицию и диапазон поведения, которые изменяются очень медленно на пути дальнейшей биологической эволюции, однако внутри этих рамок, поставленных человеческой природе биологией, произошла весьма вариативная культурная эволюция и продолжает происходить дальше{9}. Объяснение человеческого поведения и его развития возможно только, если рассматривать оба элемента, ибо человеческие общества и человек как вид воздействуют на свою судьбу в первую очередь через регулирование культурной эволюции.

Если искать общие закономерности всех форм человеческого общества с начала исторических времён, то наталкиваешься на следующие константы истории человечества:

● всегда существовали социальные организационные формы, выходящие за рамки сугубо семейного объединения;

● в этих организационных формах всегда была иерархия;

● иерархия организационных форм всегда опиралась по существу на возможность применения силы. Она была стабильнее, если была материально или религиозно легитимирована, а лучше всего, если совпадало и то и другое.

Процветание этой высокой культуры, длившееся 3000 лет, произрастало из искусственного орошения долины Нила, постепенное строительство систем которого вызвало к жизни сложную государственную организацию. Внешнюю безопасность можно было легко обеспечить, поскольку страну окружали пустыни. Вопрос внутренней власти был решён через иерархически организованную диктатуру фараона. Легитимация была обеспечена тем, что светская и религиозная власти совпадали. Фараон был одновременно божеством и, таким образом, высшим посредником небесной власти. Сельское хозяйство, развитое на основе искусственного орошения, обеспечивало по сравнению с окружающим миром кочевых народов беспримерное благосостояние и создавало условия для тысячелетиями длящейся стабильности, которая выстояла и в нападениях чужеземцев, и в военных поражениях, и во внутренних переворотах.

Базис для возникновения и долгой стабильности Римской империи образовало структурное превосходство римского военного дела. Благодаря этому превосходству империя могла расти в течение 700 лет и затем 400 лет оставаться стабильной в своей наибольшей территориальной протяжённости.

Римское военное дело стояло за сильные институции. Римская республика, возникшая из одного города-государства, снова и снова находила пути создания баланса власти среди аристократических семейств, которые держали государство, и раздачи исполнительной власти лишь на время. Вместе с тем оформление прав и обязанностей в социальных отношениях создавало безопасность и высвобождало силы развития, которые весьма напоминали наше сегодняшнее высокоразвитое рыночное хозяйство. Внутренняя монополия на власть, однако, проводилась в жизнь брутально, правда, римляне оставляли покорённым народам их культуру, давали им римское право, равно как и хорошо развитую инфраструктуру, и позволяли иметь долю в экономическом развитии всеобщего, гарантированного Римским Миром единого экономического пространства.

Однако чем больше империя расширялась, тем сильнее падала функциональность институций исходного города-государства. Когда необозримость, как следствие расширения, стала нарастать, а влияние римской аристократии стало исчезать, переход к божественно-императорской власти создал на 400 лет целесообразную организационную форму, которая объединила римско-демократическую и восточную формы власти. Римлянам при Цезаре и Августе удался гибкий переход к империи, которая благодаря щедрому предоставлению римского гражданства имела ещё и поддержку. Чем больше теряла своё действие легитимация республики, тем больше развивалась божественная императорская власть как новая основа легитимации. Входившее в моду христианство было вовлечено в эту основу благодаря изданному в 313 г. эдикту веротерпимости Константина Великого и позднее стало государственной религией.

Итак, система была достаточно гибкой даже для того, чтобы осуществить смену государственной религии. Она и на протяжении веков оставалась гибкой, чтобы не только держать под военным контролем народы, угрожавшие её внешним границам, но и интегрировать их в цивилизаторском и культурном отношении. Римляне, например, воспользовались военными умениями германцев, выделяя им с III в. всё большую долю солдатских и офицерских мест в римских легионах.

Крушение империи совершилось не изнутри, а было вызвано внешними толчками – правда, при поддержке внутренних тенденций, прежде всего декадансом и сокращением рождаемости в среде некогда ведущих слоёв. Западно-Римская империя пала в войнах и буре Великого переселения народов (в 476 г. низложение последнего западноримского императора Ромула Августула). Восточно-Римская империя, напротив, стала жертвой растянувшегося на века процесса исламизации Востока и лишь на 1000 лет позже – с захватом Константинополя турками в 1453 г. – пришла к своему формальному концу.

Крушение Западно-Римской империи вызвало цивилизационный возврат к старому, который был преодолён лишь через 700 лет – в Средневековье. Такое развитие поспособствовало молодому христианству, ибо последнее усилило свою связующую силу. Новые господа, в основном региональные германские родовые князья, спешили своим переходом в христианство совершить трансферт легитимации, ведь до конца средних веков мирские кормились от церковной власти. Для большинства людей эти власти были неотделимы друг от друга.

Всеобщий цивилизационный откат назад, в столетия после Великого переселения народов, изменил характер государственности. На место государственных институций вступил германский принцип долга дружины по отношению к военному вождю, этот принцип нашёл выражение в системе ленных поместий – феодов. Мирскую власть феодалы отдавали на откуп своим дружинникам и могли снова её отозвать. В принципе феода была заложена германская верность дружины, которая смешивалась с идеей римской государственности и легитимацией на основе христианской веры. Христианский трансферт легитимации нашёл символическое выражение в венчании на царство Карла Великого Папой Львом III в 800 г. в Риме. В принципе в Средневековье все легитимации власти исходили от Бога либо от Его наместника на земле – Папы, и земное господство было тесно переплетено с господством божественным. В инвеститурном споре[5] Папа и император боролись за властно-политическое первенство в этой структуре. Поход кайзера Генриха IV в Каноссу в 1077 г. покончил со спором в духе Григория VII, то есть Папы: мирская власть оставалась подчинённой духовной власти, но она получала свою легитимацию из христианской религии.

Комбинированная система из христианской и мирской власти при пониженной государственности открывала большой простор для регионального и цивилизаторского развития. На это время приходятся решающие шаги прогресса и многие изобретения:

● появление из Китая железного плуга и хомута (около 1000 г.);

● введение трёхпольного хозяйства (около 1100 г.);

● изобретение компаса в XII в.;

● изобретение механических часов в XIII в.;

● введение чёрного пороха и изобретение огнестрельного оружия в XIV в.;

● изобретение книгопечатания в XV в.;

● открытие Коперником в 1543 г. вращения планет вокруг Солнца. (С этим открытием распрощались с геоцентрической картиной мира.)

Открытие Нового Света, кругосветные путешествия испанских и португальских мореходов и последствия Реформации ускорили перемену условий. Торговые пути сместились, золото и серебро из Нового Света придали потоку товаров и производству мощный финансовый импульс. Но прежде всего Реформация поспособствовала эмансипации мысли от религиозной и государственной опеки. Отношение к Богу стало личным и потому абстрактным, основательно лишив государство и церковь их компетенций.

Реформация создала духовные предпосылки для философии Просвещения и тем самым секуляризировала мир. Но Просвещение лишило наследную политическую власть основ легитимации. В то время как монархии в XVII и XVIII вв. находили своё высшее и чистейшее выражение в наследной власти абсолютизма, их религиозное и философское обоснование всё больше ставилось под вопрос: если каждый человек может иметь непосредственное отношение к Богу, зачем ему принудительное членство в государственной церкви, и почему он должен покоряться власти, которую над ним поставил якобы порядок наследования?

Философия божьей милости, непосредственная легитимация абсолютной власти из божественно-христианского мирового порядка выдержала под этим давлением всего 150 лет. Она философски подтачивалась начиная с XVII в. Гоббсом, Юмом, Вольтером, Руссо и другими, и, наконец, Кантом. Тем самым унаследованные монархические правительства стояли перед проблемой легитимации, которая в 1649 г. в Англии – после гражданской войны между королём и парламентом под руководством Оливера Кромвеля – стоила Карлу I головы. Американская Декларация независимости 1776 г. постулировала впервые со всей радикальностью, что все люди рождаются равными и имеют равные права в стремлении к счастью. С этой точки зрения демократическая форма правления была единственно легитимной. Конфессии и религиозные убеждения служили конечным обоснованием индивидуальных действий, но не легитимацией государства. Французская революция инсценировала несколько лет спустя то же самое с большей кровью, большей помпой и более кружным путём.

Легитимация государства в Западной Европе была тем самым окончательно лишена своей религиозной основы, на её место выступила легитимация через ценностный канон прав человека, всеми признанный обязательным, первым политическим примером которого является «Билль о правах» из американской конституции 1791 г. С разбожествлением государственной легитимации была создана как политическая, так и фактическая основа для политических и общественных проектов по ту сторону христианской картины мира, индивидуальных прав человека и западной демократии. На это вдоволь насмотрелся XX в. Национал-социализм и сталинская диктатура были самыми извращёнными примерами. Своей притягательности они добились ещё и потому, что на эмоциональном, равно как и на эпическом уровне подняли на щит тысячелетние картины национальных и религиозных традиций, так что диктаторы заполнили место отсутствующих светлых образов с почти религиозным обещанием спасения (типы господства по Максу Веберу). Этот пример по-прежнему имеет в мире конъюнктуру, будь то Ким Ир Сен в Корее, Назарбаев в Казахстане, в 1980-е гг. – Бокасса в Центрально-Африканской Республике или меняющиеся персонажи каудильо[6] в Южной Америке{11}.

На этом завершим исторические экскурсы.

Благодаря человеческой изобретательности объём распределяемых благ со временем становился всё больше. Население росло, но ещё быстрее рос средний, за последние два века, показатель распределяемого социального продукта. Теперь этот показатель достиг своих пределов.

Как только страна прекращает осваивать новые месторождения полезных ископаемых или начинает извлекать выгоду в основном из трансфертных выплат других стран, её производственные возможности складываются из стоимости накопленного основного производственного капитала, из численности и качества её занятого населения и из будущего прогресса производительности. Для нас это означает следующее: если в Германию будут бесперебойно идти инвестиции, то стоимость основного производственного капитала в будущем не станет проблемным местом для развития экономики. А вот количество и качество трудовых резервов внушают опасения. Количество является итогом демографического развития, иммиграции и занятости населения, качество складывается из его социализации, уровня образования, возрастной структуры и – в случае наличия иммиграционного притока – из социализации и уровня образования мигрантов. Тут возможны совершенно разные пути развития, однако нет основания предполагать, что возникнет перелом в динамике рождаемости и в зависящем от неё изменении численности населения, если не произойдёт что-то чрезвычайное.

Модельный расчёт, положенный в основу нижеследующих рассуждений, зиждется на допущении, что средний коэффициент рождаемости составит 1,4, а годовое сальдо миграции (то есть разность между въехавшими и выехавшими) около 50 тыс. человек. Что касается прироста производительности труда в час, то он в последние десятилетия неуклонно падает. Мы допустим, что прирост производительности труда стабилизируется на 1 % в год. Если на основе этих цифр построить экстраполяцию до 2050 г., то мы получим следующее:

● рост экономики закончится в 2020 г. и после этого стагнирует с тенденцией к сокращению, потому что прирост производительности и уменьшение численности работающих взаимно компенсируются (см. табл. Г в приложении);

● что касается числа работающих, то количество людей старше 65 лет удвоится: если в 2005 г. на одного работающего приходилось 0,46 человека старше 65 лет, то в 2050 г. на одного работающего будет приходиться один человек пенсионного возраста (см. табл. Д в приложении);

● поскольку численность населения падает, социальный продукт на душу населения продолжает расти. Но пенсионеры могут иметь от этого свою часть лишь в том случае, если доля пенсионных выплат в социальном продукте удвоится. Замораживание реального обеспечения пенсионеров на сегодняшнем уровне означало бы, что доля пенсионных выплат в национальном доходе поднимется с нынешних 16,5 до 25,6 % в 2050 г. (см. табл. Д в приложении).

В 2008 г. Германия имела валовой национальный доход (совокупность всех произведённых товаров и услуг) около 2500 млрд евро и народный доход (национальный доход за вычетом амортизационных списаний) около 1900 млрд евро. Из них 65 % приходилось на вознаграждение работающих по найму и 35 % – на доходы предприятий и личных состояний. На душу населения приходилось:

● 39 900 евро валового национального дохода;

● 23 000 евро народного дохода;

● 17 100 евро личных потребительских расходов.

Германия всё ещё богатая страна, но она уже не находится в числе рекордсменов мира. Экономические последствия объединения и постепенно вступающие в действие экономические проявления демографического старения понизили её место в таблице благосостояний (табл. 2.1).

На ВВП оказывают воздействие следующие силы:

● технический прогресс и интенсивность инвестиций;

● развитие производительности труда;

● численность работающих и степень их занятости;

● развитие спроса государства, частных нанимателей и зарубежья.

Изменения спроса, однако, имеют воздействие скорее на циклическое движение экономики. В более длительной перспективе спрос и предложение в каждой экономике идут нога в ногу, причём предложение капитала и работы сокращается и является фактором «узкого места».

Таблица 2.1

Благосостояние при ВВП, скорректированном по покупательной способности, на душу населения (по состоянию на 2008 г.)

Источник: IWF. В плане коррекции по покупательной способности ср.: Sonnenburg A. Ergebnisse des Vergleichsprogramms von Eurostat und der OECD. Kaufparitäten – BIP pro Kopf – Preisniveau // Löhne und Preise, hrsg. vom schweizerischen Bundesamt für Statistik BFS. März, 2008.

Интенсивность инвестиций и технический прогресс действуют на рост не напрямую, а через производительность труда. Интенсивность инвестиций, измеренная как участие капитала на единицу социального продукта, вот уже несколько десятилетий является довольно стабильной. Для общеэкономического технического прогресса производительность труда считается важнейшим мерилом. Улучшается ли организация производства, нарастает ли автоматизация производственных процессов, рационализируются ли операции платежей и бухучёта (например, благодаря кассам со считыванием штрих-кода в торговле) или информационно-технические процессы – действия, относящиеся ко всему обществу, можно увидеть только по доходу за один рабочий час. Но на производительность труда влияют и мотивации, квалификация, равно как и прилежание, и вообще качество рабочей силы. Эти так называемые мягкие факторы, которые поддаются измерению лишь косвенно, являются определяющими в том, что Германия, несмотря на то что это страна высоких зарплат, смогла утвердить свою прочную позицию в обрабатывающей промышленности. Насколько к Германии подходит определение страны высоких зарплат, показывает табл. 2.2.

Таблица 2.2

Расходы на почасовую оплату труда в промышленных отраслях в различных странах

Ср.: Schröder Ch. Industrielle Arbeitskosten im internationalen Vergleich // IW-Trends 3. 2009. S. 6. См. там же методические примечания. Расходы пересчитаны на среднегодовой обменный курс 2007 г. Они представляют собой брутто-зарплаты с выработки и оклады за эффективно отработанный час, включая расходы на персональные доплаты.

Различие в стоимости труда по большей части оправдывается и объясняется различиями в производительности (табл. 2.3). Заметные расхождения между индексом индустриальной стоимости труда, с одной стороны, и уровнем производительности – с другой, есть в США, Франции и Италии. Первые имеют после девальвации доллара в последние годы, при коррекции по производительности, отчётливый выигрыш перед Германией в расходах по зарплате; Франция и Италия, напротив, проигрывают Германии в расходах по зарплате, скорректированной по производительности. Показательно сопоставление таких признаков, как ВВП на душу населения, расходы на зарплату и производительность. Оно показывает, что различия в производительности недостаточно для объяснения разницы в благосостоянии (табл. 2.4).

Разумеется, цифры лишь ограниченно поддаются сравнению. Выражающееся в ВВП общеэкономическое создание добавленной стоимости охватывает не только обрабатывающую отрасль. К тому же стоимость труда и его производительность выражаются в действующем обменном курсе, а народный доход, напротив, по паритету покупательной способности.

Таблица 2.3

Добавленная стоимость брутто в час в обрабатывающей отрасли

Ср.: Schröder Ch. Produktivität und Lohnstückkosten der Industrie im internationalen Vergleich // IW-Trends 4. 2008. S. 5, пересчитанные на базе среднеарифметического обменного курса 2007 г.

Таблица 2.4

Показатели ВВП на душу населения и производительности труда, расходы на оплату труда в различных странах

Источник: IWF.

Расхождение между производительностью труда и расходами на оплату труда, с одной стороны, и народным доходом, с другой стороны, проистекает из различного количества работы. В Швеции, например, число отработанных часов на душу населения на 35 % выше, чем в Германии, а среднее вознаграждение работы за час, включая услуги, наоборот, ниже{21}. Это приводит в сумме к народному доходу на душу населения, на 20 % более высокому (табл. 2.5). Ещё в 1960 г. у 15 «старых» государств Европейского союза (ЕС-15) общее годовое рабочее время на каждого жителя было на 18 % выше американского уровня. К 1975 г. положение сравнялось. В настоящее время ЕС-15 достигает лишь 70–80 % от американского уровня{22}. Это лишь на треть можно объяснить более продолжительным отпуском и более короткой рабочей неделей, в остальных двух третях повинно, напротив, меньшее участие молодых работающих до 30 лет и пожилых, начиная с 50 лет. Этот эффект рабочего времени делает относительными и различия в размере народного дохода. То, что определённые услуги в Европе осуществляются внутри семьи, а в США востребованы на рынке, статистически хоть и повышает американский народный доход, однако для сопоставления благосостояния не годится. Таблица 2.5 показывает, что различия в общем рабочем времени на жителя объясняют большую часть различий в благосостоянии, измеренном в ВВП, скорректированном по покупательной способности{23}.

Лишь там, где больше работают, в большем количестве есть то, что подлежит распределению. В Германии подолгу учатся, пожилые выбывают с рынка труда раньше, это заметно понижает уровень немецкого благосостояния по сравнению со Швейцарией, США или Голландией. Сокращение рабочего времени в последние десятилетия сделало Германию беднее, чем она должна бы быть.

Таблица 2.5

Общая продолжительность рабочего времени в пересчёте на душу населения в различных странах

Источник: Eurostat; USA www.census.gov

Наряду с общеэкономическими рабочими часами развитие благосостояния определяет производительность труда. Бесспорно, что в Германии в будущем как население в целом, так и численность работающих будет сокращаться. Эту убыль можно было бы компенсировать, если бы соответственно выросла производительность труда.

Но в Германии прирост производительности труда падает уже много лет, при этом данный тренд подвержен конъюнктурным колебаниям. К сожалению, большинство исследований в области производительности труда учитывает слишком короткие периоды времени, поэтому трудно проследить влияние особых факторов и воздействие трендов. Тем более что нет и точных аргументов для будущих трендов производительности. Но если нет аргументов, то легко впасть в подмену и принимать желаемое за действительное. И создаётся впечатление, что в эту подмену слегка впал «Второй отчёт Федерального правительства о способности покрытия платежей»{24}. В «Отчёте» в первую очередь следовало бы учесть, как скажутся на государственных финансах воздействия будущего демографического развития.

Существенным результатом «Отчёта о способности покрытия платежей Федерального правительства за 2008 г.» является вывод о том, что влияние будущего сокращения населения на рост экономики может быть скомпенсировано увеличением роста экономики. Если численность работающих сокращается, то рост экономики может быть достигнут исключительно более высокой производительностью труда в час. Соответствующие анализы и расчёты провело не Федеральное правительство, а Ifo-институт{25}. Ifo-институт – а вместе с ним и «Отчёт о способности покрытия платежей Федерального правительства» – предполагает значение будущего годового роста производительности труда либо 1,4–1,6 % (в неблагоприятном варианте), либо 1,7–1,8 % (в благоприятном варианте).

Ifo-институт на основании собственных данных вывел допущения о предполагаемой производительности из «простой корректировки тренда» «соответствующих среднеарифметических значений с 1991 по 2004 г.{26} Этот опорный период времени решительно маловат для такой экстраполяции, заглядывающей на несколько десятилетий вперёд. При этом неучтёнными остаются как долгосрочное структурное падение тренда производительности, так и негативное развитие тенденции в самом опорном периоде.

Собственные расчёты по Statistisches Bundesamt: Volkswirtschaftliche Gesamtrechnungen 2009. Fachserie 18. Reihe 1.5: Inlandsproduktberechnung. Wiesbaden, 2010. Jahresdurchschnittliche Entwicklung in den Zeiträumen 1971 bis 1991 (WestDeutschland) und 1992 bis 2007 (Gesamtdeutschland), для будущих периодов – потенциальная линия тренда.

Рис. 2.1. Развитие производительности труда в Германии

В сенатском Управлении финансов земли Берлин долгосрочный тренд производительности в Германии был проанализирован тщательнее и привёл к такому результату: прирост производительности труда в час в долгосрочном тренде приближается асимптотически к годовому приросту, равному 1 % (см. рис. 2.1). Это допущение теоретически убедительно, поскольку два элемента, понижающие производительность в соответствии с тенденцией, в будущем усиливаются.

1. Структура потребления постепенно сдвигается из области товаров в сторону личных услуг. Это понижает прогресс производительности, ибо в сфере услуг меньше резервов для повышения производительности.

2. Постоянно растущий средний возраст занятого населения сдвигает центр тяжести работающих в возрастные группы, которые оказываются менее трудоспособными при инновативной деятельности или физически тяжёлом труде. Это тоже оказывает своё влияние, способствуя понижению производительности.

Цифры по производительности, принятые в «Отчёте о способности покрытия платежей», на мой взгляд, несостоятельны. Но «Отчёт» очень точно устанавливает неразрывные связи меньших изменений в допущениях для долгосрочного экономического, финансового и демографического прогноза:

● позитивный вариант «Т+» предполагает подъём коэффициента рождаемости от теперешних 1,4 до 1,6, годовое миграционное сальдо – 200 тыс. человек и незначительно возросшую производительность;

● осторожный вариант «Т-» предполагает пребывание на имеющемся коэффициенте рождаемости 1,4, годовое сальдо миграции 100 тыс. человек и несколько более низкую производительность.

Экстраполяции к развитию Германии не радуют, ибо они недвусмысленно показывают, что тренд к росту благосостояния переломился и будут набирать силу конфликты, которые возникают, с одной стороны, из-за увеличения числа людей пенсионного возраста, а с другой стороны, из-за сокращения численности занятого населения. Тем не менее пока мы исходим из ежегодного роста производительности на 1 %, а это означает, что ВВП, приходящийся на каждого работающего, может вырасти к 2050 г. на 58 %, а ВВП на душу населения – на 36 %. Правда, это не является чем-то само собой разумеющимся и вовсе не гарантировано. Даже если мы оставим без внимания неожиданности климатических изменений, мы не можем знать, как будут развиваться будущие условия торговли (Terms of Trade) и сколько будет стоить сырьё. Мы не знаем также, на каком месте в международном рейтинге будет находиться немецкая промышленность через 30 лет.

Германия значительно выигрывает за счёт квалификации и усердия своих трудовых ресурсов, своего предпринимательского духа, технологического преимущества своих продуктов и за счёт ведущего положения в науке и технике. Не будем уточнять, насколько мы здесь подъедаем остатки былой славы или впадаем в иллюзии, выдавая желаемое за действительное. Даже если мы молодцы, как и прежде, впредь будет куда труднее, ведь другие становятся лучше, а главное – многочисленнее. Эта проблема у нас общая со всем западным миром, однако такую страну, как Германия, – сравнительно небольшую, с убывающим по численности и стареющим населением – такое развитие событий затрагивает особенно чувствительно.

В конечном счёте наши сильные стороны в международной конкуренции основаны прежде всего на высоком уровне образования, плодотворности идей, сноровке, старательности и мотивации людей нашей страны. Ведь мы обязаны постоянно поставлять на рынок новые продукты и услуги, и они должны быть конкурентоспособными не только в аспекте расходов на зарплату, ибо производство зарплатоёмких продуктов мы уже в значительной степени передали в другие страны.

Народное хозяйство, функционирующее на основе разделения труда, – это комплексный механизм. Оно нуждается в предложении простых услуг и квалифицированной ручной работы, ему нужна солидная правовая система, упорядоченное управление и хорошие учителя в той же степени, что и математики, инженеры, учёные в области естественных наук и техники. Однако лишь последние образуют группу, которая, собственно, двигает технический прогресс, определяет направление и объём технических инноваций и форсирует развитие новых или улучшенных продуктов и методов.

Численность немецких выпускников высшей школы в так называемых МИНТ-специальностях (математика, информатика, наука, техника) выросла за период с 1993 по 2007 г. с 69 до 76 тыс.{28} Но в странах ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития) в 2006 г. МИНТ-образование получили 7,8 % выпускников; Германия и США со своими 5,8 и 5,5 % соответственно не достигли в этом даже среднеарифметического уровня, тогда как Швеция с 10,9 %, Япония с 9,5 % и Великобритания с 9,0 % заметно превзошли этот уровень{29}. Даже если процентная доля немецких МИНТ-выпускников в будущем увеличится, это не будет означать абсолютного прироста – вследствие демографического уменьшения числа будущих выпусков. На основе большого прироста МИНТ-выпускников на Дальнем Востоке доля немцев среди МИНТ-выпускников всего мира будет существенно уменьшаться, а тем самым будет сокращаться и доля Германии в инновациях.

Достигнуть превосходства в мировом масштабе поистине очень трудно. Британский журнал высшей школы Times Higher Education регулярно публикует рейтинги лучших высших учебных заведений мира. В первую тридцатку попадают 14 американских, 7 британских, а также один китайский университет. Лучший немецкий вуз – Технический университет Мюнхена – занимает 55-е место{30}. Рейтинги такого рода всегда сомнительны, тем не менее они дают индикацию относительного значения. В любом случае давно миновали «золотые» 1920-е гг., когда около половины научных публикаций по всему миру приходились на Германию. Сегодня мы бредём по мелководью немецких научных писаний, беспомощный английский язык которых наводит нас на грустные размышления – правда, они не очень выиграли бы в живости ума и литературном качестве, даже если бы сочинялись на родном языке.

Непрерывное сокращение количественного потенциала научно-технической интеллигенции будет продолжаться. То, что рождаемость в Германии между 1965 и 2009 гг. упала наполовину, а к 2050 г. сократится вдвое ещё раз, означает также, что в Германии сегодня рождается лишь половина талантливых умов поколения, рождённого в 1965 г., а ещё через два поколения их родится лишь четверть – только по демографическим причинам. Конечно, при этом уменьшается соответственно и число неталантливых, но ведь они не вносят никакого вклада в устранение «узких мест» в народнохозяйственном и общественном развитии. По существу, сама по себе величина численности населения вовсе не аргумент: в 1800 г. США имели население в 5,5 млн, в Англии жили 9 млн человек, в Германии 23 млн, во Франции 28 млн, а в Китае 400 млн. По числу жителей на квадратный километр Германия и в 2050 г. всё ещё будет населена в три раза плотнее, чем в 1800 г.

До 2050 г. численность населения в Германии упадёт на 10 %, численность работающих в целом – на 30 %, а численность работающих в возрасте 20–50 лет и того больше, а именно на 40 %. Численность людей пенсионного возраста, напротив, увеличится на 50 %. И если сейчас в Германии на одного пенсионера приходится двое работающих, то к 2050 г. ожидается соотношение один к одному.

Поэтому в будущем будут предъявляться совсем иные, нежели сегодня, требования к готовности нести материальные жертвы, а также к трудоспособности занятого населения. Эти более высокие запросы будут обращены к людям, которые в срезе станут заметно старше: сегодня лишь 25 % работающих имеют возраст 50 лет и старше, в 2050 г. их будет 35 %. Среди инженеров уже сейчас число работающих старше 50 лет больше, чем их коллег моложе 35 лет{31}. Это можно приветствовать разве что по одной причине: рынок труда помешан на предпочтении молодых, но у этого безумия нет будущего. В течение десятилетий было обычным делом – решать проблемы в этой области по возможности ранним выходом на пенсию. В 2006 г. около 40 % предприятий с работниками, выплачивающими социальную страховку, не имели ни одного сотрудника старше 49 лет{32}. Лишь 56 % мужчин в возрасте 55–65 лет в Германии ещё работают, среди женщин в возрасте 55–65 лет работающих всего 40 %{33}. Это не может так оставаться и должно измениться (как показано в экстраполяции в гл. 2).

Современное изучение старения показало, что важные качества, такие, как тщательность, надёжность, чувство ответственности, сохраняются до преклонных лет, в то время как другие качества, такие, как быстрота, возможности реакции и комбинационные способности, равно как и многие формы текучего, то есть врождённого, интеллекта, подлежат возрастной деструкции. Однако у здоровых людей она происходит медленнее, чем зачастую принято считать, и может быть замедлена ещё больше путём тренировки и требовательности к себе. Действительно значимой деструкция работоспособности становится, как правило, лишь после 70 лет{34}.

Тело, к сожалению, стареет быстрее, чем дух. Скелет и органы чувств человека филогенетически рассчитаны на его исконное существование в качестве охотника и собирателя. Поэтому многим, начиная с 45 лет, нужны очки, после 55 – новые тазобедренные суставы, а после 65 – слуховой аппарат. Тяжёлую физическую работу большинство людей после 50 лет больше не могут выполнять, но им уже поздно переучиваться и переходить на должность с управленческой или умственной деятельностью.

Зачастую люди, исполняющие преимущественно физическую работу, и вовсе не пригодны для умственной или управленческой деятельности и уж тем более не пригодны для переобучения в поздние годы жизни, поскольку они, как выражаются политики в области образования, «одарены скорее практически». Они составляют, по нормальному распределению Гаусса, около четверти населения. Для этой четверти – уже вследствие технизации сферы труда – рабочих мест стало меньше. В 1960 г. в Гамбургском порту на загрузке и разгрузке судов было занято 14 тыс. человек, сегодня их всего 2400. Но за тот же временной промежуток грузооборот порта вырос с 31 до 110 млн тонн{35}. Один вильчатый автопогрузчик заменяет около 100 портовых грузчиков. В современном многоярусном складе необходим скорее мозг, чем мускульная сила, и уж там точно не сможет работать выпускник неполной средней школы, у которого были трудности с простыми задачками на сложение.

В будущем на рынке труда будет всё меньше предложений для нижней четверти среза по одарённости и результативности, ибо и ремесленные профессии, в которых раньше можно было устроиться, теперь требуют большего, чем приносит с собой эта четверть. Тем самым недостаток молодой поросли в квалифицированных рабочих профессиях становится серьёзной проблемой: на верхнем конце всё больше одарённых вовлекается в обучение в вузах, средний слой среза по одарённости сужается в соответствии с демографическим развитием, а искать выход в нижней трети шкалы одарённости и эффективности представляется возможным лишь весьма ограниченно – из-за отсутствующих там предпосылок.

На верхних уровнях рынка труда функции обычно изменяются в соответствии с жизненным циклом. Дипломированный химик начинает, как правило, в отделе исследований, позднее руководит – в качестве техника – выпуском продукции и затем поднимается в общий менеджмент, например как шеф по персоналу или руководитель предприятия. Если он не справляется с такой карьерой, то обычно уходит на пенсию досрочно. ИТ-специалист стартует как системный администратор, затем принимает на себя руководство рабочей группой или проектом, затем руководит отделом обработки информации или уходит в продажи и занимает, в конце концов, кресло CFO (Chief Financial Officer), то есть финансового директора. Что-то подобное происходит и у физиков, математиков и инженеров всех специальностей. В молодые годы они идут туда, где возникает непосредственно инновация, позже оказываются в отделах, где управляют инновациями и доводят их до состояния рыночного продукта. Это соответствует биологической кривой на графике человеческого интеллекта: врождённый интеллект достигает своего максимума в относительно юные годы и затем непрерывно падает, а приобретённый с опытом кристаллизованный интеллект – в случае соответствующей нагрузки – держится на высоком уровне долго и может даже расти до преклонных лет.

Если посмотреть на список лауреатов Нобелевской премии по физике и химии, то можно обнаружить, что ею были отмечены в большинстве случаев в поздние годы жизни за открытия, сделанные в возрасте от 30 до 45 лет. Знаменитый британский математик Бертран Рассел признаётся в своих воспоминаниях, что он никогда не чувствовал себя на большей высоте умственных сил, чем в 28 лет при написании своего главного труда «Principia Mathematica»{36}. По этому поводу историк Голо Манн выразился так: «Оглядываясь назад, он (Рассел) говорит, что перешёл в философию, когда стал туповат для математики, а в историю и политику перешёл, когда стал туповат для философии. Поскольку сам я изначально был слишком туп для математики и очень скоро отупел для философии, то я ничего не могу сказать об основании математики Рассела и очень мало – о его философии»{37}.

Мы знаем, что численность 20 – 30-летних упадёт к 2050 г. более чем на 40 %. Тем самым мы знаем, что ceteris paribus (при прочих равных условиях) на 40 % понизится также и немецкий инновационный потенциал в ближайшие 30 лет. Часто приходится слышать, что демографической угрозе для инновационного потенциала можно противостоять повышенной квотой выпускников высшей школы. Но этот рецепт может быть действенным лишь в том случае, если среди тех, кто сегодня ещё не учится, но в будущем должен пойти учиться, в большом числе отыщутся высокоодарённые в естественных науках дети. Однако едва ли такое случится, ведь в сегодняшнем контингенте абитуриентов 95 % действительно высокоодарённых получают аттестат, а из лучших абитуриентов уже 100 % учатся в вузах. Все те экономисты, специалисты по организации производства, юристы, германисты, политологи, социологи и философы, которые выходят из стен наших университетов, весьма способствуют общему уровню образования, однако их вклад в научно-технический прогресс всё же равен нулю. Ну не бывает в культурологии и общественных науках систематического прогресса, точно так же, как не бывает его в поэзии или изобразительном искусстве. Творения Энди Уорхолла не лучше работ Брейгеля, они всего лишь другие, Джеймс Джойс писал не лучше, чем Гёте, а просто иначе, и Генри Мур лепил не лучше Шадова, только по-своему. Напротив, двигатели внутреннего сгорания сегодня другие, чем 100 лет назад, а главное – лучше со всех точек зрения. То же самое касается ламп накаливания и телефонов.

В то время как доступ к языку, культуре и искусству – разумеется, в различной степени – возможен для всех людей, обладающих хоть каким-то интеллектом, для математики и естественных наук это не так; их характер ставит условием определённое формальное мышление, в противном случае доступ, так сказать, виртуально закрыт. Это знает каждый школьник, хоть однажды не сумевший вывести у доски уравнение.

Многообразие в принципе желательно. Но связанные с этим трения не повышают работоспособность общества. Три страны, лучше всех выдержавшие различные PISA-тесты[8], – Корея, Япония и Финляндия – имеют очень однородное население и соответственно малый приток мигрантов. Четвёртая страна, прошедшая это испытание очень хорошо, Канада – классическая страна иммигрантов, которая проводит свою миграционную политику, применяя жёсткие ограничения: по уровню образования, квалификации и с учётом профессий, востребованных на рынке труда.

Соединённые Штаты, самая крупная из миграционных стран, традиционно проходят PISA-тесты на уровне ниже среднего. В последний раз их результаты в части математической компетенции оказались ещё ниже, чем у отсталого немецкого Бремена{38}. Вместе с тем США привлекают в свои университеты и исследовательские учреждения лучшие умы мира. В университете Беркли в Калифорнии, например, выпускники дальневосточного происхождения заметно отличаются от других этнических групп своими достижениями выше среднего{39}. Эта своеобразная дихотомия характерна для американского общества: нарастающее скудоумие низов и неоспоримое превосходство в науке и технике, представленное лучшими в мире специалистами, собранными в американских элитных учреждениях.

В Германию высокоодарённые индийцы и китайцы, к сожалению, не стремятся, поскольку здесь они теряют преимущество знания языка. Немецкий язык как язык науки уже давно не играет роли. Поэтому, как правило, в Германии обучаются лишь те китайцы, которые не дотянули по профилю до американских университетов. Решающим, однако, является нечто другое: немецкая миграционная политика последних десятилетий приманивает не отличников учёбы чужих народов, а преимущественно сельских жителей из скорее архаичных общин, где они стояли на нижних ступенях социальной – равно как и образовательной – лестницы.

Рассмотрим последние десятилетия.

● В 1960-е гг. было несколько иммиграционных волн в Германию, когда в страну приехали итальянцы, греки, испанцы и португальцы. Это давно уже в прошлом. Эти люди ассимилировались или вернулись назад в свои процветающие родные страны.

● Волна иммиграции из Восточной Европы улеглась. Восточноевропейские страны страдают между тем – с 30-летним запаздыванием – от столь же бедной рождаемости, что и Германия, и, кроме того, предлагают своим жителям всё более привлекательные экономические перспективы. Интеграция этих людей никогда не была проблемой, поскольку они очень легко усваивают язык и прилагают усилия к интеграции, если уж приехали в Германию для того, чтобы здесь жить.

● Выходцы с Дальнего Востока или из Индии, которые находят путь в Германию, очень хорошо прогрессируют в интеграции. Они экономически работоспособны, быстро преодолевают барьеры рынка труда, а их дети в школах причисляются к лучшим ученикам. Дети вьетнамских беженцев, принятых ещё ГДР, имеют в Берлине высокую долю абитуриентов и показывают лучшие успехи, чем немецкие школьники.

● Политические и экономические беженцы, прежде всего из стран Африки, напротив, плохо образованны и не всегда легко интегрируемы. Они выстраиваются в очередь на нижнем ярусе рынка труда, где у нас уже сейчас безработица, или идут в теневую экономику.

● Приезжие из бывшей Югославии, Турции и арабских стран образуют ядро интеграционных проблем. Нет никаких видимых причин, почему это должно даваться им труднее, чем другим иммигрантам. Их трудности в школьной системе, на рынке труда и в обществе в целом проистекают из самих групп, а не из окружающего общества.

● Наибольшую группу приезжих представляют репатрианты из республик бывшего СССР. Успехи в образовании и данные рынка труда показывают, что их интеграция успешно проходит уже во втором поколении.

Объективная дискриминация для всех иммигрантов возникает из-за слабого знания языка, недостаточного освоения обычаев принимающей страны и инородной внешности. Преодолеть первые два препятствия иммигрантам вменяется в обязанность самостоятельно, причём принимающая страна должна оказать помощь в мобилизации их собственных средств. Внешность тоже не является непреодолимым препятствием. Индийцы и вьетнамцы выглядят в Германии не менее чужеродно, чем турки и арабы, однако же при этом добиваются в нашем обществе большего успеха. Поэтому причины трудностей в школе, на рынке труда и в обществе в целом следует искать внутри самих групп; они вполне могут быть связаны и с их собственным поведением.

Всё вместе взятое население Германии из-за миграции стало многообразнее. Более высокий коэффициент рождаемости у всех групп мигрантов ведёт даже к значительному сдвигу населения по возрастному признаку: у нынешних 65-летних около 10 % имеют миграционную историю, у 40-летних таковых 17 %, а среди молодых матерей – уже 40 %{40}. В населении в целом доля тех, кто имеет миграционную историю, составляет 17 %, но среди детей моложе 15 лет – уже 30 % (табл. 3.1).

Возрастная пирамида населения Германии (см. рис. 3.1) позволяет отчётливо видеть, что миграция существенно смягчила влияние снижения рождаемости: доля детей, родившихся от местного населения, с середины 1960-х гг. упала на 65 %, но благодаря мигрантам общее число родившихся в Германии сократилось «всего лишь» наполовину. Если коэффициент рождаемости мигрантов останется выше среднего немецкого, то и без дальнейшей иммиграции «разбавление» коренного населения продолжится. Это само по себе неплохо. Но если из-за этого ухудшится срез образования и квалификации, на немецком будущем это скажется весьма отрицательно{41}.

Таблица 3.1

Этническое происхождение граждан Германии с миграционной историей, по данным за 2005 г.

Ср.: Berlin-Institut für Bevölkerungsentwicklung (Hrsg.). Ungenutzte Potenziale. Zur Lage der Integration in Deutschland. Berlin, 2009. S. 26f., и собственные расчёты.

Должны ли мы беспокоиться на этот счёт?

Репатрианты из республик бывшего СССР не дают для этого повода. Потомство, рождённое от них в Германии, сегодня посещает старшие классы гимназий активнее, чем дети коренного населения, и безработица среди молодёжи в этой группе ниже среднего уровня. Приезжие из ЕС-25 также не сулят никаких проблем. Их рождённые в Германии дети в гораздо большей доле получают аттестаты зрелости, чем коренные.

У мигрантов с Дальнего Востока доля их аттестатов во втором поколении доходит до 63 %, у коренных – всего лишь 38 %. Эти мигранты, очевидно, обогатят собой будущий немецкий научный потенциал. У мигрантов с Ближнего Востока аттестат зрелости получают 55 % второго поколения, правда, 22 % не заканчивают школу и не проходят ремесленное обучение. В этой группе, таким образом, существует заметный диспаритет, что предположительно объясняется большим различием между странами их происхождения (причём выходцы из Ирана справляются с экзаменами явно лучше, чем выходцы из Йемена). Но статистического материала недостаточно, чтобы это подтвердить.

Среди иммигрантов из Южной Европы показатели образования для стран происхождения, Испания и Греция, лучше, чем у коренных, а у итальянцев или португальцев – хуже. В случае Италии это может быть связано с тем, что первоначальные гастарбайтеры приехали главным образом из Южной Италии.

Мигранты из бывшей Югославии имеют и во втором поколении явные проблемы с интеграцией в области образования: 14 % остаются без законченного школьного или профессионального образования, а доля тех, кто сдаёт выпускные экзамены или заканчивает вуз, составляет лишь половину такой доли среди немцев. Правда, эта группа весьма разнородна. Она составлена из ранних гастарбайтеров и их потомства, с одной стороны, и из политических беженцев, например, из Косова, с другой стороны.

Ср.: Berlin-Institut für Bevölkerungsentwicklung (Hrsg.). Ungenutzte Potenziale. Zur Lage der Integration in Deutschland. Berlin, 2009. S. 78.

Рис. 3.1. Численность граждан с миграционной историей и коренного населения по состоянию на 2005 г. (по возрастным группам, тыс. чел.)

Не имеют законченного школьного образования 25 % мигрантов, происходящих из стран Африки. Только 20 % школьников африканского происхождения посещают гимназические старшие классы. И что-то не видно, чтобы их интеграция улучшалась во втором поколении, частично она даже ухудшается. Правда, есть в этой группе 35 % бикультурных браков (в большинстве случаев это африканские мужчины и немецкие женщины), там интеграционные показатели несколько лучше.

Население турецкого происхождения составляет среди выпускников немецкой системы среднего образования самую высокую долю неокончивших школу (30 %) и самую низкую долю тех, кто получает право поступления в вузы (14 %). Ко всему прочему, эта группа проявляет минимальный прогресс в поколениях, родившихся уже здесь.

Образовательные успехи различных групп существенно определяют их успехи на рынке труда, а последние, в свою очередь, являются решающими для того, будет ли человек сам покрывать расходы на своё содержание или будет ждать социальной помощи государства. За счёт трансфертных социальных выплат в Германии живут:

● 8 % коренного населения;

● 9 % мигрантов из ЕС-24;

● 10 % мигрантов из Южной Европы;

● 12 % выходцев из бывшего СССР;

● 13 % мигрантов с Дальнего Востока;

● 16 % мигрантов турецкого происхождения;

● 18 % мигрантов из бывшей Югославии;

● 24 % мигрантов из африканских стран.

Кто живёт за счёт государственных трансфертных выплат, тот не платит налоги и пошлины, но претендует, как все остальные граждане, на государственные льготы во всём, начиная от школы и жилья и кончая медицинским обслуживанием. Исходя из этого предпринимаются различные попытки рассчитать плюсы и минусы, затраты и пользу иммиграции в Германию{42}. Сколько при этом ни переигрывай заново и ни подвергай критике прошлые решения, всё это в любом случае имеет лишь теоретический интерес. В конечном счёте вопрос чисто познавательно и логически вряд ли имеет ответ. Следовало бы, исходя из 1960 г., написать альтернативную историю экономики и общества Германии, поскольку без отдушины иммиграции основополагающее развитие в немецкой политике протекало бы иначе, а именно:

● экспортно-ориентированную модель немецкой экономики по причинам нехватки рабочей силы нельзя было бы себе позволить, и перебазировать производство за границу начали бы гораздо раньше; возникла бы настоятельная необходимость повысить коэффициент немецкой рождаемости, проводя соответствующую политику семьи и населения;

● никогда бы дело не дошло до недоразумения с ранним выходом на пенсию;

● вырос бы вес услуг и образования.

Каждое из этих решений повлекло бы за собой последствия приспособления к новым условиям как в стране, так и за рубежом. Германия и Европа были бы не такими, как сейчас. Если всё это по отдельности додумать до конца, можно соскользнуть в социально-утопический вариант истории, не говоря уже о том, что такая политика могла быть проведена только при отсутствии в Конституции «параграфа о предоставлении политического убежища» и при отсутствии других правил свободы получения гражданских прав в ЕС.

Итак, лучше проанализируем действительное состояние дел: три группы мигрантов с наибольшим дефицитом образования и самыми высокими социальными затратами – именно те, которые размножаются активнее всех. Люди с миграционным фоном Югославии, Турции, Ближнего и Среднего Востока, а также стран Африки составляют 6 % населения Германии, но на них приходится добрых 11 % всех детей моложе 15 лет и отчётливо более высокая доля рождаемости. Итак, группы с самой высокой динамикой населения имеют самое низкое образование и показывают самый низкий рост образования в поколении родившихся уже здесь. При этом они представляют собой демографическую проблему, а вовсе не её решение. А именно: приходится опасаться того, что они поспособствуют росту выше среднего уровня того необразованного и зависимого от социальных выплат низшего слоя, который омрачает перспективы развития Германии.

