– Нас разгромили, – произнес король Финн, не поднимая глаз с кубка эля.

Он прав – Скара окинула взглядом пустой чертог. Прошлым летом здесь крыша ходила ходуном: герои наперебой бахвалились жаждой сечи, горланили боевые песни да швырялись зароками одержать победу над сбродом Верховного короля.

Как часто бывает у мужчин, их речи оказались куда воинственнее мечей. Несколько месяцев пролетело в праздности, и они, один за другим, слиняли прочь, не стяжав ни добычи, ни славы. Лишь горстка невезучих осталась у главного очага, чье пламя низко поникло, совсем как удача Тровенланда. Прежде в многостолпном чертоге, названном Лес, располагалось без счета воинов, ныне здесь насельничали одни только тени. Толпились горькие разочарования.

Их разгромили. Мало того – безо всякого боя.

Ну, конечно, мать Кире смотрела на это иначе.

– Мы заключили договор, государь, – поправила она, обкусывая мясо, точно привередливая кляча – охапку сена.

– Договор? – Скара в порыве гнева ткнула ножом свою нетронутую еду. – Мой отец погиб, но удержал Мыс Бейла! А вы отдали праматери Вексен ключ от его крепости без единого взмаха меча. Вы пообещали воинам Верховного короля свободный проход через наши земли! На что ж тогда, по-вашему, похож разгром?

Невозмутимый взгляд матери Кире просто бесил.

– Ваш дед – в кургане, женщины Ялетофта рыдают над телами своих сыновей, на месте дворца – головешки, а вы, принцесса, в рабском ошейнике прикованы к трону Верховного короля. Вот на что, по-моему, похож разгром. А мы заключили договор.

Лишенный державной гордости, король Финн обмяк, точно из-под паруса выдернули мачту. Скара всегда считала, что дедушка несокрушим, словно сам Отче Твердь. Видеть его таким, как сейчас, – невыносимо. А может, невыносимо помнить о детской вере в деда.

Сейчас она смотрела, как дед жадно льет в себя эль и пихает золоченый кубок – чтобы снова его наполнили.

– Что скажешь ты, Синий Дженнер?

– На советах высокородных мужей, государь, я стараюсь больше молчать.

Синий Дженнер, старый, пронырливый попрошайка, был скорее разбойником, чем купцом. На его выдубленном ветрами лице морщины словно секли зубилом – оно напоминало голову чудища на носу старого корабля. Будь на то власть Скары – такого не пустили бы даже в порт, не говоря о столе ее совета.

Ну, конечно, мать Кире смотрела на это иначе.

– Капитан – тот же король, только правит не страной, а кораблем. Ваш опыт пойдет принцессе Скаре на пользу.

Опыт по части унижений.

– Ага, пират обучит меня делам государства, – пробубнила под нос Скара, – вдобавок пират-неудачник.

– Хватит брюзжать. Неужто зря я убила столько часов, натаскивая вас изъясняться, как подобает принцессе? Как подобает королеве? – Мать Кире вскинула подбородок, и ее голос вольно зазвенел, отражаясь от потолочных балок: – Раз вы считаете свои слова достойными внимания – произносите их гордо: пусть они летят на весь зал, пусть ваши устремления и надежды переполнят дворец и пронзят сердце каждого, кто их услышит! А если вы стыдитесь собственных мыслей – пожалуйста, промолчите. От улыбки с вас не убудет. Вы что-то сказали?

– Такое, значит, дело… – Синий Дженнер поскреб в седых волосках, пока не отвалившихся от черепа, огрубелого от непогод и в жизни не знакомого с гребнем. – Праматерь Вексен подавила восстание в Нижнеземье.

– Руками своего пса, Йиллинга Яркого, который поклоняется не богам, но самой Смерти. – Дедушка сдернул со стола кубок – невольник еще не закончил наливать, и эль выплеснулся на столешницу. – Говорят, дорогу на Скегенхаус он сплошь огородил виселицами.

– Верховный король обратил взор на север, – продолжал Дженнер. – Ему не терпится приструнить Атиля и Гром-гиль-Горма, а Тровенланд…

– Лежит на его пути, – закончила мать Кире. – Не горбьтесь, Скара, это неприлично.

Скара ответила злобным взглядом, однако поерзала плечами, стараясь принять ту насквозь неестественную позу – спина прямая, как доска, шея вытянута, – о которой пеклась служительница. Сиди так, будто к твоему горлу приставили нож, – вечно твердила она. – Разнеживаться – не для принцессы.

– Я – человек свободолюбивый, и я не сторонник ни праматери Вексен, ни ее Единого Бога, ни ее законов – тем паче поборов. – Синий Дженнер уныло потер скособоченную скулу. – Но когда Матерь Море раздувает шторм, капитан всеми способами должен спасать то, что можно. Мертвецу не надо свободы и даром. А от гордости и живым толку мало.