В настоящий момент немецкое народное хозяйство и общество не производят такого впечатления, будто сил у них немерено. С высоких трибун постоянно говорится, что обеспечить Германии высокий стандарт жизни и преодолеть последствия глобализации и демографических изменений могут только мировые достижения в науке и технике. В частности, консорциум «Индикаторы образования и технологическая мощь» пишет в своей недавней публикации:

Если проводить сравнение по разным странам, «человеческий капитал» измеряется по квоте выпускников сопоставимых образовательных ступеней. Красноречивы они только в том случае, если сопоставимы и сами выпускники. Уровень традиционных немецких абитуриентов хотя и снизился в последние десятилетия, всё же, пожалуй, находится недалеко от уровня выпускников американского колледжа, отчего и бессмысленно сравнивать немецких абитуриентов с контингентом американской средней школы. Тем не менее данные международного сравнения дают материал для размышления.

По сравнению с другими странами Германия имеет очень низкую – с большим отставанием – квоту выпускников высшей школы и прежде всего очень низкую квоту МИНТ-выпускников. Конечно же, цифры, приведённые в табл. 3.2, выставляют Германию в неблагоприятном свете, ибо немецкие экзамены на аттестат зрелости имеют обычно более высокое качество, чем многие зарубежные требования для поступления в вуз. К тому же есть многочисленные учреждения, которые в других странах работают как вузы, но у нас таким статусом не обладают, такие, как специализированные профессиональные вузы и управленческие вузы. Для определённых циклов обучения в Германии вообще не предусмотрено высшее образование, поскольку это ученические профессии (больничные санитары/санитарки, воспитатели/воспитательницы), и вообще

во многих других странах нет такого широкого многообразия профессионального обучения. Тем не менее низкая немецкая квота выпускников МИНТ-вузов, которая только и может обеспечить высокий стандарт в научно-техническом прогрессе, внушает опасения и не уживается с распространённым у нас представлением, будто Германии навеки суждено оставаться страной хай-тека.

Таблица 3.2

Квота высшего образования по состоянию на 2006 г.

* Включая выпускников средних учебных заведений, имеющих право на поступление в вузы.

Источник: Leszczensky M. Bildung und Qualifikation als Grund-lage der technologischen Leistungsfähigkeit Deutschlands (Studien zum deutschen Innovationssystem Nr. 8-2009). Berlin, 2009. S. 46, 102.

Низкая немецкая квота МИНТ-выпускников не связана с нехваткой мест в вузах. Как раз по МИНТ-специальностям немецкие вузы располагают свободными местами. Так, в 2006 г. были следующие квоты загрузки вузов{44}:

Несомненно, чем больше формальных требований выставляет предмет, тем меньше интерес к его изучению. Совершенно очевидна нехватка не мест в лабораториях и аудиториях, а умов, пригодных для обучения и достаточно подготовленных в школе. Одновременно с этим в МИНТ-специальностях наблюдаются экстремально высокие квоты отсева и прерывания учёбы{45}, как показывают данные за 2006 г.:

Итак, в Германии имеется двойная проблема: слишком мало поступающих выбирают МИНТ-специальности, а среди тех, кто всё-таки выбирает их, слишком мало тех, кто успешно завершает учёбу. Михаэль Лещинский и его соавторы, посвятившие себя изучению этой двойной проблемы, не верят, что ситуацию можно улучшить:

«По существу, для МИНТ-дисциплин предназначены лишь немногие из выпускников общеобразовательных школ. Нет никаких практических намёков на дополнительные импульсы спроса на изучение этих специальностей, такими импульсами могло бы стать соответствующее перераспределение школьных направлений и специализаций.

Прорывного расширения образовательных процессов, которое с высокой вероятностью привело бы к выбору инженерно-научных предметов изучения, не заметно и в профессиональных школах. Хотя общее число поступающих с технической подготовкой вновь растёт, однако по сравнению с гуманитарными специальностями прирост получается ниже среднего»{46}.

Конечно, такое положение нельзя считать удовлетворительным, но об этом речь пойдёт далее, в главе 6.

В 2006–2007 гг. 68 % соответствующей возрастной группы населения завершили профессиональное образование, из них 23 % – в основных профессиях наукоёмких отраслей. Эта доля несколько выше, чем доля уже работающих в научных профессиях (около 7 из 37 млн занятых, то есть 19 %){47}. Неквалифицированными, то есть не имеющими профессионального образования в 2007 г., были 15,2 % молодых людей в возрасте от 20 до 29 лет. Риск не получить никакого образования, естественно, самый высокий на нижнем конце вертикальной шкалы (табл. 3.3){48}. Даже окончание неполной средней школы таит серьёзный риск остаться без профессионально-технического обучения, а совершеннолетней молодёжи, не окончившей её, неизбежно грозит существование в качестве неквалифицированной рабочей силы. Такое развитие вызывает особую тревогу, поскольку с конца 1980-х гг. квоты безработных среди людей с низкой квалификацией сильно растут. В 2005 г. эти квоты составляли около 26 % и были почти в три раза выше, чем у людей, имеющих законченное профессиональное образование{49}. Уже сейчас можно предвидеть, что эти молодые люди в будущем образуют прочное ядро населения, зависимого от социальных выплат.

Подытожим: в высшем образовании Германия – по крайней мере в МИНТ-специальностях – потеряла своё преимущество как страна новаторской инженерной мысли. В профессионально-техническом образовании она его пока ещё, кажется, имеет. По качеству своего профессионально-технического образования Германия заслуживает высокую оценку во всём мире и считает его своей особенно сильной стороной. Может быть, хотя бы здесь компенсируются утраченные в высшем образовании преимущества человеческого капитала. Правда, недавний анализ производительности труда наводит на подозрения, что производительность труда в Германии – с поправкой на сектор – развивается менее неблагоприятно, чем в сопоставимых промышленно развитых странах.

Таблица 3.3

Уровень среднего образования граждан в возрасте 20–29 лет (по состоянию на 2009 г.)

Ср.: Bundesinstitut für Berufsbildung: Datenreport zum Berufsbildungsbericht 2009. Bonn, 2009. S. 216.

Если разложить секторальный рост производительности труда на факторы человеческого капитала, основных средств и прочую производительность, то окажется, что с середины 1990-х гг. Германия плохо показала себя в подъёме производительности человеческого капитала и прочей производительности{50}. Причины этого могут лежать в качестве человеческого капитала, но не обязательно. В любом случае это не радующий показатель.

То и дело раздаются жалобы на качество соискателей на места учеников, но трудно выделить, какой вес приходится на них. Опросы на предмет выявления уровня образования соискателей проводились Германской промышленно-торговой палатой и дают некоторые разъяснения на этот счёт (табл. 3.4){51}. Хотя с 2006 г. немного уменьшилось количество жалоб на неумение выражать свои мысли, однако элементарное умение считать, манеры поведения и способность выдерживать нагрузки оставляют желать лучшего.

Таблица 3.4

Пробелы в образовании соискателей на ученические места в 2009 г. (доля соискателей, %)

За проведение специальной оценки, воспроизведённой здесь выборочно, я благодарю Тило Паля из Германской промышленно-торговой палаты (DIHK), Берлин. См. также: DIHK: Ausbildung 2009, Ergebnisse einer Online-Unternehmensbefragung, erschienen im März, 2009.

Таблица 3.5

Средняя доля правильных ответов в тестах при найме соискателей на ученические места (%)

Ср.: BASF AG (Hrsg.). Langzeitstudie über Rechtschreib– und elementare Rechnenkenntnisse bei Ausbildungs platzbewerbern. Ludwigshafen, 2008.

Компания BASF AG[9] с 1975 г. исследует грамотность и элементарные навыки счёта у своих соискателей на ученические места и все эти годы применяет одни и те же тесты{52}. При этом выявилось постоянное и с течением времени нарастающее снижение результатов (табл. 3.5). К тестовому испытанию привлекались лишь те соискатели, которые все свои школьные годы провели в немецкой школе. Этому даётся такое объяснение:

«В отношении навыков счёта использование карманных калькуляторов хотя и является делом практичным, однако из-за недостатка применения забываются общеобязательные правила. Точно так же, судя по всему, обстоят дела с возможностью перехода от элементарного счёта небольших целых чисел к конкретному применению в повседневности.

Немецкий язык считается одним из самых трудных, поэтому с учебно-психологической точки зрения мультимодальный (охватывающий как можно больше смыслов и характеристик) метод приобретения знаний обещает наибольший успех. Фактически же как разговорная активность (преимущественно из-за позиции, связанной исключительно с потреблением), так и читательская активность (из-за аудиовизуальных мультимедийных технических средств) пребывают в полном запустении. К тому же, кажется, тщательность и педантичность, столь необходимые при формировании текстов, в наше время вторичны. Достаточно проанализировать с этой точки зрения ежедневные газеты»{53}.

Всё это говорит за то, чтобы считать результаты этого долговременного исследования репрезентативными для всей Германии, ибо они подтверждают опыт многочисленных старых учителей.

Итак, Германия потеряла своё опережение в МИНТ-специальностях, и немецкие школы готовят не настолько много абитуриентов, пригодных для этих специальностей, чтобы снова можно было достигнуть стандарта лучших государств ОЭСР. Кроме того, школьная успеваемость учеников неполной средней и реальной школ демонстрирует большие изъяны, и в последние 35 лет она непрерывно снижается. Так что не может быть и речи о работоспособной системе образования, ибо ей следовало бы достигнуть того, чтобы доля учеников/выпускников:

● с высокой компетенцией была как можно выше, поскольку лишь они продвигают научно-технический прогресс;

● с низкими или вовсе отсутствующими знаниями была как можно ниже, потому что для них остаётся всё меньше рабочих мест.

На этом фоне весьма показательны некоторые результаты РКА-тестов за 2006 г. На рис. 3.2 изображен примерный уровень математической компетенции школьников в отдельных землях Федерации. Аналогичная картина наблюдается и в компетенции по чтению, и по естественно-научным дисциплинам. Результаты сгруппированы в шесть ступеней компетенции. На I ступени компетенции – самой нижней – школьники могут «применить рутинный способ в доступных ситуациях», но, например, «не могут применить элементарные алгоритмы, формулы, приёмы и правила». Это была бы уже II ступень компетенции. На высшей, VI ступени компетенции школьники могут «концептуализировать информацию, которую они получают из моделирования сложных проблемных ситуаций, обобщить и применить её в новой ситуации»{54}.

Источник: Frey A. Mathematische Kompetenz im Ländervergleich // Prenzel M. (Hrsg.): PISA 2006 in Deutschland. Die Kompetenzen der Jugendlichen im Ländervergleich. Münster, 2008. S. 139.

Рис. 3.2. Математическая компетенция (в сравнении по землям Германии)

От подростков I ступени компетенции и ниже можно ожидать, что они «из-за их низкой математической подготовки, вероятно, будут иметь проблемы в дальнейшем обучении и профессиональной жизни». Поскольку рабочие места низкоквалифицированных перемещаются в страны с существенно более низкими расходами по зарплате, ОЭСР прогнозирует при более высокой доле работников низкой квалификации растущее бремя социальных расходов и большее неравенство{55}. Так что в высшей степени тревожно то, что 20 % подростков в Германии находятся ниже II ступени компетенции, а 7 % не достигают даже I ступени компетенции. Это не намного лучше среднего показателя ОЭСР в 21 %, но намного ниже уровня стран, показавших лучшие результаты в PISA-тестах{56}. Лишь 4,5 % подростков достигают VI ступени компетенции, хотя это лучше среднего значения ОЭСР в 3,3 %, но далеко отстаёт от значений передовых стран PISA.

Срезы результатов по немецким федеральным землям значительно отличаются. Самую высокую долю лучших результатов имеет Баден-Вюртемберг – 5,8 %, самую большую долю I ступени компетенции и ниже имеет Бремен – 29 %. Нельзя не заметить, что земли, в которых зарегистрирована самая низкая доля плохих результатов, оказываются более успешными в максимальных достижениях. Так, пять лучших земель имеют среднюю долю 16 % в плохих результатах, а в верхних достижениях их доля – 4,6 %. У пяти земель с худшими результатами эти цифры соответственно 26 и 3,7 %. Далее можно увидеть, что различия явно никак не связаны с различиями школьной системы: Бавария, которая издавна показывает высокую долю выпускников неполных средних школ и низкую долю абитуриентов, кажется, стимулирует как самых слабых по результатам, так и самых сильных намного эффективнее, чем три отстающие земли – Берлин, Гамбург и Бремен, которые традиционно имеют низкую долю выпускников неполных средних школ и высокую долю абитуриентов.

Лучшие в тестах немецкие земли достигают результатов международной высшей лиги и находятся на уровне Японии, Новой Зеландии и Дании, правда, не дотягивают до лучших достижений Финляндии и Кореи. Самая отстающая в тестах немецкая земля находится на уровне Испании и США.

Будучи сенатором по вопросам финансов в берлинском Сенате, я интенсивно занимался результатами PISA-тестов. Берлин на тестах 2003 и 2006 гг. катастрофически срезался, после чего немедленно были выдвинуты политические требования увеличить финансирование образования и количество преподавателей в школах. После подведения итогов Конференции министров культов федеральных земель я смог доказать, что в Берлине на одного учителя приходится существенно меньше учеников, чем в немецких землях с наилучшими показателями PISA-тестов. С этими результатами я вступил в политическую борьбу.

Хотя соотношение учеников и учителей в Берлине было на 15 % благоприятнее, чем в среднем по ФРГ, Берлин наряду с Бременом получил худшие результаты PISA. В многочисленных публичных выступлениях на эту тему я приводил эти результаты (см. табл. 3.6) как PowerPoint-фон[10], доказывая, что школьная успеваемость тем хуже, чем больше учителей напускают на учащихся. Это, конечно, была нелепость, однако она привлекла необходимое внимание к теме и была частью моего в итоге успешного отражения всех атак с попытками ещё больше увеличить берлинское преимущество в обеспечении учительских мест. Кроме того, я мог подтвердить, что Берлин и при существующих затратах на школьника уже возглавляет список по ФРГ{57}. Это доказывало, что не различия в материальных вложениях в систему образования виноваты в различиях между немецкими федеральными землями по результатам тестов.

Распределение результатов тестов по немецким федеральным землям подтверждается и опубликованным в июне 2010 г. исследованием «Языковые компетенции в сравнении по землям». В компетенции по чтению, приведённой здесь для примера, три города-государства занимают последние места. Но ещё важнее распределение успеваемости по классам: на верхнем конце вертикальной шкалы девятиклассники из Баварии и Берлина демонстрируют одинаковую успеваемость, но на нижнем конце слабые ученики из Берлина гораздо хуже слабых учеников из Баварии{58}.

Таблица 3.6

Сопоставление результатов PISA со школьной действительностью

Источник: PISA-Konsortium Deutschland (Hrsg.): PISA 2003. Derzweite Vergleich der Länder in Deutschland – Was wissen und können Jugendliche? Münster, 2005. Schüler, Klassen, Lehrer und Absolventen der Schulen 1994–2003, Statistische Veröffentlichungen der Kultusministerkonferenz. Nr. 175. Bonn, 2005.

Это особое зияющее расхождение наблюдается, впрочем, и в том случае, если рассматривать школьников только немецкого происхождения{59}. Среди школьников в Берлине, которые не пойдут учиться в гимназию, на чтении 62 % остаются на двух нижних ступенях компетенции, по английскому чтению – 86 %{60}. Исследования ОЭСР, впрочем, также подтверждают, что низкие результаты немецких школьников в тестах, противоречащие сложившемуся образу немцев как таковых, нельзя объяснить недостаточным финансированием школьного образования. В Германии ежегодные расходы в расчёте на одного школьника в точности соответствуют средней величине расходов по ОЭСР, а именно: в старших классах чуть меньше, в 7–9 классах народной школы немного выше среднего. В области высшего образования Германия тратит на студента несколько больше средней суммы по ОЭСР (правда, заметно меньше, чем Канада, США и Швейцария){61}.

В целом PISA-исследование за 2006 г. не позволяет усмотреть ощутимую причинную связь между расходами на образование школьника до PISA-теста, с одной стороны, и результатами теста, с другой стороны{62}. Также и выдвинутое моими коллегами – сенаторами по делам образования (сначала Клаусом Бёгером, затем Юргеном Цёльнером) – утверждение, что высокая берлинская доля миграции составляет особую берлинскую проблему, не попадает в цель, ибо доля мигрантов в Баден-Вюртемберге выше, чем в Берлине, а в Баварии почти совпадает с берлинской. Различия можно объяснить лишь качеством преподавания и/или качеством контингента школьников, но не различием в расходах на образование или различием в доле мигрантов среди учеников.

Через все эти споры и дискуссии мой интерес к проблеме вышел далеко за пределы финансов. В конце концов, парадоксально, что некоторые страны, испытывающие недостаток ресурсов, приходят к заметно лучшим результатам в образовании, чем те, которые обустроены лучше. При сравнении по федеральным землям бросается в глаза, что в южногерманских землях тесты прошли лучше, чем в северогерманских, а три города-государства сообща образуют арьергард. Координатор PISA Манфред Пренцель отверг утверждения берлинцев (а в Гамбурге и Бремене утверждали то же самое), что социальный фон или доля миграции являются главной причиной плохих результатов. На его взгляд, решающими факторами являются различия в качестве преподавания и в ожидаемой успеваемости{63}. Так это или нет, мы рассмотрим подробнее в гл. 6.

Если положить в основу сравнения другие индикаторы, такие, как членство в спортклубе, посещение музыкальной школы, использование технических средств обучения и т. п., то социологические исследования позволяют и по этим показателям заметить разницу между Южной и Северной Германией, и эта разница проходит в унисон с различиями в PISA{64}. Похожий уклон обнаруживается и внутри Берлина между округами и микрорайонами, то есть вполне может быть, что наблюдаемые в городах-государствах условия действительны и для других больших немецких городов, и те показали бы такие же плохие результаты PISA, если бы можно было оценить их по отдельности.

Тем самым мы вышли бы на след социологического развития, которое в ходе продолжающейся урбанизации и растущего веса агломераций[11] не сулят ничего хорошего для успеваемости и способностей учащихся в Германии. С этим совпадают и материалы бундесвера, полученные в ходе освидетельствования призывников. Измеренный там «коэффициент интеллекта» показывает существенно лучшие результаты южногерманских земель{65}, то есть, возможно, существуют региональные системные различия в способностях к обучению внутри одной популяции, против которых бессильны даже дополнительные затраты.

Результаты бундесвера указывают на влияние миграции. Может быть, развивающиеся регионы привлекают мобильных, хорошо образованных и интеллектуальных людей, причём молодые женщины оказываются особенно мобильными. Это означает далее, что оснащённость других регионов человеческим капиталом ухудшается. Может быть также, что некоторые регионы развиваются потому, что население там более квалифицированное. По крайней мере, результаты освидетельствования призывников бундесвера показывают, что разница между Югом и Севером, измеренная по IQ, очень стабильна и в ослабленной форме действительна также для территории бывшей ГДР. Такие надрегиональные процессы селекции могут способствовать формированию и укреплению «необразованной среды» и тем самым стабильных низов.

В земле Берлин регулярно публикуется «Атлас социальной структуры»{66}, который по различным критериям дифференцирует социальные данные по округам и районам города и в целом выявляет высокую корреляцию между уровнем образования, социальным поведением, ожидаемой продолжительностью жизни и пр., равно как и анализирует их по отдельности. Особенно показательно в этой связи «Основное обобщение данных о приёме в школу», в частности за 2007 г.{67} Эти данные показывают ясную и убедительную связь между индикаторами социального поведения, такими, как избыток веса, уход за зубами, телевизионные привычки, развитие речи, дефицит подвижности, с одной стороны, и принадлежностью к определённому социальному слою, с другой стороны. Эта связь просматривается во всех округах и районах Берлина. При этом важен тот факт, что измеренные индикаторы социального поведения в целом не зависят от дохода (табл. 3.7).

Данные о приёме в школу показывают, что недостатки сильно коррелируют с принадлежностью к определённому социальному слою (табл. 3.8). Для берлинского учёта дети причисляются к одной из трёх групп – нижнему, среднему или верхнему социальному слою – по уровню образования и по роду деятельности родителей.

Таблица 3.7

Индикаторы социального поведения (по данным приёма в школы за 2007 г. в двух районах г. Берлина, %)

Таблица 3.8

Индикаторы социального поведения и принадлежность к определённому слою (по данным приёма в школы г. Берлина за 2007 г., %)

В Берлине 33 % младших школьников имеют ненемецкое происхождение. Это приблизительно соответствует западногерманскому положению дел. Правда, распределяется эта треть очень по-разному. В районе Центра младшие школьники немецкого происхождения составляют всего 34 %, в Нойкёльне – 48 %, в Панкове – 90 %. Поскольку берлинские мигранты принадлежат преимущественно к нижнему слою, нет ничего удивительного в том, что младшие школьники из этих групп проявляют дефициты, типичные для нижнего слоя (см. табл. 3.9).

Очевидно, что ни один из приведённых недостатков не зависит каким-либо образом от материального положения. Поскольку была охвачена основная масса поступивших в школу в земле Берлин, собранные данные могут быть, пожалуй, перенесены на сопоставимые социальные слои по всей Германии.

Таблица 3.9

Индикаторы социального поведения и происхождения (по данным приёма в школы г. Берлина за 2007 г., %)

Источник: Meinlschmidt C. (Hrsg.). Grundauswertung der Einschulungsdaten in Berlin 2007. Berlin, 2009. Данные собраны по материалам указанной выше публикации.

Не забегая вперед дискуссии о бедности, которой будет посвящена глава 4, я хотел бы в этом месте заострить внимание на том, что наблюдаемые поведенческие дефициты нижнего слоя хотя и находятся в тесной связи с материальным статусом этого слоя, но причинно не могут объясняться им. Даже семья, которая долгое время живёт на пособие по безработице II, в состоянии проследить за тем, чтобы дети регулярно чистили зубы и не смотрели телевизор бесконтрольно, чтобы пища готовилась регулярно и питание было здоровым и сбалансированным, чтобы дети играли в парке или на детской площадке и достаточно двигались. Книги можно брать в библиотеке и регулярно читать детям вслух. Итак, нет никаких материальных причин, которые мешали бы получателям пособия по безработице достичь показателей верхнего социального слоя по исследуемым признакам.

Во все времена существовало расслоение общества. Но уровень развития современного промышленного общества и ликвидация наследственных классовых привилегий, растущее число рабочих мест, обязательное школьное образование и облегчившийся доступ в учреждения высшего образования принесли с собой большие возможности для карьерного продвижения и смешение некогда стабильной принадлежности к слоям и классам. В то время как толковые шли в гору, покидая нижний слой или низы среднего слоя, «вниз» опускались и опускаются в ориентированном на труд производительном обществе прежде всего те, кто был менее смышлён, менее стабилен или попросту немного туповат и ленив.

То, как это действует даже в пределах отдельного квартала города, подробно описал социолог Франц Вальтер{68}. Особенно драматичным это развитие было для классической рабочей партии СДПГ[12]. Описанное интеллектуальное разжижение нижнего слоя сказывается на рабочей партии СДПГ в соответствии с тенденцией, поскольку потенциал мобилизованности падает и неформальные лидеры становятся редкостью. Это отражается в плохих результатах выборов. О пакете реформ шрёдеровского правительства, который в 2004–2005 гг. под ключевым словом «Agenda 2010», или «Hartz IV», привёл во взвинченное состояние всю Германию, можно думать всё, что угодно. Решающим было, как пишет Вальтер, то, что во многих частях нижнего слоя девиз «Требовательная поддержка» был воспринят не как шанс, а как угроза и посягательство на заработанное имущество.

Сам по себе пакет реформ был правильным, но с ним СДПГ ускорила процесс отчуждения этой части их постоянных избирателей. Теперь они, если вообще идут на выборы, голосуют за Левую партию. Достигшая более высокого положения часть прежнего электората и их потомство выбирают теперь Зелёных[13]. Те, кто причисляет себя к прогрессивным, кто хочет сделать мир лучше, но проблему собственной карьеры уже решил, тем партия социал-демократов явно ничего больше не может предложить. Положения их программы мечутся где-то между Левой партией и социальными ответвлениями ХДС[14], и доля тех, кто считает СДПГ ещё необходимой, драматически падает.

При этом в крупных блоках партийного ландшафта изменений не так уж много: СДПГ, Левая партия и Зелёные имели по опросам на конец июля 2009 г. 47 % избирателей. Общая доля избирателей ХДС и Радикально-демократической партии составила 50 %. Это соответствует слегка преобладающему гражданскому большинству в Германии со времени основания ФРГ, и это вновь и вновь давало СДПГ шанс править на федеральном уровне. Но с Левой партией, которая прежде всего представляет несокрушимых идеологов и неудачников, вечно оттеснённых на обочину жизни, немыслимо обсуждать структурное политическое предложение – в особенности такое, в котором содержится рецепт борьбы против закрепления нижнего слоя, избегающего работы и всё в большей степени исключающего себя из экономического круговорота.

Ментальный срез нижнего слоя, социологически выведенный Францем Вальтером, совпадает с актуальными результатами опросов: в отчётах Института демоскопии Алленсбах 33 % населения причисляют себя к верхнему слою и верхней прослойке среднего слоя, 55 % – к среднему слою и 8 % – к нижнему слою{69}. Из тех, кто принадлежит к нижнему слою, лишь 18 % верят, что карьера в Германии возможна независимо от социального слоя, в среднем слое в это верят 43 %, в верхнем – 46 %{70}. Вместе с тем 43 % нижнего слоя придерживаются мнения, что ответственность за граждан должно нести в основном государство, а 57 % заявили, что они мало задумываются о том, как развивается общество и как оно должно развиваться, тогда как в среднем слое таких 23 %, а в верхнем слое – 38 %{71}. Представители всех слоёв населения – от 95 до 99 % – считают, что шансы на успех и на будущее сильно или очень сильно зависят от уровня образования. Но лишь 33 % представителей нижнего слоя считают важным, чтобы их ребёнок читал или занимался спортом, в верхнем слое соответствующая доля составляет от 58 до 65 %. Экстремальные различия наблюдаются также в медийном поведении: в нижнем слое перед телевизором или за компьютером проводят время 55 % подростков 14–17 лет ежедневно по три часа и более, в более высоком слое – 32 %. В нижнем слое 35 % родителей и дедушек с бабушками 3 – 5-летних детей говорят, что телевизор и компьютер помогают им занять детей, а в более высоком слое таких 13 %{72}.

Цифры заставляют задуматься: свыше 90 % родителей из всех слоёв придерживаются взгляда, что образование важно для карьеры, однако нижний слой показывает себя особенно пессимистичным в отношении карьеры и, когда дело касается образования их потомства, ведёт себя пассивно там, где мог бы и повлиять на детей. Итак, общие сетования нижнего слоя на своё положение сопровождаются поразительным отсутствием интереса к общественным вопросам в целом, удобной установкой и необременительными обязательствами в воспитании детей. Это соответствует фатализму их положения: «Лишь 14 % ожидают, что в ближайшие 10 лет дела их пойдут лучше. Перспективы собственных детей также видятся им в мрачном свете. Хотя 73 % родителей из нижних социальных слоёв хотели бы, чтобы их детям жилось со временем лучше, чем им самим, однако лишь 30 % уверены в том, что это действительно сбудется»{73}.

Относительно небольшая доля детей рабочих и представителей нижнего слоя среди абитуриентов и студентов вузов в Германии часто оценивается – этой точки зрения придерживается и ОЭСР – как признак недостаточной проницаемости немецкой системы образования. Но можно прийти и к другим заключениям: с начала XIX в. и до сравнительно недавнего времени – за несколько десятилетий до сегодняшнего дня – немецкая система образования была ведущей в мире и предлагала по крайней мере самым одарённым из нижнего и среднего слоёв высокие шансы для карьеры. Но, кажется, это не подходит идеологическому мейнстриму. Когда Герхард Эртль, немецкий лауреат Нобелевской премии по химии за 2007 г., 14 октября 2007 г. в передаче Анны Виль[15] с теплотой рассказывал о занятиях в своей швабской «карликовой» школе, ведущая перебила его на полуслове: «Вообще-то я не вижу никакой взаимосвязи между происхождением и образованием». И на этом разговор закончился{74}.

Чем выше проницаемость системы образования, тем скорее и полнее исчерпывается потенциал высокоодарённых из нижних слоёв. Особенно парадоксальный – и убедительный – пример тому даёт ГДР, где прилагали специальные усилия к тому, чтобы как можно большая часть студентов набиралась из так называемого рабочего класса. Там были созданы многочисленные возможности для карьерного роста рабочих. Результатом стало то, что университетский потенциал рабочих в ГДР сократился. В 1954 г. 12 % студентов в научных вузах ГДР происходили из так называемой интеллигенции (как минимум один из родителей имел высшее или среднее специальное образование) и 48 % из так называемого рабочего класса. Доля последних непрерывно падала все 40 лет существования ГДР. В 1989 г., при последнем наборе, 78 % студентов происходили из прослойки интеллигенции и лишь от 7 до 10 % – из рабочего класса, это даже меньше, чем в ФРГ, где доля рабочих в 1989 г. была на уровне 15 %{75}.

Ныне под вывеской «вуз» далеко не везде реально находятся вузы. Измерения уровня интеллекта в ГДР показали, что в среднем самый низкий IQ имели студенты, изучавшие марксизм-ленинизм. Однако в ГДР была структура, которая действительно поддерживала высокоодарённых учащихся, это так называемая математическая олимпиада. Уже в 1970 г. обнаружилось, что доля детей рабочих и крестьян в окончательном отборе непрерывно падала, потому что родители участников конкурса зачастую сами представляли собой тех, кто сделал социальную карьеру. Поэтому исследование образования ГДР, результаты которого по большей части держались в тайне, уже не могло пройти мимо факта наследственности интеллекта{76}. Мы вовсе не хотим сказать, что малая доля детей рабочих и представителей нижнего слоя населения в немецких гимназиях и вузах является выражением социальной дискриминации, которая в сравнении с другими государствами держится на уровне выше среднего. Точно так же эта малая доля может быть следствием уже осуществлённого карьерного восхождения.

Следует обратить внимание и на качество знаний выпускников. В США 95 % школьников посещают среднюю школу, 70 % заканчивают её. В Финляндии 90 % школьного выпуска добиваются диплома о высшем образовании, но среди них находятся многочисленные будущие медсёстры и воспитательницы, потому что эти профессии там требуют высшего образования, тогда как у нас это рабочие профессии. В Германии школьники с IQ от 120 и выше (= 10 % нормального распределения Гаусса) тоже получат аттестат зрелости более чем в 90 % случаев и затем будут учиться в вузах.

Неважно, насколько проницаема система образования, всегда и всюду действует логика: чем более проницаема система, тем быстрее интеллектуально истончается нижний слой. Там остаются те, кто приобретает самую простую квалификацию и всё менее востребован на рынке труда. Эту тенденцию мы наблюдаем по всему миру во всех индустриальных странах. Итак, те, кто сдаёт экзамен по юриспруденции с оценкой 6,5 балла или в провинциальном университете после 14 семестров сдаёт магистерский экзамен по германистике, должны подыскивать себе работу вне своего профессионального поля, если они хотят получать стабильные доходы.

Вследствие негативного отбора, с одной стороны, который становится всё неотвратимее с увеличением проницаемости общества, и падающей потребности в простой, малоквалифицированной деятельности, с другой стороны, в относительных и абсолютных показателях растёт доля населения, которую можно отнести к нижнему слою. Эту тенденцию роста поддерживает современное социальное государство тем, что оно – и это правильно! – устраняет все те угрозы, которые в течение тысячелетий наносили ущерб продолжительности жизни и репродуктивной способности слабейших или получателей наименьшей выгоды: нездоровое жильё, недоедание и тому подобное. В этом отношении весьма сомнительно, справедлива ли всячески выражаемая надежда, что более высокая проницаемость внутри общества сократит долю нижнего слоя{77}. Повышенная проницаемость означает не только то, что толковые снизу будут усиленно продвигаться наверх, но и то, что бестолковые сверху будут усиленно опускаться вниз.

Нижний слой в Германии находится, исходя из определения нижнего слоя, в среднем, на нижнем конце пирамиды доходов. Недостаточность доходов, однако, ни в коем случае не единственный и отнюдь не основной его признак. Стареющий художник, живущий на социальное пособие, или студент, которому приходится ограничиваться стипендией, естественно, не принадлежат к нижнему слою.

Считать ли бедными людей, на которых в Германии распространяется действие гарантированного основного дохода, это вопрос определения. В любом случае речь идёт не о бедности в библейском смысле, в смысле христианского милосердия, и не о положении как в трущобах «третьего мира», с которыми в Германии обычно связывают понятие бедности. От гнетущей материальной нужды нижний слой в Германии избавлен за счёт пособия по безработице II и социального обеспечения в старости. Получатель социального обеспечения или пособия по безработице II в Германии может следующее:

● селиться достойно по стандарту социального строительства льготных квартир для малообеспеченных, поскольку ему возмещаются расходы на отопление и съём квартиры;

● пользоваться медицинской помощью на уровне положенной по закону медицинской страховки;

● одеваться социально адекватно и неброско;

● питаться полноценной и богатой витаминами пищей и тем самым избегать избыточного веса;

● давать своим детям бесплатное образование в государственных образовательных учреждениях, начиная с детского сада и кончая аттестатом зрелости;

● имея на руках социальный паспорт, по крайней мере, в Берлине, бесплатно посещать все государственные библиотеки и музеи, а также с большими льготами пользоваться общественным местным и пригородным транспортом.

Данные микропереписей населения уже давно свидетельствуют о том, что в Германии женщины с университетским дипломом рожают детей меньше среднего показателя, а нередко даже остаются бездетными. Предметом дискуссии был вопрос, не является ли более поздний возраст первых родов у образованных женщин тем пунктом, который ведёт к ошибочному толкованию статистических данных. Но даже критики такой интерпретации не оспаривали, что доля бездетных выпускниц университетов перешагнула отметку в 40 %, правда, они указывают на то, что у выпускниц высших профессиональных училищ этот процент ниже{83}.

Опыт показывает, что первые роды после 40 лет крайне редки. Опубликованный в 2009 г. отчёт по микропереписи 2008 г. в отношении бездетности отражает такой результат: среди женщин с высшим образованием в возрасте от 40 до 75 лет 26 % не имели детей, со средним образованием таких было 16 %, а с начальным образованием – 11 %{84}. Также количество детей, приходящееся на женщину, уменьшается по мере роста уровня её образования. Среди женщин с начальным образованием (по состоянию на 2008 г.) 39 % имели троих и более детей, со средним образованием таких было 21 %, а с высшим образованием – 19 %{85} (см. также гл. 8).

Данные Федеральной службы статистики относятся к тем категориям женщин, которые сгруппированы по году рождения и репродуктивная фаза которых уже закончилась совсем или в значительной мере, то есть эти данные относятся к прошлому. Ещё показательнее было бы, если бы родившихся в Германии в настоящее время детей можно было сгруппировать по социально-экономическому статусу их матерей. Но это, к сожалению, невозможно из-за показателей, которые статистика учитывает при родах. Однако важные указания содержатся в упомянутом исследовании, когда оно учитывает основную массу берлинских первоклассников{86}. Из данных по первоклассникам можно увидеть путём углублённой оценки, что репродуктивное поведение в высокой мере зависит от принадлежности к определённому слою. В берлинском исследовании слой определялся не по доходам, а по уровню образования и занятости. При этом, как уже упоминалось, весь основной массив первоклассников разделился таким образом, что на нижний, средний и верхний слои пришлось по одной трети. Углублённая оценка показывает, что доля детей нижнего слоя растёт тем больше, чем больше семья первоклассника: 49,5 % первоклассников немецкого происхождения из семей, имеющих четырёх детей и более, относится к нижнему слою, в семьях ненемецкого происхождения этот показатель ещё выше – 78,5 %{87}.

Также и в этом случае ничто не мешает нам распространить на всю территорию ФРГ зависимость репродуктивного поведения от принадлежности к определённому слою, доказанную в берлинских данных по первоклассникам, тем более что статистические данные подтверждаются повседневными наблюдениями в школах. Следовательно, нужно исходить из того, что по демографическим причинам доля нижнего слоя в населении непрерывно растёт. В отношении мигрантов уже было показано, что особенно много потомства имеют те мигрантские группы, которые приходится классифицировать как самые необразованные, то есть в первую очередь это мигранты из Турции, с Ближнего Востока и из Африки (см. табл. 3.1, с. 57). На это же указывают и результаты изучения рынков труда. По этим данным женщины, которые не очень хорошо интегрированы в рынок труда, а то и вовсе не интегрированы, сильнее склонны рожать, ещё больше увеличивая количество детей в семье{88}.

Школьное образование и воспитание детей из так называемых необразованных слоёв осуществить намного труднее, а успехи их намного ниже, чем у других детей. Исследователи в сфере образования относят это на счёт дефицита социализации, который обусловлен происхождением. Логично, что наличие значительной доли детей из необразованных слоёв используется политиками в области образования для объяснения крайне плохих результатов PISA в немецких городах-государствах, хотя там подушные расходы на образование существенно выше, чем в немецких землях. То есть диагностированные дефициты социализации проявились бы даже в том случае, если бы интеллект вовсе не был наследственным или был бы таковым в малой мере. Интеллект, однако, наследуется на 50–80 %, поэтому послойные различия в репродуктивном поведении, к сожалению, означают и то, что унаследованный интеллектуальный потенциал населения непрерывно слабеет. Этот эффект в долгосрочной перспективе решающим образом сказывается на будущности общества.

Тем самым обостряется та проблема, что на нижнем конце пирамиды одарённости и квалификации слишком мал спрос, а на верхнем конце слишком мало предложение. В индустриальном обществе и современном социальном государстве это становится делом, не терпящим отлагательства, поскольку тысячелетний образец селекции больше не действует. Ещё в XIX в. коэффициент воспроизводства нижнего слоя был существенно меньше, потому что многие люди были слишком бедны, чтобы создать семью, к тому же много детей умирало. Такое положение дел никто не захотел бы вернуть. Куда действеннее было бы решить проблемы, которые ставят под угрозу существование социального государства. На то, как при этом сказываются количество и качество, указал ещё давний теоретик социального государства Гуннар Мюрдаль{89} (об этом см. в гл. 6 и 8).

С того времени, как Чарльз Дарвин в 1859 г. опубликовал свой труд «Происхождение видов», а Грегор Иоганн Мендель в 1865 г. своё сочинение «Опыты над растительными гибридами», стало очевидно, что живая природа, а тем самым и человек эволюционируют посредством механизма селекции и наследования свойств. К наследуемым свойствам принадлежат и способности мозга. Только поэтому млекопитающие с принципиально сходной основной структурой мозга развивают разный профиль и уровень интеллекта; приматы выделяются интеллектом среди млекопитающих, а человек – среди приматов. Всякий кинолог или коневод, собственно, кормится тем, что существуют большие различия в темпераменте и профиле одарённости животных, и эти различия наследственные. Это значит также, что некоторые животные просто намного тупее или намного умнее остальных представителей их породы.

Френсис Гальтон был первым, кто занялся – на основе дарвиновской теории происхождения видов – изучением развития и наследования человеческого интеллекта{90}. Он был отцом исследования интеллекта. Эти исследования пробудили опасения, что различная фертильность разных групп населения окажет дисгенические[17] воздействия и сможет поставить природную селекцию как бы с ног на голову. В основе этих опасений лежала простая логическая мысль: если верно, что интеллект частично наследуем, и если верно, что группы населения с различным интеллектом имеют разную репродуктивную способность, то последняя скажется на среднем уровне интеллекта этого населения.

Зависимость репродуктивного поведения в Германии от принадлежности к определённому слою эмпирически установлена как стабильный тренд, доказано также, что между принадлежностью к определённому слою и интеллектуальными достижениями существует тесная связь. К тому же среди серьёзных учёных сегодня больше нет сомнений в том, что человеческий интеллект наследуется на 50–80 %{91}, поэтому в принципе не оспаривается то обстоятельство, что при различной фертильности групп населения с различным интеллектом могут наступить евгенические[18] или дисгенические эффекты{92}.

Пример тому даёт евангелическая церковь. Со времён Реформации она отбирала для духовного пути самых умных мальчиков. Евангелические пасторские семьи традиционно были многодетными, и эти дети в просторных пасторских домах, при хорошем питании имели и повышенные шансы выживания. У католиков целибат препятствовал размножению этой части интеллигентного населения (по крайней мере, насколько это можно было отследить). На удивление большая часть немецкой научной элиты XIX и XX вв. числит в своих предках немецких пасторов. Ещё в 60-е гг. прошлого века немецкие профессора имели преимущественно евангелическую принадлежность.

Уже ранние исследования интеллекта установили, что у евреев европейского происхождения IQ на 15 пунктов выше, чем у других представителей европейских народов и их потомков в Северной Америке. Этот результат коррелирует с научным и профессиональным успехом, значительно превосходящим средний уровень, у этой сравнительно небольшой части населения.

● Со времени учреждения Нобелевской премии в 1901 г. было присуждено 204 премии по физике и химии 344 учёным; 22 % лауреатов были еврейского происхождения{93}.

● В Германии в 1933 г. евреи составляли 0,8 % населения. Но они были сконцентрированы в больших городах, прежде всего в Берлине и Гамбурге, и были заняты преимущественно в области торговли, денежного обращения и в сфере услуг. В банковской системе, науке, СМИ, среди врачей и адвокатов они были представлены намного выше среднего уровня, отчего и их профессиональный и тем самым экономический успех существенно превышал средний уровень населения в целом{94}. В Берлине доля еврейского населения доходила в 1905 г. до 5 %, однако евреи составляли 14 % плательщиков подоходного налога и обеспечивали 31 % поступлений подоходного налога{95}. В 1928 г. они составляли 80 % ведущих членов Берлинской биржи{96}.

● В 1910 г. в немецких университетах 19 % всех преподавателей были евреи. На отделениях юриспруденции и медицины еврейские студенты составляли 25 %, на философском отделении – 31 %. С 1905 по 1931 г. 32 Нобелевские премии за научные достижения были вручены немецким лауреатам, десять из которых были евреи.

● В Германии была велика роль евреев в области искусства и литературы, равно как и в СМИ: в 1931 г. половина из 234 директоров театров были евреи, а в Берлине даже 80 %, и 75 % поставленных в 1930 г. театральных пьес написаны евреями. Их доля среди журналистов ещё в 1881 г. составляла 9 % и заметно росла до 1930 г.{97} Карл Маркс и Зигмунд Фрейд, основатели двух самых влиятельных современных учений о благе, были еврейского происхождения.

● Сходным было положение дел и в Австро-Венгрии: в 1910 г. доля евреев в населении составляла в венгерской части двуглавой монархии 5 %, в столице Будапеште их было 20 %. Американская журналистка венгерского происхождения Кати Мартон описала мировые карьеры девяти еврейских эмигрантов из Будапешта, которые после Первой мировой войны из-за репрессий режима Хорти покинули Венгрию и впоследствии стали знаменитыми, среди них физик Эдвард Теллер, математик Джон фон Нейман и фотограф Роберт Капа. «К 1910 г. половина врачей и адвокатов, треть инженеров и четверть деятелей искусства и литературы в Будапеште были евреи. Более 40 % журналистов, работавших в 39 газетах Будапешта, были евреи»{98}.

Тем, кто слаб и беспомощен, на кого наваливаются беды, кто не может собственными силами достойно прокормить себя и своих близких, должна быть оказана помощь, и её приходится оказывать. Мы, как жители и граждане своей страны, в долгу перед нашими согражданами, и для нашего общества это нечто само собой разумеющееся.

Но в каком случае считать человека нуждающимся, а в каком случае – бедным? Какое значение имеет бедность в нашей стране на самом деле и какова её социальная обусловленность? Какие существуют точки приложения, чтобы побороть её, какая взаимосвязь прослеживается между причинами бедности и их преодолением и какую роль играет во всём этом индивидуальное восприятие?

В 1974 г. организация «Молодые социалисты» потребовала законодательно ограничить ежемесячный доход на человека суммой в 5000 немецких марок. Это требование натолкнулось на большое общественное возмущение и было воспринято как волюнтаризм. Я тоже был возмущён, хотя и мог объяснить себе это ограничение: председателем «Молодых социалистов» была тогда Хайдемари Вичорек-Цойль, учительница, а мужем её был университетский ассистент Норберт Вичорек. Каждый из них тогда получал по тарифу федеральных служащих доход группы 11а, и в 1974 г. это составляло около 2500 немецких марок брутто. Если кто-то зарабатывал вдвое больше, он казался им очевидно богатым, – вот так, пожалуй, и родилось это постановление «Молодых социалистов». Оно было явно ориентировано на собственное положение. Если спросить госпожу Вичорек-Цойль сегодня, то она установила бы это ограничение на более высоком уровне. Проведённый в 2005 г. СЕПГ[20] налог на богатство начинается приблизительно от удвоенного жалованья федерального министра, и это не случайно.

Уличный опрос имел бы, пожалуй, такой результат: кто зарабатывает вдвое больше опрошенного, тот считается богатым, а кто имеет вдвое меньше, чем он, беден. Кто имеет больше, чем в два раза, тот очень богат. Различия большего масштаба гражданин обычно уже не воспринимает. И это счастье для действительно богатых. Ибо такое восприятие ведёт к тому, что волнения по поводу использования служебной машины госпожой федеральным министром, которая в месяц зарабатывает 8000 евро нетто, намного больше, чем волнения по поводу бонуса члена правления фирмы Porsche, выраженного трёхзначным числом миллионов. Итак, бедность в первую очередь вопрос индивидуального восприятия.

Заводя речь о работе и производительности труда, нельзя избежать явной или скрытой ссылки на картину мира и общества, и тем самым нам не обойтись без оценок. Многие, судя по всему, с восторгом приветствуют желанный конец общества труда. Но тут нас подстерегают некоторые недоразумения. Даже высокотехничная и всё более абстрактная экономика не работает сама по себе, в полностью автоматическом режиме; ни технологически, ни социологически, ни в своём политическом управлении она отнюдь не является вечным двигателем. Без многообразного применения труда, в первую очередь умственного, и значительных усилий хотя бы небольшого числа сограждан мы быстро получим стагнацию, отставание, растущую безработицу, равно как и – при растущих потребностях – тенденцию к массовому обнищанию.

Сегодняшнее массовое потребление возможно лишь благодаря механизации и автоматизации всех производственных процессов, равно как и большинства услуг, а также благодаря дешёвому импорту с Дальнего Востока, который мы можем оплачивать лишь до тех пор, пока немецкие машины и оборудование там весьма желанны, а люди бесконечно трудолюбивы при низкой оплате труда. Тот, кто покупает в сетевом супермаркете «Альди»[29] литр молока за 49 центов или хлопчатобумажную рубашку за 5 евро – будь он миллионер или получатель основного обеспечения, – приобретает конечные продукты, которые прошли очень сложный процесс производства и распределения, и в этом процессе принимали участие десятки тысяч людей. Если говорить о молоке, например, то эти люди трудились в крестьянском хозяйстве, на молокозаводе, на производстве упаковки, на грузоперевозках, в логистике и в магазине, чтобы пакет молока, в конце концов, очутился на полке в супермаркете; что же касается рубашки, то люди трудились на хлопковых полях, в прядильне, на ткацкой фабрике, в швейном цеху, на транспорте и в логистике, а затем уже в магазине. Если вспомнить, что ремонт протекающего водопроводного крана вряд ли обойдётся нам дешевле 50 евро, то нынешние цены на товары – поистине чудо. Но без труда эти товары не появились бы, как вообще не появилось бы ничего, что имеет рыночную стоимость, будь то физический предмет или услуга.

Рынок живёт за счёт той простой взаимосвязи, что если вы хотите получить нечто, стоившее людям труда и усилий, вы должны за это отдать кое-что ценное, тоже стоящее труда и усилий. Нарушается эта взаимосвязь только посредством грабежа, либо посредством унаследованной собственности, приобретённого владения, либо с помощью свободного участия в солидарном сообществе. Будь это солидарное сообщество государством или семьёй, всё зависит от того, соблюдается ли равновесие в том, что вы берёте и что отдаёте, если вы предполагаете долго сохранять здоровые отношения.

Ни морально, ни функционально не будет правильным, если кто-то, имея возможность внести собственный вклад, живёт трудом других людей, не оказывая им ответной услуги. Право на услугу без оказания ответной услуги сохраняется лишь за теми, кто не может иначе: за людьми, существенно ограниченными умственно или физически, душевнобольными, стариками или немощными. Большинство людей имеют здоровые инстинкты и сами хотят обеспечивать свои расходы, правда, они реалистичны и своекорыстны и тоже не упустят случая воспользоваться чужой услугой без отдачи.

Центральным элементом современного социального государства является то обстоятельство, что никто не должен впадать в нужду из-за вынужденного отсутствия работы. Того, у кого нет возможности заработать себе на хлеб путём обмена услугами, государство будет временно безвозмездно содержать. Совершенно неотвратимо, что при таких условиях то и дело будут возникать проблемы лимитирования и сопутствующие льготам явления, с которыми получатель помощи должен мириться.

Социальная вовлечённость, социальное признание, образ жизни и материальная обеспеченность для большинства людей во многом зависят от места работы. Поэтому для них актуален вопрос: что делать, когда не по своей воле теряешь работу? И уже один только страх, что можно в короткий срок скатиться до уровня Hartz IV, становится травмой. На этой травме в Германии строится политика{176}.

Бесспорно, что богатой стране вполне по силам справиться с ситуацией, если основное обеспечение тех, кто не может позаботиться о себе сам, составит 3, 4 или 5 % социального продукта. Но поскольку социальные процессы, следуя своей природе, действуют динамично и никогда не приходят в равновесие, постольку нет равновесия и в социальных злоупотреблениях. Последние в прямом смысле налицо, если кто-то получает от государства пособия, за которые не оказывает ему объективно возможную встречную услугу. Это налагает отпечаток на менталитет получателей помощи, равно как и на менталитет тех, кто всё это видит, то есть в конечном счёте сказывается на всех. К тому же это лишает людей, получающих неоправданную помощь, гордости и длительное время оказывает на них неблаготворное влияние.

В детстве и юности человек проходит процесс созревания, готовясь к взрослой жизни, в которой за всё будет отвечать сам. Эти годы предназначены для социального, интеллектуального и практического продвижения в учёбе, которое предъявляет молодому человеку достаточно высокие требования и должно формировать его сознание. В возрастную фазу по ту сторону работоспособности – в фазу старости – человек вступает как сложившаяся целостная личность, с самосознанием и чувством уверенности в себе, которое подпитывается всей его прошлой деятельностью. Однако многим старым людям, которые предоставлены сами себе и лишены многих возможностей для самоутверждения в социальном обмене, тяжело даётся создание смысла жизни. Оно даётся тем легче, чем с большим удовлетворением они могут оглянуться на свои активные десятилетия.

Но жизнь теряет цель и смысл, если четыре-пять десятилетий, прошедших между юностью и старостью, не были наполнены логичным решением задач – чужих или поставленных перед собой самостоятельно – и связанной с ними продуктивной деятельностью. Для большинства людей это работа по найму, поскольку лишь меньшинство располагает достаточной личной инициативой и творческим импульсом, чтобы внести в свою жизнь структуру и смысл – например, художественной и научной деятельностью или почётным общественным служением. Этому меньшинству, кстати, по причине личных свойств вряд ли угрожает опасность стать жертвой длительной безработицы.

Когда мы допускаем, что немалая часть населения в трудоспособном возрасте ведёт скучное, пассивное, пусть и более-менее комфортное существование на социальные пособия, мы подкладываем этим людям большую свинью и причиняем вред также детям и подросткам, которые растут в такой структуре в раннюю пору своего умственного и душевного развития. Не столь важно, какую работу человек выполняет и сколько за это получает. Решающим для чувства собственного достоинства и личной удовлетворённости является сознание, что ты можешь содержать себя и свою семью, а также необходимость дисциплинированного образа жизни, который складывается из регулярных обязанностей и чёткого распорядка дня.

Была одно время такая мода – говорить о разобщённости, возникающей в жизни людей из-за работы. Это понимание ошибочно, ведь неудобства и неохота, связанные со всякой работой, и их успешное преодоление с помощью силы воли и напряжения, собственно, и являются источником личного удовлетворения. Настоящее отчуждение испытывает лишний человек, которому государственные пособия позволяют покупку технически сложного продукта, произведённого в мире труда, где сам он оказался совершенно ненужным. Унижение состоит не в том, что количество благ, которые ему позволяют пособия, слишком мало – он в любом случае воспринимает его как слишком маленькое, – а в том, что никто не нуждается в его услугах.

Это унижение можно компенсировать двумя способами, а именно: активно, ища самоутверждения в деятельности – будь то оплачиваемая работа, спорт, общественное служение, – или пассивно, разгоняя накатывающую неудовлетворённость потреблением сладостей, алкоголя, сигарет и просмотром видео. Этот вариант, как показывает опыт, предпочтителен для основного ядра получателей пособий.

Потребление может лишь заглушить чувство унижения, но не устранить его. Оно часто приводит к наркотической зависимости. Это плохо для личного развития представителей данной группы и для их будущей продуктивной реализации, и это катастрофично для развития их детей и подростков. А таких людей становится всё больше, ибо, живя без дела на одни пособия, они часто ищут смысл жизни в создании больших семей по принципу: «Раз я никому не нужен, то буду нужен хотя бы собственным детям!» А большое число детей означает и большую сумму трансфертных выплат. Тут кроется одна из причин растущей доли детей и подростков в так называемых необразованных слоях. Через репродуктивное поведение приводится в движение процесс, который несёт обществу будущего по меньшей мере такую же угрозу, как и чисто количественные изменения из-за демографического старения.

Можно спорить о том, придаёт ли работа жизни смысл, а человеку – содержание. Речь в таких спорах может идти только о мнении оценочного и почти философского характера, а это означает, что подобные дискуссии не могут привести ни к какому объективному или единодушному результату. А вот утверждение о том, что в современном обществе кончается работа, напротив, допускает вполне объективную проверку, и можно однозначно решить, верно оно или нет.

Для начала можно обнаружить, что такие продукты, как буханка хлеба, яйцо для завтрака, хлопчатобумажная рубашка и многочисленные услуги в сравнении со стоимостью оплаченной работы непрерывно дешевеют (табл. 5.1). Но верно также и то, что люди, несмотря на сильно возросший реальный доход, свои деньги всё-таки растрачивают. Квота сбережений немецких личных домохозяйств в долгосрочном тренде не увеличивается, а в США она даже опустилась (рис. 5.1).

Источник: Deutsche Bundesbank (на графике показаны интервалы в 10 лет).

Рис. 5.1. Квота сбережений от наличного дохода домохозяйств в Германии и США

Таблица 5.1

Количество рабочего времени среднестатического работника, необходимое для производства типичных продуктов потребления (за период с 1950 по 2008 г.)

Источник: Statistisches Bundesamt, Entwicklung der Bruttoverdienste. Цены на отдельные товары – от 1948 г.; цифры округлены, данные за 2008 г. приводятся по собственной оценке.

Тренд падения объёма труда, наблюдаемый в индустриальных государствах в течение десятилетий, остановился. Уже упоминалось, что на душу населения в Германии приходится 700 часов работы по найму в год, это, правда, на 30 % меньше, чем в 1960 г., но всего на 9 % меньше, чем в 1990 г. в прежней ФРГ. В США, Швейцарии, Швеции и многих других сопоставимых с нами индустриальных странах объём оплаченной работы по найму на душу населения заметно выше{177}. Социальные привычки, разные виды социального обеспечения, различные структуры оплаты труда и различные правовые общие условия приводят в сопоставимых во всём прочем индустриальных странах к заметным различиям в количестве работы на душу населения.

Гораздо больше, чем объём, изменилась структура деятельности по найму. Всё меньше людей в индустриальных странах занято в физическом производстве товаров. В промышленности, строительстве, ремёслах и сельском хозяйстве в 1960 г. работало ещё 62 % всех работающих в ФРГ, к 2008 г. эта доля уменьшилась до 27,4 %{178}. Одновременно повсюду сократилась и доля простого труда. Сегодня 20 % личного потребления в Германии приходится на импортные потребительские товары (2008 г.){179}, в США эта доля составляет даже 27,4 % (2009 г.){180}. Доля импорта в промышленном создании добавленной стоимости товаров широкого потребления ещё выше этих значений.

С одной стороны, для обеспечения населения массовыми товарами – от стиральной машины до мужской сорочки – сегодня используется лишь небольшая и всё сокращающаяся часть работающих людей. Поскольку стоимость этих товаров по отношению к среднему вознаграждению за труд уменьшается, падает и доля создания добавленной стоимости в них. С другой стороны, растёт потребность в рабочей силе в областях, касающихся здоровья, ухода, спорта и свободного времени, а также в разнообразных услугах. Однако спрос на многие простые услуги очень чувствителен по ценам, что в тенденции оказывает давление на зарплату, и это означает, что заканчивается не работа как таковая, а увеличивается расхождение между ценами на нижних ступенях рынка труда, по которым предлагается работа, и ценами, по которым есть на эту работу спрос.

Итак, вопрос заключается в том, каким путём установить общие условия, чтобы работа по найму окупалась для возможно большего числа людей. Но эта цель не уживается в Германии с установленной через основное обеспечение минимальной зарплатой, размер которой определяется гарантированным социоэкономическим прожиточным минимумом{181}. Это означает, что в тенденции нет спроса на работу с зарплатами, которые нетто не достигали бы как минимум 60 % среднего дохода, то есть проблему представляют собой те люди, производительность труда которых не соответствует хотя бы 60 % средней производительности. Эта проблема осложняется ещё и многообразными помехами в виде разных квалификационных структур, разных региональных частей рынка, а также возрастом и здоровьем этой целевой группы.

Решение могло бы заключаться в том, что в обеспеченном товарами стареющем обществе будущего возрастёт и потребность в личных услугах простого типа. Покупательная способность этого спроса зависит во многом от стоимости работы. Проблему представляет собой всё та же группа, которая по причине дефицита социализации или по другим причинам не может и не желает выполнять требования, которые предъявляют к ним даже в оказании простейших личных услуг – пунктуальность, тщательность, надёжность и честность.

Так же стойко, как и утверждение о том, что работа кончается, держится следующий аргумент: даже если работа и не кончается, то хорошо оплачиваемой работы становится всё меньше, а плохо оплачиваемой работы всё больше. Мол, на зарплату в наши дни зачастую уже нельзя «прилично жить». Этот аргумент играет центральную роль в дебатах о минимальной оплате труда.

Верно здесь то, что доля работающих, обязанных платить социальную страховку, среди всех трудящихся в последние годы упала и теперь составляет 66 %, в то время как доля нетипично занятых (на мини-работе, с неполной занятостью, на временной работе) прибавилась. Также выросла доля низкой зарплаты (меньше ²/₃ среднего заработка). Рынок труда стал более дифференцированным, многообразным и трудным, неравенство увеличилось{182}. Вообще не исключено, что работодатели будут использовать гибкий подход, как, например, занятость на временной работе или мини-работу{183}. Тем не менее работающие по найму даже при низкой брутто-зарплате будут иметь в своём распоряжении – по причине взаимодействия с системой социальных трансфертов – нетто существенно больше, чем основное обеспечение. К тому же работать за низкую плату всё равно лучше, чем не работать вообще, как для народного хозяйства, так и для самих работающих{184}.

Даже при почасовой оплате всего в 5 евро работающий по найму имеет в своём распоряжении больше из-за более высоких трансфертных поступлений, чем с одним лишь основным обеспечением (см. табл. 5.2). Правда, разница при фактической почасовой оплате в 5 евро составляет всего 1,68 евро, при 7,5 евро фактической почасовой оплаты она поднимается до 1,93 евро, и даже при 10 евро фактической почасовой оплаты это будет всего 2,94 евро. При таких суммах можно понять, отчего иной работник предпочитает улучшить свой доход путём нелегального приработка. По некоторым оценкам, в Германии около ¹/₆ социального продукта производится путём нелегальной работы{185}. Эта проблема обостряется, если основное обеспечение растёт, обостряется она и тогда, когда ужесточаются правила зачёта. Итак, вопрос вовсе не в том, можно ли жить прилично на свою зарплату, а в том, привлекателен ли официальный наёмный труд, если разница с основным обеспечением оказывается совсем незначительной. Эту проблему можно решить, если:

● заметно снизить основное обеспечение;

● смягчить правила зачётов;

● предписать высокую минимальную зарплату как обязательную.

Первое решение соответствовало бы англосаксонской, строго рыночноэкономической модели. Оно имело бы в Германии не только мало шансов на осуществление, но было бы и социально-политически непродуктивно, раз уж всем должен гарантироваться социоэкономический прожиточный минимум.

Таблица 5.2

Взаимосвязь брутто-зарплаты, нетто-зарплаты и наличного дохода (все данные в евро, частично округлённые)

Пример 1: холостяк

Пример 2: женат, 2 детей

Рассчитано на основе данных: www.konz-steuertipps.de/konz/lohnrechner.html

Второй путь – смягчение правил зачётов – стоит денег, но может и сэкономить их, если для многих получателей основного обеспечения возрастёт стимул для найма на оплачиваемую работу.

Третий путь будет действовать лишь с соответственно высокими зарплатами, он вызовет не только сокращение рабочих мест из-за того, что работодатели не смогут увеличить фонд зарплаты, но и повысит число получателей основного обеспечения и потому может оказаться дорогим.

В главе 3 я писал о том, как в Германии взаимодействуют различные тренды количественного и качественного изменения населения – население сокращается, становится разнороднее и в целом старше, оно всё менее образованно и интеллектуально. Если видеть в «человеческом сырье» существенный ресурс для будущего Германии, то совместное действие этих трендов поневоле ощущается как угрожающее.

В главе 4 я показал, что основа нашей системы трансфертов, которая сводится к безвозмездному минимальному доходу для всех, хотя и защищает людей от бедности в библейском смысле, но сопровождается негативными последствиями, которые благоприятствуют дальнейшему прирастанию и структурному закреплению бездеятельного необразованного и неспособного к труду нижнего слоя.

В главе 5 я подробно исследовал последствия такого развития для рынка труда и пришёл к выводу, что концепция Workfare предлагает структурно наилучшую возможность активизации, привязывая получение трансфертов всеми без исключения трудоспособными людьми к их ответным услугам в форме работы.

Но в конечном счёте все вопросы социализации, мотивации и квалификации на каждой ступени рынка труда и на каждой ступени умений вращаются в основном вокруг темы образования. Это выходит далеко за пределы вопроса интеграции в трудовую жизнь, ибо общее качество и стабильность образа жизни прямо пропорциональны успехам в образовании{216}. Конечно, такая положительная корреляция ничего не говорит о причинных связях: успехи в получении образования сами по себе являются индикатором толковости и стабильности, и вполне возможно, что основные свойства и качества тех, кто преуспевает в обучении, будут приписаны образованию, хотя они заложены уже в самой личности.

Есть оптимисты по части образования, которые верят в пластичность человеческой психики и искренне убеждены, что кого угодно можно научить чему угодно. Таковы в большинстве и те, кто возлагает на «общество» или «систему» ответственность за то, что у определённых людей ничего не получается с образованием. К этим оптимистам главным образом и обращена обширная литература полезных советов, которая внушает, что можно научиться чему угодно – от умения работать в команде до способности мыслить математически, – если только правильно взяться за дело и внедрить соответствующие методы преподавания. Этот оптимизм подстёгивает профессиональную педагогику, дидактику и государственную политику в области образования и приводит их ко всё новым методам преподавания, которые «наконец-то» сократят имеющиеся дефициты и принесут успех в обучении (почти) всем{217}. Правда, он оказывает огромное давление на родителей и воспитателей детей, одарённых меньше других или имеющих средние способности. С другой стороны, есть те, кто верит в главенство человеческой природы и в то, что способности в основном врождённые. Они часто склоняются к консервативному самоутверждению и недооценивают, в частности, потенциал не слишком образованных слоёв. Как правило, оптимисты в сфере образования принадлежат к противникам раздельной системы обучения и всякого вида раннего отбора, тогда как структурные консерваторы по большей части являются сторонниками гимназий и спецшкол.

Многие оптимисты не могут примириться с врождённой разницей в одарённости и добиваются равной школьной системы, которая привела бы к максимально равным результатам. По данным исследователя в области образования Эльсбет Штерн, и те, и другие – как структурные консерваторы, так и эгалитарные оптимисты от образования – находятся на ложном пути:

В системе образования, по крайней мере до окончания школьного пути, проблема кроется не только в одной успеваемости. Ясли, детские сады и школы формируют также и социализацию детей, их способность к коллективизму, их мотивацию, их уверенность в себе. Они наряду с семьёй создают особое жизненное пространство на важнейший жизненный период. Надо, чтобы человек чувствовал себя необходимым, а требования, предъявляемые к нему, не казались ему заниженными, чтобы человек познал товарищество, границы собственных способностей, научился гордиться своими возможностями, но и без отчаяния принимал как собственные слабости, так и силу других.

В конце школьного пути трезвое представление о себе и честолюбие, соответствующее собственным возможностям, должны связываться со здоровой самооценкой, то есть молодой человек должен быть уверен в себе и не агрессивен по отношению к другим. Эта педагогическая задача развития личности в последние десятилетия стала ещё важнее, поскольку социализирующая сила современной маленькой семьи несоизмерима с социализирующей силой традиционных семейных объединений. Сказывается и то, что растёт доля родителей-одиночек, а в полных семьях оба родителя работают. Современные мультимедийные развлечения гораздо сильнее формируют картину мира и эмоциональную жизнь детей, чем ещё несколько десятилетий назад. Поэтому задача образования и воспитания для всё большего числа детей перемещается из родительского дома в официальные воспитательные учреждения. Нравится такая тенденция кому-то или нет, но факт остаётся фактом: когда ясли, детский сад и школа не принимают этот вызов, неравенство шансов для наших подрастающих детей усиливается, вместо того чтобы уменьшаться.

Каждый ребёнок в каждой фазе развития и на каждой ступени одарённости в принципе обладает волей к тому, чтобы применить свои способности и в этом смысле чего-то «достичь». Хотя ему больше, чем взрослому, необходимо чувствовать, что ценность его личности определяется не качеством и не количеством достижений, а его готовностью к усилию и его социальной пригодностью. В сравнении и соревновании с другими он постепенно учится классифицировать себя. Такое соревнование должно присутствовать, но в школе полагается также обучать и правильному умению проигрывать. И тогда мы можем сказать вместе с Ремо Х. Ларго[39]: нам нужна «школа, которая учит солидарности, в которой каждый находит своё место. Это означает оглядку на более слабых и чувство ответственности у более сильных»{219}.

Оскару Уайльду принадлежит высказывание: «Цель жизни – саморазвитие. Полностью реализовать свою суть – вот наше предназначение»{220}. Итак, в конечном счёте дело заключается в том, чтобы каждому дать возможность сделать из себя то, что ему отмерено, – а значит, лучшее, – и в соответствии с этим формировать свою жизнь. Результаты этих усилий будут настолько же разными, насколько разнятся люди. Каждый человек это свободный субъект, единственная цель которого – он сам, а цель воспитания – привить ему навыки, знания и опыт, полезные для восприятия этой свободы. Потому совершенно неизбежно и неизменно то, что педагогические теории и программы столь же многообразны, сколь разнообразны и сами люди. Всякая демократическая система образования должна отражать эти противоречия и раз за разом решать их.

Наряду с этим всё-таки верно и то, что общество живёт за счёт производительного вклада своих членов, и благосостояние, социальное положение, культура и технический прогресс развиваются в соответствии с этими вкладами. С этой позиции отдельный человек со своими способностями является средством для достижения цели, и задача образования – оснастить его теми умениями и навыками, которые сделают его максимально полезным членом общества.

С другой стороны, поскольку в школе и в период раннего воспитания способности и навыки детей и подростков развиваются по-разному, именно успех в образовании распределяет индивидуальные жизненные шансы: один в 18 лет уже проходит numerus clausus[40] в медицинский вуз, а другой с трудом находит место ученика продавца в продовольственном магазине-дискаунтере. Образование сортирует людей, и характер этой сортировки тем неумолимее, чем более равные шансы она предоставляет. Гельмут Фенд называет это распределительной функцией образования{221}. Результаты этой сортировки для каждого человека в отдельности тем изобличительнее, чем меньше он может оправдаться нехваткой равенства шансов.

Общество должно стоять на том, чтобы каждый в рамках своих личных возможностей развил оптимальную готовность к нагрузкам, выстроил свои способности и навыки в системе образования, а позднее, в трудовой жизни, смог внести наиболее продуктивный вклад. Совсем не обязательно быть приверженцем учения Маркса, чтобы исходить из принципа, что вся прибавочная стоимость создаётся человеческим трудом. В современном индустриальном обществе доля применённой мускульной силы падает, тогда как доля интеллекта возрастает. Этот процесс ещё не завершился. Он ставит под угрозу способность вписаться в рынок труда у всё более растущей части людей, недостаточно способных в умственном отношении.

Три функции образовательной системы – развитие личности, распределение жизненных шансов, оптимизация производительного фактора работы – даны объективно и в равной степени императивны. Их вообще-то нельзя противопоставлять друг другу, но именно это и происходит непрерывно, определяя 80 % образовательно-политических дискуссий. Одновременно демографический тренд в Германии и растущее давление конкуренции приводят посредством глобализации к тому, что активно обсуждается работоспособность нашей системы образования как инструмента передачи знаний и повышения квалификации.

Сдавая в феврале 1955 г. вступительный экзамен в гимназию ап. Петра в моём родном городе Реклингхаузене, я мог бегло читать (причём делал это быстрее, чем сегодня), был полностью уверен в правописании, мог письменно делить и умножать, знал все библейские истории вдоль и поперёк и мог ориентироваться в географии и истории своего региона. Моим школьным классом, который насчитывал 50 учеников с железной дисциплиной, руководил старый учитель. Четверо из пятидесяти вызвались сдавать вступительный экзамен в школы повышенной ступени, трое поступили, в том числе и я. На диктанте проваливался тот, кто делал больше трёх ошибок. Пунктуационная ошибка считалась за полную, об этом нас предупредили заранее.

Секста (так назывался пятый класс гимназии) стала для меня шоком. Нас опять же было 50 учеников, и классный руководитель утешил нас тем, что к выпускным экзаменам останется всего 20, что спустя десять лет (в одном классе я оставался на второй год) и произошло. Но шокировали меня не эти перспективы, а тот факт, что я, при субъективно прежней успеваемости, уже не входил в число лучших учеников, а был лишь середнячком среди сплошных лидеров. Эта нарциссическая обида, которая не согласовывалась с моим представлением о себе, сказывалась ещё долгие годы.

К моменту приёмного экзамена я уже прочитал всю детскую и подростковую литературу, какая была под рукой, поскольку был страстным пользователем городской библиотеки. В нашей семье не было радио, не говоря уже о телевизоре, однако изготовленный столяром книжный стеллаж, который стоял в гостиной рядом с угольной печью, в 1953 г., это я помню точно, был надстроен. Зарождающееся благосостояние ранних лет «экономического чуда» проявлялось у нас в доме растущим собранием изданий классиков.

В нашей семье, состоящей из восьми человек, было тесно и шумно, и я, как старший из детей, всегда испытывал тревогу, что на меня взвалят тяжёлые обязанности. Я охотно сбегал после обеда к тёте и двоюродной бабушке, живущим неподалёку, и оставался там до ужина, который подавался на стол всегда ровно в шесть часов. Обе мои родственницы были хороши тем, что радовались моему приходу, а в остальном оставляли меня в покое. В моём распоряжении было личное время и множество книг, унаследованных двоюродной бабушкой от её родителей. В комнате с тёмными стеллажами висел на стене чёрно-белый оттиск известного портрета Гёте, выполненного Йозефом Карлом Штилером, под ним стояло кресло с высокой спинкой, сидя в котором я и читал то, что мне казалось интересным, например переплетённое в кожу издание «Тысячи и одной ночи» конца XIX в. (я полагаю, в слегка урезанном виде), которое я со временем прочитал полностью. Насытившись «Тысячью и одной ночью», я взял в руки один из четырёх томов вышедшей в начале ХХ в. «Большой иллюстрированной истории мира». Моей любимой картинкой была цветная вклейка «Битвы народов», на которой изображалось сражение под Лейпцигом: австрийский маршал князь Шварценберг величественно передаёт трём монархам-союзникам новость о победе над Наполеоном.

Моя читательская карьера началась с болезни. В первом классе я заболел скарлатиной и вынужден был восемь недель лежать в постели. Это было ужасно скучно. Развлечением служила лишь книга в светлой обложке – издание сказок братьев Гримм с рисунками Людвига Рихтера. По вечерам мне читал эту книгу отец. К сожалению, всё было напечатано ещё готическим шрифтом, а не прямым печатным, а я был к тому же посвящён лишь в начальные основы чтения по складам, когда слёг со скарлатиной. Долгими скучными днями я вновь и вновь разглядывал картинки и пытался разобрать незнакомые буквы. Поначалу дело шло с трудом, а потом всё быстрее. Отвлечься было больше не на что, а времени более чем достаточно. Сам того не заметив, я прочитал всю книгу. Незадолго до Рождества мне снова разрешили ходить в школу, а обучение чтению для меня уже завершилось.

Иногда я спрашиваю себя: где бы я был теперь, если бы формирующие годы детства провёл за компьютерной игрой «World of Warcraft» вместо сказок братьев Гримм, «Тысячи и одной ночи» и «Иллюстрированной истории мира»? Как знать. Без рано приобретённой лёгкости в чтении и вытекающего отсюда навыка в устном выражении я бы никогда не пробился безаварийно сквозь школьные годы, поскольку в юности был чудовищно ленив. Я принадлежал к числу тех детей, которыми, как говорят, «нелегко управлять». Из того, что преподавалось, 80 % влетало мне в одно ухо, а из другого вылетало – я просто ничего не слушал. В занятиях по немецкому языку я, собственно, не нуждался, по истории и географии тоже, а английскому я обучился лишь тогда, когда начал читать по-английски. Греческий и латынь не представляли для меня серьёзных трудностей. По музыке наш географ, который был одновременно и учителем музыки, всегда ставил мне «твёрдую четвёрку»[41]. Рисовать мне нравилось. От естественных наук я увиливал как мог, и только общие усилия учителей математики привели к тому, что я, несмотря на длительное пассивное сопротивление, покинул школу с основательными математическими познаниями. Чему впоследствии был очень рад.

По собственному опыту знаю: способность читать, понимать текст и благодаря этому получать основные знания есть центральная компетенция образования. Она облегчает доступ и к математической, и естественно-научной компетенциям, ибо логические и эмпирические взаимосвязи, так же как и постановка проблем, должны объясняться в первую очередь, чтобы тем самым найти точку приложения для формального решения проблемы и уровня дискурса. Первое препятствие при решении текстового задания по математике всегда коренится в непонимании содержания текста, который описывает проблему и ставит задачу.

Этот собственный опыт был подтверждён педагогической литературой, которую я читал, и он совпадает с опытом школ. В конечном счёте индивидуальный успех в образовании в целом привязан к центральным компетенциям в понимании прочитанного и в математике. К этим компетенциям привязаны и PISA-тесты. Тот, кто читает много, быстро и хорошо понимает прочитанное, вообще никогда не имеет проблем с правописанием. И для того, кто развил достаточно глубокое понимание в математике, естественные и инженерные науки, если он достаточно ими интересуется, никогда не будут книгой за семью печатями. Справедливо и обратное: тот, кто хромает в понимании прочитанного и в основах математики, никогда не сможет компенсировать это другими знаниями и умениями и очень скоро натолкнётся на ограничения.

Если бы сегодняшнее окончание неполной средней школы после десятилетнего обучения гарантировало такой же уровень понимания прочитанного и основ математики, какой можно было получить в 1955 г. в классе из 50 учеников по окончании четвёртого класса, то сегодня мы бы продвинулись существенно дальше в образовательной политике и квалификации на рынке труда. Вселяет тревогу то, что как минимум в начальной и неполной средней школах в последние десятилетия уровень требований и успеваемости по математике и чтению непрерывно снижался. Это не осталось без последствий для большой части реальных школ и гимназий. Доказательством тому служат уже упомянутые вступительные тесты химического концерна BASF при наборе учеников (см. табл. 3.5).

Требования по математике и немецкому языку в учебниках непрерывно снижались начиная с 1970-х гг.: доля цветных картинок в учебниках по математике для начальной школы после 1970-х гг. была существенно увеличена в ущерб глубине объяснений, а число упражнений и степень их трудности уменьшились. Это видно, когда сравниваешь учебники разных лет для одного и того же класса{222}.

Насколько опустошительно обстоит дело с основами математического понимания, показывает простой тест: лишь 46 % немцев из фразы о том, что аллергическую реакцию на определённый медикамент имеет один из тысячи, способны вывести, что вероятность аллергической реакции составляет 0,1 %. То, что подобную задачу могут решить лишь 25 % американцев, – слабое утешение{223}. При использовании СМИ, где от всевозможных процентных значений никуда не денешься, будь то коэффициент роста, доля голосов, вероятность поломок в автомобилях, изрядной части населения не хватает основ аналитических знаний, необходимых для того, чтобы ориентироваться и что-то понимать в теме. Поистине нелепо, что вследствие финансового кризиса стали требовать, чтобы в школе давали больше экономических знаний. Дело совсем не в этом. Узким местом в гораздо большей степени является аналитическое понимание риска и вероятности, то есть всё дело в основных математических навыках, которые закладываются в школе.

Ещё более опустошительно падение способности к чтению. Под этим имеется в виду вовсе не то, что в Германии 4 млн человек, а это 5 % населения, практически неграмотны, то есть неспособны читать текст, понимая его смысл. Так было всегда. Тревогу вызывает то, что с падением интереса и уменьшением привычки к чтению по всему фронту падает способность понимания сложных текстов. Это связано также с продвижением современных технических информационных средств и не компенсируется даже широким распространением Интернета. Там ведь как раз не требуется осваивать длинные, а то и громоздкие тексты. «50 % населения почти не читают или читают лишь газеты с короткими заметками и по возможности простыми фразами». Лишь ¹/₃ населения «регулярно читает книги, из этой трети 70 % – женщины и только 30 % мужчины. Те, кто читает особенно мало или вообще не читает, больше времени проводят перед телевизором»{224}.

Точно так же, как это произошло с учебниками по математике, в Германии вот уже несколько десятилетий упрощаются учебники по литературе. Не останавливается этот процесс и перед каноном классического чтения. В издательстве Сотекеп вышла серия книг под названием «Просто классически», которая в упрощённой форме описывает драмы и романы для учебных целей. Несмотря на это, многоактному действу непрерывного падения уровня требований не видно конца. Всё больше учеников вообще уже не в состоянии понимать хорошую литературу{225}.

Недостаток способности понимать текст и смысл отмечен и у многих студентов{226}. День у каждого из нас длится 24 часа, и каждый час, проведённый перед телевизором, в Интернете или за компьютерной игрой – независимо от степени образования, – потерян для чтения. Потому и падают тиражи и распространение газет, потому и растёт доля тех, кто редко берёт в руки книгу или вообще её не берёт, и потому сокращается среднее число прочитанных книг у тех, кто пока ещё читает регулярно. Наряду с «классическими» необразованными слоями растут необразованные средние слои. Но и в домах людей с высшим образованием читают всё меньше. Это имеет последствия также для их потомства, ибо культура чтения у детей развивается в подражание взрослым. Четверть немцев вообще не читает книг; доля родителей, пытающихся привить детям любовь к книгам и подающих в этом пример собственным регулярным чтением, за десять лет уменьшилась вдвое – с 50 до 25 %, и половина 6 – 13-летних либо «вообще не читают», либо «без всякого желания», либо «не очень охотно»{227}.

К сожалению, действует правило: лишь тот, кто благодаря интенсивной и непрерывной практике чтения овладел хорошим и достаточно надёжным пониманием текстов, располагает предпосылкой к осмыслению и усвоению совершенно разных учебных материалов.

Часто можно слышать, что дети должны «научиться учиться», а не накапливать гору учебного материала, ибо знание устаревает всё быстрее, поэтому большой объём информации означает и обилие балласта. Это настолько же верно, насколько и неверно, но в своей двусмысленности скорее неверно. Чтение и понимание текста, языки, математика, изучаемая до выпускных экзаменов, основы физики, химии и биологии, история, музыка и искусство не устаревают. Здесь знаешь по большей части слишком мало и очень редко знаешь достаточно. Совершенно неверно противопоставлять требование «уметь учиться» «голому заучиванию» и регулярному упражнению.

Латинское выражение non multa, sed multum[42] – бесспорно. В вольном переводе это означает «сосредоточиться на существенном». И уж точно не является «концентрацией на существенном», когда тех школьников, которые испытывают трудности с чтением и математикой, мучают ещё и английским. Это ничего не даст и помешает им и их учителям сосредоточиться на единственно существенном, а именно: чтении, письме и счёте – до тех пор, пока ученик не овладеет ими в достаточной степени.

Способность читать, понимание текста, математико-аналитические способности, а также пространственное воображение создают существенную часть того, что швейцарский детский врач Ремо Х. Ларго называет знаковыми функциями. Они – «основы креативности и продуктивности. Если мы хотим по возможности осмысленно формировать воспитание и образование наших детей, то должны уделить надлежащее внимание знаковым функциям»{228}. Большинству людей это удаётся без усилий и напряжения. Но это ещё не всё, что от них требуется. Для всякой деятельности – высокого или низкого ранга – необходима далее социальная компетенция, и она точно так же должна поощряться в системе образования.

Всё ещё сохраняет силу высказывание Гёте: «Что знаешь, то и видишь!»{229}, а знаешь либо можешь извлечь самостоятельно тем больше знаний, чем лучше владеешь знаковыми функциями. Способен ли ученик к этому, зависит не от одного лишь количества уроков. Координатор PISA– тестов Манфред Пренцель констатирует:

Как раз в математике приобретение способностей ограничено интеллектом учеников. Для многих дело застопоривается не на новом материале, а на одних и тех же основах, ориентированных на решение повторяющихся задач. Такие ученики на занятии, посвящённом новой теме, уже не продвигаются вперёд, потому что у них не хватает основных знаний{230}.

Ребёнок учится из желания понравиться тем людям, к которым он привязан. Это в первую очередь родители и близкие члены семьи. Эти отношения привязанности переносятся в детском саду и школе на других людей. Но таких людей всегда немного, и отношения с ними должны отличаться стабильностью. По этой причине Ремо Х. Ларго считает неправильным, чтобы с детьми младших классов занимались разные преподаватели: «Это не даёт возможности возникнуть прочным отношениям с обеих сторон. Ребёнок в силу поведенческих и биологических причин не хочет, чтобы вокруг него было много людей, он хочет, чтобы их было мало, но они оставались надолго… Лучше всего две-три учительницы как минимум на три года. Если же у них не только много учителей, но эти учителя ещё и меняются через 6 – 12 месяцев, то может так случиться, что вести такой класс уже не получится»{231}. Смену учителей многие школьники переживают так, будто их бросили. Частая смена учителей – это пренебрежение эмоциональными потребностями ребёнка.

Внимание к детям может и должно быть требовательным, вседозволенность лишает учеников того руководства и управления, которые им необходимы. Поэтому строгие, но внимательные к ученикам учителя всегда вспоминаются с уважением. Ребёнок/ученик и сам хочет, чтобы его принимали и ценили. «Самый важный вклад, который могут оказать родители и воспитатели-учителя, – это дать ребёнку необходимую защищённость и расположенность, и принять его безоговорочно как личность, а не как носителя успеваемости»{232}.

Документальный фильм «Rhythm is it»[44], который имел ошеломительный успех, показывает 250 школьников в возрасте от 10 до 20 лет из трёх берлинских начальных школ и одной неполной средней школы при подготовке в 2003 г. их выступления в «Весне священной» Игоря Стравинского с музыкантами из Берлинской филармонии под руководством сэра Симона Раттла. «После шести недель изнурительных репетиций» исполнение на сцене – «волнующий момент. Оглушительный успех. И победа каждого отдельного школьника». Спектакль готовил британский хореограф Ройстон Мэлдум. Ему сказали: «Вы говорите, что каждому подростку хотите внушить чувство значимости. Но в фильме видно, что вы обращаетесь с ними довольно грубо». На что он ответил: «Мы вместе смеёмся, вместе курим за дверью, но подростки должны знать, что я абсолютно верю в их способности и потому не потерплю никаких глупостей. Они очень быстро усваивают, что я так же раним, как и они, и что не вынесу, если они не будут выкладываться полностью, а будут удовольствоваться пустяками. Я говорю каждому: если ты работаешь вместе со всеми, ты должен приложить всю свою энергию и концентрацию. Будь то Мадонна, рэпер или поп-звезда – все, кем вы любуетесь и про кого думаете, что им всё даётся просто, знают, что такое дисциплина. Дисциплина, дисциплина, дисциплина. И на этой дисциплине я настаиваю, и я снова и снова объясняю почему». И на вопрос: «Дети просто не привыкли к требованиям – таков был их суммарный опыт?» – он ответил: «Да, мы не верим в их способности, и эти способности нам не важны до тех пор, пока школьная система выплёвывает достаточно людей, которые обеспечивают функционирование общества»{233}.

На понимании дисциплины мнения расходятся. Бернард Бюб, многолетний директор школы-интерната Салем[45], констатирует: «Дисциплина – это нелюбимое дитя педагогики, однако она – фундамент всего воспитания. Дисциплина воплощает всё, что отпугивает людей: принуждение, подчинение, предписанную покорность, подавление порывов, ограничение собственной воли»{234}. Для детского и подросткового психиатра Михаэля Винтерхоффа неверно понятый идеал партнёрства родителей и учителей – причина многих трудностей воспитания. Это, по его мнению, приводит ребёнка к нарциссической самооценке и отказывает ему в необходимом руководстве и управлении{235}. Ремо Х. Ларго, напротив, интерпретирует это как возврат к авторитарной форме воспитания, по отношению к которой он настроен критически, и полагает, что вне поля зрения остаётся основная проблема сегодняшнего воспитания: нехватка расположения к детям{236}.

Здесь противопоставляются требования, которые являются двумя сторонами одной медали, а именно: руководство, требование успеваемости и дисциплина, с одной стороны, расположение – с другой стороны. Каждый охотник знает о своей собаке, а каждый всадник о своей лошади, что он ничего не может требовать от друга-животного, если не может дать ему своё расположение. Но он знает также, что лошадь самостоятельно не дрессируется и собака сама по себе не подаёт поноску. Не так уж сильно отличаются правила и в человеческом воспитании. Родители и учителя должны давать детям расположение и руководство, но они должны также артикулировать свои ожидания в поведении и успеваемости. Ребёнок в большей степени будет соответствовать этим ожиданиям, если будет чувствовать, что его ценят как суверенную личность, внимательны к нему и берегут его.

Нейробиолог Йоахим Бауэр говорит: «Результаты современной нейробиологии ведут к новому открытию центральной роли отношений для детской или юношеской мотивации… То, что активирует систему мотиваций человеческого мозга, – это внимание, интерес, расположение и симпатия других людей, а то, что её дезактивирует, – это социальное отчуждение и изоляция. Мозг делает из психологии биологию, или, другими словами, самое сильное средство мотивации для человека – другой человек… Чтобы вызвать в мозгу мотивацию, требуются сложившиеся межличностные отношения. Они строятся – если речь идёт об отношениях между педагогом и ребёнком или подростком – на балансе между понимающим расположением и руководством»{237}.

Но этого-то, очевидно, и не хватает в педагогической действительности. Слишком часто заниженные требования и попустительство родителей и учителей сочетаются с безразличием по отношению к детям и ученикам. Идя навстречу удобству взрослых, поощряется ни к чему не обязывающий либерализм, в то время как дети и подростки предоставлены сами себе. Это тоже гиблое наследие 1968 г., особенно злокачественное в трёх городах-государствах – Берлине, Гамбурге и Бремене, – где оно частично может объяснить плохие результаты тестов PISA.

Особое значение расположения к детям для педагогического успеха, доказанное в последнее время и нейробиологией, может объяснить, почему некоторые учителя более успешны, чем другие. Но одного расположения как раз недостаточно, к этому необходимо добавить авторитет и руководство. Тот, кто делает это так, как хореограф Ройстон Мэлдум, тот хороший учитель: любовь к материалу, симпатия к ученикам и воля требовать от каждого того, что соответствует его возможностям.

«Ребёнок может освоить лишь тот опыт, который соответствует его способностям»{238}, – считает Ремо Х. Ларго. В этом опытный детский врач прав, равно как прав и в высказывании, что нельзя преподать ребёнку те знания, для которых он ещё не созрел{239}. От детей ещё можно ждать дальнейшего развития, от подростков уже в меньшей степени. К какому-то моменту рассудок и психика созревают, и после этого ожидать чего-либо уже бессмысленно. Мы знаем, что для определённого учебного материала есть лишь определённое учебное окно. Если оно не использовано, то возникает дефицит детской социализации и языкового развития, и впоследствии они могут быть навёрстаны лишь с большим трудом. В школе к этому добавляется естественная иерархия учебного материала: если ребёнок до конца второго учебного года не может читать в достаточном темпе и понимать прочитанное, то это нанесёт урон всему его дальнейшему школьному пути. То же самое касается владения основными видами счёта, включая письменное умножение и деление в конце четвёртого класса, поэтому в школе нельзя мириться с дефицитом основных навыков, разве что они обусловлены неустранимыми интеллектуальными границами. Свобода и индивидуальность учёбы должны, само собой, всегда поощряться, но не ценой пробелов в тех необходимых основных навыках, владение которыми является основным условием всякого успеха в образовании.

Поощрение «соразмерного ребёнку» обучения, предотвращение «давления успеваемости» всегда верны, но они незаметно переходят в состояние, при котором от ребёнка не требуют того, на что он действительно способен, и недостаточно поощряют его готовность к нагрузкам и дисциплину. Конечно, пускать всё на самотёк намного проще и для учителя – тем более в обществе, которое всюду норовит заподозрить «давление успеваемости» и избыточные требования.

Оптимальная учебная ситуация существует тогда, когда требования успеваемости соответствуют возможностям ученика, а также требованиям к его ровесникам и когда усилия ученика по достоинству оцениваются учителями. Несмотря на это, учение не всегда доставляет удовольствие, а поскольку цели надо достигать, учебные требования зачастую вызывают враждебный настрой. Принять это в школе многим тяжелее, чем, например, в спорте или при обучении игре на музыкальном инструменте.

Каждый спортсмен, который хочет улучшить свои достижения, должен регулярно и интенсивно тренироваться. Каждый музыкант, неважно, насколько он одарён, должен, если хочет добиться наилучших результатов, ежедневно по многу часов упражняться на своём инструменте. В крупных художественных мастерских эпохи Ренессанса ученики вначале были заняты постоянным копированием произведений мастеров, пока полностью не овладевали техникой. Именно это Альбрехт Дюрер считал лучшим путём к тому, чтобы набить руку и глаз.