– Мудрая речь. – Мать Кире наставительно покачала пальцем Скаре. – Сегодня побили, значит, выиграешь завтра. А мертвый – проиграл навсегда.

– Трудновато бывает отличить мудрость от трусости, – огрызнулась Скара.

Служительница заскрипела зубами.

– Клянусь, я учила тебя лучшему поведению, нежели оскорблять гостей. Благородны не те, кого почитает знать, а те, кто готов уважить простых людей. Слова – это оружие. С ними нужно уметь обращаться.

Дженнер скромным жестом отмел любые мысли о нападках.

– Несомненно, принцесса Скара вправе так судить. Я знавал многих куда храбрее меня. – Он невесело улыбнулся, обнажая кривой ряд зубов с дырами в строю. – И повидал, как одного за другим их зарывали в землю.

– Долголетие и отвага – обычно плохие супруги, – произнес король, снова осушая кубок.

– Короли и эль – тоже не лучшая пара, – возразила Скара.

– У меня, внучка, кроме эля, ничего не осталось. От меня ушли мои воины. Меня бросили союзники. Их клятвы были клятвами ясного неба: крепки, как дуб при свете Матери Солнца, но подзавяли, когда сгустились тучи.

Ни для кого не секрет. День за днем Скара бегала на причалы, горя нетерпением своими глазами увидеть, сколько кораблей из Гетланда приведет Железный король Атиль, сколько бойцов из Ванстерланда будут сопровождать знаменитого Гром-гиль-Горма. День за днем, пока листья сперва проклевывались из почек, потом покрывали траву пестрой тенью, а потом бурели и отпадали. Никто так и не появился.

– Верность – черта собак. Людям она обычно не свойственна, – заметила мать Кире. – Лучше отказаться от замысла, чем строить его на людской преданности.

– На чем же тогда его строить? – поинтересовалась Скара. – На трусости?

Старым казался дед, когда повернулся к ней с влагой на глазах и пивным духом. Старым и разбитым.

– Ты всегда была храброй, Скара. Храбрее меня. В твоих жилах – Бейлова кровь.

– И в твоих, государь! Ты учил меня, что звон мечей – это лишь полвойны. А другая половина ведется здесь. – И Скара прижала кончик пальца к виску – так сильно болела голова.

– Ты всегда была умницей, Скара. Умнее меня. Ведомо богам, ты и птицу уговоришь слететь с неба, коли захочешь. Что ж, берись за эту половину войны. Прояви хитроумие, которому будет под силу повернуть вспять воинство Верховного короля и избавить нашу землю и наш народ от меча Яркого Йиллинга. Вот тогда ты спасешь меня от позорного договора с праматерью Вексен.

Скара опустила взгляд на покрытые соломой полы, лицо горело от стыда.

– Как бы хотелось мне быть на такое способной. – Но она была девушкой семнадцати лет, и, текла ли кровь Бейла в ее жилах иль нет, достойных героя решений в голову не приходило. – Прости, дедушка, мне так жаль.

– Мне тоже, дитя. – Король Финн устало поник на сиденье и махнул, чтобы несли еще эля. – Мне тоже.

– Скара.

Из тревожного сна ее выбросило в темноту. Лицо матери Кире призрачно маячило в мерцании одинокой свечи.

– Скара, вставай.

Спросонья она отпихнула меховые одеяла. Снаружи невнятный шум. Крики и хохот.

Она протерла глаза.

– Что такое?

– Ты должна пойти с Синим Дженнером.

Тут Скара заметила и купца, притаившегося на пороге ее покоев. Черная, косматая фигура, прикован к полу.

– Что?

Мать Кире потянула ее за руку.

– Пора идти, немедленно.

Скара уже собралась спорить. Как обычно. А потом разглядела выражение лица служительницы и подчинилась без единого слова. Ни разу прежде она не видела мать Кире напуганной.

Шум снаружи больше не походил на смех. Рыдания. Безумные голоса.

– Что происходит? – сумела выдавить она.

– Я совершила страшную ошибку. – Глаза матери Кире перебегали на дверь и обратно. – Я поверила праматери Вексен. – Она скрутила с плеча Скары золотое обручье. То самое, что в давнюю пору Бейл Строитель надевал перед битвой. Рубин на золоте играл при свече темно-алыми, словно пролитая кровь, гранями.

– Это вам. – Она протянула обручье Синему Дженнеру. – Если вы поклянетесь довезти ее невредимой до Торлбю.

Разбойник вскинул смущенный взгляд.

– Клянусь. Клянусь солнцем и луной.

Мать Кире до боли крепко сжала обе ладони Скары.