Во многих школах в последние десятилетия регулярные упражнения вышли из моды. Домашние задания опорочены, поскольку они якобы дают детям из образованных семей сравнительные преимущества. Конечно, упражнения не должны быть скучными и тупыми. Но уверенность в некоторых навыках приобретается только за счёт практики. Специалисты знают, что хирург статистически имеет тем более высокую квоту успешных операций, чем чаще их проводит. Точно так же ребёнок тем увереннее проводит определённую вычислительную операцию, чем чаще её практикует. И понимание прочитанного материала, как и темп чтения, растёт по мере длительности и объёма практики чтения. Ведь чтение с точки зрения биологии неестественное занятие. У человека для этого, в отличие от речи, нет задатков, говорит Артур Якобс, профессор нейрокогнитивной психологии в Свободном университете Берлина[46]. «Чтение – это сугубо приобретённое ремесло, работа мозга, а мозги не все одинаковы»{240}.

Распространённая у многих учителей и родителей антипатия к упражнению – позднее наследие социализации 1968 г. Её оправдывают тем аргументом, что хотят предотвратить «давление успеваемости» и обеспечить детям равенство шансов, но она часто отвечает лишь удобству учителей и родителей в равной степени: меньше домашних заданий означает, что у родителей будет меньше забот по присмотру за детьми, а у учителей будет меньше работы по проверке домашних заданий.

В ноябре 2009 г. я принимал участие в подиумной дискуссии перед аудиторией в Союзе работодателей в Кёльне. Речь шла об образовании как продуктивном ресурсе и о необходимых реформах нашей системы образования. Министр финансов земли Северный Рейн-Вестфалия Линссен указал на возросшие финансовые трудности своей земли, другие участники согласились. Дебаты, казалось, вырождались в обычное успокоительное самовосхваление. И тут слово взял сидящий за круглым столом Чжэнжун Лю.

Лю, 1970 г. рождения, родом из Шанхая, вырос в Китае. Он отвечает за персонал концерна Lanxess AG[47] в Леверкузене с 14 тыс. сотрудников. Дети Лю посещают хорошую немецкую гимназию. Дети его сестры – а они того же возраста – ходят в школу в Шанхае. Разница в знаниях и требованиях по математике и естественным наукам огромна, говорит Лю, его дети намного отстают от своих двоюродных братьев и сестёр в Шанхае. Когда он видит эту разницу, ему становится страшно за будущее Германии. По окончании мероприятия он высказал мне своё недоумение по поводу того, что его дети не получают домашнего задания на время шестинедельных летних каникул. Дети его сестры за 40 дней каникул должны выполнить домашнее задание, которого хватило бы и на 50 дней. Это, по его словам, может, и многовато, но так, как это делается в Германии, тоже не годится.

Мы подкладываем свинью как раз детям из необразованных слоёв, создавая у них и их родителей впечатление, что можно чему-то научиться, не углубляясь в регулярные упражнения. Конечно, упражнения не могут заменить хорошее преподавание, но оно станет гораздо эффективнее, если изученный материал закрепить практикой. С другой стороны, есть границы, установленные уровнем развития и интеллектом. Некоторые ученики, несмотря на интенсивные занятия, не поднимаются выше определённого уровня математической компетенции и понимания в чтении, и тогда действует правило: «Кто этого не смог, тому не удастся выйти на нужный уровень и с большими временными затратами»{241}. Дальнейшие занятия по этому предмету пройдут для таких учеников впустую. Они должны вместо этого делать что-то, соответствующее их способностям. Нет ничего более фрустрирующего и вызывающего бо`льшую агрессию, чем присутствие на занятии, смысл которого ты не улавливаешь. Но для того, кто не овладел математикой в пределах начальной школы и не в состоянии устранить этот пробел, дальнейшие занятия по этому предмету в старших классах будут пустой тратой времени.

Там, где высок интеллект, как правило, память хорошая, а умеренный интеллект по большей части шагает в ногу с умеренными возможностями памяти. Знать, где что лежит, – не то же самое, что иметь что-то в голове. Заучивать наизусть телефонную книгу, конечно же, бессмысленно, о телефонных номерах всегда можно справиться. Однако без наличия в памяти сведений из географии или истории, например, невозможно правильно истолковать текущие политические события. При равных возможностях мышления превосходство всегда остаётся за тем, кто больше знает о деле. Кто же станет доверять врачу, памяти которого не хватило на то, чтобы выучить анатомию человека (поэтому многие студенты-медики проваливаются на экзаменах после пятого семестра). Принципиальная ограниченность человеческой памяти – не повод к тому, чтобы не использовать те ёмкости, которыми она обладает. Даже с таким предметом, где требуется сообразительность – математикой, – легче управиться, если определённые вещи просто знаешь наизусть, например таблицу умножения, теорему Пифагора или биномиальные формулы.

Верно, что часто встречаются люди, которые хорошо запоминают наизусть, но при этом плохо соображают. Но верно и то, что никогда не встретишь человека, который хорошо соображает, но имеет плохую память. Мышление можно в определённых границах упражнять, да и необходимо это делать. При заучивании можно усилием воли расширить границы дальше, чем при мышлении. Тот, кто много знает, может компенсировать дефицит мышления. Но тот, кто способен при помощи мышления увязать друг с другом предметы знания, тот и заучивает легче, быстрее и сохраняет заученное в памяти дольше. В итоге лучше соображает тот, кто больше знает, и он добивается больших успехов в любом деле, имея равный с другими интеллект. Этим объясняется феноменальный успех восточноазиатских учеников в немецкой школьной системе. Конечно, не стоит одобрять все перегибы восточноазиатской зубрёжки и экзаменов{242}, но нельзя не заметить и преимуществ интенсивного заучивания.

Конечно, если теорему Пифагора просто зазубрить, это ни к чему не приведёт. Необходимо её вначале понять и продемонстрировать это понимание, доказав её. Если однажды её поймёшь и докажешь, тогда для дальнейшего применения достаточно того, чтобы всякий раз вызвать в памяти формулу.

Не будет ошибкой развивать в первую очередь мышление. Ведь мышление доставляет удовольствие (пока не натолкнёшься на границы собственного интеллекта). Умная постановка вопросов, побуждающая к мышлению, будит интерес, который облегчает изучение материала. Ведь задача не в том, чтобы загрузить в мозг ученика бессвязную массу информации, а в том, чтобы накопить столько знания, чтобы был материал для размышления. Всякое заучивание подразумевает и разбор учебного материала, оно даёт не только ориентировочные знания, но и новые толчки к размышлению.

«Заучивание содержания ещё никогда не было возможно без понимания методов. Научно обоснованная психология обучения знает, почему это так. Тот, кто хочет зубрить вместо изучения слов, законов термодинамики или принципов Аристотелева театра, выдаёт себя как герменевтический дилетант, – пишет опытный учитель и педагог Клаус Русс, критикуя дидактическую манию инноваций, которая постоянно отвергает проверенные методы и производит всё новые педагогические заблуждения. – Учиться, запоминать, размышлять – трудное дело, так было, так есть и так будет. Полемика против знания, подвергаемого проверке, пущена в обиход так, словно бывает какое-то другое знание»{243}.

И при заучивании действует правило: объём изучаемого материала должен стоять в разумном соотношении с ёмкостью памяти того, кто должен его усвоить, и процесс заучивания должен проходить так, чтобы ограниченный материал мог усваиваться разумно. Кто, будучи педагогом, мыслит эгалитарно, легко впадает в искушение ограничить материал для всех таким образом, чтобы самый слабоодарённый ученик не имел проблем. Но оба ученика – и слабый, и сильный – имеют право на полную загрузку своих умственных ёмкостей.

Тесты PISA 2006 г. указали Германии её место в компетенции 15-летних по чтению в среднем по ОЭСР; от передовых в PISA стран мы с нашим средним значением в 495 пунктов отстаём на 50–60 пунктов. Это соответствует разнице по знаниям в два школьных года (табл. 6.1){244}. Похожие результаты были и по математической компетенции. Здесь Германия отстаёт от передовых стран на 40–45 пунктов. Это соответствует разнице по знаниям приблизительно в полтора школьных года (табл. 6.2){245}.

Все страны, независимо от того, занимают ли они верхние строчки в тестах PISA или нет, имеют драматические различия внутри одной и той же возрастной группы: даже если вынести за скобки лучшие 25 % и худшие 25 %, разница по ОЭСР в среднем соответствует 5 школьным годам; в Германии от 5 до 6 школьных лет; у передовой Кореи 5 школьных лет и у передовой Финляндии 4 школьных года. Страны, которые как по средним, так и по абсолютным значениям достигают высшего уровня, имеют и по совокупности меньшие различия, но всё равно эти различия остаются очень большими. Это соответствует опыту внутри Германии.

Таблица 6.1

Компетенция по чтению в PISA-2006

Ср.: Drechsel B., Artelt C. Lesekompetenz // PrenzelM. PISA 2006. Die Ergebnisse der dritten internationalen Vergleichsstudie. Münster, 2007.

Таблица 6.2

Компетенция по математике в PISA-2006

Ср.: Frey A. Mathematische Kompetenz im Ländervergleich // PrenzelM. PISA 2006 in Deutschland. Die Kompetenzen der Jugendlichen im Ländervergleich. Münster, 2008.

Земли, которые прошли тесты особенно плохо, например Берлин, имеют большие различия, чем те, которые прошли тесты особенно хорошо, например Бавария.

PISA-тесты нормированы так, чтобы разница в 25 пунктов соответствовала разнице знаний приблизительно в один школьный год. В PISA-2006 в математической компетенции между 25 и 75 % в Баварии зияла разница в 5 школьных лет, в Берлине – в 6 школьных лет. Итак, даже если вынести из рассмотрения за скобки худшие 25 % и лучшие 25 % 15-летних, разница в знаниях составила в Баварии 5 лет, а в Берлине 6 лет, причём лучшие ученики в Берлине на год отстают от сопоставимой группы в Баварии. Но даже у международных чемпионов в PISA – Канады и Финляндии – разница в знаниях между 25 и 75 % соответствовала 4 школьным годам.

В баварских гимназиях различие в знаниях снизилось между 25 и 75 % до 3,5 школьного года, в берлинских гимназиях оно тоже упало, но лишь до 4 школьных лет. Худшие ученики берлинских гимназий отставали на год от баварского уровня, а лучшие ученики – всё ещё отставали на полгода. Сопоставимые различия результатов были получены и в компетенции по чтению. Сказанное о Берлине верно и аналогично для Бремена, Гамбурга и других федеральных земель, относительно плохо прошедших тесты: низкие требования (за которыми, как можно предположить, скрывается низкое качество преподавания) приводят к худшей успеваемости как плохих, так и лучших учеников и к дальнейшему зияющему расхождению результатов в каждой возрастной группе. Независимо от качества школьной системы никогда не бывает так, чтобы каждый учащийся мог выучить всё.

Для системы образования любой федеральной земли особое значение имеют две группы школьников:

1) абсолютно передовая группа, которая будет обеспечивать технологический и инновационный потенциал региона;

2) группа тех, кто не достигает в компетенциях по математике и чтению того уровня, который был бы совместим с требованиями трудовой жизни. Эти школьники составляют будущую проблемную группу рынка труда. Большая их часть подолгу будет находиться под угрозой бедности и зависеть от трансфертных выплат.

В Германии около 20 % 15-летних подростков не достигли в PISA-тестах 2006 г. приемлемого уровня как по чтению, так и по математике, и это означает, что они принадлежат к нижним ступеням обеих компетенций. Эти результаты хотя и лучше, чем в Турции, где на нижних ступенях компетенции по чтению оказались 32 %, а по математике 52 % учащихся, но намного хуже, чем в Корее, где всего лишь 6 и соответственно 9 % попали на нижние ступени компетенции (см. рис. 6.1, 6.2).

Источник. PrenzelM. PISA 2006 in Deutschland. Die Kompetenzen der Jugendlichen im Ländervergleich. Münster, 2008. S. 233.

Рис. 6.1. Сравнительная оценка компетенции по чтению в PISA в различных странах: доля учеников по уровням компетенции

Источник. PrenzelM. PISA 2006 in Deutschland. Die Kompetenzen der Jugendlichen im Ländervergleich. Münster, 2008. S. 262.

Рис. 6.2. Сравнительная оценка компетенции по математике в PISA в различных странах: доля учеников по уровням компетенции

И наоборот, в Корее по чтению 21,7 % учащихся оказались в группе высшей компетенции, в Германии 9,9 %, а в Турции лишь 2,1 %. В математике различия выражаются сходным образом: здесь к классу высшей компетенции относятся 9,1 % 15-летних корейцев, 4,5 % немцев и 1,2 % турок.

В передовой группе ОЭСР доля особенно плохих результатов составляет лишь около 10 %. Либо в этих странах меньше слабых учеников, либо с ними по-другому обходятся. Возможно и то и другое, ибо страны, лучше всех прошедшие тесты PISA, в историческом прошлом имели мало иммигрантов, или вообще их не имели, или подвергали их очень строгому отбору в аспекте квалификации. Кроме того, «хорошие» в PISA страны таковы, что укрепившийся нижний слой в них относительно тонок. Страны с укрепившимся нижним слоем, например Англия, уже явно достигли предела в возможностях подъёма{246}. Те страны, у которых относительно малые доли плохих результатов в PISA-тестах, показывают и особенно высокие доли сильных учеников (ступень компетенции VI), и это позволяет сделать заключение «от противного», что система образования в этих странах лучшая. Сравнение немецких земель также показывает сильное расхождение результатов: в Южной Германии лишь 12–17 % учеников остаются по математике на ступени компетенции I и ниже; в Берлине, Гамбурге и Бремене их, напротив, 26–29 %{247}. Эти различия наверняка объясняются различным качеством системы образования, но, пожалуй, ещё и тем, что необразованный нижний слой в Германии распределён по федеральным землям не равномерно, а сконцентрирован в агломерациях с высокой плотностью населения.

Различия в результатах между государствами можно объяснить во многом разницей социализации, зависящей от национального характера, и различным качеством школьной системы. К тому же совершенно очевидно, что у наций с гомогенным населением – таких, как Корея и Финляндия, – в системе образования меньше трудностей. Но причины внутригосударственной разницы результатов лежат, по-видимому, во врождённых различиях, касающихся способности к обучению, иначе ничем не объяснишь её стабильность при совершенно разных школьных системах. Здесь начинается реалистичная педагогика, служащая школьникам во благо, и ей приходится считаться с генетически обусловленной вариабельностью человеческих задатков{248}. В каждой популяции существует – очевидно, это касается также Финляндии и Кореи – стабильное ядро подростков, неспособных или малоспособных к обучению, по которому видны объективные границы всякой системы образования: 5 % населения Германии и Австрии практически неграмотны, а в Швейцарии каждый седьмой не может бегло читать и писать{249}.

Известно, что корреляции не объясняют самих причин. Правда, они могут подкрепить догадки и предположения. Так, мы знаем, что корреляции между интеллектом и школьными успехами относятся к высшим корреляциям в психологической диагностике и, кроме того, что хороший интеллект является одним из лучших прогнозов школьного успеха. Поэтому поднялось много пыли и шума в кругах специалистов, когда Хайнер Риндерман в 2006 г. показал, что результаты всех трёх компетенций в PISA 2000 и 2003 гг. – по чтению, математике и естественным наукам – очень высоко коррелируют не только друг с другом, но и с интеллектом. Риндерман задался вопросом, а не измеряют ли PISA-тесты всего лишь интеллект? Кроме того, он сравнивал результаты PISA, полученные по ОЭСР, с результатами измерений среднего IQ, которые собрали в тех же странах Ричард Линн и Тату Ванханен[48], и тоже обнаружил высокую корреляцию{250}. Тем самым был открыт ящик Пандоры.

В своём комментарии к исследованию Риндермана представители немецкого консорциума PISA критиковали различные аспекты его методики и пришли к следующему заключению: «На наш взгляд, имеют силу лишь две из находок и интерпретаций Риндермана: 1) размеры интеллекта и индикаторы образования или компетенций, приобретённых в школе, высоко коррелируют друг с другом; 2) уровень образования в так называемых западных индустриальных государствах выше, чем в других государствах, и взаимосвязан с признаками этих индустриальных государств – такими, например, как демократическое устройство, рыночная экономика и правовая система»{251}.

Тут возникает классическая проблема курицы и яйца: в какой степени различные результаты PISA являются результатом различного уровня интеллекта или, по-другому, в какой степени различное качество преподавания отвечает за различия в измеренном интеллекте? На этот вопрос в принципе не имеют ответа и представители немецкого консорциума PISA.

Проблема не может быть и вовсе не должна быть разрешена и в этой книге. Но это не значит, что она не относится к делу. Линн и Ванханен показали, что благосостояние наций положительно коррелирует с измеренным средним уровнем интеллекта народов{252}. Точно так же исследователи в области образования Эрик А. Ханушек и Людгер Вёсман показали, что когнитивные результаты тестов, как, например, полученные в PISA, положительно коррелируют с экономическим ростом исследуемых стран. «Результаты исследований доказывают, что различия в образовательных компетенциях могут объяснить большую часть различий в экономическом росте»{253}. Если интеллект отождествить с когнитивной результативностью тестов, то это наилучшим образом совпадёт с результатами, которые получили Линн и Ванханен. Но, как уже было сказано, вопрос курицы и яйца в этом месте должен оставаться открытым.

Однако вряд ли можно закрыть глаза на другой вывод: широко распространённое убеждение, что более высокие расходы на образование могут сами по себе улучшить результаты образования, не подтверждается ни в пределах нации, ни в международном масштабе. Решающую роль, на мой взгляд, играют учебные планы, качество организации школ, подготовка и мотивация учителей, контроль качества и состязательность в системе образования: передовые в PISA немецкие земли имеют заметно более низкие расходы на одного ученика, чем те, что плетутся в хвосте.

Ни к чему не приведёт, если в связи с дискуссией по PISA противопоставлять среду и наследственность. При 80 % наследственного компонента и 20 % компонента среды благоприятные условия последней могли бы повысить IQ на 7 пунктов, если их улучшить на размер погрешности. Если наследственный компонент составляет 50 %, то поправка условий среды на размер погрешности повысит IQ на 11 пунктов{254}. Но в условия окружающей среды входит множество компонентов, а именно: родительский дом, социальное происхождение и общественные условия. Школа лишь часть из них, и потому маловероятно, чтобы она могла повлиять на измеренный интеллект более чем на 5 пунктов. Самая лучшая школа не сделает тупого ребёнка умным, и самая плохая школа не сделает умного ребёнка тупым. Но хорошая школа может внести решающий вклад в то, чтобы в полном объёме включить имеющуюся меру интеллекта и превратить её в фактические когнитивные знания.

У мужчин и женщин, соответственно у девочек и мальчиков интеллект имеет разные задачи. Кроме того, девочки по сравнению с мальчиками до завершения полового созревания имеют преимущество в развитии, которое может выразиться в более быстром росте IQ. У мужского пола зачастую лучше развиты пространственное представление и логическая система умозаключений, женский пол обладает лучшей вербальной памятью и возможностями вербального выражения, а кроме того, навыками счёта и тонкомоторной координацией.

Начиная с 1930-х гг. задания в тестах на интеллект нормированы так, что оба пола показывают одинаковый средний IQ. Мужчины оказываются в большинстве среди высокоинтеллектуальных (IQ от 120 и выше, причём численный перевес мужчин с ростом коэффициента увеличивается) и среди менее интеллектуальных (IQ от 80 и ниже), причём здесь относительный перевес мужчин возрастает по мере понижения интеллекта. У чрезвычайно одарённых – IQ от 145 и выше – соотношение между мальчиками и девочками 8:1 и выше{255}. Тем не менее девочки имеют однозначно бóльшие успехи в школе: в Германии их доля среди бросивших школу до окончания неполного среднего курса всего 36 %, а среди абитуриентов, наоборот, 56 %{256}. Частично объяснить это могут бо`льшая вербальная компетенция и более сильные коммуникативные свойства. Роль играет также и то, что бо`льшая стабильность поведения девочек и их лучшие возможности коммуникации ведут к тому, что они даже при равных знаниях зачастую имеют лучшие оценки, чем мальчики, и поэтому чаще получают рекомендацию в гимназию. По этой причине учёный и педагог Дитер Ленцен называет мальчиков неудачниками системы образования и объясняет этим малую долю мужчин среди преподавателей начальной школы{257}.

Правда, бесспорно то, что мальчики в среднем читают менее охотно, чем девочки. «Так, например, 35 % мальчиков считают чтение пустой тратой времени, а девочек таких всего 15 %»{258}. И наоборот, мальчики проводят существенно больше времени за компьютерными играми и проявляют в этом иной раз даже симптомы зависимости. Эта проблематика также зависит от принадлежности к определённому слою, но не только{259}. Время, проведённое за компьютерными играми, отнято у школьной учёбы, чтения и других активных занятий, и это зачастую опустошительно сказывается на школьной успеваемости. Растущее потребление мультимедийных развлечений по вечерам и недостаточное предложение спортивных мероприятий в школе мало учитывают выраженную потребность в движении у большинства мальчиков, из-за чего их воле к учёбе и умственной восприимчивости наносится дополнительный урон. Достичь выравнивания путём заманчивого предложения подвижных занятий было бы важной задачей полнодневных школ.

То, что достаточная подвижность и занятия спортом имеют большое значение для комплексной уравновешенности человека и его умственной работоспособности, давно известно. Не случайно «гимназия» получила своё название от греческих спортивных площадок. То, насколько важна подвижность, продемонстрировали в школьном округе Напервилл в Иллинойсе. Там была введена ежедневная часовая спортивная нагрузка для всех учащихся. Предпочтительнее всего были фитнес-тренировки, приспособленные к индивидуальным возможностям. Эта мера привела к значительному улучшению школьной успеваемости всех детей. И это коренным образом сказалось на сдаче национальных тестов на знания. Также заметно упала и доля детей с избыточным весом среди школьников – а в США эта проблема стремительно нарастает. Позитивное воздействие на интеллектуальную работоспособность было особенно велико, когда ежедневные спортивные занятия проводились до начала уроков. Опыт Напервилла между тем произвёл переворот в мышлении во многих школьных округах США{260}.

Обсуждение актуальных результатов РКА-тестов эмпирически показало то, на что аналитически намекали проверенные результаты исследований интеллекта: амплитуда индивидуальных различий одарённости огромна, и её влияние на интеллектуальные возможности и школьную успеваемость намного больше, чем влияние различных структур образовательных систем или школ. В любой возрастной группе различия в развитии и успеваемости достигают амплитуды от четырёх до шести школьных лет. Как при таких обстоятельствах можно достаточно загрузить сильного, не перегрузив при этом слабого, или как поддержать слабого таким образом, чтобы сильный не заскучал?

Традиционным ответом была раздельная школьная система: для умственно отсталых существовала вспомогательная школа, для основной массы детей – народная школа, для одарённых – реальная школа и, наконец, для немногих – гимназия. Эта система функционировала, пока школу более высокой ступени посещало по факту не так много школьников, а 80–90 % детей обучались в народной школе. Она получила своё название по праву. Но эта система тем больше попадала в ложное положение, чем сильнее росла доля гимназий. Причин тому было несколько. Пришлось поневоле снизить уровень гимназии, поскольку с течением времени вместо 10 % учеников этот тип школы стали выбирать 35 % и более. С растущей долей гимназий для учеников народных школ закрывались многие пути, прежде открытые для них. Тем самым вопрос, идти ли ребёнку в гимназию, всё в большей мере становился вопросом предоставления жизненных шансов. Чем больше становилась доля школ повышенного типа, тем больше старшая ступень народной школы превращалась в поле для отсева. В 1950-е гг. вовсе не считалось выбраковкой, если ученик оставался на второй год народной школы, а поступить в гимназию вообще было большой честью. Сегодня же переход в школу повышенного типа скорее норма. Тот, кто остаётся в неполной средней школе, является частью негативного отбора и чувствует себя соответственно, что нередко находит выражение в плохом поведении.

Распределение интеллектуальных способностей подчиняется кривой нормального распределения Гаусса. Отсечение гимназистов от остальных учащихся проходило в послевоенные годы далеко в правой половине на нисходящей ветке. Но когда 30–40 % ровесников, а то и больше, идут в гимназию, то это означает, что весьма сходные по одарённости дети либо получают гимназический шанс, либо не получают. Связанные с этим случайности воспринимаются как большая несправедливость.

С нынешней тенденцией к двучленной школьной системе круг начинает замыкаться: уже предпринятое в большинстве федеральных земель или запланированное слияние старшей ступени народной и реальной школы в новую «старшую», «среднюю», «вторичную» или «районную» школу должно вернуть часть старой народной школы. В этих новых «народных школах» можно будет доучиться до аттестата зрелости{261}. Логичный конец всех этих реформ – создание единой школы, которая в силу внутренней проницаемости и дифференцирования будет способствовать всем степеням одарённости и сможет доучить школьников до абитуры. Кажется, уже доказано, что такая единая школа, да и всякое долговременное совместное обучение, повышает шансы всех учащихся и понижает зависимость от социального происхождения{262}.

Сторонники единой школы надеются, что дифференцированные возможности станут лучшим стимулом для тех 20 % учеников – чья доля в тенденции повышается, – которые с точки зрения Немецкой торгово-промышленной палаты лишены как способностей к образованию, так и воли к нему. Такие возможности стимулирования могло бы обеспечить лучшее согласование школьного образования с практическим обучением{263}. Если последовательно довести эту мысль до конца, то гимназия могла бы вообще стать лишней благодаря дифференцированной единой школе. Однако в политике образования нет никакой последовательности. Педагогика и дидактика продолжают следовать меняющейся моде и диктату меняющихся общественно-политических представлений. При этом главная цель демократии, сообразно её природе, состоит в увеличении равенства посредством образования. Но политика колеблется между злободневностью и мечтой об изменении общества посредством образования. Речь заходит то о стимулировании превосходства, то о покое неполной средней школы, то об очередных выборах. А родители в первую очередь заинтересованы в хороших стартовых и жизненных шансах для своих детей.

Этот родительский интерес может преследовать разные цели. Некоторые ищут для своего ребёнка щадящее пространство, желая, чтобы у него было поменьше «стрессовой нагрузки» и как можно более поздний выбор путей образования. Другие хотят, чтобы их ребёнок как можно больше учился, и стремятся, чтобы он посещал лучшую школу, что практически всегда означает гимназию, пока нехватка способностей ребёнка не станет слишком очевидной. На практике те родители, которые верят в своего ребёнка и соответственно развивают в нём честолюбие, почти всегда выбирают гимназию. Каждая попытка вывести образование на путь большей интеграции вызывает затем острую борьбу за направление – с непредсказуемым результатом, как показывает успешная гамбургская народная инициатива против местной школьной реформы{264}.

Различные точки зрения в дебатах можно показать на двух сопоставимых гамбургских семьях. Одна семья считает, что выставление оценок наносит детям травму, и хотела бы ликвидировать родительское право выбора на посещение школы повышенного типа, чтобы создать для детей большее равенство шансов. Другая, приехавшая из Южной Германии, в ужасе от гамбургского школьного уровня и спрашивает: неужели так уж высоки требования, чтобы дети к концу начальной школы знали таблицу умножения и могли написать бабушке письмо без ошибок? Эта семья хочет отдать своего ребёнка в частную школу, если школьная реформа сделает невозможной переход из школы в гимназию после четвёртого класса{265}.

В вопросе «общего обучения», который также подразумевает и вопрос о целесообразности и справедливости раздельной школьной системы, сталкиваются друг с другом совершенно различные интересы, жизненные установки и политические позиции. Есть идеалисты, в том числе и среди родителей, придающие большое значение образованию, и они воспринимают необходимое при совместном обучении внутреннее дифференцирование преподавания вовсе не как тяготу для более способных учеников, а как дополнительный шанс{266}. Для консервативного понимания совместное обучение, напротив, представляет собой посягательство на возможности образования элиты. Ограничение или устранение гимназий подпадает в этой группе под идеологическое подозрение{267}. Эгалитаристы, в свою очередь, видят в раздельной школьной системе атаку на их понимание равенства шансов{268}.

Никакое взаимопонимание, кажется, так до сих пор и не возникло между заинтересованными педагогами и реформаторами, которые хотят стимулировать необразованных и менее одарённых учащихся посредством ежедневного школьного контакта с одарёнными и стремящимися к образованию, и теми родителями, которые видят себя защитниками интересов своих детей. Их позиция тем более элитарна и склоняется в пользу гимназий, чем выше они оценивают потенциал успеваемости своих детей.

Давно ясно, что развитие каждого ученика ограничено его собственным потенциалом. «Общие школы – следствие постулатов образования, которые хоть и имели благие намерения, но исходили из ложной предпосылки, что различная успеваемость есть лишь следствие неправильной структуры и что можно, так сказать, из любого ребёнка сделать гимназиста, если будет подходящая среда. Но это, к сожалению, иллюзия»{269}. Гораздо больше сюда подходит уже цитированная фраза Эльсбет Штерн, что «оптимальное стимулирование каждого ученика ведёт не к большему равенству, а к большему неравенству».

С эмпирической точки зрения на вопрос, ведёт ли совместное обучение к лучшей реализации потенциала одарённости, нет убедительного ответа. «В принципе исследование показывает, что школьные структуры играют подчинённую роль при объяснении школьных успехов… Современная школа – та, которая в первую очередь радеет за развитие преподавания», – говорит директор института развития качества в образовании Олаф Кёллер{270}.

Это было впечатляюще подчёркнуто новым исследованием, проведённым по заданию Конференции министров культов, «Сравнительные языковые компетенции по землям»: земли Бавария и Баден-Вюртемберг с их «традиционной» раздельной школьной системой имеют не только самый высокий уровень знаний, но и самые низкие расхождения в успеваемости, а также самую высокую успеваемость в нижних группах по компетенции{271}. Как раз самые слабые по успеваемости ученики там хорошо стимулируются. Правда, доступ в гимназию затруднён по сравнению, например, с Берлином, зато преподаётся большой объём учебного материала. Насколько сложны взаимосвязи, видно по тому, что средний уровень языковой компетенции и процентная доля девятиклассников в гимназиях по землям коррелируют друг с другом отрицательно. Это значит: в среднем дети учатся в конкретном регионе тем меньше, чем выше в нём доля гимназий{272}. Этот парадоксальный результат (которому тоже нельзя придавать слишком большого значения) должен послужить предостережением для тех, кто именно в реформе школьной структуры видит основное звено и центральную точку для улучшения результатов образования.

Короче говоря, системные сравнения исследования образования свидетельствуют о том, что дело заключается не в структуре системы образования, а в её качестве. Это немного напоминает о результатах исследования здоровья: нет корреляции между различными системами медицинского обслуживания и состоянием здоровья или ожидаемой продолжительностью жизни населения. Хотя немецкий чиновник, как частный пациент, устроен комфортабельнее, чем британский государственный служащий в National Health Service[49].

Для оптимальной самооценки школьника может быть лучше либо вовсе неизбирательная, либо малоизбирательная система образования, потому что необходимое внутреннее дифференцирование в общей школе не связано с видимыми социальными градациями и принадлежностью к разным группам. «Хорошему самочувствию и ощущению собственной ценности ребёнка наносит урон не только слабость или сила, но и недостаточное приспособление среды к его индивидуальным особенностям». Из этого могут следовать вторичные особенности поведения{273}.

Наблюдаемые в каждой возрастной группе различия в знаниях, достигающие 4–6 школьных лет, решительно не могут быть устранены в совместном обучении, и в первую очередь это касается основных предметов: математики и немецкого языка. Внутреннее дифференцирование требует, попросту говоря, распада классов – по крайней мере, в интеллектуально определяющих основных предметах – и введения школьников в разновозрастные группы знаний. Мучить биномиальными формулами ученика, у которого ещё остались проблемы с письменным умножением и делением, просто не имеет смысла. И не имеет смысла читать «Вильгельма Телля», если чтение и понимание текста у ученика находится на уровне восьмилетнего ребёнка.

Однако разумное разновозрастное дифференцирование наталкивается на границы в отношении практической осуществимости и допустимости: вряд ли можно рекомендовать помещать 15-летнего подростка, находящегося в процессе полового созревания, на уроки немецкого и математики к 11-летним детям, где ему вообще-то самое место. Но и сталкивать его с уровнем преподавания, за которым он не может поспевать из-за нехватки знаний или умственных способностей, не имеет смысла. Поэтому часто случается так, что напряжения, возникающие в малогомогенных учебных заведениях, устраняют снижением уровня преподавания. Но нельзя допускать, чтобы дифференцирующие педагогические усилия, направленные на тех, кому трудно удерживать внимание, приводили к тому, чтобы школьники со средней и высокой одарённостью так и не раскрыли свой потенциал. Действует общее правило: эффективность преподавания и учебные успехи возрастают при том же качестве преподавания по мере роста гомогенизации учебной группы. В негомогенной учебной группе менее одарённые хотя и могут иметь некоторый выигрыш от уровня более одарённых учеников, но лишь до тех пор, пока не теряют нить урока. Правда, сопоставимого выигрыша для более успевающих, если они учатся вместе с менее успевающими, не существует.

Сильное сопротивление созданию групп высокой успеваемости вполне понятно, поскольку каждой государственной системе образования присущи эгалитарные стремления. Но если такие стремления гипертрофированы, это стимулирует тенденцию эмиграции из государственной системы, поскольку образованные слои выбирают для своих детей то обучение, которое считают лучшим.

Успех в системе образования определяет в конечном счёте получение жизненных шансов и перспективы занять влиятельную позицию, добиться благосостояния или даже богатства. То, что это распределение должно происходить по справедливости, есть легитимное основное требование всякой демократии.

В соревновании за лучшие стартовые позиции ребёнок из образованной семьи имеет преимущества в трёх аспектах:

1) происхождение из образованной семьи сопряжено, как правило, с лучшим воспитанием. Лучшее воспитание в большинстве случаев способствует – уже у детей и подростков – более приятным формам обхождения, более высокой чуткости к людям и ситуациям, чувству уверенности в себе, но и большему признанию авторитетов. Это ведёт к положительной обратной связи с учителями и к лучшей успеваемости. Кроме того, симпатия преподавателей к ученикам в большинстве случаев обусловливает и лучшие оценки;

2) образованные родители больше помогают школьной карьере своих детей. Они напоминают и мотивируют, перепроверяют состояние успеваемости, контролируют домашние задания, дополнительно занимаются, если это кажется необходимым, или организуют занятия с репетитором. Кроме того, они лучше понимают, как обеспечить их ребёнку в школе достаточное внимание;

3) образованная семья и родительский дом обеспечивают ребёнку превосходство в знаниях и умениях, которые выражаются прежде всего в способностях к чтению и пониманию текстов, но также и в общей ориентации в окружающем мире.

Эти преимущества имеют большой вес и в принципе незаменимы. Лучше всего они могут быть компенсированы через всеобщее воспитание детей в раннем возрасте, которое особенно большое значение придаёт социализации и языковой компетенции. Далее – в полнодневных школах со стимулирующим, способствующим развитию формированием свободного времени, куда входят занятия спортом и не в последнюю очередь выполнение домашнего задания, а кроме того, упражнения на углубление учебного материала под присмотром преподавателей. Неравенство исходных шансов, таким образом, может быть уменьшено, однако создание равенства шансов упрётся в свои границы там, где оно превращается в ущемление интересов детей из образованных семей – например, понижением требований ради того, чтобы «все успевали». В конечном счёте это касается и одарённых детей из необразованных слоёв, ибо нет способа выяснить, какую часть преимуществ в успеваемости (или минимальной успеваемости) ребёнка определяет происхождение, а какую – одарённость и инициатива.

Статистически доказуемо, что выбор профессии и тем самым косвенно будущий карьерный путь также ориентированы по социальному и региональному происхождению. Итак, наряду с одарённостью роль играют также регион, пример родителей и не в последнюю очередь различные склонности, обусловленные половой принадлежностью: для женщин – языки и науки, связанные с культурой, для мужчин – математика и естественные науки{274}.

Это не так уж плохо, ибо каждый хорош там, куда его приводят склонности и где он чувствует себя уверенно. В системе образования нельзя допускать, чтобы срезались верхушки, но ещё важнее, чтобы целью образовательной политики было дополнительное развитие вширь. Иоганн Вольфганг фон Гёте и Александр фон Гумбольдт происходили из высокообразованных семей и получили превосходное воспитание, какое доставалось в те времена лишь немногим. Смогли бы они достичь таких же творческих результатов, если бы учились в интегрированной общей школе в Рюссельхайме или Дуйсбурге?

Нам никак не обойти тот вывод, что при неравных способностях и неравных профилях характера даже самая справедливая относительно шансов система приведёт к неравным результатам. В отношении материальных последствий они могут быть смягчены путём социально-государственного перераспределения – и смягчаются. Но до тех пор, пока каждый получает шансы развития в системе образования по своему потенциалу и склонностям, следующее из этого неравенство не может считаться ни порочным, ни вредным, а является лишь выражением многообразия жизни. Это не нравится тем, кто справедливость измеряет по равенству результатов{275}. Эта дискуссия, пожалуй, никогда не закончится. Там, где речь заходит о справедливости, равенство всегда стоит неподалёку, однако навечно останется нерешённым вопрос, когда с людьми надлежит обращаться по их потребностям, а когда по заслугам.

Тесты PISA показали, что немецкие школьники выдают лишь средние результаты по ОЭСР и изрядно отстают от передовых в этом тестировании стран – Финляндии, Кореи и Канады. Вместе с тем «социальный градиент» в Германии круче, чем во многих других странах, а это значит, что результаты стоят в тесной взаимосвязи с социоэкономическим статусом семьи. Критики объясняют это тем, что в Германии дети из образованных слоёв имеют большие преимущества, чем в других странах. Но вряд ли это верное объяснение.

Человеческий интеллект на 50–80 % передаётся по наследству, и чем большее равенство шансов предлагает система, тем выше наследственный компонент в оставшемся интеллектуальном различии. Гениальные высшие достижения всегда содержат сильную генетическую составляющую. Одарённость Моцарта не объяснишь влиянием среды{276}. Измеренный интеллект к тому же является стабильным показателем школьного уровня успеваемости и последующего профессионального успеха. Поэтому можно было бы ожидать, что средний интеллект растёт с социоэкономическим статусом. И так оно и есть{277}. Кроме того, интеллект – намного более стабильный показатель вузовского успеха, чем социоэкономическое происхождение{278}. Сюда добавляется то обстоятельство, что зависимость интеллекта от социоэкономического статуса усиливается со степенью интеллекта. Чем сильнее выражена высокая одарённость, тем выше доля происхождения из верхнего слоя и верхней части среднего слоя{279}. Тогда, по логике, и доля детей из родительских домов с высоким социоэкономическим статусом тем выше, чем в большей степени школьная система селектирована по успеваемости.

В традиционном обществе, где расслоение не определяется достижениями или почти не определяется, уровень интеллекта распределён по общественным слоям более равномерно, чем в обществе с традицией проницаемости. В проницаемом обществе толковые легче пробиваются наверх, так что через несколько поколений резерв талантов нижнего и среднего слоёв в тенденции истощается. Это дополнительно усиливается склонностью образованных слоёв к гомогамии. Партнёров себе выбирают в том же образовательном статусе. Вряд ли молодой врач женится сегодня на медсестре, а тем более на красивой девушке из пекарни.

Немецкое общество с начала XIX в. становилось всё более проницаемым: заметная одарённость давала в Пруссии ещё в XIX в. шансы на обучение в гимназии – тенденция, которая в течение ХХ в. усилилась. Наряду с этим были многочисленные внеуниверситетские возможности карьеры через ремесленные профессии, обучение в качестве техника, карьеру служащего среднего и более высокого звена и т. д. Этой немецкой карьерной традицией особенно легко объяснить ту научную и экономическую динамику, которая с середины XIX в. и до недавнего прошлого была так характерна для нашей страны. Но это означает, что оскудение интеллектуального потенциала нижних слоёв общества у нас зашло дальше, чем в тех обществах, проницаемость которых развилась позднее.

Однако взаимосвязь может и не работать. Хотелось бы, чтобы оказались правы те, кто предполагает в так называемых необразованных слоях весомый интеллектуальный потенциал. Правда, чем скорее и лучше удастся его раскрыть, тем острее будет принципиальная проблема: прогрессирующее откачивание интеллектуального потенциала из нижних слоёв. Статистически это можно было бы показать в ещё более крутом социоэкономическом градиенте школьного успеха. Зависимое от принадлежности к определённому слою различное генеративное поведение[50], как мы это наблюдаем в Германии, ещё больше обостряет проблематику. Итак, процесс опустошения интеллектуального потенциала нижнего и среднего слоёв идёт тем быстрее, чем успешнее система образования настроена на равенство шансов. Как раз «успешная» в понимании её сторонников общая школа только усилит этот процесс.

По меньшей мере частичная наследуемость интеллекта и других признаков личности вместе с растущей проницаемостью общества приводят к тому, что падает доля людей, которые по причине личных способностей могут подняться из нижних слоёв. Поэтому вполне логично и ни в коем случае не является отсутствием справедливости, если руководящий персонал рекрутируется в основном из верхних слоёв. В Германии считается политкорректным беспокойство по этому поводу{280}, однако в конечном счёте очевидно: беспокоятся те, кто не понимает простой логической цепочки – если верно, что интеллект и одарённость частично наследуются, тогда растущая справедливость успеха поневоле приводит к тому, что таланты, а тем самым и потенциал руководящего пополнения концентрируются в верхних слоях общества.

Обмен между слоями происходит, впрочем, в обоих направлениях: исследования в Швейцарии показывают, что 40 % детей из образованных семей опускаются относительно положения родителей, 15 % детей рабочих и служащих поднимаются и составляют 8 % высокообразованных специалистов и менеджеров. Этот обмен можно приветствовать, поскольку схождение вниз избавляет детей из образованных семей от перегрузок в тех позициях, до которых они не дотягивают. Так же действуют барьеры доступа в образовательные учреждения, которые зависят от уровня знаний учащихся, защищая перегруженных детей честолюбивых родителей. И это правильно{281}.

Правда, с внедрением равенства в школах усилится тенденция создания для высокоодарённых детей решений вне общей школы. В итоге опять пришлось бы, проделав долгий путь, прийти к идее гимназии начала XIX в.: народная школа (современная «общая школа») – для всех и гимназия («особый путь») – для немногочисленной элиты.

Как уже было показано в главе 3, расходы на немецкое образование на одного школьника, скорректированные по покупательной способности, лежат в диапазоне сопоставимых государств ОЭСР. В частности, страны, особенно успешные в PISA, расходуют не больше средств, чем немецкие отстающие земли. Также и немецкие расходы на одного студента держатся в пределах средних международных значений.

То обстоятельство, осуждаемое со стороны ОЭСР, что Германия в расходах на образование и исследования всё ещё не достигла 10 %-ной отметки, а застряла на уровне 7,5 %{282}, объясняется среди прочего тем, что демография страны показывает особенно низкую долю молодых людей, а потому и низкую ВВП-квоту расходов на них. Зато очень высока в ВВП Германии доля расходов на обеспечение по старости. Если обе категории сложить, то дело со средним значением по ОЭСР будет обстоять существенно лучше. К сожалению, каждый евро может быть израсходован только один раз, в том числе и в Германии.

В принципе сосредоточенность на величине расходов ничего не даёт, так как в Германии как раз земли с самыми плохими результатами в PISA демонстрируют самые высокие расходы на образование в расчёте на одного школьника. Некоторые модные явления – как, например, индивидуализированное обучение в общих школах – подняли бы расходы ещё выше, поскольку такие меры требуют дополнительных кадров. Голландия, напротив, по статистике ОЭСР, приведённой к ВВП, расходует на одного школьника меньше, чем Германия, однако голландские школьники прошли тесты PISA существенно лучше. Ни численность учеников в классе, ни уровень зарплаты преподавателей не оказывают статистически заметного влияния на результаты учёбы{283}.

Важнее сосредоточиться на содержании: по семейно-политическим и демографическим причинам, а кроме того, для повышения всех потенциалов одарённости в Германии необходимо как можно скорее выйти на покрывающий все потребности уровень предложения мест в полнодневных дошкольных детских учреждениях, а также ввести всеохватывающий переход к полнодневным школам. Такие школы должны – благодаря привлекательному предложению занятий спортом и занятий свободного времени – стать жизненным пространством школьников. Речь не о том, чтобы поделить весь день на учебные часы. Гораздо важнее обеспечить в послеобеденное время продолжительную тишину с присмотром за выполнением домашнего задания и уходом за детьми, а в остальное время обеспечить школьников спортивными и другими занятиями. Такие проекты многосторонне опробованы и не новы – будь то интернат Салем или иезуитский интернат{284}. Собственно, узкое место – отнюдь не деньги, а создание большого числа полноуровневых учреждений за достаточно короткое время.

С какой стороны ни подойди к задаче, проблема необразованных граждан остаётся центральной проблемой всякой образовательной политики. Средний и верхний слои помогают себе сами, в крайнем случае, в плохой или средней государственной системе образования. В конце концов, всё ещё есть несколько хороших государственных гимназий, есть частные школы и не в последнюю очередь остаётся получение образования за границей.

Предварительно надо обозначить, что в отношении трансфертных пособий на жизнь ни в коем случае не ставится знак равенства между необразованностью и принадлежностью к нижнему слою. Однако три эти величины имеют значительные пересечения. Поэтому вызывает тревогу, что в Германии около 20 % всех детей растут в семьях, получающих пособия, в Берлине они составляют даже 35 % всех школьников, и на эту группу приходится 40 % всей берлинской рождаемости. При неизменном демографическом тренде доля рождаемости в нижнем слое будет расти по всей стране.

В материальном отношении воспитание детей и подростков не страдает и в семьях получателей пособий. По состоянию на лето 2009 г. каждый ребёнок повышает социоэкономический прожиточный минимум, оплачиваемый государством, на 322 евро (ср. табл. 4.1). Обыкновенно считается, что дети делают нас душевно богаче, но материально беднее. Для получателей трансфертов это правило не действует, ибо в зависимости от того, как они содержат своих детей, эта поддержка заметно повышает бюджет родителей, находящийся в их распоряжении. А это приводит к тому, что получатели трансфертов рожают детей в количестве выше среднего.

Заглядывая в будущее, надо перестроить систему трансфертов: больше натуральных выплат для детей, меньше денежных пособий для родителей. Ясли, детские сады и полнодневные школы для государства дороги, но для родителей они должны быть бесплатными. Питание в дошкольных учреждениях и школах должно быть бесплатным. Зато достаточно будет того, чтобы денежные перечисления на детей покрывали только расходы на домашнюю часть питания и одежду.

Государственное предложение для детей из необразованных слоёв (и тем самым для всех детей) должно быть всеохватывающим и начинаться с раннего возраста. Типичная забота о ребёнке из необразованной семьи должна выглядеть следующим образом:

● после рождения ребёнка матерей при патронажном посещении дома наставляют по вопросам питания и ухода за ребёнком. При этом особое внимание должно уделяться тому, как избежать избыточного веса; ведётся разъяснение о значении регулярного движения, о необходимости регулярного общения с ребёнком, о непригодности телевизора в качестве няни и т. п. Там, где это требуется, посещения следует повторять регулярно;

● когда ребёнок достигает подходящего возраста, можно рекомендовать посещение яслей. Они устроены так, чтобы компенсировать дефициты родительского внимания и заботы и обеспечить те стимулы, в которых нуждается малыш, чтобы развиваться сообразно своему возрасту;

● посещение детского дошкольного учреждения, начиная с третьего, самое позднее с четвёртого года жизни, обязательно, и оно в принципе настроено на полнодневный уход за ребёнком. Телевизора и других современных мультимедийных устройств в детских учреждениях быть не должно. Наряду со свободными играми там много читают вслух. Тексты должны быть подобраны заранее с учётом ясного, хорошего и понятного немецкого языка. Там регулярно поют, небольшие песенки заучивают наизусть. Систематически упражняются в обращении с ножницами и карандашом. Если ребёнок отстаёт в речевом развитии, воспитательницы беседуют с ним особенно интенсивно;

● школа, начиная с первого класса, полнодневная. Учителя присматривают за выполнением домашних заданий и обслуживанием детей. Дефициты отдельных школьников устраняются целенаправленными адресными занятиями;

● предложение по спорту и другим занятиям примыкает к выполнению домашнего задания и уходу за детьми. Телевизора и компьютерных игр в школе нет;

● школьная форма должна быть обязательной. Она стирает социальные различия, для менее зажиточных решает проблему подбора одежды и создаёт ясное разграничение зоны школы и личной зоны. Таким образом, форма облегчает детям ориентацию;

● школа в первые годы сосредоточивается на приобретении центральных навыков в чтении, письме и счёте. Умственно полноценный ребёнок должен при любых условиях до конца второго класса уметь бегло читать, до конца четвёртого владеть безупречным правописанием и четырьмя основными арифметическими действиями. В сравнении с этим совершенно неважно, знает он несколько английских слов или нет. Если где-то возникли пробелы в основных компетенциях, то и в следующих классах работают над их устранением до тех пор, пока не ликвидируют полностью;

● по мере обучения детей со слабой успеваемостью предлагается всё больше практических предметов: домоводство, кулинария, ручное ремесло. Для того, кто и в шестом классе всё ещё имеет трудности с математикой начальной школы, уроки более сложной математики пройдут впустую. Такого ученика следует направить к тем занятиям, которые будут соответствовать его возможностям, повысят уверенность в себе и могут оказаться полезными в его будущей частной или профессиональной жизни;

● как минимум для старших детей полнодневная школа должна быть устроена так, чтобы они проводили дома только вечера и выходные дни. Это лучший способ ограничения непомерного потребления мультимедийных развлечений, которое наносит детям из необразованных семей дополнительный ущерб;

● особенно большое значение придаётся упражнению в навыках и приобретению вторичных полезных качеств – пунктуальности, тщательности, обязательности, честности. Школьные хвосты недопустимы{285}. В отношении пропусков занятий без уважительной причины должен вестись строгий учёт. За каждое неоправданное отсутствие ребёнка в школе родители облагаются чувствительным денежным штрафом. Эти штрафы списываются затем из трансфертных выплат, даже если выплаты из-за этого становятся меньше социоэкономического прожиточного минимума.

Две вещи на сегодняшний день ясны и, пожалуй, для всех бесспорны:

1) создание справедливых шансов и максимально хорошая реализация различных потенциалов одарённости требуют максимально дифференцированной привязки к состоянию знаний и специфической одарённости каждого ребёнка;

2) создание полнодневной школы с выполнением домашних заданий под присмотром педагогов предлагает лучшие предпосылки, которые уравнивают неодинаковые стартовые шансы детей разного происхождения.

В Берлине в 2006 г. увидели повод к тому, чтобы в принципе ликвидировать в начальной школе классы с первого по третий, ввести обязательное разновозрастное обучение и, кроме того, ступенчато расширить послеобеденное обслуживание детей и уход за ними в начальных школах.

Эмпирических доказательств того, что ликвидация классов облегчит необходимое педагогическое дифференцирование, нет, и даже наоборот: из-за объединения классов различия в знаниях и развитии в группе становятся поначалу больше, а не меньше. Также нет и доказательств того, что там, где разновозрастные дети учатся вместе, лучше удаётся стимулировать тех, у кого слабая успеваемость. Правда, верно и то, что при разновозрастном обучении всякая модель преподавания, которая изначально не была рассчитана на экстремальное дифференцирование, неизбежно потерпит крах. Верно также, что по логике модели необходимое дифференцирование потребует дополнительных помещений для работы групп, затем дополнительных преподавательских сил (потому что иначе внутри разновозрастных групп не получится достаточной дифференциации, а возросшая необходимость в согласовании займёт очень много времени), а также повышения квалификации большей части учителей.

Чтобы распространить предложение на послеобеденное время, в Берлине были расширены группы продлённого дня, а от школ потребовали более интенсивной кооперации с этими группами либо соответственно включения их в состав школ. Необходимые ёмкости для разновозрастного обучения могли попасть в распоряжение школ только в случае ликвидации в Берлине очень успешных подготовительных классов, вместо которых было принято решение начинать обязательное школьное обучение раньше, а именно с пяти с половиной лет. Обычные причины отказа от подготовительного класса больше не принимались во внимание, поскольку они должны были устраниться благодаря дифференцированному обучению. Разновозрастное обучение стало обязательным для всех берлинских начальных школ с 2007 г. Правда, по причине большого сопротивления учителей были допущены временные исключения. Решение о конкретном введении разновозрастного обучения должна была принять школьная конференция.

Введение разновозрастного обучения в начальной школе с набором в три класса в Шарлоттенбурге можно считать типичным для многочисленных берлинских школ: при согласовании на педсовете из 25 педагогов 22 были против, и только директор школы и три педагога высказались за введение. И всё равно на школьной конференции было принято решение в пользу введения, потому что по закону о голосовании для обеспечения большинства достаточно было голоса директора и одного (!) преподавателя. Родителей, проголосовавших за разновозрастное обучение, школьная реформа вовсе не касалась, поскольку их дети уже посещали школу. Кроме того, им не хватало предметных предпосылок, чтобы выносить суждение о принципиальных вопросах, стоявших за всем этим. Они не обсуждали по существу решение, которое предстояло принять, скорее, просто примкнули к мнению директора либо плыли по волне общей моды.

После того как введение разновозрастного обучения состоялось, первым делом начиная с 2007/08 учебного года были объединены первые и вторые классы и поделены на разновозрастные группы. Число учащихся в группе было как в обычном классе. Некоторые предметы преподавались в группах, поделённых на первую и вторую ступени. Через полтора года выяснилось, что в целом прогресс в обучении детей был существенно ниже, чем при разделении на классы по возрасту, а вот затраты на согласование и подготовку для учителей – существенно выше. Распространение разновозрастного обучения на третьи классы отложили, потому что для этого не нашлось достаточно учителей.

В шарлоттенбургской практике было слишком много недостатков. Вообще-то ребёнок в начальной школе из-за необходимой для успешного обучения личной связи должен иметь одного, максимум двух взрослых, с которыми он связан; на деле же их насчитывалось до семи – в целях дифференцирования постоянно меняющихся подгрупп. На самом деле ребёнок из начальной школы должен иметь одну классную комнату, к которой он привык и в которой чувствует себя по-домашнему, но из-за меняющегося деления на подгруппы занятия происходили каждый раз в разных помещениях. По идее сильные по успеваемости дети должны были помогать слабым, а старшие младшим. Но оказалось, что успевающие школьники ориентируются на других успевающих и не имеют склонности помогать слабым. Старшие дети скорее подсказывали младшим решения, чем объясняли им эти решения. В конечном счёте последовало «дифференцирование» в главном – немецким языком и математикой дети занимались, разделившись на классы по возрасту. Это хотя и сделало учебные группы меньше, чем обычные классы, но преподавание от этого не стало лучше или хуже, а всего лишь дороже, поскольку группы стали маленькими. Дети первого разновозрастного класса, которым после второго года обучения снова стали преподавать в традиционном составе класса, были безумно рады, что у них снова одна учительница и одна классная комната. По состоянию знаний они заметно отставали. Когда их расспрашивали о полученном опыте, они особенно жаловались на то, что было очень беспокойно{298}.

Фактически основание разновозрастного обучения уже в самом зачатке замысла содержало ошибку: даже в нормальном классе ровесников различия по одарённости и развитию ведут к очень разным результатам по успеваемости, так что всякий хороший учитель ещё с незапамятных времён вынужден был прибегать к дифференцированному подходу. Успевающим детям требуется больше умственной пищи и более высокие требования, чтобы не заскучать. Слабоуспевающим детям необходимо целенаправленное внимание учителя и больше объяснений и упражнений. Разновозрастные группы ещё больше обостряют эту проблематику. Такие группы были оправданы только в том случае, если их формировали по уровню знаний. Но этому есть предел, заданный различием в физической и умственной зрелости учащихся. Психическое и социальное развитие детей протекает в целом гармоничнее, когда они находятся в группе ровесников.

В Берлине разновозрастное обучение было введено без предварительного выяснения, к какому же дополнительному дифференцированию, которое невозможно в традиционном преподавании, приведёт эта реформа. Минимальным условием разновозрастного обучения была бы возможность точного определения знаний детей в любое время и соответствующего формирования групп. Удивительным образом оказалось, что сторонники разновозрастного обучения в большинстве своём являются противниками точного измерения успеваемости.

Берлинской реформы добились политические силы и руководство школ вопреки мнению большинства учителей. Мнение специалистов никогда и никому не было интересно. Кроме того, эта сомнительная реформа лишена личных и экономических предпосылок, которые по её же собственной логике были необходимы, а школы при этой перестройке оказались предоставлены сами себе по причине того, что их руководство оказалось оторванным от реальности и малокомпетентным в вопросах управления. Особенно большой урон понесли в разновозрастном обучении слабые школьники и дети, отстающие в развитии, поскольку им для доверия и мотивации особенно необходимы покой стабильного коллектива и прочные, надёжные отношения с педагогом, дающие эмоциональную поддержку, однако обеспечить это в сложной структуре отношений разновозрастного обучения было намного труднее.

Обычно причину дискриминации необразованных слоёв видят в традиционной немецкой полудневной школе, поскольку после обеда дети лишены стимулов, а зачастую и надзора, и некому присмотреть, достаточно ли они упражняются или выполняют домашние задания. Поэтому повсеместно стали ограничивать домашние задания и послеобеденные упражнения, чтобы обеспечить выравнивание шансов для всех учащихся. Такой подход оказался тупиковым. Потому что образованные семьи и без требований педагогов заботятся об уровне знаний и успеваемости своих детей, а в случае необходимости могут прибегнуть и к такой мере, как смена школы. Отказ от достаточного количества упражнений и регулярных домашних заданий лишь снижает успеваемость детей из необразованных семей, потому что их родители наивно полагаются на школу или безразличны к ней. Результат – всё больший разрыв в знаниях. Этому могли бы противодействовать послеобеденные занятия с выполнением домашнего задания под присмотром учителя, во время которых дети получали бы то внимание, те наставления и упражнения, которые дают своим детям родители из образованных семей. Только так можно было бы компенсировать влияния различного социального происхождения.

Но как раз этого и не наблюдается в упомянутой начальной школе в Шарлоттенбурге. Учителя, работающие в группах продлённого дня, не видят свою главную задачу в том, чтобы устранить отставание слабых детей из необразованных семей. В группе продлённого дня на выполнение домашнего задания по немецкому языку и математике в первых и вторых классах отводится по десять минут. Содержательной и педагогической помощи нет вообще. Остальное послеобеденное время посвящено другим занятиям. Кроме того, общая Конференция по работе групп продлённого дня приняла решение, чтобы по четвергам вообще не было никаких домашних заданий. По пятницам многие учителя и без того ничего не задают. Но в первую очередь именно те родители, детей которых надо было бы особенно стимулировать, исходят из того, что с посещением группы продлённого дня тема домашних заданий закрыта. Большинство детей делают теперь меньше домашних заданий, чем делали до группы продлённого дня, а учителя меньше задают на дом.

Результат удручающий: ещё до реформы дети в таких школах, как и в большинстве берлинских школ, в конце четвёртого класса отставали по немецкому языку и математике от учебного плана и федерального стандарта на один год, а у высокой доли детей отставание было даже ещё больше. Со времени введения разновозрастного обучения это отставание увеличивалось, если родители не спохватывались и не начинали заниматься с детьми дома.

Начатая в Берлине реформа с разновозрастным обучением – в том виде, как она заложена, – обостряет эту структурную проблему. Поскольку путь от ключевых слов – «разновозрастное обучение», «полнодневный присмотр» – до реформы с педагогической прибавочной стоимостью очень долгий. Берлинская реформа – классический пример того, как можно достичь меньшего результата при помощи больших ресурсов. Эта реформа следует старинной левой идеологии уравниловки, согласно которой требования понижаются до тех пор, пока не станут по плечу самым слабым. Но это только увеличивает дистанцию знаний между детьми из необразованных и образованных семей, ибо последние – и именно в Берлине – больше не полагаются на школу в вопросе образования своих детей.

В успешных системах образования, например в Финляндии, уже на ранней стадии предпринимают меры против явных дефицитов. Если замечают у ребёнка когнитивные ограничения[51] вплоть до препятствий к обучению, то с самого начала проводят специальное стимулирование. Точно так же целенаправленно борются против падения знаний в основных компетенциях. Это – наряду с гомогенностью структуры населения – является одной из причин, почему в Финляндии и Корее так мало детей находится на нижней ступени успеваемости.

В Германии на сей счёт, к сожалению, слишком часто срабатывает плохая традиция бороться запоздало и недостаточно энергично с основополагающими дефицитами успеваемости в чтении, письме и счёте. Трудности в этих предметах влекут за собой соответствующую успеваемость и по остальным предметам. Школьники теряют мотивацию, не берутся вовремя за свои тяжеловесные пробелы в знаниях и превращаются в жалкие фигуры, которые и после десяти и более школьных лет не обладают основной подготовкой, необходимой хотя бы для ремесленной профессии, не требующей высшего образования. После окончания школы такую молодёжь уже вряд ли можно вывести на правильный путь. Получив или не получив свидетельство об окончании неполной средней школы, они – без сколько-нибудь заметного прогресса и в конечном счёте без перспектив на место ученика – проходят множество ступеней дополнительного обучения. В этой системе, которая в год обходится государству в 2,5 млрд евро, «оседают» сотни тысяч молодых людей. Это улучшает статистику, поскольку они в это время не числятся безработными, но на самом деле за этим скрываются, как правило, рано потерпевшие крушение образовательные карьеры. Самые разные организации привносят в это много средств{299} и предложений по улучшению, однако они кажутся выброшенными в больную систему, где хотят преподать 17-летнему юноше те знания и навыки, которые необходимо было преподать ему в семилетнем возрасте.

Один особенно типичный случай такой потерпевшей крушение образовательной карьеры описывается в журнале Spiegel.: «Ему всего 24 года, но он уже потерял перспективу своей жизни. Минуло девять лет, как Деннис Б. из Гамбурга закончил неполную среднюю школу – и это всё, в чём он уверен. О том, что за этим последовало, он больше не может вспомнить в подробностях. «Я не нашёл место ученика и тогда решил поучиться в профессионально-техническом училище», – говорит он. Поскольку на экзаменах он провалился, то сразу же угодил в многочисленные мероприятия по поддержке и продвижению. То его обучали практике, то он учился писать заявки, а в промежутках был безработным. Для молодёжи трудятся многочисленные педагоги и социальные работники. Ученическое или рабочее место при этом не возникает». Если в Гамбурге, в Автономных молодёжных мастерских ему не удастся получить свидетельство о присвоении квалификации электронщика, то он как раз к завершению своего 25-го года жизни станет получателем Hartz IV. По времени всё складывается удачно, поскольку после 25 лет права на особые меры поддержки истекают{300}.

Нельзя доводить дело до подобных карьер. Тот, кто до окончания школы не приобрёл основную квалификацию для места ученика, может в принципе воспользоваться самым лучшим решением – воспитанием через рынок труда, на котором будет вынужден сам зарабатывать себе на пропитание. Многие дефициты социализации и проблемы мотивации решаются сами собой под давлением обстоятельств. К тому же в наши дни, главным образом из-за падения численности выпускников школ, в целом больше не существует нехватки мест ученика. Тот, кто хочет и способен обучаться профессии, получит место ученика даже в Берлине с его высокой безработицей{301}. Но это значит также, что для этих молодых людей комфортабельная подстраховочная сетка основного обеспечения растянута не будет и им придётся столкнуться с необходимостью самим зарабатывать себе на жизнь.

Трудоспособные подростки, бросившие школу, тоже должны не косвенно, как члены нуждающейся семьи своих родителей, приобрести право на основное обеспечение, пока не прошли обучение.

В коалиционном договоре ХДС/ХСС и СДПГ за 17-й законодательный период заявления по поводу образовательной политики, в частности по поводу поддержки изучения языка, обслуживания и образования детей в раннем возрасте, имеют определённые диспропорции – и это при отсутствии федеральных полномочий{302}. Постоянно растущая доля необразованных слоёв и мусульманских мигрантов среди детей представляет собой и на федеральном уровне гораздо больший повод для тревоги, чем хотелось бы признаться. Сюда добавляется тот факт, что нехватка предложений по обслуживанию и уходу за детьми тоже может служить объяснением ненормально частой бездетности женщин с высшим образованием.

То, как много эмоций кроется во всех этих вопросах, показала забастовка дошкольных детских учреждений летом 2009 г.{303} Речь шла о качестве обучения воспитателей. Оглашались требования привязки профессии воспитателя к высшему образованию. Тем самым была бы достигнута вершина вывернутой наизнанку логики, которая доводится до абсурда: бездетные или малодетные воспитательницы с высшим образованием отказываются от собственного, возможно, интеллектуального потомства, чтобы посвятить себя воспитанию малолетних детей из немецкого нижнего слоя и необразованной мигрантской среды, которые в среднем ни интеллектуально, ни социально не образуют тот потенциал, какой могли бы иметь их собственные дети. Это и есть будущее Образовательной Республики Германии?

Для будущего немецкого общества важно, чтобы всё более редеющие подрастающие поколения при падающей численности демонстрировали бы по меньшей мере достаточное интеллектуальное оснащение и ориентированную на достижения социализацию, потому что в противном случае под угрозой окажется устойчивость немецкой модели общества. Принесут ли они с собой этот потенциал, в первую очередь зависит от того, в каких общественных слоях они родятся. Всё более усиливающийся сдвиг рождаемости в сторону нижних слоёв и мусульманских мигрантов представляет собой вовсе не решение, а растущую проблему.

Большой вес, который в политике и публичном обсуждении придаётся с некоторых пор воспитанию детей раннего возраста, указывает на то, что эту проблему надеются если не решить, то хотя бы удержать под контролем. Ведь в нормальных гражданских условиях можно спокойно предоставить воспитание детей раннего возраста родителям и семьям. Речь идёт всего лишь о предложении по обслуживанию и уходу, которое позволило бы матерям последовать своему желанию работать по найму.

Вопрос о том, как можно повлиять на социологический состав рождаемости в Германии в сторону более высокой доли среднего и верхнего слоёв, является метавопросом относительно образования, который я подробнее разберу в главе 8. Образовательной политике не остаётся ничего другого, кроме как принять структуру рождаемости в Германии такой, как она есть, и извлечь из неё лучшее.

Важнейший аспект государственного участия в образовании детей раннего возраста состоит в том, чтобы создать в яслях и дневных детских учреждениях такую среду, богатую стимулами, какой недостаёт во многих необразованных родительских семьях; детям должны быть предоставлены оптимальные и не зависящие от родительского дома возможности для развития. Это начинается от социального поведения и ведёт через целенаправленное поощрение развития речи к тренировке тех навыков, которые дошкольник обычно приобретает в родительском доме: рисовать, мастерить, владеть карандашом и ножницами и т. п. При этом остаётся открытым вопрос, до какой степени могут быть действительно компенсированы необразованность и происхождение из нижнего слоя.

В принципе всякое образование – это личное дело, в том смысле, что его содержание должно вводиться в индивидуальную голову и там, в зависимости от интеллекта и уже имеющегося содержания, оказывать совершенно разные воздействия. Приобретение образования в этом отношении всегда личное дело. Также и его передача в официальной школьной системе всегда имеет личную долю, которая, правда, меняется от ребёнка к ребёнку: тот, кто, например, наряду со школьной программой много читает или выполняет дома больше упражнений, улучшает официальное образование личным вкладом. Чем одарённее ребёнок и чем сильнее домашняя поддержка и стимулирование, тем больше на любой возрастной ступени личная, а не преподанная официально, доля образования. У высокоодарённых учеников это может зайти так далеко, что их запросы по образованию не может удовлетворить даже эффективная официальная школа – хотя бы потому, что их умственные интересы намного выше нормированной школьной программы{304}.

Официальная система образования должна всем предоставлять равные шансы, но делает она это с различным качеством. Поборники равенства шансов боятся за качество образования в целом, особенно если будет открыто слишком много частных альтернатив, ведь образованные слои могут их предпочесть. Мол, это может идти вразрез стремлению улучшить шансы менее способных или чуждых образованию – за счёт максимально долгого совместного обучения{305}. В конечном счёте эта модель может свестись к тому, что навредит образовательным шансам детей из образованных семей ради того, чтобы лучшие шансы имели дети из необразованных слоёв за счёт их совместного обучения. Даже если это правильно задумано с точки зрения социального управления обществом. Но только это не работает: согласно немецкому законодательству частные школы могут претендовать на государственную финансовую поддержку, которая близка к финансированию государственных школ, если они открыты для всех, а условия доступа не являются материально дискриминирующими, то есть не взимается высокая плата за обучение.

Частные школы могут выбирать себе учеников, поэтому особенно тяжёлые и слабые по успеваемости школьники там практически не водятся, напротив, большинство детей происходят из образованных семей. Частные школы становятся тем привлекательнее, чем больше государственная политика пытается управлять доступом в гимназии в пользу эгалитарных представлений или перенаправлять поток школьников в новые общие школы.

Преимущества, которые предлагают частные школы в таком окружении, имеют объективную природу:

● одарённые дети находят больше стимулов и поощрений;

● все школьники выигрывают от отсутствия учащихся со слабой успеваемостью или вызывающим поведением;

● родительское сообщество гораздо более заинтересовано и скооперировано и передаёт своим детям наилучшую первоначальную установку по отношению к школе;

● учителя зачастую более заинтересованы и в целом лучше образованы;

● различные профили успеваемости, а также педагогические профили легче прослеживаются.

Проблематика притока и интеграции, которая заслуживает обсуждения и не улаживается со временем сама собой, существует сегодня в Германии исключительно с мигрантами из Турции, из стран Африки, Ближнего и Среднего Востока, которые более чем на 95 % исповедуют ислам. Но политика интеграции по отношению к такому положению дел во многом слепа, как доказывает отчёт «Интеграция в Германии», выполненный по заказу Федерального правительства{317}. В объёмном механизме индикаторов взгляд обращён исключительно на всю совокупность людей с интеграционной историей. Данные об образовании, рынке труда, зависимости от трансфертных выплат и криминальности не дифференцированы по региону происхождения или по группам народов. Этот недостаток дифференцирования был явно намеренный, ибо дискуссия о том, влияют ли на способность и волю к интеграции культурные различия между группами мигрантов, была политически нежелательна{318}.

Отчёт Федерального правительства по интеграции за 2009 г. осторожно касается проблем в общих чертах и явно силится преуменьшить опасность. Особенно отчётливо это видно по показателям зависимости миграции от социальных трансфертов, а также касающимся криминалитета. Эти данные совершенно размыты, поскольку опрос ведётся среди миграционного населения в целом, а не дифференцированно по группам. Также недостаёт показаний по репродуктивности различных мигрантских групп и связанных с этим демографических включений.

Согласно микропереписи 2007 г. в Германии живёт 15,4 млн человек с миграционной историей{319}. Из них на граждан Евросоюза приходится 3,7 млн, на области происхождения Босния и Герцеговина, Турция, Ближний и Средний Восток, а также на Африку приходится 4 млн. Мигранты из этих областей происхождения далее будут называться мусульманскими мигрантами. Наверняка среди них есть некоторые с христианским или другим религиозным фоном. Но их удельный вес незначителен и к тому же меняет статистическую картину интеграционной проблематики только в лучшую сторону, поскольку христиане и евреи из этих областей устойчиво показывают интеграционное поведение выше среднего.

В этой микропереписи 4,6 млн человек с миграционной историей не могут быть отнесены к определённому региону происхождения из-за ненадёжных или недостаточных данных. Если исходить из того, что при микропереписи квота ошибочных или неполных данных по всем людям с миграционной историей распределена равномерно, тогда это означает, что число мусульманских мигрантов фактически на 43 % выше, то есть составляет около 5,7 млн. Однако очень высокое число детей в этой группе указывает на то, что среди мигрантов с недостаточными либо недостоверными данными мусульмане представлены намного выше среднего. Итак, число мусульманских мигрантов в Германии может составлять 6–7 млн.

Средний возраст мусульманских мигрантов меньше 30 лет, в то время как средний возраст автохтонного немецкого населения – около 45 лет. Доля мусульман в населении младше 15 лет составляет сегодня уже 10 %, доля их рождаемости ещё выше, причём намного (см. табл. 8.8). Если принять во внимание проблематику идентификации, то цифры соответственно повышаются.

Итак, из добрых 15 млн людей с миграционной историей в Германии 25–45 % – выходцы из мусульманских стран. Но в этой группе 70–80 % всех проблем мигрантов происходят в области образования, рынка труда, трансфертных выплат и криминалитета{320}. Сваливание всех мигрантов в одну кучу в статистике отчёта Федерального правительства (цифры Берлинского института{321}, приведённые в главе 3, показывают, что может быть и по-другому) способно ввести в заблуждение, поскольку преувеличивает проблемы более успешных групп мигрантов либо переводит проблемы туда, где их вовсе нет. Вместе с тем это отражение преуменьшает опасность специфических проблем интеграции, которые связаны с миграцией из мусульманских стран. Ещё более выражено то, что по сравнению с другими мигрантскими группами мусульмане в Германии не принимают активного участия в рынке труда, успехи в образовании у них ниже среднего, а квота получателей трансфертных выплат – выше среднего, равно как и участие в преступной деятельности, связанной с насилием.

Надежда на то, что интеграция мусульманских мигрантов, измеренная по образованию, присутствию на рынке труда и уровню владения немецким языком, с годами будет прогрессировать, не оправдалась. Степень интеграции и готовность к ней, кажется, наоборот, понизились. Причины для этого – недостаточные успехи мусульман в системе образования и занятости, весьма значительный приток с родины, связанный с воссоединением семей, но также и сильная фиксация на родной культуре.

В 1950 г. мусульмане практически не жили в Западной Европе. В 1970 г. их было около 2 млн, в основном это были алжирцы во Франции, пакистанцы в Англии и турки в Германии. Сегодня их 15–20 млн, и это число быстро увеличивается. Это увеличение в Европе идёт параллельно со старением и сокращением местного населения – пусть и в разной степени, но всегда и повсюду.

В 1968 г. число западноиндийских, индийских и пакистанских мигрантов в Великобритании составляло 1 млн. Миграция поначалу казалась как бы случайной, поскольку в Британской империи все жители считались британскими подданными (british subjects). Так продолжалось многие годы, пока право на паспорт и пребывание в стране не стали ограничиваться. Однако волнения в Англии были велики уже из-за малого числа мигрантов. За эту тему взялся консервативный политик Енох Пауэлл. Он прогнозировал в 1968 г., что при неизменном темпе иммиграции через 30 лет большая часть Йоркшира, Мидленда и «ближних графств» будут населены преимущественно или исключительно афро-азиатским населением, и настойчиво предостерегал от последствий{322}. Его высказывания вызвали скандал, и он лишился своей должности в качестве теневого министра обороны. Но одобрение населения было подавляющим: Пауэлл получил за 10 дней 100 тыс. писем, и только в 800 из них ему возражали. На деле он оказался прав. Пауэлл предсказывал, что афро-азиатское население в Великобритании к 2002 г. вырастет с 1 млн до 4,5 млн, и к этому времени оно на самом деле выросло до 4,63 млн. Тем не менее в Великобритании и точно так же во Франции, Голландии и Германии не произошло смены политики.

Как же случилось, что такое развитие было пущено на самотёк? Кристофер Колдуэлл[53] объясняет это фактором стыда: Великобритания за 15 послевоенных лет лишилась мировой империи и управляла её обломками с надломленным чувством собственного достоинства. У Франции была травма войны в Алжире, у Голландии травма проигранной колониальной войны в Индонезии, а у немцев – травма нацизма. «Даже те, кто считал, что такой стыд неуместен, были вынуждены признать его силу»{323}.

В Англию начиная с 1950-х гг. прибывали три группы: западные индийцы (преимущественно чёрные), индийцы, а также жители Пакистана и Бангладеш. Лишь последние группы исповедовали ислам, и именно они создали самые большие проблемы: школьная успеваемость и интеграция в рынок труда пакистанцев и бангладешцев намного отставали от индийской, и это осталось без изменений во втором и третьем поколениях иммигрантов.

Особая проблематика исламских иммигрантов не ограничивается Англией. Во всех затронутых иммиграцией странах, будь то Англия, Франция, Германия, Голландия, Бельгия, Дания или Норвегия, у группы мусульманских мигрантов наблюдается одно и то же, а именно{324}:

● интеграция в рынок труда ниже среднего уровня;

● зависимость от социальных трансфертов выше среднего уровня;

● участие в образовании ниже среднего уровня;

● фертильность выше среднего уровня;

● обособленность поселений с тенденцией к образованию параллельного общества;

● религиозность выше среднего уровня с растущей тенденцией к традиционным либо фундаменталистским течениям ислама;

● преступность выше средней, от «простой» уличной преступности с применением насилия до участия в террористических действиях {325}.

Пауль Шеффер своей статьёй «Мультикультурная драма» развязал в 2000 г. дискуссию о мусульманских мигрантах в Голландии. Она вызвала большой резонанс и приняла повышенную эмоциональность из-за трёх событий: удара по Всемирному торговому центру в 2001 г., убийства Пима Фортьюна[54] в 2002 г. и убийства Тео ван Гога[55] в 2004 г. В результате она распространилась по всей Европе. Шеффер подверг критике попытки преуменьшить особое качество мусульманской миграции теми «азбучными истинами», что, мол, миграция существовала во все времена:

Это верно, и мы оказались в эмоциональной сердцевине проблемы: западная цивилизация из-за мусульманской иммиграции и растущего влияния исламистских направлений веры сталкивается с авторитарными, несовременными, а то и антидемократическими тенденциями, которые не только навязывают нам своё разумение, но и представляют прямую угрозу нашему жизненному стилю.

Отчётливым это стало лишь тогда, когда аятолла Хомейни[56] издал религиозный эдикт (фетву) против индийско-британского писателя Салмана Рушди, потому что тот позволил себе пару поэтических вольностей. Из-за нескольких карикатур на пророка Мохаммеда в датской газете по всему миру в 2005 г. прошли исламские демонстрации и насильственные акции, в результате которых было убито 150 человек. Художник Курт Вестергаард, 1935 г. рождения, живёт с тех пор под защитой полиции, постоянно меняя квартиры, а в рождественские дни 2009 г. он едва не стал жертвой покушения молодого сомалийца, имеющего разрешение на жительство в Дании. Датские молочные продукты с тех пор бойкотируются в исламских странах из-за карикатур на пророка Мохаммеда. Миллионы женщин, живущих рядом с нами, подвергаются социальному давлению их религии и культуры, испытывая принуждение к соблюдению предписаний в одежде, которые унижают их человеческое достоинство, а их семьи чинят им препятствия в профессиональном и личностном развитии.

Всё это, собственно, нам без надобности. Экономически мы не нуждаемся в мусульманской миграции в Европу. В любой стране мусульманские мигранты по причине их низкого участия в производительном труде и их высокой зависимости от социальных пособий обходятся государственной казне дороже, чем их вклад в экономический прибавочный продукт. В аспекте культуры и цивилизации та картина общества и система ценностей, которую они представляют, означает регресс. Демографически большая фертильность мусульманских мигрантов в перспективе представляет собой угрозу для культурного и цивилизационного равновесия в стареющей Европе.

Те, кто высказывает это со всей определённостью, обнаруживают себя во враждебном окружении, где упрёк в «исламофобии» – ещё самый щадящий. И хотя кажется, что в немецкой политике растёт осознание того, что исламу присущи проблематичные силы, эта тема до сих пор продолжает отпугивать. «Исламу добро пожаловать, исламизму – нет», – сказал министр внутренних дел Томас де Майзьер в своей первой парламентской речи после вступления в должность. Ему следовало бы разок побеседовать с премьер-министром Турции Эрдоганом, который заявил в 2008 г.: «Не бывает ислама и исламизма. Есть только ислам. Кто говорит другое, тот оскорбляет ислам»{328}. Бассам Тиби, политолог сирийского происхождения и ведущий представитель так называемого евроислама, полагает:

Христианство тоже переживало фундаменталистскую фазу, были религиозные войны и костры, на которых гибли еретики. Это закончилось всего 300 лет назад с предвестниками эпохи Просвещения. Тем не менее в целом хорошо оснащённая фактическим материалом передовица еженедельника Spiegel «Чей Бог сильнее?»{330} ставит на один уровень сегодняшнее христианство и сегодняшний ислам с точки зрения осознания миссии и воли к распространению. Это неправильно – во всяком случае для Европы. Христианство имеет многие века секуляризации, и католическая церковь давно уже не та, что была во времена инквизиции. Проблематичное в сегодняшнем исламе – комбинация из в принципе отсталых обществ, молодых, сильно растущих народов и сознания миссии, грани которой простираются от смиренной набожности до священной войны джихада, причём переходы между ними размыты. Кстати, в 1997 г. Эрдоган, тогда ещё лидер оппозиции, сказал: «Минареты – это наши копья, купола – наши шлемы, правоверные – наша армия».

Либеральные мусульмане остерегаются приписывать исламу как таковому определённые свойства, и в этом они правы. Писатель Навид Кермани, выросший в Германии сын персидского врача, подчёркивает недостаток однозначности в исламе и сомнительный конструкт «исламской идентичности»: «Идентичность сама по себе есть нечто упрощённое, нечто ограниченное, как всякое определение»{331}. Мол, есть разные формы существования ислама. «Саудовский ваххабизм, запрещающий женщинам водить машину, или идеология аятоллы Хомейни, который объявляет Аллаха, а не человека, сувереном государства, без сомнения, противоречат демократии, толерантности и правам человека, – соглашается Кермани, однако настаивает на том, что это ещё не весь ислам: – Кто утверждает, что ислам несовместим с западным модерном, должен был бы отлучить просвещённых мусульман от церкви, чтобы продолжать настаивать на собственной точке зрения»{332}.

К сожалению, бесспорно то, что среди многих частью неоднозначных, частью противоречивых течений ислама доминирует образ общества, в котором отделение государства от религии во многом ещё не наступило, равноправия полов почти не существует, а устаревшие формы жизни благоприятствуют дальнейшему размножению и без того молодого общества, в том числе в мигрантской среде, да и в целом существует огромная культурная разница между нашими формами жизни.

У большинства исламистских направлений веры тот процесс общественного развития, который различные направления христианства, как правило, прошли за последние 500 лет, ещё впереди. Как наглядно описывает Абдельвахаб Меддеб, французский критик ислама, имеющий тунисское происхождение, были и в исламе те начала секуляризации, которые в христианстве, в конце концов, возобладали, но они так и не развились, а всё больше вытеснялись в последние десятилетия фундаменталистскими течениями веры{333}.

Доминирующий в наши дни исламизм вместе с тем есть антизападничество, у которого все переходы размыты и теологические основополагающие позиции увязаны с борьбой арабов против государства Израиль, с основанием Исламской Республики Иран и войной в Афганистане, где, как говорит Меддеб, «в конце концов, процветало антизападничество, в то время как египетский и центральноазиатский интегрализм сливался с ваххабизмом, чтобы образовать интернационал сторонников священной войны (джихада), и… чтобы возник также идеологический и стратегический базис рекрутирования Аль-Каиды»{334}.

Внутриисламская война между западничеством и антизападничеством всё ещё идёт полным ходом, исход её неизвестен. Что перевешивает в спектре исламских мнений – со стороны не узнать. А должны бы заставить призадуматься слова Клода Леви-Стросса[57], процитированные Меддебом:

Западный взгляд не может различить, к какому исламу принадлежит та или иная часть из 15–17 млн мусульман Европы. Вряд ли кто-то знает, что проповедуется в мечетях. Фактически речь идёт об очень обособленной религии и культуре, приверженцы которой вряд ли интересуются окружающей их западной цивилизацией, разве что в качестве источника материальных пособий.

То, что можно питать какие угодно иллюзии, но только не на ответственном посту, показывает статья бывшего канцлера бывшей ФРГ Герхарда Шрёдера, которую он опубликовал как реакцию на швейцарский референдум по поводу запрета минаретов{336}. Шрёдер считает:

● мы должны признать, что ислам стал частью нашего общества и европейского сообщества;

Комментарий: Нет, не должны. Признать следует лишь то, что живущие у нас мусульмане, так же как и католики, и свободные религиозные секты, и свидетели Иеговы, имеют право на свободное исповедание религии. Не больше и не меньше.

● ислам есть не политическая идеология, а мирная религия. Так учит Коран;

Комментарий: Коран учит и противоположному, в этом-то и состоит проблема с исламом.

● понятие просвещения нельзя использовать для отграничения;

Комментарий: Можно, как раз его-то и можно! Поскольку позиция по отношению к западноевропейскому Просвещению выражает суть.

● взгляд на мусульманские страны следует изменить. Турция основательно демократизировалась;

Комментарий: Это наше право и наш долг – смотреть на мусульманские государства западным взглядом и соизмерять их с нашими нормами.

Через два дня после этого Некла Келек[58] опубликовала язвительный ответ на шрёдерский ложный перечень норм. В отличие от Шрёдера, она знает Турцию и ислам{337}:

● ислам тысячу лет – от битвы при Туре и Пуатье до осаждения Вены Сулейманом – вёл против Запада священную войну;

● ислам есть вера в Бога. Учение ислама не ведает отделения церкви от государства. Отдельные мусульмане могут быть просвещёнными, ислам – нет;

● универсальная ценность Просвещения означает, что не все культурные и религиозные различия могут быть приемлемы, иначе придётся принять и принуждение к браку;

● на демократизации Турции Эрдоганом надо ставить большой вопрос. При его власти женщины снова были оттеснены на обочину, то есть в дом, лишь одна из четырёх турецких женщин работает, а до Эрдогана работала каждая третья.

Интеграция – нечёткое понятие, и лишь тогда оно доступно эмпирическому анализу, когда выражается в фактах, поддающихся измерению и проверке. «Интеграция определяется через негативные признаки: слабое знание языка, необразованность, недостаточное участие в рынке труда и отсутствие согласия с основополагающими правилами нашего общежития»{367}. Экономическая интеграция позволяет судить о себе на основании участия в трудовой жизни, места в профессии и степени зависимости от социальной поддержки. Участие в образовании и успехи в образовании, напротив, являются аспектами культурной интеграции.

Как уже упоминалось, из микропереписи 2007 г. видно, что около 4 млн человек в Германии имеют мусульманскую миграционную историю. Из 4,6 млн человек с миграционной историей, по которым микроперепись не даёт сведений о происхождении, определённая часть тоже может иметь мусульманский миграционный фон (табл. 7.1).

Установлено, что участие мусульманских мигрантов Германии в наёмном труде ниже среднего уровня. Лишь 33,9 % из них получают основное жизненное обеспечение из профессиональной деятельности и занятости по найму. У населения без миграционной истории таких – 43 %. Разница была бы ещё драматичнее, если бы данные позволяли корректировку по возрасту, так как среди немецкого населения доля людей пенсионного возраста намного выше.

Если рассматривать только трудоспособных, то среди мусульманских мигрантов на пособие по безработице и Hartz IV живёт в четыре раза больше людей, чем среди немецкого населения: у мусульманских мигрантов на 100 человек, которые покрывают свои жизненные потребности преимущественно за счёт трудовых доходов, приходится 43,6 человека, которые живут главным образом на пособие по безработице и на Hartz IV, а у немецкого населения таких 10,4. У людей с миграционной историей без сведений о происхождении квота работающих по найму составляет 31,9 %, а зависимость от трансфертных выплат – 22,2 %. Кстати, у них число детей в возрасте до 15 лет особенно велико. Неопределённая часть из этой группы также причисляется к мусульманским мигрантам.

Таблица 7.1

Население Германии с учётом миграционной истории граждан и преобладающих средств к существованию (по состоянию на 2007 г.)

Источник: Statistisches Bundesamt: Fachserie 1 Bevölkerung und Erwerbstätigkeit, Reihe 2.2 Bevölkerung mit Migrationshintergrund. Ergebnisse des Mikrozensus 2007. Wiesbaden, 2009. Tabelle 15. S. 220f и собственные расчёты.

Совсем иначе выглядит положение мигрантов из государств Евросоюза. Квота их занятости в 44,2 % даже несколько выше, чем у местных немцев, а отношение к трансфертным выплатам находится на уровне 14,2 %, то есть чуть выше, чем у немцев. Значит, проблемы экономической интеграции обусловлены не мигрантским статусом как таковым.

Часто ссылаются на то, что особенно много мусульманских мигрантов занято не по найму, а самостоятельно. Так, в Германии есть около 80 тыс. самостоятельных предпринимателей с турецкой миграционной историей, 40 тыс. из них заняты в розничной торговле продуктами питания. Правда, и квота самостоятельных предпринимателей среди мусульманских мигрантов гораздо ниже, чем у немецкого населения и у других мигрантских групп: в 2007 г. было 10,4 % трудоспособных граждан без миграционной истории, занятых самостоятельной деятельностью, у мигрантов из государств ЕС их было 12,4 %, а у мигрантов из Юго-Восточной Азии даже 13,9 %, у мусульманских же мигрантов, напротив, всего 6,8 % и среди них у турок – 6,6 %. Ниже всего квота самостоятельных предпринимателей в 4,5 % – у мигрантов с неуказанными сведениями о происхождении{368}.

Тревогу внушает то, что проблема мусульманских мигрантов, выражающаяся в недостаточном участии в рынке труда и в высокой зависимости от трансфертных выплат, сохраняется и во втором, и в третьем поколениях, то есть как бы наследуется, и сравнение аттестатов 26 – 35-летних показывает: в этой возрастной группе немецкие репатрианты из бывшего СССР имеют профиль квалификации, почти соответствующий профилю немцев без миграционной истории (табл. 7.2). Не имеют профессионального аттестата 12 % немцев без миграционной истории и 14 % репатриантов из СССР, а 20 % и соответственно 17 % имеют высшее образование. Напротив, 54 % турецких граждан в этой возрастной группе не имеют какой-либо специальности и лишь 2 % имеют высшее образование. Но и у немцев турецкого происхождения в этой возрастной группе ситуация плохая. Не имеют специальности 33 % и только 10 % имеют высшее образование. Тем самым они оказываются позади прочих иностранцев.

В Германии 168 тыс. человек с турецким происхождением, не имеющие собственного опыта миграции, заняты трудовой деятельностью. Для сравнения: потомки мигрантов из стран ЕС, не имеющие собственного опыта миграции, хотя бы на 11,2 % заняты в области исследований, проектирования, менеджмента, здравоохранения и социальной службы. У людей с турецким происхождением эта доля настолько низка, что даже не отражается в статистике. И наоборот, выше среднего уровня их присутствие на производстве, транспорте и в области простых услуг{369}.

Таблица 7.2

Уровень профессионального образования 26 – 35-летних граждан (%)

Источник: Seibert H. Junge Migranten am Arbeitsmarkt. Bildung und Einbürgerung verbessern die Chancen // IAB-Kurzbericht 17.2008. S. 13.

Федеральное агентство по трудоустройству хоть и показывает национальность в своей статистике получателей основного обеспечения, но не дифференцирует их по миграционной истории, и нуждающиеся семьи тоже учитываются без указания национальной принадлежности. Итак, статистика Федерального агентства не содержит ни прямой, ни косвенной информации об удельном весе мусульманских мигрантов среди получателей трансфертного дохода. Правда, осенью 2009 г. вышла в свет экспертиза, проведённая по поручению Федерального министерства труда и социальной защиты, которая охватывает всю группу лиц с миграционной историей среди получателей трансфертных выплат и позволяет делать заключения об образе жизни мусульманских мигрантов.