– Что бы ни случилось, ты должна выжить. Это теперь твой долг. Ты обязана выжить и вести выживших за собой. Сражаться за Тровенланд. Встать на защиту народа, если… больше его защищать будет некому.

От страха у Скары перехватило горло, и она едва вымолвила:

– Сражаться? Но…

– Как тебя учила я. Учила старательно. Слова – твое оружие. – Служительница вытирала слезы со щек Скары, а та даже не поняла, что плачет. – Твой дед прав – ты умна и отважна. А теперь ты должна стать сильной. Больше ты не дитя. Не забывай – в твоих жилах струится кровь Бейла. Иди же.

Дрожа в легкой сорочке, Скара поковыляла босиком за Синим Дженнером – в темноту. Уроки матери Кире укоренились так глубоко, что даже в страхе за жизнь она беспокоилась, подобающе ли одета. Пламя за узкими окнами роняло на присыпанный соломой пол кинжальные тени. Слышались крики паники. Собачий лай – внезапно он оборвался. Тяжелый стук, как будто валят могучее дерево.

Как будто топорами по двери.

Они тишком пробрались в гостевые покои, где пару месяцев назад плечом к плечу вповалку спали воины. А теперь валялось лишь протертое до дыр одеяло Синего Дженнера.

– Что происходит? – прошептала она, не узнавая свой надтреснутый голос.

– Йиллинг Яркий нагрянул со своими Сподвижниками, – сказал Дженнер, – погасить долги праматери Вексен. Ялетофт уже полыхает. Прошу прощения, принцесса.

Скара вздрогнула, когда он что-то продел вокруг ее шеи. Ошейник из плетеной серебряной проволоки: негромко звякнула изящная цепочка. Наподобие тех, какими перевязывают волосы девушки инглингов.

– Отныне я рабыня? – прошептала она, когда Дженнер прицепил конец цепи на свое запястье.

– Вы должны ею казаться.

От грохота снаружи Скара съежилась. Забряцал металл, и Дженнер прижал ее к стене. Задул свечу, погружая во мрак. Но она заметила, как разбойник достал нож – Отче Месяц тускло блеснул на лезвии.

Теперь зазвучал вой, там, за дверьми: тонкий, цепенящий. Звериный визг, а не человеческие голоса. Слезы щипали веки, Скара зажмурилась и взмолилась. Заплетаясь, заикаясь, бессмысленно и бестолково. Всем богам и никому.

Легко быть храброй, когда крохотная Последняя дверь маячит так далеко, что пусть о ней переживают другие. А сейчас ледяное дыхание Смерти в затылок заморозило всю ее храбрость. Прошлой ночью ей так привольно было судить о трусости! Теперь она узнала, что это такое.

Последний протяжный вскрик – и тишина. Почитай, хуже недавнего шума. Ее потянуло вперед, несвежее дыхание Дженнера обдало щеки.

– Надо идти.

– Я боюсь, – прошелестела она.

– Я тоже. Но ежели мы уверенно выйдем к ним, то может статься, язык нас выведет на свободу. А станем прятаться и попадемся…

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу, – так говорил дед. – Спрячешься от него – и он одолеет тебя. Дженнер со скрипом приоткрыл дверь, и Скара заставила себя выскользнуть следом. Колени тряслись так отчаянно, что едва не стучали друг о друга. Босая нога поскользнулась на мокром. У двери сидел мертвец, вокруг него почернела от крови солома.

Его звали Борид. Раньше этот воин служил ее отцу. В детстве катал ее на плечах – с их высоты она срывала персики в саду под стеной Мыса Бейла.

Щиплющие глаза притягивал шум голосов. Взгляд пополз по сломанному оружию, по расщепленным щитам. По новым трупам – скрюченным, сгорбленным, распластанным меж резных колонн, в честь которых дедов чертог и прозвали Лесом.

В свете коптящего очага собрались мужчины. Именитые воины: кольчуги, клинки и кольца-гривны пылали цветами огня, громадные тени вытягивались по полу ей навстречу.

Мать Кире стояла с ними, там же стоял и дед. На нем криво сидела надетая в спешке кольчуга, седые волосы растрепаны после сна. И двум своим пленникам вежливо и любезно улыбался стройный воин. Лицо его было мягким, беззаботным, как у ребенка. Вокруг него – пустота. Никто из прочих убийц не смел даже ступить с ним рядом.

Яркий Йиллинг, тот, кто поклоняется не богам, но самой Смерти.

Его веселый и беззаботный голос прокатился эхом по необозримому залу.

– Я надеялся выразить уважение принцессе Скаре.

– Мы отослали ее к родственнице, Лайтлин, – ответила мать Кире. Тем самым голосом, который спокойно и твердо наставлял, поправлял, одергивал Скару каждый день ее жизни, но нынче в нем звучал незнакомый оттенок ужаса. – Там тебе до нее ни за что не добраться.