● 28 % трудоспособных, нуждающихся в социальной помощи граждан, имеют миграционную историю. Они живут чаще всего в больших домохозяйствах с детьми. В дошкольном возрасте дети воспитываются вне дома реже, чем дети из других домохозяйств. Удовлетворённость жизнью в этих домохозяйствах выше, чем в домохозяйствах нуждающихся без миграционной истории. Здесь меньше сокрушаются по поводу того, что стоят на нижней ступени социальной иерархии. Тут реже случаются семейные конфликты. Турки среди нуждающихся в помощи – если рассматривать в сравнении – из числа самых недовольных.

● Если речь заходит об условиях работы, доходах или необходимости внешнего ухода за детьми, мигранты меньше готовы идти на уступки, чем получатели трансфертов без миграционной истории.

● Религиозные установки этих мигрантов очень сильны. 50 % получателей трансфертов с происхождением из Турции и остального мира заявляют, что для них следование религиозным предписаниям важно и на работе. Среди турецких женщин 15 % декларируют, что по религиозным соображениям не хотят отказываться от предписанного вида одежды даже в том случае, если «нейтральная» одежда являлась бы условием приёма на работу.

Показательна следующая ссылка: «У немцев без миграционной истории, получающих пособие по Кодексу социального права SGB II, сведения о сравнительно сильной религиозной принадлежности, влияющей на поведение на работе, положительно сказываются на вероятности приёма на работу и прекращении получения пособий и, наоборот, отрицательно у нуждающихся в помощи с турецкой миграционной историей»{370}. Это означает, что прочная религиозно-христианская ориентация усиливает волю к профессиональным достижениям и интеграции в рынок труда, тогда как сильная религиозно-мусульманская ориентация, скорее, тормозит волю к интеграции и труду.

Некла Келек обескуражена результатами интеграции турок: «У них самая высокая квота бросивших школу, самая малая доля в числе абитуриентов, большинство людей без профессионального обучения, самая малая квота трудящихся и самостоятельных. Поскольку именно эта группа увеличивается сильнее, чем другие иммигранты, в то время как большинство общества (пока ещё большинство) стремительно сокращается, их недостаточная интеграция становится центральной проблемой всего общества. Если сложившийся ход дел не остановить, произойдёт «обрушение культуры», как пишет демограф Гервиг Бирг»{371}.

Проблемы культурной интеграции лучше всего привязать количественно к степени профессионального обучения и успехам в школе.

Из живущих в Германии людей с мусульманской миграционной историей 30 % вообще не заканчивают школу и лишь 14 % имеют аттестат зрелости. Среди них 27 % людей с турецкой миграционной историей не заканчивают школу и 8 % имеют аттестат зрелости; если у них нет собственного опыта миграции, то 9 % не заканчивают школу и 12 % добиваются аттестата зрелости. Тем самым они намного отстают от своих ровесников-немцев, из которых школу не заканчивают 1,6 %, а аттестат зрелости получают 34 %. Но велика и разница с мигрантами из ЕС: 7 % последних не заканчивают школу и 27 % получают аттестат зрелости{372}. Показательно, что мигранты из ЕС, равно как и из Южной и Восточной Азии, не имеют сопоставимых проблем. Дети вьетнамцев, работавших по договору в ГДР, даже в 80 % случаев добиваются получения аттестата зрелости и оказываются в этом намного лучше немцев.

Низкие шансы на хорошо оплачиваемую работу, связанные с низкой квалификацией, вызывают в социальной системе вторичный эффект: карьера в качестве получателя трансфертных пособий становится тем привлекательнее, чем меньше шансы на рынке труда. Преобладающие у мусульманских мигрантов большие семьи выигрывают от того, что объём социальных пособий, в отличие от заработной платы, растёт вместе с числом членов домохозяйства.

Дискриминация как причина недостаточного успеха мусульманских мигрантов в системе образования и системе занятости исключается, ибо другие группы мигрантов, которые, прибыв с Дальнего Востока или из Индии, выглядят, скорее, ещё более чужеродно, чем турки и арабы, но экзамены сдают частично даже лучше, чем немцы. Относительную неудачу вряд ли можно также списать на врождённые способности и одарённость, ибо это касается мусульманских мигрантов различного происхождения. Загадку задаёт также то, почему прогресс во втором и третьем поколениях, если он вообще наступает, у мусульманских мигрантов заметно меньше, чем у других групп с миграционной историей.

Интересны наблюдаемые в Великобритании различия между разными мигрантами из бывшей британской колонии Индии: индийские школьники в Англии сдают экзамены вдвое лучше, чем пакистанские. Школьники с Дальнего Востока в успеваемости оставляют далеко позади себя всех, в том числе и британцев. Но между индийцами и пакистанцами нет другого различия, кроме того, что пакистанцы имеют культурно-исламский фон{373}.

Во Францию въезжали несколькими партиями поляки, евреи, китайцы и вьетнамцы. Они добивались экономического успеха, без проблем интегрировались и постепенно сплавлялись с обществом большинства, не прибегая когда бы то ни было к государственной помощи. Совсем другие проблемы у Франции с арабскими мигрантами, особенно из Алжира. Уолтер Лакуа[63] высказывает догадку: «Должно быть, есть что-то в духовной установке тех, кто чувствует себя маргинализированным, что затрудняет им жизненный успех»{374}.

Уолтер Лакуа{375}, Пауль Шеффер{376} и Кристофер Колдуэлл{377} каждый на свой лад отражают вызов и угрозу, которые представляют мусульманская иммиграция и сильный рост этой части населения для стареющей и убывающей по численности Западной Европы. Первый – израильский еврей, выросший в Бреслау, второй голландец, а третий британец. Все трое происходят из многоязычных стран, таковы же они и сами. Все трое либералы. Так что не получится так просто задвинуть их вместе с их обеспокоенностью в национальный, народный, а то и вовсе в «исламофобский» угол, как это часто происходит.

Некла Келек{378}, Сейран Атес{379}, Гюнер Бальси{380} – выросшие в Германии авторы турецкого происхождения – и бежавшая в Голландию сомалийка Хирси Али{381} уже несколько лет указывают на коллективистский характер исламского общества и присущую ему низкую оценку и подавление женщин, которые часто вырождаются в насильственные действия. Немецко-турецкая актриса Сибель Кекилли (1980 г. рождения) говорит: «У меня такое чувство, что следующее за мной поколение станет ещё более националистическим. Родители этого поколения не обязаны были интегрироваться, привезённые из Турции супруги не обязаны были проходить курс обучения языку. Здесь ведь всегда лишь отворачивались да, посмеиваясь, терпели, если ребёнку не разрешали идти на урок физкультуры или если девочка вдруг больше не являлась в школу, потому что её выдали замуж»{382}. Этнограф Гервиг Бирг констатирует по этому поводу:

Часть немцев, в том числе из элиты, так ещё и не осознали проблему. В их жизни, в домах или в мире работы мусульманские мигранты появляются разве что в качестве уборщиков или некой чужеродной кулисы, когда случается приехать в гости в берлинский район Кройцберг. Часть интеллектуальной и либеральной прессы, кажется, даже испытывает тайную радость оттого, что мусульманская иммиграция погребает под собой немецкое общество.

Журналистка Ингрид Клёпфер приводит жизнь привезённой из Турции невесты-мусульманки по имени Дилек в качестве доказательства отсутствия интеграционных усилий со стороны немецкого общества: ей 27 лет, десять лет провела в Германии, родила троих детей, за плечами пять лет учёбы в деревенской школе в Турции. Дилек знает лишь домашнее хозяйство, а немецкого языка практически не знает. Что же делало американское государство для интеграции приехавших немцев, евреев, ирландцев или итальянцев? Они интегрировались сами, поскольку у них не было другого выбора, если они не хотели погибнуть. Не существовало никакой социальной помощи для ввезённых невест. Недостаточная интеграция видна по поведению мусульманских иммигрантов. Этого Инге Клёпфер, либералка из числа добрых людей, не желает признавать, когда заявляет с агрессивным подтекстом: «Немецкий этнос в дальней перспективе во многих местах сократится до одного из крупных меньшинств. Тогда будет видно – прав ли окажется инвестиционный банкир Саррацин или нет»{384}.

В определённых кругах уже стало обычным делом – забрасывать упрёками в расизме даже эмпирически обоснованные ссылки на наличие разницы между этническими группами{385}. Это очень действенный метод – заткнуть рот человеку, думающему иначе, обложив проклятием неполиткорректности его обыкновение называть вещи своими именами. В Германии это срабатывает особенно эффективно по причине тяжёлого исторического наследия. Некла Келек констатирует:

Различия в культурном формировании не являются чем-то оскорбительным. Надо просто видеть их, и нельзя их замалчивать. К этому как раз склонны немцы, и именно интеллектуалы среди них по сей день так и не заметили, насколько сильно они сами отличаются, к примеру, от итальянцев и насколько устойчиво продолжают действовать даже эти минимальные по сравнению с мусульманами различия. Немецкий публицист Дирк Шюмер пишет, что как раз величайшие поклонники Италии – такие, как Гёте, Буркхардт и Гессе, – благоразумно становились итальянцами лишь на короткое время. Сам он даже после 10 лет жизни в Венеции, несмотря на блестящее знание языка, так толком и не интегрировался{387}.

В Германии 47 % людей, имеющих итальянскую миграционную историю, признают, что чувствуют себя хорошо интегрированными, но таких людей с турецкой миграционной историей лишь 22 %. И наоборот, слабо интегрированными чувствуют себя 42 % последних, но лишь 22 % первых. Причина этого не может корениться в дискриминации: только 6 % турок указывают в сведениях о себе, что они подвергаются дискриминации, у итальянцев таких 3 %{388}.

Культурной интеграции препятствует в нарастающем масштабе технико-медийное развитие (спутниковое телевидение). Благодаря телевизионным программам из стран происхождения «родина» присутствует в повседневности иммигрантов гораздо ощутимее, и количественный аспект переходит в качественный… Из-за этого возникают напряжённые отношения, полюса которых – физическое пребывание в стране, принявшей их, и пребывание во власти страны происхождения»{389}.

К культурным различиям и связанным с ними ритуалам отграничения принадлежит и склонность к насилию, которая особенно отмечается в молодёжной среде с мусульманской миграционной историей. Молодые немцы, которые не нападают, а лишь защищаются, считаются слабаками. В Бонне, в обычно мирном районе Бад-Годесберг привлекли общественное внимание систематические нападения подростков-мигрантов на гимназистов. Местное футбольное спортивное общество жаловалось, что его модель интеграции торпедировалась сирийским клубом, который переманивал к себе молодых арабов, и там всё им сходило с рук. Когда один молодой марокканец, внешне неотличимый от немца, попал в лапы насильников и заговорил с ними по-арабски, те его даже не поняли{390}. Совершенно очевидно, что часть этой молодёжи за прошедшее время очутилась в языковом отношении в Нигде. Их интеграционные шансы это не повышает.

И ведь Бонн не исключение, в Дуйсбург-Марксло, в Эссен-Катернберге, в Мюнхен-Хазенбергле, в Берлин-Нойкёльне и во многих сотнях мест Германии, где наблюдается особенно большое скопление мусульманских мигрантов, всё идёт точно так же. Многие благоразумные турки и арабы видят проблемы культурной интеграции своих земляков{391}, а вот немецкие и мусульманские сторонники мусульманской иммиграции, кажется, вытесняют осознание этих проблем. Так, Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии предостерегает от «исламофобии» и критикует: «Мусульмане считают, что их принятие обществом все больше воспринимается как «ассимиляция», предполагающая утрату ими своей мусульманской идентичности»{392}. Это неправильно. Достаточно того, чтобы мусульмане соблюдали наши законы, не угнетали своих женщин, отменили принуждение в отношении замужества, воспрепятствовали своим подросткам в насильственных действиях и сами зарабатывали себе на жизнь. Вот о чём идёт речь. Те, кто критикует эти требования как принуждение к ассимиляции, на самом деле имеют проблемы с интеграцией. Может, им следовало бы хоть раз подумать о том, почему во всей Европе существует предубеждение против мусульман – и с полным основанием:

● никакая другая религия в Европе не заявляет о себе столь требовательно;

● никакая другая иммиграция не связана так сильно, как мусульманская, с использованием социального государства и криминалитетом;

● никакая другая группа не подчёркивает публично своё отличие, особенно через женскую одежду;

● ни в какой другой религии нет такого лёгкого перехода через грань к насилию, диктатуре и терроризму.

Человек предпочитает знакомое и стремится держаться подальше от чужого. Это касается языка, блюд, обычаев и обрядов. «Рыбак рыбака видит издалека». Поэтому вполне понятно, что иммигранты в чуждом окружении ищут в первую очередь близости своих земляков, знакомой среды родного языка, своей религии и привычного образа жизни.

Со временем это нивелируется там, где люди сами обеспечивают себе пропитание, ибо для этого приходится выходить вовне, во «враждебную» жизнь и зарабатывать деньги. Существенным условием для этого является знание местного языка. Параллельные общества растворяются тем скорее, чем больше групп мигрантов готовы интегрироваться и чем успешнее они экономически. Поэтому евреи, а также немцы – в отличие, например, от итальянцев – совсем скоро становятся неотличимы от большинства граждан в американском обществе.

Параллельные общества идут в ногу с региональной концентрацией, но это совсем не обязательно. Характер гетто они легко приобретают там, где население при высокой частичной безработице живёт в основном с социальных трансфертов. Это характерно для Северного Нойкёльна с его турецким и арабским населением так же, как раньше было характерно для нью-йоркского чёрного Гарлема. Параллельные общества образуются к тому же тем легче и существуют тем дольше, чем большее отсутствие интереса проявляют мигранты к обществу большинства и чем больше они предпочитают оставаться среди своих.

Критерий готовности к интеграции – это брачное поведение. К тому же оно управляет темпом растворения параллельных обществ либо соответственно препятствует тому, чтобы они возникали в большем объёме. Здесь дело обстоит плохо, ибо лишь 3 % молодых мужчин и 8 % молодых женщин с турецкой миграционной историей вступают в брак с немецкими партнёрами, у российских немцев, напротив, таких 67 %.

Некла Келек рассказывает о небольшом северогерманском городке. Там «живут около 300 мигрантов, все они являются членами всего лишь двух семей. Тридцать лет назад в городок приехал один курд со своим другом из Восточной Анатолии, и постепенно они перевезли сюда всех своих родственников. Кто на ком женат, кто чей ребёнок, внук или двоюродный брат – со стороны не разобраться»{396}. На день рождения ребёнка в одну состоятельную турецкую семью пришли также матери приглашённых детей. Ни одного немецкого ребёнка при этом не было. Женщины в возрасте от 18 до 35 лет – все импортированные невесты, которые были замужем за турецкими мужчинами второго и третьего поколений. Ни одна из женщин не говорит дома по-немецки, они практически не знают немецкого языка. За всех приходится говорить одной: «Мы и здесь можем жить так, чтобы не иметь никаких дел с другими. У нас свои собственные представления. Ведь мы здесь имеем всё, немцы нам вообще не нужны». И разумеется, их сыновья потом женятся на мусульманках{397}.

Такой менталитет господствует в широких кругах мусульманского населения. В конечном счёте безразлично, считать ли его культурно, религиозно или ещё как-то обусловленным, ибо это такой вид культурной обособленности, который тормозит интеграцию мусульманских мигрантов и препятствует их экономическому успеху. Я называю его культурно обусловленным, но ничего не изменится в положении вещей, если дать явлению другое название и даже обложить его академическим ругательством «культуралистский».

Параллельные общества возникают путём классической миграционной модели въезда по цепочке, которую демонстрирует область гомогенного поселения{398}. Насколько сильно они укрепились и какие воздействия оказывают на среду, зависит от готовности и способности мигрантов к интеграции. Мусульманская иммиграция с момента прекращения вербовки гастарбайтеров в 1973 г. идёт вопреки тому интеграционному препятствию, что саму иммиграцию объясняют привлекательностью немецкого социального государства, а это означает, что у многих въехавших в страну с тех пор на первом плане стоит не собственный экономический успех за счёт интеграции и профессиональных достижений, а обеспечение и алиментирование со стороны немецкой социальной системы. Перспективы новоприбывших хороши, ибо помощь достаётся каждому въехавшему, независимо от его готовности к интеграции и желания работать. Дальнейшие препятствия состоят в слабой склонности к изучению немецкого языка и к использованию его в частной жизни, в слабом интересе к обучению вообще, в приверженности к иерархическим семейным структурам, в продолжающемся пополнении семей путём воссоединения, в брачном поведении, ориентированном исключительно на свою национальность либо на мусульман.

В отличие от итальянцев, испанцев или поляков вряд ли кто из мусульманских мигрантов возвращается к себе на родину. Ведь там оплата труда ниже, чем получаемое здесь пособие по безработице II и пособие на детей. Возвращается только часть из квалифицированных специалистов, потому что полученная в Германии профессия даёт шансы и на старой родине. Результат – негативный отбор внутри мусульманских параллельных обществ. Таким образом Германия финансирует ту часть мусульманского пролетариата, которая не видит для себя в странах происхождения более привлекательных шансов, чем немецкая социальная помощь. Если не будут изменены общие условия социального обеспечения, очень маловероятно, что параллельные общества мусульманских мигрантов в Германии и Западной Европе со временем автоматически растворятся{399}.

Естественно, параллельным обществам не удаётся полностью восстановить порядки, принятые на их родине. По большей части безработные мужчины, главы семейств, хотя и слывут дома вождями, но вне дома не могут показать своим сыновьям престижный образ кормильца. Тем ревностнее они передают мужскому потомству сильно завышенные представления о мужественности – храброй и всегда готовой к насилию во имя «чести». Эту роль молодые мужчины перенимают тем скорее, чем в большей степени оставляют желать лучшего их успехи в школе, а их знания, кстати, ещё хуже, чем у мусульманских девушек.

К школьной фрустрации добавляется также сексуальная фрустрация, и обе вносят свой вклад в накопление агрессии у молодых людей, которые живут в вольном обществе, повсеместно напичканном сексом и порнографией. Однако мусульманские девушки по религиозным соображениям до брака сексуально недоступны, и даже невинные досексуальные сближения чаще всего невозможны. А «лучшие» немецкие девушки не падки на тех, кого они воспринимают в системе образования как «лузеров». Ложные ролевые образцы, недостаточный успех в образовании и сексуальная фрустрация могут привести к повышенной готовности к насилию, которая проявляется во всей полноте главным образом в бандах юнцов – настоящей родине многих молодых мусульманских мигрантов. Там они находят признание, которого ищут, пусть и за ложные заслуги, а именно – за нарушение закона, грабежи и драки.

Фади Саад делал свою карьеру насильника, будучи членом уличной банды, пока сам не был избит и покалечен другой бандой. Это привело к его исправлению. Сегодня он – социальный работник в берлинском районе Нойкёльн{400}. По большей части Фади Саад возится с «дойраберами», родившимися в Германии арабскими беженцами. «Уютная плюшевая педагогика для этих сорвиголов не подходит», – говорит он. Двенадцатилетний подросток, прибегающий к насилию, должен наказываться незамедлительно. Недостаточно приговорить его к социальным работам лишь месяц спустя. «Он выйдет и побьёт первого же попавшегося». От болтовни на тему интеграции, считает Фади Саад, толку мало: «Интегрировать – значит, включить. Но во что? И кого я должен интегрировать? Я знаю и немцев, которые не говорят по-немецки. Что, их я тоже должен интегрировать?» Фади Саад рассказывает о своей первой поездке в Ливан, о том, что мальчишки там перед началом занятий должны показывать свои ногти и что никому даже в страшном сне не может привидеться идея приветствовать своих приятелей обращением «потаскухин сын»{401}.

В Берлине около 20 % всех насильственных преступлений совершается лишь тысячей турецких и арабских преступных подростков, группой, составляющей 0,3 промилле всего населения Берлина. Но в отчёте Федерального правительства об интеграции этот криминалитет изображён как нечто относительное. Там говорится: «По меньшей мере для группы молодых людей криминологи исходят из того, что при сравнении групп с равными семейными, школьными и социальными общими условиями, равно как и с такими же ценностными ориентирами, более высокое уличение ненемцев в конечном счёте уже не регистрируется»{402}. В этой ахинее явно путают эмпирическую науку с политической теологией. Кому, собственно, на пользу то, что замалчиваются очевидные факты, ведь этим замалчиванием не обманешь и самого подростка, если он достаточно разумен. Тут ни истины, ни ясного анализа, ни интеграции. Авторам следовало бы один раз проехаться в центр района Веддинг, сопровождая патрульный выезд комиссара полиции Флориана Сёддинга. Там живут 82 тыс. человек, половина с турецкой или арабской миграционной историей. Насилие, в том числе 104 нападения на полицейских в год, исходит почти исключительно из группы мигрантов{403}.

Авторы отчёта по интеграции могли бы также побеседовать с Кирстен Хайзиг, судьёй в Нойкёльне, которая видит взаимосвязь между вопросами насилия и существованием параллельных обществ. О своей «клиентуре» она говорит следующее:

На вопрос, этническая ли это проблема или социальная, Кирстен Хайзиг ответила:

Кирстен Хайзиг выделила среди турецких и арабских мигрантов в параллельном обществе Нойкёльна также сильно выраженную враждебность по отношению к немцам и привела примеры: «Один двенадцатилетний подросток обозвал свою одноклассницу лахудрой, потому что она не носит головной платок. Другой обвиняемый заявил полицейскому чиновнику: «Ты – дерьмо у меня под ногами, мне насрать на Германию». Подростки заявили немецким женщинам: «Вас, немцев, надо газом травить». Если так ведут себя по отношению к иностранцам немцы, мы называем это расизмом»{404}.

Видимый знак отличия для мусульманских параллельных обществ – головной платок. Его нарастающее распространение свидетельствует о росте параллельных обществ. Даже Европейский центр мониторинга расизма и ксенофобии признаётся, что головной платок мусульманки носят под давлением семей или ровесников. Объявление головного платка вне закона в общественных местах, включая школы, одобряют 78 % населения во Франции, 54 % в Германии и 29 % в Англии{405}. Каково же должно быть давление на мусульманских девочек, если даже немецких школьниц в государственной школе дразнят за то, что они не носят платок.

Мусульманские семьи, которые разделяют западноевропейские ценности и серьёзно относятся к свободомыслию, не заставляют своих дочерей носить платки и не побуждают остальных членов как-либо визуально отличаться от общественного большинства. Ношение головного платка никогда не выражает одну только религиозность – хорошей мусульманкой можно быть, в конце концов, и без головного платка, – а выражает также стремление оптически отграничиться от «неверных». Головной платок означает одновременно, что женщина признаёт свою подчинённость мужчине, то есть она отвергает эмансипацию женщин по западноевропейскому образцу.

Берлинский район Нойкёльн насчитывает 305 тыс. жителей. Согласно официальным цифрам 120 тыс. имеют мигрантское происхождение, из них 60 тыс. иностранцы по паспорту. Сюда надо добавить 20–30 тыс. нелегалов (во всём Берлине их 150–200 тыс.). Иногда в двух комнатах ютятся 20–30 человек. Почти половина жителей Нойкёльна имеет миграционную историю. В Северном Нойкёльне их даже 55 %, а в местных школах – 80 – 100 %. На пособие Hartz IV живёт 30 % населения младше 65 лет, в Северном Нойкёльне их 45 %, а среди 25-летних даже 60 %.

Нойкёльн слывёт самым большим турецким городом Германии. В нашей стране много таких Нойкёльнов. Город Ален в Вестфалии, например, имеет добрых 56 тыс. жителей, но за железнодорожными путями размещается компактный мусульманский городок на 15 тыс. жителей. Сегодня в Германии есть сотни посёлков и целые городские кварталы, в которых турецкие и арабские мигранты образуют большинство или крепкое меньшинство. Во всех этих посёлках одни и те же проблемы. Они растут намного быстрее, чем города, в которых они расположены (те порой даже сокращаются), и точно так же численность мигрантов растёт быстрее, чем немецкое население. Если по такому кварталу идёт немец, то он кажется чужаком в собственной стране.

Нойкёльн стоит рассмотреть поближе, потому что эта часть города может служить примером-предостережением. В Северном Нойкёльне живут ²/₃ или даже ³/₄ всех питомцев Hartz IV. Хайнц Бушковский, бургомистр этого района Берлина, стал известен на всю страну тем, что обозначает проблемы – обладая глубоким опытом и располагая фактами – конкретно, но при этом всегда дифференцированно. В его партии, берлинской СДПГ, его долгое время недолюбливали за такую неприятную конкретику и за обыкновение доводить до абсурда общий интеграционный гул и ужимки добрых людей. Но проблемы разговорами не решить, и постепенно известность Бушковского ширилась. Возмущение моим интервью в Lettre International имело тот приятный для него побочный эффект, что его вдруг стали воспринимать как «умеренного» и «здравомыслящего». Я часто беседовал с Хайнцем Бушковским{406}. На этих беседах построено следующее мозаичное описание Нойкёльна.

Проблемное население в Нойкёльне составляют не рабочие-мигранты 1960 – 1970-х гг. и их потомки, а семьи, которые приехали сюда после 1980 г. в рамках воссоединения семей как мигранты бедности и как беженцы войн. На 80 % это арабы, остальные – турки. Арабы в Нойкёльне были первыми, кто разузнал, как обрести права на получение гражданства. Если хотя бы один ребёнок в семье «натурализован» здесь, тогда весь родовой клан защищён от выдворения. Особенно большие проблемы создают ливанцы и палестинцы. Многие курдские турки успешно выдавали себя за беженцев гражданской войны из Ливана. Турок надо дифференцировать по религиозным направлениям. Сунниты и шииты очень сильно отличаются от алавитов, которые не ходят на пятничную молитву, не постятся, а их жёны не носят головные платки. На взгляд суннитов и шиитов, они вообще не являются настоящими мусульманами. Алавиты – практически протестанты ислама.

Рабочими мигрантами 1960 – 1970-х гг. были люди, которые отправились в путь, чтобы трудом своих рук создать своё благосостояние. Совсем иначе обстоит дело у мигрантов 1980 – 1990-х гг. У них есть обетованная земля, и это Германия, где, не работая, становишься богаче, чем мог когда бы то ни было стать в своей деревне (миграция бедных). Турецкий средний класс в Нойкёльне происходит от трудовых мигрантов. Эти семьи не создают проблем, и их не видно на улицах.

Девочки с непременными головными платками происходят из ортодоксальных семей и в большинстве случаев хорошо образованны. Особо строго закутанные девушки зачастую преуспевают в немецком языке. Напротив, турецкие девушки, которые носят платки, но ходят с голым животом и пирсингом, одолели только начальную школу и считаются недалёкими. Ортодоксальность, низкая образованность и головной платок вполне могут сопутствовать одно другому. Это соответствует исламскому единству церкви и государства.

Голландский писатель Леон де Винтер придерживается той точки зрения, что государству всеобщего благоденствия по европейскому образцу никогда не стать страной интеграции. «А Hartz IV на что?» – спрашивают себя мигрантские ученики начальной школы и даже не думают проявлять честолюбие.

Первые волны беженцев бедности из стран Африки, Ближнего и Центрального Востока были ошеломлены встречей с Европой. Политика в Норвегии, например, была тогда настолько либеральной, что не имела тюрем для подростков и поэтому не знала, куда девать в Осло разбойные банды драчливых юных арабов.

Ложно понятая либеральность всячески мешает нам принять правильные меры против такой позиции. Так, Берлин ужесточил условия языковых тестов и издал закон о защите детей. Но в нём не прописаны санкции, разве что в случае несоблюдения закона взимается административный штраф.

«Чем пестрее смесь, тем прозрачнее должны быть законы» – таков практический вывод нойкёльнского бургомистра. Его бывший коллега в Роттердаме тоже сделал такие выводы и последовательно провёл их в жизнь: «Мы вернули Роттердам роттердамцам, отвоёвывая назад квартал за кварталом, улицу за улицей». В Голландии право на поселение предоставляют местные управления. Но это право может быть и отозвано. Семьи, которые зарекомендовали себя плохо, могут быть принудительно выселены. В следующих общинах они ведут себя, как правило, лучше. Носительницам паранджи в Голландии отказывают в социальной помощи, обосновывая это тем, что в таком виде они не способны встроиться в рынок труда.

Мигрантское население очень трудно охватить статистическим учётом. Существует очень много обмана: при рассылке карточек исчисления налога по заработной плате в одном только Нойкёльне обнаружено 10 тыс. несуществующих адресов. На одну однокомнатную квартиру в Кёльне выпало 60 адресатов. При нынешнем уведомительном порядке регистрации каждый может указать любой адрес, и это никак не проверишь. В Нойкёльне ведётся бойкая торговля чип-картами больнично-страховой кассы. По одной карте часто обслуживают разных людей, зачастую нелегалов из родных мест мигрантов. Больнично-страховые кассы до сих пор не интересовались этим на том основании, что врачам платят поквартально единую сумму. То, что обман мигрантов повышает давление расходов в системе и ограничивает услуги «настоящим» плательщикам взносов, судя по всему, не интересует берлинскую больнично-страховую кассу. Кроме того, в аптеках Нойкёльна отмечен странный отпуск медикаментов. Сюда в больших количествах поступают рецепты на бесплатный отпуск часто очень дорогих лекарств, которые затем отправляются в родные деревни мигрантов.

Очень много злоупотреблений устраивают мигранты и с подработкой. Многие работают гораздо больше десяти часов в неделю, допустимых для получателей трансфертов. Никто не может контролировать соблюдение ограничения часов. Когда инспекция устраивает проверку на стройках, мигранты предъявляют свои карты социального страхования и уверяют, что они работают в рамках допустимых десяти часов. Освобождённая от налогов подработка повышает статистику занятости, поскольку больше людей получают работу. Регулярную работу фирмы дробят. Это массовое явление. В конечном счёте выплата зарплаты происходит за счёт налогоплательщика.

Активные преступники сеют на улицах Нойкёльна страх и ужас, подавая дурной пример. Они составляют лишь 1 промилле населения, но совершают 20 % всех преступлений в Берлине. Сегодня от правонарушения подростка до его ареста проходит 9 – 12 месяцев. Настоятельно необходимо возродить принципы порядка. Всё, что не карается наказанием, расценивается среди мусульманских мигрантов как слабость. Над условным наказанием они только смеются. Поскольку у них нет буржуазных жизненных целей и живут они за счёт пособия Hartz IV и нелегальной работы, их совершенно не волнуют полицейские выписки из их уголовных дел. В далёких от образования мигрантских семьях тюрьма не рассматривается как нечто, затрагивающее их честь. По тому, как происходит поддержка семьи заключённого, видно, насколько тесен клан.

Насилие молодёжных банд направлено не только против немцев. Турецкая женщина-коммерсант во время посещения её фирмы откровенно признаётся: «Господин бургомистр, когда стемнеет, я уже не еду по Зоннен-аллее: боюсь арабов».

Нойкёльнский бургомистр часто посещал занятия в школах своего района и пришел к следующим выводам: между классами одной и той же ступени лежат целые миры. Около 20 % детей в Нойкёльне, поступая в школу, вообще не говорят по-немецки или говорят очень плохо. Ещё 30 % детей располагают очень ограниченным, чрезвычайно простым запасом слов. Среди молодёжи до 25 лет, которая зарегистрирована в Центре безработных, 90 % без дальнейшего повышения квалификации объективно не интегрируемы в рынок труда.

Какие меры принял бы Хайнц Бушковский, если бы у него была на то власть?

● Переход компетенции в деле образования в руки государства.

● Введение обязательного посещения детского сада.

● Введение полнодневной школы как единственной формы школьного обучения.

● Принципиальное изменение учебной программы и оснащения школ как наглядными пособиями, так и преподавательским составом в пунктах социальной напряжённости.

● Педантичное проведение в жизнь обязательного школьного обучения.

● Сокращение детских пособий на 50 %, а вместо этого – повышение бюджета школ, детских садов, увеличение расходов на учителей и на бесплатную еду в школах (страны ОЭСР инвестируют около 50 % средств поддержки семей в учреждения для детей, в Германии это в два раза меньше. Мы расходуем на поддержку семьи больше денег, чем другие страны, а по эффективности стоим на третьем месте с конца).

● Последовательное и скорейшее вынесение приговоров малолетним преступникам.

Право каждого государства и соответственно каждого общества – самому решать, кого принимать, а кого нет на свою государственную территорию или в своё общество, и они имеют право следить за тем, чтобы сохранялась культура и соблюдались традиции их страны. Иммиграционные страны, такие, как США, Канада и Австралия, всегда использовали это право и неизменно контролировали иммиграцию на предмет регионального и культурного происхождения, а также на предмет квалификации. И были в этом правы. В Германии и Европе такие соображения также легитимны, и они применяются всё больше. При этом не избежать разных суждений, да было бы и неправильно уклоняться от них. Эти суждения, от которых нельзя уклониться, касаются как требований, которые мы предъявляем способности и готовности мигрантов интегрироваться, так и вопроса, кого мы вообще хотим признавать в качестве мигрантов{415}.

Для меня важно, чтобы Европа сохраняла свою идентичность как западноевропейская земля, а Германия сохраняла себя как страна немецкого языка, будучи европейской страной, объединённой с окружающими её французами, голландцами, датчанами, поляками и другими, но – с немецкой традицией. Эта Европа наших отчизн – секулярна, демократична, и она уважает права человека.

Если уж происходит иммиграция, то мигранты должны либо соответствовать этому профилю, либо приспособиться к нему в ходе интеграции. Я хотел бы, чтобы и мои праправнуки через 100 лет всё ещё могли жить в Германии, если они этого захотят. Я не хотел бы, чтобы страна моих внуков и правнуков была преимущественно мусульманской, чтобы в ней повсюду говорили по-турецки и по-арабски, женщины носили головные платки, а ритм дня определялся призывами муэдзина. Если мне захочется всё это ощутить, я устрою себе поездку в отпуск на Восток.

Будущая Европа и Германия естественным образом должны располагать религиозной свободой, и если имамы будущего обратят в ислам автохтонных немцев и европейцев, этому так же мало можно будет воспрепятствовать, как мало могла препятствовать Римская империя распространению христианства. Поживём – увидим.

Я не хотел бы, чтобы мы стали чужими в собственной стране, даже в отдельных её регионах. Внушающий страх правый радикализм поощряется не тем, что мы ясно выражаем наши легитимные преференции и выстраиваем по ним свои политические действия, но тем, что позволяем нежелательным явлениям прокрасться в нашу жизнь. В меньших странах – таких, как Голландия, Бельгия и Дания, – ощущение угрозы уже сильнее, чем в Германии, поэтому там острее дискуссии, строже законы въезда и прочнее стоят на ногах правонационалистические течения{416}.

Ассимиляцию и интеграцию любят противопоставлять. Собственно, это мнимая противоположность и вопрос терминологии. Ибо кто интегрирован, тот и ассимилирован в некоторой степени, а быть ассимилированным нельзя, не интегрировавшись. Но дело явно имеет своё значение, и потому давайте отдадим ему должное.

Главный муфтий Боснии и Герцеговины, Мустафа Церич, выражается осторожно и прагматично: мол, открытость другим религиям и культурам «важна для интеграции. Она есть золотая середина между ассимиляцией и изоляцией. Я не сторонник ни ассимиляции, при которой человек теряет свою идентичность, ни изоляции, при которой человек отрезан от общества той страны, которая приняла его. Первым делом следует чтить законы принявшей тебя страны. Второе – необходимо выучить язык. Третье – быть полезным обществу, в котором живёшь»{417}.

Исследователь интеграции Штефан Люфт формулирует более абстрактно, но в том же направлении: «Условием успешной интеграции является известная мера ассимиляции. Ассимиляция – условие возможности успешной интеграции… На уровне индивидуума интеграция и ассимиляция не означают, что иммигрант должен отречься от своего происхождения, отказаться от традиций и приоритетов и т. п.»{418}. Но нельзя стремиться к стойкому дифференцированию, ибо «все стойко этнически дифференцированные общества представляют собой, более или менее выраженно, этническое расслоение. Практически нет этнически дифференцированных обществ, которые не были бы одновременно этнически расслоённым обществом»{419}.

Хартмут Эссер различает следующие уровни ассимиляции:

● культурная ассимиляция (знания, навыки, язык);

● структурная ассимиляция (утверждение в образовании и на рынке труда);

● социальная ассимиляция (сеть взаимоотношений, брачное поведение);

● эмоциональная ассимиляция (идентификация, продиктованная чувством){420}.

В мае 2004 г. в газете Нüтпуet было напечатано, что немецко-турецкий предприниматель Фурал Огер во время обеда с турецкими предпринимателями заявил: «В 2100 г. в Германии будет 35 млн турок. Число немецких жителей тогда будет составлять приблизительно 20 млн». Если верить газете, он добавил к этому: «То, что начал султан Сулейман Кануни в 1529 г. осадой Вены, мы осуществим при помощи жителей, наших сильных мужчин и здоровых женщин»{436}. Позднее предприниматель пояснял, что это была шутка, что он всего лишь хотел тем самым призвать немецких женщин рожать побольше детей.

Шутка это или нет, а цифры вполне соответствуют: если коэффициент фертильности немецкого автохтонного населения останется там, где он находится вот уже 40 лет, то в течение трёх следующих поколений число немцев упадёт до 20 млн. В остальном абсолютно реалистично, что мусульманское население при помощи высокого коэффициента рождаемости и продолжающейся иммиграции к 2100 г. может вырасти до 35 млн. Многие турки мыслят в таких категориях. С этим хорошо сочетается угрожающий тон Эрдогана в его речи в Кёльнской Арене, когда он сказал, что в странах ЕС уже проживает 5 млн турок. С этим согласуются и многие другие высказывания официозной стороны{437}, а также ход дел в самой Турции. Население этой страны за последние 80 лет выросло впятеро. Из-за того что в среднем люди очень молоды, число рождений на 1000 жителей там вдвое больше, чем в Германии.

Однако по сравнению с другими мусульманскими странами этот рост населения ещё довольно умеренный. Бременский социолог Гуннар Хайнзон произвёл следующие расчёты: если бы немецкое население начиная с 8 мая 1945 г. имело такой же коэффициент рождаемости, что и тогдашнее население Палестины, то сегодня в Центральной Европе было бы 600 млн немцев{438}. Конечно, такое немыслимо и является чисто теоретическими расчётами. Но это наглядно показывает динамику различных коэффициентов рождаемости.

Сдвиг структуры населения за счёт разных коэффициентов рождаемости изменяет облик мира, отдельных регионов и целых государств за исторически очень короткое время. Дорис Лессинг[66] писала в своих воспоминаниях, что её родина Родезия была практически безлюдна, когда её открыл Сесиль Родс. Тогда там жили около 250 тыс. чёрных. Разведение колонистами кукурузы повысило базис пропитания чёрного населения и сделало возможным его размножение. Когда Дорис Лессинг покидала Родезию в 1949 г., там жили 1,5 млн чёрных, а сегодня их 13 млн{439}.

Высокие коэффициенты рождаемости мусульманских мигрантов – всеевропейское явление: в Турине, где мигранты с 1990-х гг. в течение короткого времени достигли 10 % населения, доля их рождаемости составляет уже 25 %. Пятая часть детей в Копенгагене, треть детей в Париже и половина детей в Лондоне рождаются у мигрантов. Во Франции французские женщины в среднем имеют по 1,7 ребёнка, мигранты – по 2,8, но мигранты из Туниса, Турции и Марокко – в среднем по 3,3–3,4 ребёнка, а это больше, чем рожают женщины у них на родине{440}.

К сожалению, в немецкой статистике рождаемости не учитывается религиозная принадлежность и происхождение матерей. Ни цифры рождаемости, ни нетто-коэффициент воспроизводства мигрантских групп различного происхождения из статистики рождаемости извлечь нельзя. Однако возможны косвенные заключения: в 2007 г. в Германии было около 3,4 млн детей в возрасте до 5 лет. Из них около 66,1 % не имели миграционной истории, а 5,1 % её имели; 18 % жили в домохозяйствах без указания данных о происхождении или с недостоверными данными. Очевидно, мигрантские домохозяйства с отсутствующими или противоречивыми данными о происхождении как раз особенно многодетны. Это даёт возможность сделать заключение, что очень большая часть этих детей – если не бо`льшая – точно так же может быть отнесена к мусульманским мигрантам. Отсюда получается, что доля мусульманских детей среди детей в возрасте до 5 лет колеблется от 14 до 23 %{441}. По оценке религиоведа Михаэля Блюме, в Германии к 2030 г. будет около 7 млн мусульман. Они будут жить преимущественно в больших или средних городах и будут составлять там около трети жителей, их коэффициент рождаемости будет оставаться по-прежнему выше, чем у немцев{442}.

На высокий коэффициент рождаемости мусульманского населения в Германии воздействуют многие факторы.

1. Патриархальные отношения в большей части семей мусульманских мигрантов.

С этим фактором взаимосвязаны низкая степень эмансипации, низкое образование и ранний возраст вступления в брак у девушек и молодых женщин.

2. Слабое участие в рынке труда как в целом мусульманских мигрантов, так и в частности женщин.

Это снижает издержки неиспользованных возможностей в профессии и упущенной выгоды при рождении детей.

3. Высокая зависимость мигрантского мусульманского населения от социальных выплат.

В домохозяйствах, живущих главным образом за счёт основного обеспечения, жизненный стандарт повышается с рождением детей, соответственно меняется и детородное поведение. В этой группе каждый следующий ребёнок не понижает, а повышает стандарт жизни.

4. Высокая религиозность мусульманских мигрантов.

Высокорелигиозными называют себя 44 % турецких и 37 % арабских мигрантов{443}. Для 90 % высокорелигиозных среди мусульман семья и дети очень важны, а молодые мусульмане более религиозны, чем старшее поколение{444}.

Блюме исследовал в целом взаимосвязь между религиозностью и фертильностью и пришёл к результату, что во всех культурах и при различных направлениях веры религиозные люди более плодовиты, чем нерелигиозные{445}. Если интеграция мусульман в немецкое население протекает успешно, то прогрессирующее равноправие полов, а также выравнивание стиля жизни и образцов профессиональной карьеры могут позаботиться и об известном выравнивании репродуктивного поведения. Однако если религиозные связи мусульман останутся выше среднего, то можно предположить, что и коэффициент рождаемости будет ещё долго и прочно выше, чем у немецкого населения.

Независимо от того, что немецкое население сокращается на основе различий в фертильности между автохтонами и мусульманскими мигрантами, намечается сдвиг структуры, и это касается более или менее всей Европы. Со времени переселения народов влияние миграционных движений на состав населения было, скорее, малым. В Англии, например, генетические исследования показывают, что 75 % наследственности происходит от того населения, которое жило там ещё 7500 лет назад. В Ирландии лишь 12 % генетического материала происходит из позднейшего времени{446}.

Можно называть это крахом культуры или как-то иначе, но если описанные тренды продолжатся, то секулярная и, на наш взгляд, культурно предпочтительная форма жизни Европы в конечном счёте будет потоплена под давлением более высокой фертильности мусульманских мигрантов и под начавшимся процессом нового пополнения. Кто активнее размножается, тот и будет владеть Европой. Хотим ли мы этого?

В Турции отсутствует основное обеспечение или социальная помощь, как в Германии, так же обстоит дело и в других мусульманских странах. Кто так или иначе пробился в Германию или другую западноевропейскую страну и получил там легальный статус, тот обеспечил себе доход без работы, только лишь через социальные трансферты, которые намного выше, чем он мог бы заработать у себя на родине. Это тем более верно, если у него есть семья. Наша форма финансового поощрения семьи совершенно неведома в странах происхождения мигрантов.

В классических мигрантских странах, таких, как США, Канада и Австралия, такого нет. Только после многих лет присутствия в США человек может претендовать на социальную помощь, которая, однако, по сравнению с немецким основным обеспечением крайне скудна и к тому же ограничена пятью годами. Тот, кто приезжает в США, легально или нелегально, должен рассчитывать на собственные силы. Тот же, кто приезжает в Германию, уже обеспечен – независимо от собственных сил и трудоспособности.

Закономерно было бы предположить, что иммигранты в Германии довольны жизнью, а в США недовольны, но дело обстоит как раз наоборот: иммигрантов в США опрашивали, сколько времени прошло, прежде чем они начали чувствовать себя «комфортабельно» и «полноправными членами общества». Так вот, 77 % опрошенных сказали, что на это ушло менее 5 лет. Лишь 5 % иммигрантов ответили, что так и не почувствовали себя дома. В отличие от этого 58 % граждан турецкого происхождения в Германии высказались, что чувствуют себя нежеланными, и 78 % граждан сказали, что у них нет чувства, что Ангела Меркель их государственный канцлер{447}.

Объяснение таких высказываний лежит на поверхности: в США едут лишь те, кто в себе уверен. Когда человеку удаётся интегрироваться в общество своими силами – на каком бы то ни было уровне, – он испытывает гордость за свои достижения и благодарность тому обществу, которое предоставило ему шанс. А тот, кто получил что-то даром, испытывает в лучшем случае поверхностную благодарность, а в большинстве случаев вообще никакой. Одаряемый не чувствует, что его уважают и принимают всерьёз. Чтобы подкрепить своё эго, он развивает неприязнь по отношению к благодетелю. Это элементарные психологические механизмы, из которых человеку не вырваться. Это частично объясняет, например, то гложущее недовольство, которое вызывает объединённая Германия у многих восточных немцев. Когда слишком многое получаешь даром, почти не прикладывая к этому усилий, чувствуешь, что с тобой обошлись несправедливо. США, которые не поддерживают материально своих иммигрантов, получают, наоборот, лучших иммигрантов, которые к тому же быстрее интегрируются:

В классические страны иммиграции устремляется гораздо больше работоспособных иммигрантов, поскольку менее работоспособные не видят там шансов для себя, и эти страны дают иммигрантам другую социализацию, потому что искушения основным обеспечением без работы и социальной подстраховочной сеткой там нет. Кроме того, эти страны не находят ничего плохого в том, чтобы самим проверять своих иммигрантов по экономическим и социологическим критериям. Австралийские миграционные органы уже несколько десятилетий используют «диктовочные тесты» из 500 слов, при помощи которых отсеивают всех, кто не говорит как следует по-английски и не может предъявить определённый уровень образования.

Естественно, в США также образуются параллельные общества различных наций, языков и этносов. Но они имеют другой характер, поскольку каждому приходится зарабатывать себе на хлеб, что он и делает, и в какой-то момент параллельные общества растворяются; если же нет, то это тоже неплохо, поскольку каждый обязан соблюдать культуру большинства. В Германии этнические колонии устраиваются с большим размахом благодаря постоянному пополнению в социальную систему. Около 30 % приезжающих супругов освобождены от платы за курсы по интеграции, поскольку их партнёры живут за счёт социальных пособий{449}.

Особенно наглядно ошибочные стимулы немецкого социального государства заметны на семьях с миграционной историей. Такие семьи представлены выше среднего уровня среди получателей основного обеспечения. В то время как нуждающаяся семья без миграционной истории в среднем состоит из 1,8 человека, в домохозяйствах с миграционной историей их 2,8. Мигрантские домохозяйства, получающие основное обеспечение, заметно более удовлетворены своим жизненным стандартом, чем домохозяйства без миграционной истории, и они больше могут себе позволить{450}. Это и понятно: благодаря величине семей трансфертные выплаты доходят зачастую до 3000 евро в месяц и более, а это намного больше, чем – ввиду низкого образования и недостаточного знания языка – они могли бы добиться на рынке труда, и в любом случае гораздо больше, чем они могли бы заработать в стране своего происхождения. Если что-нибудь перепадает дополнительно за счёт нелегальной работы – тем лучше.

Абстрактные познания исследователя подкрепляются опытом на местах: Астрид-Сабине Буссе, директор полнодневной начальной школы в Нойкёльне, где учатся 654 школьника, из которых 80 % – дети мигрантов и 80 % – дети из социально неустойчивых семей, жалуется на чрезвычайно высокий приток арабов:

Система извращена. Ни одна из арабских семей, дети которых посещают начальные школы Нойкёльна, не получила бы в США ни цента. Поэтому они находятся не там, а в Германии. Индийские айтишники, напротив, предпочитают ехать в США. По причине щедрых выплат немецкого социального государства мы производим отрицательный отбор иммигрантов. Система трансфертных выплат назначает большие премии за их плодовитость, тем самым притягивая завтрашний мигрантский нижний слой. Хорошее обеспечение, кроме того, способствует тому, что отсутствует всякое давление интеграции. Из арабских мальчиков в этой начальной школе получатся преступные подростки завтрашнего дня, тогда как девочки рано выйдут замуж, родят много детей и за счёт высоких трансфертных выплат обеспечат своей семье доход.

Круговое обеспечение, которое гарантирует немецкое социальное государство, приманивает мусульманских мигрантов и одновременно топит все усилия по интеграции. Редактор газеты Die Zeit Штефания Фламм написала статью о тех мигрантах, которые изо дня в день жарят мясо на гриле в берлинском районе Тиргартен. В конце статьи она пишет: «Внушают тревогу вопросы, на которые наводит мусор, разбросанный там повсюду: как может быть, что Мехмет и Айзу Хенки после более чем двадцати лет жизни в Германии не знают иных мест для мусора, кроме тиргартенских кустов, которые так им приглянулись? Как может быть, что никто в семье Райян не имеет постоянной работы? И что Райян замужем за мужчиной, который диктует ей, как поступать, хотя сам не умеет даже ориентироваться по карте города?»{452}

Поведение, которое мусульманские мигранты могут безнаказанно демонстрировать в немецком социальном государстве, у себя на родине привело бы их к тому, что они бы просто пропали. Прибыв к нам, они были по большей части необразованны и несведущи, но, возможно, были готовы работать. Германия, предоставив им возможность получать поддержку больше, чем они когда-либо могли бы заработать своим трудом, систематически их развращает, хотя делает это и не намеренно.

Хайнц Бушковский рассказывает об одной турецкой парикмахерше, которая вместе со своей парикмахерской перебралась из Нойкёльна на Курфюрстендамм. Среди получателей основного обеспечения в Нойкёльне она уже не могла найти сотрудников, достаточно квалифицированных и вместе с тем готовых работать за плату по тарифу.

Юта Паше повествует о турецкой девушке, которая принимала участие в межзаводском обучении при рабочей благотворительной организации в Хамме. Она цитирует учительницу: «Девушки хотят лишь пересидеть здесь пару лет до замужества и даже не думают о выборе профессии». Охотнее всего они работали бы необученными в гладильной. При посещении Турции девушки узнали, что там среди ровесниц их обучение при рабочей благотворительной организации вообще ни во что не ставится. Один мальчик из 9-го класса обратил внимание на то, что в Турции школьники честолюбивее и больше хотят учиться. В Германию он вернулся с выводом: «В Турции не проживёшь, не работая. А здесь в любом случае будешь сыт»{453}.

Итак, совсем не надо быть социологом, чтобы понять, что именно не в порядке с мусульманскими мигрантами в Германии. Те немногие, кто находит выход и делает карьеру, страдают от низкого престижа своих земляков. Они, скорее всего, уедут, если им представится шанс в странах происхождения. Те же, кто образует негативный отбор, останутся и будут производить на свет детей больше, чем в среднем по стране.

Криста Людвиг, вышедшая на пенсию учительница из Бонна, предполагает: «Очевидно, что школьные власти, министр культов и большая часть политиков боятся требовать от неграмотных слоёв соблюдения существующих законов и предписаний, потому что могут вызвать этим волнение в СМИ и среди общественности. При этом они пренебрегают законами ответственности перед собой, которые, в конце концов, лежат в основе демократии»{454}. В обществе есть потребность в культуре усилия, а мы поощряем и вознаграждаем культуру гамака.

Нихат Зоргес, руководитель Берлинских образовательных мастерских в Кройцберге (BWK), предлагает профессиональную подготовку и обучение для подростков, в основном с миграционной историей, которые после окончания школы оказались неспособны к дальнейшей учёбе либо не нашли место производственного обучения. Зоргес приехал в Германию из Турции в 1972 г. в возрасте 15 лет и изучил немецкий язык, регулярно посещая городскую библиотеку. Теперь он пытается убедить молодых мигрантов в том, что от них самих во многом зависит, достигнут ли они успеха в жизни или нет. «Жалостливый менталитет некоторых турецких организаций – это нехорошо», – говорит он. Отговорка, мол, шансов всё равно нет, порождает упрёк, адресованный многим, что они и не пытались хоть что-то изменить{455}.

Во многих ответах на вопрос, как улучшить интеграцию мусульманских мигрантов, как повысить их участие в наёмном труде и уменьшить зависимость от социальных трансфертов, на первом плане стоит триада: язык, воспитание детей в раннем возрасте и образование. И так будет всегда. Но остаётся открытым вопрос: почему мигрантам из мусульманских стран интеграция даётся настолько труднее, чем другим мигрантским группам? Различные варианты объяснения – культурная матрица, брачное поведение, нижний слой – здесь уже обсуждались. Что бы ни предпринималось против этого, основное условие сводится к следующему: социально-психологический климат принимающего общества должен сообщать мигрантам ясную позицию своих ожиданий. Такие ожидания одновременно являются и лучшей «культурой гостеприимства», выражаясь излюбленным языком представителей мусульманских объединений. С этим в последние десятилетия дело не ладилось. Суть должна быть следующей.

Тем, кто уже здесь и имеет легальный статус пребывания, – добро пожаловать. Но мы ожидаем от вас, что вы выучите язык, будете содержать себя, зарабатывая своим трудом, что у вас будет определённое честолюбие в отношении образования ваших детей, что вы приспособите свои обычаи и обряды к Германии и что со временем станете немцами – если не вы, то, самое позднее, ваши дети. Если вы исповедуете ислам – хорошо. На это у вас есть такое же право и такие же обязанности, как и у немцев, будь они евангелисты, католики или язычники. Но мы не хотим национальных меньшинств. Тот, кто хочет оставаться турком или арабом и желает того же для своих детей, тому будет лучше в стране его происхождения. А тот, кого в первую очередь интересуют блага немецкой социальной системы, того мы и вовсе не хотим у себя видеть.

Представители мусульманских объединений, естественно, понимают нашу «культуру гостеприимства» несколько иначе. Они хотят, чтобы мы жалели мусульманских мигрантов из-за тяжкого бремени их жизни в Германии и чтобы мы чувствовали себя виноватыми, поскольку нам здесь живётся гораздо легче. Нам бы этого не хотелось. Мы желаем для Германии ясной культуры ожидания, в которой интеграция является для мигрантов первейшим долгом. Сторонники «культуры гостеприимства» понимают интеграцию, напротив, как долг, взыскиваемый с принимающей стороны. Для них типично выражение: «Они должны встречать нас там, где мы стоим». Но это абсурд! Никто не «встречал» немцев, итальянцев, поляков, евреев, приезжавших в США, разве что родственники на пирсе в Нью-Йорке или на вокзале в Чикаго.

У нас же получается так, что никто не обязан интегрироваться. Достаточно того, что кто-нибудь заполнит мигранту заявление на основное обеспечение и поможет найти жильё. Интеграция, которая в классических странах иммиграции была вынужденной из-за активного участия в трудовой жизни, для мусульманских мигрантов в Германии становится роскошью, которую можно себе позволить, но никто к ней не обязывает.

В этом пункте необходимо что-то менять. Нельзя также допускать, чтобы дорога в немецкое социальное государство была возможна без «дорожной пошлины». Ясно выраженная установка, что мигранты обязаны исполнить долг интеграции, должна укорениться во всём обществе. Она должна находить своё выражение в дружелюбии, а также твёрдости и абсолютной однозначности – на всех уровнях, где происходит контакт с мигрантами. Эту позицию должны в равной мере выражать не только вербально, но и путём конкретных действий – консультант социальной службы, воспитательница детского учреждения и учитель в школе.

Помощь предоставляться должна. Но она должна иметь однозначно требовательный характер. Там, где требования не будут приняты и где, возможно, будут нарушены даже предписания закона, финансовые последствия должны быть незамедлительными и однозначными.

● Концепция Workfare, предложенная в главе 5, должна, разумеется, распространяться и на основное обеспечение мусульманских мигрантов. Это значит, что каждый трудоспособный человек должен в законные рабочие дни в твёрдо установленное время находиться там, куда его определили. Вместо общественно полезного труда у тех мигрантов, кто недостаточно знает язык, обязательными являются курсы языка. Непунктуальность и неучастие влекут за собой отказ в получении пособия по безработице II, а ссылки на болезнь проверяются. Такая система действенно воспрепятствует нелегальной работе получателей трансфертов, а побуждение устроиться на постоянную работу через рынок труда усилится.

● Для детей, начиная с 3-го года жизни, обязательно посещение детского сада. Полнодневный детский сад становится постоянной услугой. Обиходный язык в детском саду – немецкий, за этим следят воспитательницы. Центром тяжести работы в детском саду является речь, там много читают вслух. При отсутствии без уважительной причины основное обеспечение для ребёнка снижается соразмерно доле питания в детском саду. Эти вычеты пересчитываются по дням. Точно так же происходит и в школе. Полнодневная школа становится обычной формой обучения. Участие в дополнительных занятиях по выполнению домашнего задания обязательно для тех школьников, которые не отвечают стандарту знаний в удовлетворительном объёме. Нет никаких освобождений от определённых дисциплин по религиозным соображениям – например, от физкультуры и биологии. Как и во Франции, ношение головного платка в школе запрещено. Введение школьной формы предоставлено на выбор школы.

● Для приобретения гражданства страны ужесточается требование знания языка. Требования тестов по языку для прибывающих брачных партнёров повышаются. Эти тесты будут настроены на фактическую способность понимания в ситуациях повседневности. Воссоединение семей становится возможно только в том случае, если проживающий в Германии супруг в предыдущие три года обеспечивал себя сам, не прибегая к пособиям основного обеспечения. Прибывающий в Германию супруг в течение 10 лет не имеет права претендовать на основное обеспечение.

● Для дальнейшей иммиграции действуют чрезвычайно ограничительные условия, которые в принципе смогут исполнить лишь специалисты на верхнем конце шкалы квалификации. Тот, кто соответствует условиям квалификации, – а эти условия обсуждаются в Германии под ключевым словом «Greencard», – может, разумеется, приехать и из мусульманской страны{456}. За приём и приют нелегалов устанавливаются чувствительные денежные штрафы, зависящие от доходов, которые приведут также к сокращению основного обеспечения. Биометрический паспорт, защищённый от подделки, закрепляет статус пребывания. Все, кто не является гражданином Германии, вводятся в центральный федеральный банк данных.

Генеративное поведение общества в принципе определяется состоянием его развития и степенью модернизации. С индустриализацией во всех государствах и соответственно народных хозяйствах вступает в действие один и тот же сценарий: падающая детская смертность и растущая ожидаемая продолжительность жизни поначалу вызывают сильный рост населения, который через несколько десятилетий затормаживается вследствие падения коэффициента рождаемости. Стабильная или лишь медленно растущая ожидаемая продолжительность жизни и стабильный нетто-коэффициент воспроизводства вступают затем на тропу долгосрочного развития, типичными признаками которого являются увеличение среднего возраста и – при нетто-коэффициенте воспроизводства меньше единицы – непрерывное сокращение численности населения{457}.

В разных государствах, несмотря на сопоставимые условия жизни, судя по всему, установились различные нетто-коэффициенты воспроизводства. Идёт дискуссия о том, миновало ли время особенно низкого нетто-коэффициента воспроизводства в 0,65 и менее или это есть как бы естественная нижняя граница падения фертильности{458}. Этот вопрос можно оставить открытым; колебания всегда возникали временами и в прошлом. По крайней мере, для Германии более подробный анализ показывает, что возобновление роста коэффициента рождаемости не наметилось{459}.

Шаблон падающих вначале показателей смертности и лишь позднее падающего числа рождений прослеживается повсюду в мире. В Европе и Северной Америке из-за временного опережения в индустриализации население поначалу сильно росло, но теперь – это видно по эффектам миграции – вступило в фазу стагнации либо падения численности.

С середины 1950-х гг. ООН регулярно даёт прогнозы развития населения мира, и в целом они оказываются на удивление верными{460}. Решающим для развития населения фактором, наряду с изменением ожидаемой продолжительности жизни, является число дочерей, приходящихся на одну женщину, так называемый нетто-коэффициент воспроизводства, ибо детей могут рожать только женщины. Если это значение приближается к единице, численность населения общества в долгосрочной перспективе стабильна, даже если поначалу ещё продолжает расти из-за высокой доли молодых.

В начале 1950-х гг. в среднем по всему населению мира на каждую женщину рождалось 1,66 девочки, то есть каждое поколение было в полтора раза больше, чем предыдущее (табл. 8.1). Для Европы этот показатель в начале 1950-х гг. составлял 1,17, правда, для Германии из-за последствий войны всего лишь 0,85.

Западная Азия, которую ещё называют Ближним и Средним Востоком, имела в начале 1950-х гг. нетто-коэффициент воспроизводства 2,17. В 1950 г. там жили 51,5 млн человек, то есть гораздо меньше, чем в Германии, которая тогда имела 68,4 млн жителей. Сегодня в Западной Азии живут 233 млн человек, а к 2050 г. их будет 372 млн.

Сходное с этим развитие наблюдается и в Африке, где в начале 1950-х гг. нетто-коэффициент воспроизводства составлял 1,92, он и по сей день опустился лишь несущественно: до 1,78. Африканское население выросло с 227 млн человек в 1950 г. до сегодняшних 1,033 млрд, то есть за 60 лет возросло почти в 5 раз. ООН исходит из дальнейшего удвоения населения здесь в ближайшие 40 лет почти до 2 млрд человек.

В других наименее развитых странах тренд проходит во многом параллельно Африке. По разграничению ООН это группа особенно неудачливых в развитии стран. Однако большая их часть находится в Африке. Эта группа в начале 1950-х гг. имела нетто-коэффициент воспроизводства 1,81 и теперь имеет всё ещё 1,73. Численность населения поднялась там с 200 млн в 1950 г. до сегодняшних 856 млн; по прогнозам ООН к 2050 г. оно удвоится до 1,67 млрд. Экономическая безуспешность и социальная отсталость – существенные стимулы для высоких коэффициентов рождаемости. Мы видим по Китаю, а теперь и по Индии и многочисленным развивающимся странам, что растущее благосостояние понижает нетто-коэффициент воспроизводства. Без большого успеха в развитии во многих частях мира не наступило бы наблюдаемое ныне замедление темпа роста населения.

Таблица 8.1

Сравнительная демографическая характеристика населения земного шара, Европы и Германии

Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the united Nations Secretariat: World Population Prospects: The 2008 Revision.

Динамика населения в Африке, равно как и на Ближнем и Среднем Востоке, для Европы имеет особое значение, потому что 90 % всех иммигрантов прибывает теперь в Европу из этих мест. Однако как бы ни был высок этот показатель миграции, он никогда не может быть высок настолько, чтобы «разгрузить» страны происхождения: в 2010 г. рождаемость во всей Европе составила 7,7 млн, из них 650 тыс. – в Германии, тогда как в Африке и Западной Азии родилось свыше 40 млн человек. Если по прогнозам ООН население там в ближайшие 40 лет «всего лишь» удвоится, то это произойдёт потому, что ООН рассчитывает на положительное экономическое развитие этих стран и в связи с этим предполагает сильное падение нетто-коэффициента воспроизводства до 0,95 в Западной Азии и до 1,08 в Африке.

Актуальный прогноз ООН показывает, что нетто-коэффициент воспроизводства населения мира к 2050 г. упадёт до 0,95, и тогда через несколько десятилетий рост населения прекратится{461}. Свыше половины ожидаемого к 2050 г. прироста населения придётся на Африку и Западную Азию, и это непосредственно затронет Европу, причем в большей степени, чем, например, рост населения на Дальнем Востоке и в Южной Америке.

За последние 60 лет население мира выросло с 2,5 до 6,9 млрд человек, к 2050 г. оно прибавится ещё на 2,2 млрд, дойдя до 9,1 млрд. В этом процессе роста происходит сильное перераспределение: ещё в 1950 г. доля Европы в мировом населении составляла 22 %, теперь она составляет лишь 11,6 %, а к 2050 г. составит 7,5 %. Доля рождаемости Европы понизилась до 5,7 %, а доля Африки повысилась до 25,8 %. Доля рождаемости Западной Азии за последние 60 лет выросла с 2,6 до 3,9 %.

Население населению рознь: средний возраст сегодняшних жителей Европы – 40,2 года (в Германии – 44,3 года), тогда как в Западной Азии – 25 лет и в Африке 19,7 года. К 2050 г. средний возраст жителя Европы вырастет почти до 47 лет, а в Германии составит 52 года. Средний африканец всё ещё будет 28-летним, житель Западной Азии в среднем – 36-летним, то есть таким же, каким был средний немец в 1950 г. В 2050 г. 27,4 % европейцев и 32,5 % немцев будут в возрасте 65 лет и старше. В Африке эта квота составит 7,1 %, а в Западной Азии – 13,4 %.

Названные мной цифры исходят из так называемого среднего варианта прогноза ООН по населению. Они предполагают для Европы годовую иммиграцию в 900 тыс., а для Германии в 110 тыс. человек. Далее принимается, что нетто-коэффициент воспроизводства снова заметно вырастет: с 0,71 до 0,87 в среднем по Европе и с 0,64 до 0,82 в Германии. Новый рост нетто-коэффициента воспроизводства наверняка весьма желателен, но маловероятен после сорока лет его стабильного падения. Также заложенное в прогнозе ООН сильное сокращение нетто-коэффициента воспроизводства в Африке и наименее развитых странах можно оценить как чересчур оптимистичное. Вполне может получиться так, что численность населения в развитом мире заметно сократится, а в развивающихся странах возрастёт в большей степени, чем это предполагает ООН.

В индустриальных государствах в целом нетто-коэффициент воспроизводства опустился на уровень стабильного состояния или ещё ниже. Однако в ряде индустриальных стран наметился некоторый рост. Так, обобщённые цифры по рождаемости или по нетто-коэффициенту воспроизводства во Франции, Великобритании, Испании, Италии, в государствах Бенилюкса[67] и Скандинавских странах за последние 10–15 лет позволяют ожидать рост рождаемости. Правда, к Германии, Австрии и Швейцарии это не относится{462}. К тому же есть существенные различия по уровню между индустриальными государствами, в остальном схожими между собой. В табл. 8.2 сравниваются контрольные данные для членов «Большой семёрки», потому что они самые крупные и известные среди традиционных индустриальных стран.

Германия, Италия и Япония среди стран G7[68] имеют самые низкие нетто-коэффициенты воспроизводства – от 0,61 до 0,66 %. Это означает, что каждое поколение на 35–39 % меньше, чем предыдущее. Если нетто-коэффициенты воспроизводства останутся на этом уровне, численность третьего поколения сократится до 26 % от исходного состава, а пятого поколения – до 10 % (табл. 8.3).

Совсем другое дело в США. Там нетто-коэффициент воспроизводства 1,01 и, следовательно, сокращения нет – на основе естественного движения народонаселения. Французский нетто-коэффициент воспроизводства 0,91, в свою очередь, означает, что естественная динамика народонаселения хотя и влечёт за собой сокращение, но третье поколение всё ещё будет составлять 75 %, а пятое поколение – 62 % от исходной численности. По сравнению с цифрами по Германии это не крах, а полёт со снижением.

Таблица 8.2

Сравнительная демографическая характеристика классических индустриально развитых стран

Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the united Nations Secretariat: World Population Prospects: The 2008 Revision.

Уже наступившие различия проявляются в среднем возрасте и квоте людей старшего возраста: среднеарифметический немец, итальянец или японец сегодня на 8 лет старше среднего американца и всё ещё на 4 года старше француза, англичанина или канадца. В Германии уже 20,5 % всех людей имеют возраст 65 лет и старше, в Японии и того больше – 22,6 %, в США, напротив, всего 13 %, а во Франции всего 17 %. В 2050 г. 33 % немецкого и итальянского, равно как и 38 % японского населения, будут в возрасте 65 лет и старше, но в США их будет лишь 22 %, а в Англии – 23 % населения.

Таблица 8.3

Сравнительная динамика среднего показателя рождаемости (тыс. чел.)

Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the united Nations Secretariat: World Population Prospects: The 2008 Revision.

При ближайшем рассмотрении различий возникает сомнение: действительно ли можно объяснить эти различия разной степенью социально-государственных гарантий, отсутствием предложения по уходу и обслуживанию и пр., ибо тогда США должны были бы выглядеть совсем плохо. В любом случае ясно, что низкий нетто-коэффициент воспроизводства в Германии ни в коем случае не является неизбежным следствием высокого уровня развитости нашего индустриального общества, ибо тогда США со своим на 35 % более высоким социальным продуктом на душу населения, более продолжительным рабочим временем, более высоким участием в наёмном труде и меньшими отпусками имели бы ещё меньше детей, чем мы.

В своих проектах ООН экстраполировала последние наблюдаемые балансы миграции индустриальных стран до 2050 г. Если сравнивать иммиграционный приток с предполагаемыми цифрами рождаемости в тот же период времени, то относительный вес иммиграции окажется таким: в Германии в следующие 40 лет иммиграция составит почти 18 % рождаемости, в Италии 31 %, в США 24 %, а в Канаде даже 50 % (табл. 8.4).

Таблица 8.4

Баланс миграции в индустриально развитых странах согласно прогнозам ООН до 2050 г. (тыс. чел.)

Источник: Population Division of the Department of Economic and Social Affairs of the united Nations Secretariat: World Population Prospects: The 2008 Revision.

В США и Канаде иммиграция в социальную систему исключена, потому что трансфертные выплаты для мигрантов, по сравнению со странами Европы, в любом случае куда более скудные, либо вовсе отсутствуют, либо существуют лишь после долгого переходного периода. Итак, мигранты для того, чтобы выжить в принявшей их стране, вынуждены с самого начала и в течение долгого времени вносить продуктивный вклад в её экономику. Канадская система отбора к тому же заботится о том, чтобы способности и профиль квалификации въехавшего иммигранта были как минимум равноценны этим же качествам местных, если не превосходили их. В США, правда, много нелегальных латиноамериканских иммигрантов, занимающихся простой и неквалифицированной работой, но наряду с этим Соединённые Штаты обладают большой притягательной силой для интеллектуальной и технической элиты из Индии, Китая и других дальневосточных государств. Это привело в последнее время к тому, что японцы, корейцы и китайцы, не составляющие и 4 % американского населения, образуют почти 30 % состава инженеров-программистов{463}. Кроме того, приехавшие в США или Канаду сталкиваются с местным населением, которое не сокращается или сокращается мало. То есть иммиграцию в эти классические миграционные страны следует оценивать совсем иначе, чем приток по большей части совсем необразованных мигрантов бедности из стран Африки, а также Ближнего и Среднего Востока в европейские страны с их всеохватывающей системой социальной помощи.

Многие считают актом христианского милосердия допуск в богатые страны мигрантов из бедных стран. Тот, кто думает так, должен внимательнее присмотреться к цифрам: по прогнозам ООН за следующие 40 лет родятся 5 млрд человек, из них почти 500 млн в Европе и Северной Америке, 1,2 млрд в наименее развитых странах и 3,3 млрд в остальном мире. Одновременно в Европу будут ежегодно въезжать 900 тыс. человек, а в Северную Америку 1,3 млн, в сумме за 80 лет это получится 87 млн. При рождаемости в остальном мире в 4,5 млрд за тот же период времени демографическая разгрузка для стран эмиграции будет крайне мала, поэтому принимающие страны имеют все права рассматривать иммиграцию исключительно с точки зрения собственной выгоды.

Итак, в Германии кривая коэффициента рождаемости, то есть среднеарифметического числа детей, приходящихся на одну женщину, показывает поистине отвесное падение с более чем пяти детей на женщину в 1890 г. до 2,1 ребёнка на женщину в середине 1920-х гг. Экономический кризис и последствия Второй мировой войны привели к дальнейшему падению рождаемости – до 1,9 ребёнка на женщину. Это падение длилось до начала 1950-х гг. Экономическое чудо и сопровождавший его беби-бум обусловили затем новый подъём – до 2,2 ребёнка на женщину в середине 1960-х гг.{464} С тех пор было поначалу крутое, а затем замедленное, но непрерывное падение рождаемости до нынешнего показателя – 1,31 ребёнка на женщину. Этот коэффициент соответствует актуальному нетто-коэффициенту воспроизводства (дочерей на женщину) в 0,64. Присоединение новых федеральных земель в принципе ничего не изменило в этом отношении. Несколько более высокие цифры рождаемости в ГДР, обусловленные политикой в области семьи, поначалу сильно просели вследствие экономического шока объединения, но потом снова слегка поднялись. Сейчас они находятся на уровне старых федеральных земель (табл. 8.5).

Таблица 8.5

Демографические прогнозы по населению Германии

* Satistisches Bundesamt: Schätzwerte der 12. koordinierten Bevölkerungs-berechnung. Alle Daten unter www.destatis.de

Сходное развитие происходило во всех индустриальных государствах, однако затянувшееся падение ниже уровня сохранения численности, характерное для Германии, среди индустриальных стран больше нигде не встречается; его последствия были настолько серьёзны, что даже возникшая в 1960-е гг. волна иммиграции не могла их компенсировать. С начала 1960-х гг. показатели рождаемости в Германии упали почти на 50 %. В настоящее время 40 % детей, рождённых в Германии, имеют миграционную историю. Число рождений автохтонного населения составляет ежегодно лишь 400 тыс., то есть оно уменьшилось за 45 лет – всего лишь за полтора поколения – примерно на 70 %. Можно сказать, что население, жившее в Германии в начале 1960-х гг., постепенно вымирает; путь к своему концу, относительно цифр рождаемости, оно прошло уже на две трети. Это не попытка намеренно сгустить краски, а свободная от оценок и, по существу, совершенно неоспоримая констатация.

Варианты прогноза Федеральной службы статистики лежат на одной линии с результатами прогноза ООН, если принять сопоставимые допущения о балансе миграции и рождаемости. Средний возраст в любом случае вырастает до цифры, заметно превышающей 50 лет; доля людей, достигших 65 лет и старше, заметно превышает 30 %, а иногда даже 35 % и более.

Федеральная служба статистики имеет также варианты, пересчитанные на возможно более высокий приток приезжих – ежегодно в 200 тыс. человек. Здесь они не приведены, поскольку больший приток, чем предполагаемые 100 тыс., был бы совершенно точно не полезен. Наряду с этим Федеральная служба статистики провела также «модельные расчёты» для нулевой иммиграции и для нового подъёма рождаемости до 2,1 ребёнка на женщину (табл. 8.6). Этим модельным расчётам не присваивается значение прогноза, поскольку они кажутся, пожалуй, слишком нереалистичными. Правда, они позволяют сделать интересные выводы, как показывает сравнение их контрольных значений с базисным прогнозом.

Таблица 8.6

Сравнительная характеристика показателей базис-прогнозов и модельных расчётов

Источник: Satistisches Bundesamt: Schätzwerte der 12. koordinierten Bevölkerungsberechnung. Alle Daten unter www.destatis.de

Ухудшение структуры населения и растущее социальное бремя выражаются лучше всего в подъёме коэффициента старости (люди старше 65 лет в отношении к населению в трудоспособном возрасте). Этот подъём удваивается от нынешнего высокого показателя в 33,7 до 67,4 %, тогда как разгрузка по коэффициенту молодости за счёт падения рождаемости уже исчерпана (рис. 8.1).

Источник: Birg H. Die demographische Zeitenwende. Der Bevölkerungsrü-ckgang in Deutschland und Europa, 4. Auflage München, 2005; актуализировано им же и Рейнхардом Лоосом с данными Федеральной службы статистики. CFR (групповой коэффициент фертильности) для годов рождения с 1962 по 1974 г., приводится по приблизительным подсчётам.

Рис. 8.1. Долгосрочная динамика коэффициента рождаемости в Германии за период с 1890 по 2010 г.

Интересно, что в этих соотношениях мало что изменится, если установить баланс миграции на ноль. Правда, тогда в 2060 г. в Германии будет жить ещё на 6,5 млн человек меньше, но коэффициенты нагрузки едва ли изменятся. По сравнению с вариантом, в котором миграция присутствует, коэффициент молодости слегка падает – с 30,9 до 30,6 %. Но коэффициент старости повышается тоже всего лишь с 67,4 до 72,9 %. Можно сказать, что в 2060 г. от этого уже мало что будет зависеть. Итак, миграция улучшит будущую структуру населения несущественно или соответственно не сможет остановить вызванное падением рождаемости неотвратимо надвигающееся на Германию мощное структурное ухудшение. Модельный расчёт показывает это совершенно отчётливо. Но культурные, финансовые и моральные нагрузки дальнейшей миграции из стран Африки, Ближнего и Среднего Востока (индийцы и китайцы не приедут) будут иметь тем больший вес.

Подлинным и единственным рычагом для улучшения структуры населения остаётся повышение коэффициента рождаемости по возможности до уровня сохранения имеющейся численности. Это показывает второй модельный расчёт. Было бы наверняка нереалистично надеяться, что немцы за несколько лет изменят свой менталитет и доля бездетных и бессемейных снова опустится на уровень 1960-х гг. Но что так уж сильно отличает нас от американцев и французов, чтобы такое было совершенно невозможно? Допустим, что это удалось, тогда нас ещё некоторое время сопровождало бы бремя старости, но структуры изменились бы уже через несколько десятилетий: подъём коэффициента рождаемости до 2,1 означал бы, что коэффициент старости к 2050 г. поднялся бы вместо 67,4 % «всего лишь» до 53,5 %. Правда, коэффициент молодости 2060 г. находился бы на уровне 48,2 % вместо 30,9 %, и тем самым на долгое время был бы снова достигнут нормальный уровень. Нагрузки ради молодёжи берёшь на себя легче и охотнее, ведь они направлены в будущее, а не в прошлое, как, например, при обеспечении стариков в домах престарелых. В 2060 г. число детей и подростков было бы чуть ли не в два раза больше, чем в базисном прогнозе. Такой поворот демографического тренда придал бы значительные импульсы роста во всех областях.

Однако почему необходимо, чтобы было именно так? Ведь нет никакого рационального обоснования для того, почему индивидуумы, семьи, племена, народы вообще должны размножаться. Народы гибнут не только от голода, болезней, завоевания или геноцида. Они могут умирать тихо. И кому от этого хуже? На их место придут другие племена и народы. Каждый сам должен решать для себя, считает ли он важным иметь потомство, чтобы его семья разрасталась и дальше, а его народ имел будущее в своём культурном и физическом своеобразии.

В истории человечества «тихий» закат народов и племён вследствие недостаточной фертильности отнюдь не редкость{465}. Если у кого-то нет интереса к собственному потомству, то это его личное дело, равно как и его сексуальные предпочтения, вкус в области искусства и вероисповедание. Но остаётся интересным научно и социологически вопрос, почему определённый народ в более высокой степени, чем другие, отвергает размножение. Для живущих в любом случае интересно, как сложится жизнь в мире после того, как их не станет.

Феномен перехода из традиционного общества с высокой смертностью и высокой рождаемостью к развитому индустриальному государству с низкой смертностью и низкой рождаемостью сегодня достаточно исследован и объяснён. Он возникает в мире повсюду, где экономика продолжительное время развивается благоприятно. Повсеместно признанными и объясняющими факторами являются:

● стремление к повышению и обеспечению стандарта жизни;

● многообразие различных жизненных проектов в современном мире, которые как раз и конкурируют с семьёй и детьми;

● отделение обеспечения в старости от потомства;

● то обстоятельство, что дети из фактора дохода и обеспечения в будущем становятся фактором расходов;

● эмансипация и трудовая деятельность женщин;

● отпугивающие принуждения традиционного образа семьи;

● падение религиозной ориентации и тем самым падающий интерес к посмертному существованию.

Всё это делает понятным желание иметь не слишком много детей или полный отказ от собственной семьи, но не объясняет, почему во Франции или в США, а также и в североевропейских странах коэффициент рождаемости существенно выше, чем у нас.

Часто предполагают, что маленькая рождаемость объясняется трендом к семье с одним ребёнком. Это неверно. У женщин в Германии, если они вообще имеют детей, распределение по величине семьи достаточно стабильное. Доминирует семья с двумя детьми, и в среднем женщины с детьми имеют около 2,2 ребёнка. Решающим фактором является растущая доля пожизненно бездетных женщин: у рождённых в 1940 г. 10,6 % женщин были пожизненно бездетными, в 1965 г. их было уже свыше 30 %, и эта доля, кажется, продолжает расти в последующих годах рождения{466}. Также различие в немецком и французском коэффициенте рождаемости можно объяснить различными долями пожизненно бездетных женщин.

Вступая в дискуссию по демографии, имеешь дело прежде всего с двумя группами спорящих. Одни спрашивают: «В чём вообще заключается проблема?» Это представители газетного отдела культуры и сторонники «мультикульти», которые мечтают о транснациональном будущем человечества и втайне скорбят, что вообще родились немцами. Другие говорят: «Ничего не поделаешь, поэтому и сожалеть об этом не стоит». Это большинство политиков во всех партиях, которые предпочитают тревожиться о том, что через 100 лет температура на планете поднимется на 2–4 градуса, а не о том, что число немцев к тому же самому времени упадёт на 80 %. Последним можно сказать, что повлиять на немецкий коэффициент рождаемости в любом случае легче, чем на среднюю температуру планеты. Кто расписался в своём бессилии по отношению к коэффициенту рождаемости, тому не стоит хлопотать о мировой температуре. Первым следует сказать: кто не придаёт значения обстоятельству, что есть немецкий язык и немецкая культура, тому безразлично, будут ли в будущем люди, которые станут носителями этого языка и культуры. В остальном поборники «мультикультуры» заблуждаются, поскольку транснациональному мировому сообществу никогда не бывать. Пока существует человечество, оно будет делиться на государства и народы, говорить на разных языках и придерживаться разных обычаев.

Что же ожидает Германию, если немецкий народ тихо угаснет? Будут ли здесь тогда говорить преимущественно по-турецки или по-арабски, а может, даже и по-французски или по-польски, если эти народы лучше нас решат свои проблемы?

Целесообразно будет свести проблематику демографического развития Германии к пяти пунктам.

1. Первая основная демографическая нагрузка состоит в сдвиге соотношения между людьми в трудоспособном возрасте и людьми по ту сторону трудоспособного возраста. В 2005 г. в Германии на одного пенсионера приходилось по два трудоспособных гражданина, однако в 2050 г. это соотношение будет 1:1.

2. Вторая основная демографическая нагрузка состоит в старении трудоспособных граждан: 30 % из них в 2050 г. будут в возрасте самое меньшее 55 лет и только 20 % в возрасте между 25 и 35 годами. Это само по себе уже понижает производительность и инновационную силу общества (см. табл. в приложении).

3. Третья основная демографическая нагрузка состоит в сокращении численности населения от поколения к поколению. В продолжительной перспективе совершенно невозможно представить себе государство, если число рождений в каждом поколении падает на 36 %, а в трёх поколениях соответственно на 74 %. А ведь это логическое следствие нынешнего немецкого нетто-коэффициента воспроизводства в 0,64.

4. Четвёртая основная демографическая нагрузка состоит в различной фертильности образованных и необразованных слоёв. Это уже через несколько поколений серьёзно скажется на интеллектуальном потенциале общества.

5. Пятая основная демографическая нагрузка состоит в нарастании доли людей с мусульманской миграционной историей в населении в целом, частично по причине иммиграции, частично по причине более высокой фертильности. Неблагоприятно действует, кроме того, культурная чужеродность этих мигрантов и их преимущественно малограмотное происхождение, которое сказывается в соответственно плохом образовании. Тем самым пятая основная нагрузка обостряет проблематику четвёртой основной нагрузки.

Эти пять демографических основных нагрузок имеют свои последствия, а именно:

● четвёртая и пятая нагрузки вызовут сдвиг структуры населения в сторону необразованных слоёв, которые шагают в ногу с меньшей заинтересованностью в приобретении знаний, равно как и с меньшей способностью их приобретать;

● по нормальному Гауссову распределению интеллекта следует, что каждое незначительное падение среднего интеллекта связано с сокращением (выше среднего) доли высокоодарённых людей, потому что нисходящая правая часть кривой нормального распределения как бы сдвинута влево. Этот эффект имеет и обратное действие: потомки восточноевропейских евреев со средним IQ 115 долгое время преобладали в интеллектуальных профессиях и кругах вплоть до лауреатов Нобелевской премии;

● комбинация из малого числа людей в трудоспособном возрасте, растущего среднего возраста, падающего среднего интеллекта, равно как и растущего отдаления от образования и культуры, наносит суммарный ущерб будущему интеллектуальному потенциалу Германии.

Рост или сокращение населения сами по себе не обладают самоценностью. Естественная динамика населения возникает из динамики смертности, а также свободного решения людей о числе их детей и времени их рождения. В принципе так и должно быть.

Но в двух случаях численность населения становится легитимным объектом для государственного вмешательства, если оставить без внимания внешнеполитические, военные и властно-политические соображения. Это происходит, когда: 1) естественный рост населения превышает возможности страны по надлежащему обеспечению всех граждан; 2) сокращение населения нарушает необходимый баланс между трудоспособными и уже нетрудоспособными гражданами.

Первый случай касается многих развивающихся стран. Столь же свирепой, сколь и эффективной мерой была в таком случае китайская «политика одного ребёнка». Со вторым случаем сталкивается ряд стареющих индустриальных стран, в числе которых находится и Германия. Во времена бума и нехватки рабочей силы импорт трудовых резервов действовал как кратковременная разгрузка и повышал благосостояние местных жителей. Такой опыт был у немцев в 1960-е и в первую половину 1970-х гг. Сомнения в успехе этого предприятия возникли, когда речь пошла о последствиях, а именно: о полной интеграции гастарбайтеров в немецкое социальное государство и о воссоединении семей.

В принципе можно сказать, что хорошо образованные мигрантские трудовые резервы, которые всю свою жизнь работали в Германии либо по окончании их занятости покинули страну, внесли свой позитивный вклад – по крайней мере в тех случаях, когда и их семьи, которые они привезли с собой или вызвали к себе позднее, тоже показали достаточную готовность и способность к интеграции. И наоборот, мигрантские группы с участием в трудовой деятельности ниже среднего и зависимостью от трансфертных выплат выше среднего обошлись казне в убыток, а не в прибыль. Сюда входят и расходы, связанные с перемещением и переквалификацией работников, а эти расходы различны в зависимости от происхождения мигрантов.

Австралия, Канада и США используют возможность тщательного отбора своих иммигрантов по стране происхождения, по квалификации и по способностям. В Канаде иммигранты в среднем квалифицированнее, чем местные, и соответственно поднимают интеллектуальный и квалификационный уровень страны. В Германии и в большинстве европейских стран дело обстоит не так, потому что они гораздо менее привлекательны для квалифицированных иммигрантов и по этой причине приманивают к себе не самых лучших. Лишь Великобритания из-за языка имеет лучшие шансы, и Испания на том же основании привлекательна для иммигрантов из Южной Америки. Для остальной Европы и Германии остаётся в основном мусульманская иммиграция из стран Ближнего и Среднего Востока, а также Африки. Эти иммигранты мало квалифицированны и необразованны, они привлечены в первую очередь социальными выплатами в Европе, и у них совершенно другой культурный фон.

Международно сопоставимые результаты тестов PISA делают возможным сравнение знаний детей мигрантов друг с другом по всему миру: математическая компетенция была нормирована в тестах 2003 г. так, что среднее значение по ОЭСР составляло 500 пунктов. На базе PISA-2003 в исследовании по «срезу» населения была изучена математическая компетенция детей мигрантов в 13 странах назначения, прибывших из 15 стран происхождения{497}. Результаты показаны в табл. 8.12 (для интерпретации цифр нужно учесть, что 25 баллов разницы в компетенции соответствуют одному школьному году). Целые пропасти лежат между математическими компетенциями детей мигрантов из Вьетнама, Китая или Индии и компетенцией детей мигрантов из Пакистана или Турции. Различная структура иммиграции в странах назначения имеет следствием то, что средние профили компетенции мигрантов в зависимости от страны назначения сильно различаются. Квалифицированная иммиграция в другие страны повышает там среднюю компетенцию (вероятно, и интеллект), в Германии же всё наоборот. Примечательна однозначность, с которой мигранты разных национальностей из Восточной Азии в математической компетенции стоят во главе, а мигранты из мусульманских стран – в конце шкалы. Итак, мусульманская миграция не является вкладом в повышение уровня компетенции в стране.

Таблица 8.12

Количество баллов по результатам тестов Р1БЛ-2003 у детей мигрантов

Ср.: Levels M, Dronkers J., Kraaykamp G. Immigrant Children’s Educational Achievement in Western Countries: Origin, Destination, and Community Effects on Mathematical Performance // American Sociological Review. Bd. 73 (2008). S. 835ff. ТаbeUe 2.

Из-за различного культурного фона по мере роста доли мусульманских мигрантов в населении прогрессивно нарастают конфликты, трения и нездоровые отношения. Поскольку эти мигранты живут преимущественно в городах, а там охотнее всего в этнических кварталах, дальнейшая заметная мусульманская иммиграция означала бы, что они станут большинством в растущем числе городов и селений. Это уже сегодня намечается во многих местах Германии. К сожалению, об этом нет статистики и достоверных исследований, которые допускали бы обобщённые количественные выводы{498}. Однако взгляд со стороны подтверждает, что есть сотни кварталов – таких, как Дуйсбург-Марксло и Берлин-Нойкёльн.

В нидерландских селениях численность жителей и рождаемость учитываются по отдельности для автохтонов и аллохтонов. Уже в 2003 г. Амстердам имел мигрантское население в 47 %, на которые приходилось 56 % всей рождаемости{499}. Такой непрерывной отчётности по развитию подобных внутригородских этнических структур недостаёт Германии. Имеющиеся исследования, по крайней мере, показывают, что турецкие граждане обособляются наиболее сильно{500} и что имеется «отчётливая взаимосвязь между долей иностранцев, получением социальной помощи и безработицей в жилых районах»{501}.

Германия изменится в культурном отношении до неузнаваемости, если мы пустим на самотёк развитие, которое может привести – и, вероятно, приведёт – к тому, что большие города Германии, а может, и вся страна через несколько поколений будет населена мусульманами турецкого, арабского и африканского происхождения. Но национальная идентичность и общественная стабильность требуют известной гомогенности в системе ценностей и приемлемых культурных традиций. И тут действует предостережение Штефана Люфта: «Государство должно требовать законопослушания, но оно становится диктатурой образа мыслей, если именем толерантности потребует признания определённых «ценностей», хотя для этого у него не будет законных оснований»{502}. Эта проблема становится тем настоятельнее, чем выше доля мигрантов с другой структурой ценностей. Решаема она, только если ограничить стремительный рост этой доли населения.

Многим мусульманским мигрантам особенно тяжело даётся освобождение от набожной тирании традиции и преодоление культурного отчуждения в новом окружении{503}. Культурные традиции переходят от родителей к детям и изменяются тем медленнее – если вообще изменяются, – чем больше мигрантская группа по сравнению с автохтонным населением. Американские исследования доказали, что мнения второго поколения иммигрантов, например, по вопросам перераспределения сильно подвержены влиянию мнений, которые доминируют в странах, из которых происходят их родители. Это действительно даже тогда, когда такие влияния, как возраст, доход и воспитание, выносятся за скобки{504}. При этом культурная традиция охватывает отнюдь не одни лишь измеримые «взгляды», но и менталитеты, принципиальные жизненные установки, систему ценностей, мировоззрения. Озабоченность Гервига Бирга по поводу того, что может наступить «крушение культуры», если мусульманские доли населения превысят определённую меру, кажутся весьма реалистичными.

Культурная чужеродность мусульманских мигрантов могла бы стать относительной, если бы эти мигранты представляли собой особый квалификационный или интеллектуальный потенциал. Но этого что-то не наблюдается. То, что иммиграция не является решением, а в европейском варианте только усугубляет проблему, доказывается в гл. 9. Очевидно, что совершенно не всё равно, кто въезжает в страну{505}. Релевантные для въезда в Германию районы происхождения – Турция, Ближний и Средний Восток, Северная Африка – показывают как в исследованиях PISA, так и в исследованиях TiMSS (International Mathematics and Science Study) очень низкие значения, которые совпадают со школьной успеваемостью соответствующих мигрантских групп в странах назначения{506}.

По профессиональной квалификации, как и по образовательному потенциалу, мусульманских мигрантов даже во втором поколении можно отнести преимущественно к немецкому нижнему слою. Из-за дальнейшей миграции с Ближнего и Среднего Востока, а также из Африки структурные проблемы, которые мы имеем уже сегодня, только усиливаются по мере того, как доля менее продуктивных в интеллектуальном отношении слоёв в Германии непрерывно увеличивается по демографическим причинам. Кроме того, вновь и вновь старательно вытесняется понимание того, что немецкая иммиграция последних десятилетий была не иммиграцией в трудовую деятельность, а главным образом иммиграцией в социальную систему: с 1970 по 2003 г. число иностранцев в Германии выросло с 3 до 7,3 млн. Число иностранцев, обязанных выплачивать социальную страховку, остаётся, напротив, постоянным на уровне 1,8 млн{507}. Немецкая система основного обеспечения, сконструированная так, что в Германии каждый имеет как минимум 60 % среднего дохода, обеспечивает мусульманским мигрантам в Германии без всяких заявок и без работы доход, который по масштабам их родины можно было бы назвать сказочным. Тем самым и запросы этих мигрантов по зарплате изначально, как правило, намного превышают уровень их квалификации, а их высокая безработица заранее запрограммирована этими неисполнимыми запросами.

Те, кто приезжает в Германию из стран Африки, Ближнего и Среднего Востока, хотят улучшить уровень своей жизни. Это им и без всякой работы гарантирует немецкая социальная система. Те же, кто, напротив, едет в США или Канаду, точно знают, что улучшить жизнь им помогут только их руки и голова. Те, кто не полагается на себя или не хочет обременять себя большими нагрузками, никогда не поедут в эти страны. Иммигранты в этих странах, таким образом, представляют собой позитивный отбор. В Германии и Европе всё иначе. Иммиграция в Германию окупается и для неспособных, и для ленивых, если только их родина достаточно бедна.

Все эти трудности мы взваливаем на себя, хотя миграция не может разрешить ту центральную проблему, которую должна была бы разрешить, по мнению многих, а именно: позаботиться о структурной компенсации падения рождаемости. Ещё в 2000 г. исследование ООН показало, что постоянное сокращение работоспособного населения в Германии можно было бы остановить только ежегодным приёмом почти 500 тыс. мигрантов. В таком случае въехавшие с 1996 г. и их потомки достигли бы в Германии уже к 2050 г. доли населения приблизительно в 36 %{508}. Если бы наша цель состояла в том, чтобы за счёт иммиграции держать постоянным соотношение пожилых людей и людей в трудоспособном возрасте, то доля въехавших с 1996 г. и их потомков в населении Германии составляла бы к середине века уже 80 %. Но будущую нехватку квалифицированной молодёжи при структуре нашей иммиграции тоже не устранить даже независимо от количества этой иммиграции:

«Поскольку иммигрантам без высшего образования и даже давно работающим местным с высшим образованием не под силу одно – заранее подготовить критическую массу одарённых молодых людей, которые сызмальства росли бы с хай-теком, умели бы с ним обращаться и далее честолюбиво и нетерпеливо стремились бы вывести его на новые высоты… Полноценно заменить неродившихся так же непросто, как воскресить мёртвых»{509}.

На фоне этих фактов и взаимосвязей кажется наивным всеобщее восхваление миграции, охотно практикуемое некоторыми экономистами. Но о некоторых вещах можно судить, лишь подчинившись конкретным фактам и следствиям; одни лишь общие разговоры ни к чему не приведут{510}.

За переходный период в несколько десятилетий уже не остановить те демографические структурные ухудшения, которые следуют за имеющимся падением рождаемости. Квота бремени старости к 2060 г. в любом случае драматически изменится к худшему. Даже если бы с сегодняшнего дня баланс миграции в Германии был равен нулю, эта квота не стала бы намного хуже. Таков ошеломляющий результат вышеприведённого модельного расчёта Федеральной службы статистики (см. табл. 8.6). Поэтому единственно разумная перспектива действий может состоять лишь в том, чтобы пресечь дальнейшую иммиграцию из стран Ближнего и Среднего Востока, равно как и Африки. Это, конечно, потребует энергичного противодействия высокому – и в будущем, пожалуй, даже нарастающему – давлению иммиграции{511}.

Набожные и необразованные иностранцы в Германии отличаются плодовитостью выше среднего. В случае мусульманской миграции во многом конгруэнтны три группы. Это было бы не так плохо, если бы одновременно с этим немецкое население со средним и высшим образованием не сокращалось в каждом поколении на треть и не приводило к отражённым в табл. 8.11 абсурдным сдвигам в структуре населения.

Последствия для интеллектуального и технического потенциала Германии, её стандарта жизни и положения в мире очевидны. Правда, если так пойдёт и дальше, через несколько поколений наберётся уже не так много немцев, которые смогут горевать по этому поводу. Гервиг Бирг страшится, что «демографический упадок Германии (и Европы) когда-нибудь однажды, оглянувшись назад, можно будет истолковать как предостерегающий знак ухода нашей страны из её тысячелетней истории, так и не замеченный современниками»{512}.

Бирг пессимистичен: «Поскольку политическую власть при демократии завоёвывают путём выборов, для успеха которых обещание беззаботного будущего зарекомендовало себя как самое подходящее средство, вытеснение демографической проблемы стало одной из тайных всепартийных мер благоразумия нашего демократического государства всеобщего благоденствия»{513}. Кое-что может пойти по-другому, если нетто-коэффициент воспроизводства немецкого среднего слоя снова поднимется. Без всякой иммиграции мог бы развернуться и тренд к старению, чтобы через два поколения вновь достигнуть благоприятной структуры населения, поскольку и умные размножались бы не ниже среднего уровня. Но до этого дело дойдёт лишь в том случае, если немцы быстро и по-настоящему радикально изменят своё фертильное поведение, а это означает, что нижний слой получит меньше детей, а средний и верхний ощутимо больше, чем до сих пор.

Рычаг и точка приложения для этого есть, правда, необходимо желание привести его в действие. К сожалению, для этого я не вижу в сегодняшней Германии ни общественного, ни политического большинства. Люди куда охотнее поддаются тому вытеснению, на которое жалуется Бирг. Но через несколько десятилетий, когда спрогнозированные сдвиги населения развернутся во всю свою ширь, будет поздно. Каждая из мыслимых мер, которая могла бы поспособствовать перелому, несёт в себе какое-нибудь противоречие. Почти все они под соответствующим углом зрения могут быть названы политически предосудительными.

Условием для всякого фактического изменения является общественный и политический консенсус в том, что это неотложно, неизбежно и безальтернативно – существенно поднять коэффициент рождаемости в Германии и при этом существенно повысить долю среднего и верхнего слоя в рождаемости. Когда мы достигнем в этом единодушия, можно будет совсем по-другому обсуждать те меры, которые необходимо принять. Без такого консенсуса всё утонет в разговорах и разобьётся о внутренние противоречия.

Шведский социолог Гуннар Мюрдаль[72] ещё в 1930-е гг. на примере своей родины интенсивно изучал вопрос о том, что развитое западное общество в целом имеет тенденцию к меньшей фертильности, чем это было бы необходимо для устойчивости её дальнейшего существования, и он также склонялся к выводу, что далеко не всё равно, у кого будут рождаться дети{514}.

Буржуазная вестфальская семья Саррацин, к которой я принадлежу с отцовской стороны, в XIX в. сильно росла. Этот едва ли не типовой пример создания семьи хорошо прослеживается благодаря семейному архиву: молодые мужчины обучались и делали первые профессиональные шаги, пока не добивались приличной должности. В возрасте между 27 и 32 годами они просили руки девушки из хорошего дома, у которой было хорошее воспитание и надёжное приданое. Молодые женщины были не моложе 19 лет, но и вряд ли старше 25. Затем быстрой чередой рождались на свет от четырёх до семи детей, и когда женщине было 30–35 лет, фаза образования семьи уже завершалась. Сведений о разводах в семейном архиве не содержится. У моих предков с материнской стороны пример сходный, и так продолжалось вплоть до поколения моих родителей.

В XIX в. не могло быть и речи о том, чтобы фертильность образованных слоёв была ниже средней, напротив: на удивление большая часть людей вообще не вступала в брак, потому что не имела средств для создания семьи, а детская смертность среди бедных была высока. Тем больше детей имел тот, кто вступал в брак. С этой точки зрения ГДР стояла ещё на традициях XIX в.: женщины рожали рано, даже будучи студентками, и в основном во время учёбы. Это имело свои преимущества, поскольку благодаря этому они скорее получали квартиру. Кроме того, было создано достаточно мест в яслях и дошкольных полнодневных учреждениях, так что, несмотря на детей, можно было продолжать учёбу. В ГДР не сталкивались с феноменом, уже несколько десятилетий известным в ФРГ: женщины с хорошим образованием рожают меньше детей. Но, с другой стороны, в ГДР «не стоило» рожать детей для того, чтобы за счёт денежных пособий улучшить свой жизненный стандарт. Основные потребности были обеспечены у всех, а купить можно было не так уж много, поэтому и в нижнем слое рождаемость не превышала средние показатели.

Более высокая по сравнению с прежней ФРГ фертильность образованных граждан и более низкая фертильность нижнего слоя благотворно сказывались на среднем интеллекте в ГДР. Исследователь интеллекта Фолькмар Вайс оценивает средний IQ последнего поколения родившихся в ГДР детей в 102 пункта, а средний интеллект рождённых сегодня в объединённой Германии он оценивает в 95 пунктов, из-за высокой доли нижнего слоя (см. гл. 3).

То, что в сегодняшней Германии обстоятельства сильно изменились, отчётливо показывают два типичных случая.

Случай 1. Если девушка не заканчивает неполную среднюю школу или не получает профессионального образования и в ранние годы рожает ребёнка, её обеспечивают, помимо основного обеспечения, квартирой и семейным доходом, с работой или без работы, с партнёром или без партнёра, с одним или несколькими детьми. Скромный стандарт жизни ей гарантирован, и он улучшается с каждым вновь рождённым ребёнком. Фертильность выше среднего уровня наблюдается у зависимого от трансфертов или живущего в сомнительных отношениях нижнего слоя, равно как и у группы малограмотных граждан. Если женщина съезжается с партнёром, стандарт жизни ухудшается, исходя из арифметики трансфертов. Система премирует отдалённость от рынка труда и воспитание детей в одиночку, и это подавляет традиционную структуру семьи.

Случай 2. Студентка заканчивает учёбу в обычный для Германии срок, сдаёт экзамен и устраивается работать по профессии. Теперь ей 28–30 лет, и она ищет партнёра. Пытаясь создать семью, она находится в том возрасте, в котором в прежние времена женщины рожали третьего, четвёртого или пятого, но в любом случае последнего своего ребёнка. Так называемые биологические часы тикают, поскольку истекла уже половина детородных лет, то есть времени между 15-м и 49-м годами жизни, поскольку вероятность зачатия, начиная с 25 лет, год от года падает. Если потом желанный ребёнок появится, время и силы для второго ребёнка ещё, может, и найдутся, но для третьего или четвёртого – уже нет.

В обоих случаях нелегко преодолеть образец, имеющийся перед глазами, ибо в чём может заключаться мотив преодоления? Молодая женщина без образования не имеет других перспектив, которые подталкивали бы её к этому шагу. Если у неё мало честолюбия или она не очень умна, то в своём положении она не видит никаких проблем. Её жизнь не сопряжена ни с нуждой, ни с позором. Правда, будь у неё больше интеллекта и честолюбия, она бы никогда не оказалась в таком положении. В другом примере выпускница вуза знает, что брак больше не обещает ей пожизненного обеспечения. Как правило, она хотела бы иметь партнёра как минимум равного себе ранга, что особенно затрудняет поиск партнёров образованным, успешным женщинам, и они лишь частично будут готовы подчинить своё профессиональное будущее созданию семьи. Логичный результат – доля бездетных от 30 до 40 % и нетто-коэффициент воспроизводства около 0,5 в группе образованных граждан.

В целом социализация в современном обществе имеет следствием то, что оптимизация собственного жизненного пути – самореализация, может быть, слишком громкое слово – является центральным пунктом. Это совершенно легитимно; многочисленные деятели искусства и науки именно так всегда и действовали. Партнёрство, семья и дети уже не являются чем-то само собой разумеющимся, а есть всего лишь кирпичики эскиза жизни, в рамках которого они больше не являются целью, а лишь инструментами. Высокий показатель разводов и частая смена партнёров не должны означать, что браки и партнёрства функционируют хуже, чем раньше, но претензии к ним стали выше. С экономической точки зрения можно было бы сказать, что в какой-то степени успешный современный человек, у которого есть выбор из нескольких вариантов жизни, оптимизирует свою жизнь, приводя в равновесие предельную полезность различных активностей, а это означает как раз менее стабильное партнёрство и в этом партнёрстве – меньшее число детей.

Рекомендуется осторожность при скоропалительном перечислении всех препятствий, которые противостоят рождению и воспитанию детей в современном мире: ещё никогда семьи в Германии не получали столь обширной поддержки, как в наши дни, ещё никогда не были столь объёмными материальная помощь и предложения по уходу, воспитанию и образованию. Если рассматривать «препятствия», то цифры рождаемости в Великобритании и США должны бы оказаться ещё намного ниже, чем у нас, поскольку именно в Соединённых Штатах нет ничего, что можно было бы сравнить с нашей «семейной политикой». В обеих странах образованные слои к тому же вкладывают большие суммы в воспитание и образование своих детей, тогда как в немецкой системе, финансируемой из государственного бюджета, такая необходимость вовсе не возникает, а ведь они делают это как нечто само собой разумеющееся{515}. Конечно, и те индустриальные страны, которые показывают существенно более высокий коэффициент рождаемости, чем Германия, а именно: США, Великобритания, Франция и Скандинавские страны, имеют некоторый перекос в структуре рождаемости, оказывающий дисгеническое действие: в каждой из этих стран образованные слои проявляют фертильность ниже средней, однако отклонение от среднего арифметического значения во многом не такое резкое, как в Германии, и уровень рождаемости в целом выше{516}.

Если есть желание переломить или склонить в другую сторону тренды, которые выразились в обоих приведённых выше типичных случаях, тогда необходимы мощные и наверняка спорно действующие средства, то есть те средства, которым присущи сильные политические противопоказания и которые как бы в самих себе содержат свои опровержения. Поэтому поворот тренда станет возможным только тогда, когда большинство граждан придут к убеждению, что против политического и общественного приоритета смены курса нельзя выдвинуть разумных сомнений.

Различные контрмеры будут обсуждаться здесь в двух аспектах: что пригодно для того, чтобы поднять коэффициент рождаемости, и что пригодно для того, чтобы воспрепятствовать дисгенически действующей структуре рождаемости? Исключительным мерилом оценки является при этом эффективность мер и лежащая в их основе разумность. Они будут оцениваться не по тому, отвечают ли они немецким конституционным принципам. Если будет политическая воля к тому, чтобы добиться применения разумных мер, то будет найден и путь их формирования в соответствии с конституцией – в крайнем случае, ради этого можно и конституцию изменить.

В предыдущих главах было приведено множество цифр, дан анализ сложившейся ситуации и даны определённые оценки. Теперь остановлюсь на двух моментах:

1) каждое государство имеет право решать, кого привлекать в свои пределы, а кого нет;

2) западные и европейские ценности и культурное своеобразие народов Европы стоят того, чтобы их сохранять. Датчане и через 100 лет должны иметь возможность жить среди датчан, а немцы – среди немцев, если они этого хотят.

Против ценностей гражданского общества, выраженных в этих двух положениях, в Германии вот уже несколько десятилетий ведётся борьба – частью публичная, частью скрытая. Тех, кто согласен с этими положениями, оттесняют в «правый» угол. Распространённая в Германии якобы либеральность с часто неосознанной социализацией в традиции 1968 г. находит одиозной любую политику в области населения, одобряя при этом любой приток иммигрантов. Регулирование или ограничение притока считается в этих кругах нелегитимным либо аморальным, к тому же, по их мнению, оно является выражением затхлого национального чувства, желающего сохранить немецкий характер Германии.

Но я хотел бы, чтобы мои потомки через 50, а также через 100 лет всё ещё жили в Германии, где языком общения был бы немецкий, а люди ощущали себя немцами в стране, которая сохраняет и развивает свои культурные и интеллектуальные возможности, в стране, укоренённой в Европе наших отчизн. Я нахожу, что это, с вашего позволения, важнее, чем вопрос о том, поднимется ли уровень Северного моря в ближайшие 100 лет на 10 или на 20 сантиметров. Я уверен, что и наши восточные соседи в Польше через 50 или 100 лет тоже хотят оставаться Польшей, равно как и французы, датчане, голландцы, чехи, которые желают того же для своих народов и стран.

Речь идёт о правильном сохранении и дальнейшем развитии идентичности народов и государств. Переходы при этом размыты: немецкие швабы и швейцарцы немецкого происхождения сходны во многих аспектах. Эльзасу никогда не отречься от своих немецких корней, точно так же, как в Ницце можно заметить присутствие Италии в далёком прошлом. Архитектурный стиль и градообразование показывают общие культурные корни народов, населяющих Северо-Европейскую низменность – от Брюгге до Таллина (в старину Ревеля).

Швейцария – прекрасный пример того, как различные идентичности могут сохраняться в непосредственной близости тысячу лет: в кантоне Валлис (Вале), где восток говорит по-немецки, а запад по-французски, языковая граница за последнее тысячелетие смещалась туда и обратно лишь незначительно: если резиденция епископа находилась в Бриге, то она смещалась на запад, если же в Сьоне (Зиттен), то – на восток. Город на полдороге между Сьоном и Бригом назывался то Сиерром, то Сидерсом.

Миграция через границы существовала во все времена. Мои предки по отцу странствовали через Лион в Женеву и затем через Базель в Германию, где они в итоге стали вестфальцами. Мои предки со стороны матери в 1920 г., будучи померанскими землевладельцами, вдруг оказались в польском коридоре, став так называемыми фольксдойче – немцами, проживающими за пределами Германии, и то, что от них осталось, очутилось в 1945 г. в Вестфалии. Возможно, их дальние предки в XII в. пустились в путь именно оттуда.

Миграция может и должна быть и в будущем. Мобильные, энергичные и дельные люди должны в любое время иметь возможность отправиться в путь и зарабатывать себе на хлеб там, где им понравится, – при условии, что они встроятся в культуру принявшей их страны и станут, в конце концов, её частью, если осядут надолго. Хорошо образованные специалисты и эксперты, которые приедут не ради немецких социальных пособий, Германии нужны всегда, будь они хоть из Турции, хоть из Египта. Однако их мало везде, как показывает относительная неудача немецкой грин-карты[74]. Мы рады каждому, кто приедет и останется. Но основную часть специалистов, мастеров и потенциальных нобелевских лауреатов, которые должны формировать Германию и обеспечивать её будущее через 50 или 100 лет, мы должны родить сами, а затем вырастить и обучить. Если мы и впредь будем действовать так, как в последние 40 лет, то наше население не только демографически сократится, но и интеллектуально захиреет.

Дальнейшая массовая иммиграция малограмотных и малокультурных групп из стран Африки, Ближнего и Среднего Востока не решит никаких проблем, но создаст множество новых. Многие не хотят даже слышать об этом. Но если мы и дальше оставим всё как есть, то каждое следующее поколение немцев будет на треть меньше предыдущего, причём образованные слои будут сокращаться особенно сильно. То, чего нам не хватает, мы уже частично восполняем анатолийскими крестьянами, палестинскими беженцами и различными поколениями мигрантов из зоны Сахеля.

Германия не погибнет внезапно и скоропостижно. Она будет тихо угасать вместе с немцами и демографически обусловленным истощением их интеллектуального потенциала. Немецкое в Германии всё больше иссякает, а интеллектуальный потенциал исчезает быстрее всего. Кто через 100 лет ещё будет знать «Ночную песнь странника»? Школьники, изучающие Коран в медресе при мечети, уж точно этого знать не будут.

С будущим Германии может случиться то же, что и с трагическим героем в фильме Джека Арнольда «The incredible Shrinking Man»[75]. Он правит парусником. Над ним проплывает облако. Его жена выходит из каюты на палубу, и тут он начинает незаметно сокращаться, пока наконец не становится микроскопичным настолько, что исчезает из мира.

Даже если немцев больше не будет, Северо-Германская низменность не опустеет. Люди всегда будут жить в Центральной Европе. Климат приятный, географическое положение даёт много преимуществ, а унаследованная инфраструктура хорошо развита. Вот только немецкие островки в том объединении областей, которое сохранит название «Германия», будут всё сокращаться, если не произойдёт каких-то радикальных перемен. Эти времена не так уж далеки от нас, наши внуки и правнуки их застанут. Немецкий язык может исчезнуть из Центральной Европы, как греческий исчез когда-то из Малой Азии. Только случится это быстрее и, вероятно, без кровопролития. Мы, немцы, не будем изгнаны со своей земли, мы просто потихоньку самоустранимся из истории в полном соответствии с закономерностями таблицы смертности Федеральной службы статистики.

Не так уж это и долго – 100 лет. Большинство людей имеет представление о 50 годах до своего рождения по рассказам родителей и дедов. Их внуки, в свою очередь, переживут их на 60 лет, поэтому каждый «плавает» во временнóм окне размером в 200 лет, которое касается его лично.

Переместимся на 100 лет назад, в 1910 г. Тогда немецкий рейх с его 65 млн жителей тоже был довольно большой страной даже в мировом масштабе после Китая, России, колонии британской короны – Индии, США, а с его рождаемостью в 1,4 млн человек в год ещё и очень молодой. Немецкий язык был lingua franca[76] в Центральной, Восточной и Северной Европе. Свыше половины мировой научной литературы выходило в свет на немецком языке. О будущих катастрофах Первой и Второй мировых войн ещё никто и не догадывался. Адольф Гитлер, которому в то время был 21 год, перебивался в Вене случайными заработками, 40-летний Ленин ковал планы государственного переворота за столиками женевских кафе, а 31-летний Иосиф Сталин соблазнял женщин в сибирской ссылке в Сольвычегодске. Стоило произойти минимальным историческим случайностям – промахнулся бы террорист в Сараево, подвернулся бы под разрыв гранаты пехотный связной Гитлер, а немецкий Генеральный штаб не переправил бы Ленина в Россию в запломбированном вагоне, – и были бы предотвращены многие катастрофы ХХ в. Может, на их месте были бы другие катастрофы, этого мы не знаем. В таком случае не было ли в те времена бессмысленным занятием задумываться о будущем? Не бессмысленно ли это и сегодня? Разумеется, нет. Все заложенные в те времена и обозримые технологические тренды действуют и поныне. Но такие переломные события, как войны и катастрофы, предвидеть нельзя.

В 1910 г. были электрифицированы крупные европейские города, проложена канализация, и проточная вода появилась в каждом доме. В Берлине и ещё кое-где появились подземка и электрический трамвай. Каждая фирма и все состоятельные частные домохозяйства были оборудованы телефонной связью. В небе показались первые самолёты, а против головной боли принимали аспирин. Было изобретено кино, которое привлекло массового зрителя. В большой политике ещё действовал император. В 1907 г. Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину и тем самым восстановила против себя Сербию. В 1911–1912 гг. Балканская война привела к окончательному изгнанию из Европы Османской империи, если не считать маленького плацдарма.

Времена столетней давности и близки, и вместе с тем далеки, но то же самое можно сказать и о будущем, которое наступит через 100 лет. Многое будет непрерывно развиваться в это столетие, что-то изменится путём резкого переворота: никто 100 лет назад не смог бы предсказать, что коммунизм просуществует 70 лет, но никто не возьмётся и утверждать, что он не возникнет 70 лет спустя. Человек, который интересуется своим происхождением и судьбой своих потомков, живёт в отрезке мировой истории, который, в зависимости от личного возраста, простирается в будущее на 80 – 150 лет. Приблизительно таков горизонт его интереса к будущему. Сегодня нашу обеспокоенность вызывает климат. Мейнстрим климатических прогнозов исходит из того, что температура в Центральной Европе в ближайшие 100 лет вырастет на 2–4 градуса. Уровень Северного моря к тому времени поднимется на 10–12 сантиметров, а жизнь в Центральной Европе в климатическом отношении станет благоприятнее. Правда, часть средств, сэкономленных на отоплении, придётся вложить в строительство дамб.

Конечно, невозможно составлять серьёзные научные прогнозы относительно Германии на 100 лет вперёд. Мы не знаем, какие войны грядут. Мы не знаем, как изменят мир ещё не сделанные открытия и изобретения. Однако о естественном развитии населения мы можем судить вполне уверенно, если примем в качестве допущения, что нетто-коэффициент воспроизводства останется таким, каков он вот уже 40 лет. Но и нетто-коэффициент воспроизводства до известной степени политически зависимый показатель, как, например, миграция и интеграция.

Если посмотреть на ужасные ошибки, глупости и упущения европейской политики за последние 100 лет, то можно сделать следующий вывод: политика играет существенную роль, и политические решения могут изменить мир как к лучшему, так и к худшему. Судьба и условия жизни наших детей, внуков и правнуков находятся в наших руках в гораздо большей степени, чем мы думаем. Но мы можем и обезобразить их будущее. Политические катастрофы и технологии нового типа совершенно непредсказуемы, а вот последствия политических решений в том или ином направлении поддаются предвидению.

В двух нижеследующих сценариях я дал волю своей фантазии. Они заострены и сатиричны, но чуждыми реальности их не назовёшь. В этих сценариях описаны два из многих мыслимых путей развития Германии. Все элементы, которые в них проявляются, заложены в современности.

В Германии 2017 г. политики были вполне довольны собой. Последствия мирового экономического спада, начавшегося в 2008 г. банкротством компании «Леман», были преодолены. Уровень производства 2008 г. снова был достигнут в 2013 г., экономика росла хотя и медленно, но всё же непрерывно.

С осени 2017 г. чёрно-зелёное федеральное правительство возглавила Ангела Меркель[77]. Статья коалиционного соглашения, касающаяся миграции и интеграции, была особенно длинной. В ней было закреплено, что Федеративная Республика Германия является страной иммиграции, ибо растущее влияние чужих культур служит обогащению страны. Всем мигрантам предоставляется муниципальное избирательное право вместе с видом на жительство. Коалиционное соглашение выдвинуло законодательную инициативу: считать поддержку ксенофобии и исламофобии уголовно наказуемым деянием. Общественный резонанс вызвало высказывание Юргена Триттина[78] в ходе предвыборной борьбы: «По мне так пятьдесят процентов арабов лучше, чем пять процентов правых радикалов». Правила воссоединения семей должны быть упрощены.

Вопреки ожесточённому противодействию ЕС были отменены курсы немецкого языка в качестве условия для въезда в страну членов семей мигрантов. В коалиционных переговорах Зелёные представили экспертное заключение профессора Гидеона Боча из Центра Моисея Мендельсона при Потсдамском университете. В экспертизе было научно доказано, что если немцы требуют преимущественного употребления немецкого языка, это представляет собой выражение латентных фашизоидных убеждений с расистским уклоном. Принуждать мигрантов к изучению немецкого языка против их естественного желания, да ещё и делать из этого условие въезда или получения вида на жительство, – всё равно что демонстрировать немецкую манию превосходства, которая однажды уже чуть не довела мир до гибели. Это прошлое как раз и отличает Германию от Франции и Голландии и не позволяет ей ужесточать языковые предписания для мигрантов, как это было сделано в этих странах.

Новый министр по делам семьи и миграции – молодая женщина из левого крыла ХДС земли Северный Рейн-Вестфалия – дала понять, что политику в области семьи не следует путать с политикой в области населения, напротив: в аспектах всемирной перенаселённости, защиты окружающей среды, а также с учётом сомнительного немецкого прошлого Германия с её низким коэффициентом рождаемости вносит положительный вклад в будущее человечества. Поскольку сокращение численности населения освобождает место, Германия тем самым способствует облегчению нужды во всём мире. Если немецкие вузы впредь будут выпускать меньше инженеров, то это тоже не так уж плохо, поскольку их в достаточном количестве выпускают Индия и Китай.

В 2020 г. государственный министр культов в своей прославленной программной речи в Институте исследования ислама Мюнхенского университета заявил, что федеративное государство отныне будет следить за тем, чтобы поддержка культуры опиралась на равноправие различных культур. Новообразованная головная организация деятелей исламской культуры на основании этого предложила распределять поддержку в области культуры пропорционально доле жителей с тем или иным родным языком. Федеральный кабинет министров принял соответствующее решение.

Новое направление прошло первое испытание на практике в Дуйсбурге. Там муниципальное объединение исламских верующих набрало в 2021 г. на муниципальных выборах 35 % голосов. Оно было готово уступить партии СДПГ (17 % голосов) службу городского казначейства, если само получит участок работы в области культуры и уборки мусора. Так и произошло. Однако уже через несколько дней дело дошло до скандала. Новый заведующий отделом культуры был шокирован программой городского театра. В публичной дискуссии, которая несколько недель продолжалась в отделах культуры республиканских газет, он требовал от художественного руководителя городского театра убрать из репертуара спектакль по пьесе Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой», поскольку правоверная мусульманка никогда бы не смогла и не стала так вести себя по отношению к мужу. Мол, в учреждении, которое субсидируется государством, подаётся дурной пример и нарушается запретная граница межкультурной толерантности.

В публичных дебатах решающую гирю на чашу весов положил Патрик Банерс, руководитель отдела культуры FAZ[79]. В высокоинтеллектуальной статье, которую никто не понял, он убедительно показал: только культурное самоотречение немецких граждан может стать доказательством того, что они действительно всерьёз считают себя либералами. К тому же он повторил свою фразу, пришедшуюся публике по вкусу ещё в 2010 г., что «критику ислама фактически можно сравнить с антисемитизмом образованных людей в немецком рейхе»{536}. А уж быть задвинутым в этот угол вряд ли кому захочется.

В Дуйсбурге в конце концов было достигнуто компромиссное решение: представления спектаклей городского театра поделить в соответствии с местным соотношением родных языков, на настоящий момент времени это значит: 55 % – турко– и арабоговорящих, 45 % – немецкоговорящих. Каждые пять лет следует заново пересматривать эти пропорции в соответствии с динамикой населения. «Дуйсбургский компромисс» явился хорошим уроком для всей федерации. Всё больше городов стали перенимать эту модель в последующие десятилетия.

Начиная ещё с 2015 г. ежегодный приток иммигрантов заметно увеличился; приблизительно половина иммигрантов прибывала в рамках закона о воссоединении семей, другую половину составляли преимущественно беженцы из стран Африки, а также Ближнего и Среднего Востока, ищущие лучших условий жизни. Право на убежище и другие барьеры для въезда больше не представляли собой большого препятствия вследствие правила терпимости: те, кому удалось въехать в Германию и в течение шести месяцев не быть уличённым в криминальной деятельности, автоматически получали бессрочный вид на жительство и могли претендовать на социальные пособия, как и все немецкие граждане.

Большой прогресс произошёл в интеграции в области образования. В 2030 г. на Конференции министров культов решили не использовать результаты тестов PISA для оценки знаний учащихся с миграционной историей и не публиковать их. Такое решение горячо приветствовалось. Различия, правда, не сократились, а даже существенно увеличились с новым ростом притока мигрантов, начиная с 2015 г. «Союз прогрессивных учителей» повторно выразил своё неодобрение по поводу публичной дискуссии о различиях в успеваемости; мол, это есть не что иное, как «объективная дискриминация» мигрантов. Дескать, созданная таким образом самоидентификация мешает им поверить в свои силы, следовательно, низкую успеваемость можно предсказать заранее, и такие пророчества исполняются наверняка. Мол, следует наконец прекратить разговоры о различиях в успеваемости, тогда они исчезнут сами собой. Публичная дискуссия о различиях в успеваемости, независимо от того, реальны эти различия или нет, способствует расистским настроениям и потому, мол, должна быть пресечена. Конференция министров культов примкнула к этой аргументации, убедительной как с моральной, так и с педагогической точки зрения.

Следующей вехой на пути политики в области образования в 2035 г. стало введение квот при numerns clausus – приёме определённой категории лиц в учебные заведения, – соответствующее американскому «Аffirmative action»: по всем предметам с numerns clausus для претендентов с турецкой, арабской или африканской миграционной историей устанавливаются квоты, которые соответствуют их доле в населении данного возраста. К сожалению, после этого значительно выросла доля отсева в некоторых группах специальностей ещё на этапе вводного курса. Особенно большим фактором дискриминации оказалась математика в инженерных специальностях. На это пришлось ответить переработкой учебной программы, которая была завершена к 2040 г. После этого доля отсева по математике снизилась до приемлемого уровня в 10 %.

Злопыхатели из числа наших современников усмотрели в этих реформах причину нарастающих с 2050 г. трудностей, с которыми сталкивались выпускники немецких инженерных вузов на национальном и международном рынке труда. Другие небезосновательно указывали на то, что настоящей причиной проблем инженеров на рынке труда является спад немецкой обрабатывающей промышленности, который, начавшись около 2030 г., непрерывно продолжается. Вследствие большой и всё возрастающей нехватки квалифицированной рабочей силы, начиная с рабочих специалистов и кончая инженерами, всё больше высокоценных производств выводится в другие страны, особенно на Дальний Восток.

Кроме того, всё больше резиденций фирм перемещается за границу, и даже семьи предпринимателей среднего класса всё в большем числе покидают страну. Решающими в этом процессе могут быть налоговые причины. Поскольку валовой социальный продукт остановил свой рост примерно в 2020 г., прирост почасовой производительности труда опустился ниже 1 % в год. С другой стороны, росли расходы на выплату пенсий и социальных трансфертов, потому что число получателей непрерывно увеличивалось. Поскольку налог на добавленную стоимость уже достиг уровня 25 %, в качестве инструмента финансирования оставалось только повышение подоходного налога. Начиная с 2040 г. уже и состоятельные частные лица массово устремились за границу, меняя место жительства и прихватив с собой личное состояние. Английские и американские частные школы и раньше были в большой моде у их отпрысков, что же касается инженерных наук, то подрастающее поколение предпочитало изучать их за границей, если хотело идти в ногу со временем.

Незаметно за эти десятилетия совершилась перемена в избирателях. Как выяснил Институт демоскопии Алленсбах по случаю выборов в бундестаг 2045 г., уже 30 % избирателей, впервые участвующих в выборах, имеют мусульманское происхождение. Через 20 лет была преодолена 50 %-ная отметка. Но ещё начиная с 2030 г. во многих крупных городах большинство населения было уже мусульманским, а в 2050 г. больше половины бургомистров имели турецкую, арабскую или африканскую миграционную историю. Это отразилось и на муниципальной политике.

В 2045 г. в Веймаре опять случился пожар в библиотеке, носящей имя герцогини Анны Амалии. Изнемогшая под тяжестью социальных выплат федерация показала себя неспособной к помощи, а Тюрингия заявила, что это не входит в её компетенцию. Обер-бургомистр Веймара, задумчивый, глубоко религиозный человек с арабской миграционной историей, принял случившееся близко к сердцу. Но в итоге он выступил перед прессой и объявил, что приоритет в этом мире отдаётся живым, а не мёртвым. Скудные средства на поддержку городского строительства, которые поступают в город Веймар, лучше вложить в оформление предфасадной площади для новой мечети и в реконструкцию городского медресе – школы, где изучают Коран. Так и сделали. Но всё же удалось после ожесточённых споров в городском совете добиться решения защитить пожарище временной кровлей.

В последующие десятилетия повсюду в стране приходили в упадок и разрушение церкви, музеи, старинные замки. Немцы, которые могли бы их посещать, становились всё старше, и их становилось всё меньше. Растущее число мусульманских сограждан не интересовалось этими объектами культуры. Финансовая нужда церквей, общин и других учреждений росла.

Преодолевая большое сопротивление, федеральное правительство заложило в 2080 г. специальную программу спасения немецкого культурного наследия. Решение было принято с очень малым перевесом голосов, ибо для этого пришлось перенести на более поздний срок повышение пенсий. Дрожащим голосом представительница «Серых пантер»[80] выкрикнула в зал заседаний: «Что пользы немецкому пенсионеру в кресле-каталке от того, что Бамбергский или Кёльнский соборы будут отремонтированы, если сам он не сможет оплачивать уход за собой? Ведь церкви уже никому не нужны!»

Спасительная идея пришла в голову федеральному министру культов во время посещения Стамбула на Пасху 2095 г. В чудесно отреставрированной Айя-Софии на него снизошло озарение: свыше 600 лет турки использовали эту некогда христианскую церковь, поддерживая её в надлежащем состоянии. Вот был бы образец для больших немецких соборов, которые уже давно в тягость финансам умирающей церкви. Так в качестве первого «экспериментального пакета» в форме «предоставления в долгосрочное пользование» были переданы исламской религиозной общине для последующего использования в качестве мечетей Кайзердом в Шпайере, Ульмский кафедральный собор, мюнхенская Фрауенкирхе, Бамбергский и Кёльнский соборы. Взамен исламская община гарантировала поддержание этих строений в соответствии с законом о сохранении памятников. Лишь кресты им было разрешено демонтировать или соответственно закрасить, поскольку они оскорбляют религиозные чувства правоверных. Эта модель имела успех, и в последующие годы под охрану исламской религиозной общины перешли соборы Майнца и Вормса, а также Наумбургский собор и Мариенкирхе в Любеке и многие другие церкви.

Больным вопросом по-прежнему оставался язык. Затем случился прецедент: Федеральный конституционный суд в 2030 г. решил, что если не принимать во внимание миграционную историю претендента, когда его заявление о приёме выказывает недостаточное знание языка, то это противоречит принципу равноправия. Это сняло напряжённость с дебатов по интеграции.

Но ещё важнее было постановление о конституционном ранге родного языка от 2037 г. К счастью, на предшествующих выборах судей впервые удалось провести по одному кандидату с турецкой и арабской миграционной историей, поскольку перевес голосов, обеспечивший большинство, в компетентной Первой судебной коллегии был минимальным. В руководящих принципах к постановлению сенатское большинство определило, что право на школьное преподавание на родном языке неукоснительно следует из действующего права на уважение достоинства каждого человека – ст. I, абз. I Основного закона. Это право является в принципе неотъемлемым и должно исполняться. Исключения всегда допустимы, например, если дети с чужим родным языком составляют исчезающе малое меньшинство, так что казённые затраты будут непомерно высоки. Но в большинстве городов об этом не может быть и речи. Как раз в центре районов с высокой плотностью населения преобладает число детей с турецким и арабским родными языками. Их человеческое достоинство ущемляется без вынуждающих к тому оснований, когда им приходится говорить на ломаном немецком языке вместо того, чтобы выражаться свободно на собственном родном языке.

Отговорку обвиняемого правления земель, что, мол, немецкий язык является неоспоримым всеобщим средством коммуникации, суд не принял во внимание. Общим средством коммуникации в современном мире является английский язык. На это ещё в 2006 г. метко указал тогдашний премьер-министр Баден-Вюртемберга Гюнтер Оеттингер. В 80 % ОАХ-концернов[81] английский язык уже десятки лет является языком официального общения. И что пользы детям с турецким и арабским родными языками, если они наряду с их родным языком и английским должны будут в обязательном порядке изучать ещё и немецкий – это будет только дополнительная ненужная дискриминация.

Данное постановление открыло дорогу самой крупной после ликвидации гимназий реформе образования: вместо обязательного преподавания немецкого языка стало обязательным преподавание родного языка. Английский стал первым иностранным языком. Если школьники выбирали второй иностранный язык – а это происходило всё реже, – то на их выбор предоставлялась возможность на равных правах изучать немецкий, французский, турецкий и арабский языки.

Постановление быстро привело к образованию раздельных школ для турок, арабов и немцев и ускорило уже десятилетиями наблюдавшееся размежевание жилых районов. Статистика приёма детей в первые классы показала, что в 2045 г. – 48 %, в 2075 г. лишь 30 %, а в 2105 г. вообще всего 20 % детей, начинающих обучение в школе, выбрали для изучения в качестве родного языка немецкий. Правда, в Баварском лесу и в Уккермарке и в 2105 г. доля таких детей составляла 50 %, но в Гамбурге, Франкфурте и Берлине – всего 10 %.

Естественно, что в соответствующих областях и полиция, и суд, и все учреждения нанимали на работу преимущественно людей, владеющих родным языком. В конце концов, ведь нельзя требовать от автохтонных уккермаркцев, чтобы они излагали свои нужды в полицейском участке по-турецки; так же и от автохтонного турка из Кройцберга нельзя ожидать, чтобы он говорил по-немецки в своей районной службе регистрации.

В 2100 г. критический взгляд историка, направленный в прошлое, мог с удовлетворением отметить, что Германия решила свои демографические проблемы образцово и корректно с точки зрения мультикультурализма. Правда, жизненный стандарт в Федеративной Республике Германии упал ниже китайского, впрочем, Индия тоже обогнала Германию в показателе дохода на душу населения, однако миру было показано, что проблема поддаётся решению мирным путём.

Некоторые мусульманские горячие головы потребовали введения нового национального флага с красным полумесяцем и золотыми звёздами на чёрном фоне. Возможно, в этом был некоторый перебор. Но, с другой стороны, они имели на это право, поскольку представляли собой демократическое большинство. Тем более что национальные цвета Германии при этом так и оставались неизменными: чёрно-красно-золотой…

Начиная с 2010 г. растущий успех правопопулистских партий тревожил основные партии и правительства по всей Европе.

Новый подъём после рецессии 2008–2009 гг. оставался слабым, и в течение многих лет тенденция не менялась. Народы опасались за свой жизненный уровень. Становилось всё более очевидно, что внешние границы Шенгенской зоны были дырявыми: миграция в европейскую социальную систему из стран Ближнего, Среднего Востока и Африки постоянно нарастала.

В мае 2013 г., за несколько месяцев до выборов в бундестаг, одна ветвь зауэрландской группы[82], так и остававшаяся нераскрытой, устроила террористический акт со взрывом на вокзале Цоо в Берлине, жертвами которого стали 73 человека. После сходных террористических актов, случившихся затем в Париже и Риме, Европейский Совет собрался на экстренное заседание и выработал наряду с другими мерами основополагающие изменения по охране внешних границ Шенгенской зоны, а также европейский руководящий принцип обращения с нелегальными мигрантами. Все члены Шенгенского соглашения обязались в течение года ввести эти решения в законную силу. Принятые меры, которые несколько раз ужесточались, постепенно привели к уменьшению нелегального притока, который составил менее 100 тыс. человек в год на весь Европейский союз.

Новое федеральное правительство, избранное в сентябре 2013 г., в своём коалиционном соглашении расставило новые акценты к дальнейшему развитию в области политики образования, семьи и интеграции.

● Комбинация мер в семейной политике, при которых вводились всё новые доплаты, привела к тому, что за 10 лет число родов на женщину снова выросло до 2,1 – это был уровень, достигнутый в последний раз в середине 1960-х гг. Особенно радовало то, что заметно возросла доля родов у женщин со средним и высоким уровнем образования. Меры, целенаправленно предназначенные для этой группы, подвергались особенным нападкам и постоянно критиковались как социально несправедливые.

● Правила воссоединения семей были ужесточены. Особенно действенным оказались более строгие требования к знанию немецкого языка и определение, что новоприбывшие члены семьи в течение 10 лет не могли претендовать на немецкие социальные пособия. К тому же принимающие семьи должны были представить данные о достаточных трудовых доходах и доходах с имущества, которые могли бы гарантировать средства к существованию приехавших. После этого восстановление семей заметно ослабело.

● Полнодневные школы и полнодневные детские сады были введены повсеместно. С этим была связана выдача обедов на каждого ребёнка, не предусматривающая денежного возмещения. В отношении доплат на детей в основном обеспечении и в отношении детских пособий было введено условие, что дети действительно посещают эти учреждения. Каждое отсутствие без уважительной причины, даже если речь шла о нескольких часах или об одном дне, вело к строгим вычетам.

● Для детей мигрантов в дошкольных учреждениях и школах центральным пунктом являлось усвоение немецкого языка. Он стал обязательным языком общения в государственных или поддерживаемых государством образовательных учреждениях. Во всех этих учреждениях ежегодно стали проводиться единые для всей федерации языковые тесты для каждого класса. Результаты принимались во внимание при выделении государственных средств. Учреждения, которые не отвечали требованиям, закрывались или теряли право на государственную поддержку.

● В начальных школах был введён единый для всей Германии учебный план по немецкому языку и математике, соответствующий уровню 1970 г. Это привело к громким протестам со стороны учительских союзов, в первую очередь в Берлине, Гамбурге и Бремене. Выполнение этого стандарта также ежегодно контролировалось единым для всей федерации тестом, и таблицы с итогами публиковались на всю страну. Все дети, не выполнившие стандарт, проходили обязательные дополнительные занятия.