– Ничего, мы до нее доберемся и там, – сказал один из бойцов Йиллинга, громадный мужик с шеей, как у быка.

– Уже скоро, мать Кире, скоро, – добавил другой, с длинным копьем и рогом на поясе.

– Король Атиль придет, – с жаром проговорила она. – Он спалит ваши корабли и загонит вас в море.

– Как же он спалит корабли, когда их защищают могучие цепи Мыса Бейла? – поинтересовался Йиллинг. – Цепи, к которым вы дали мне ключ.

– Гром-гиль-Горм придет, – не умолкала она, однако голос упал почти до шепота.

– Мечтаю об этом. – Йиллинг протянул обе руки и ласково откинул волосы матери Кире за плечи. – Но для вас он придет слишком поздно.

Он вынул меч, золотой коготь обвил на эфесе огромный алмаз, зеркальная сталь вспыхнула так ярко, что пронзила мрак, и перед взором Скары замигало белое пятно.

– Всех нас ждет Смерть. – Король Финн глубоко вдохнул, раздувая ноздри, и тяжело, но горделиво ступил вперед. Вновь обретая облик славного мужа своих ушедших дней. Он обвел взглядом палаты и среди высоких колонн приметил Скару. И, решила она, самую чуточку ей улыбнулся. А затем упал на колени. – Сегодня ты отнимаешь жизнь у короля.

Йиллинг пожал плечами:

– Что короли – что холопы. Для Смерти мы все на одно лицо.

Он пырнул дедушку Скары туда, где шея смыкается с плечом. Скорый и смертоносный, как удар молнии, клинок нырнул по рукоять – и тут же обратно. Король Финн успел только охнуть – и умер мгновенно, и повалился лицом в очаг. Скара замерла, застыла на месте: сковало дыхание, сковало мысли.

Мать Кире таращилась на тело мертвого повелителя.

– Праматерь Вексен дала мне обещание… – запнулась она.

Пит-пат, пит-пат, капала с острия меча кровь.

– Обещания – узы для слабых.

Он крутнулся с изяществом танцора, в тени мелькнула сталь. Ударила черная струя, и голова матери Кире гулко стукнулась об пол, а тело осело вниз, словно в нем не было никаких костей.

Скара издала судорожный стон. Все это наверняка кошмар. Выверт горячечного бреда. Ей захотелось лечь. Ресницы дрожали, тело обмякло, но плечо до боли крепко сжимала ладонь Синего Дженнера.

– Ты – рабыня, и только, – прошипел он, жестко ее встряхнув. – Ты по-нашему не говоришь. Ты по-нашему не понимаешь.

Она попыталась унять рваные всхлипы, но тут легкие шаги простучали по полу, направляясь к ним. Кто-то вдалеке завопил, да так и вопил без остановки.

– Так, так, – послышался мягкий голос Яркого Йиллинга. – Явно нездешняя парочка.

– Никак нет, господин. Меня Синим Дженнером кличут. – У Скары в голове не укладывалось, как ему удается разговаривать столь дружелюбно и рассудительно. Открой рот она, и оттуда полезут одни слюнявые поскуливания. – Я торгую под разрешением Верховного короля, недавно вернулся с верховий Священной реки. Мы шли в Скегенхаус, и ураган сбил нас с курса.

– Должно быть, ты был в тесной дружбе с королем Финном, раз гостишь в его палатах.

– Мудрый купец дружит со всеми, господин.

– С тебя льется пот, Синий Дженнер.

– Если честно, я вас боюсь.

– И верно, мудрый купец. – Скара почувствовала ласковое прикосновение к подбородку – ей подняли голову. Она посмотрела в лицо тому, кто только что убил двух стариков, которые растили и воспитывали ее с самого детства. На его вежливой улыбке до сих пор не высохли капли их крови, а она так близко к нему, что может сосчитать на носу веснушки.

Йиллинг выпятил полноватые губы и звонко присвистнул.

– И торгуешь чудесным товаром. – Он пропустил ладонь сквозь ее волосы, намотал на пальцы тонкую прядь и слегка потянул, мазнув по щеке кончиком пальца.

Ты обязана выжить. Обязана вести выживших за собой. Она стесала, притупила страх. Притупила ненависть. Через силу сделала безжизненное лицо. Ничего не выражающее лицо невольницы.

– Так я выкуплю ее у тебя, купец? – задал вопрос Йиллинг. – За твою жизнь – почему нет?

– С удовольствием, господин, – вымолвил Синий Дженнер. Скара так и знала – мать Кире просто дура, раз поверила этому пройдохе. Она поглубже вдохнула, чтобы выпалить проклятие. Крючковатый палец разбойника впился ей в плечо. – Но мне нельзя ее продавать.

– По моему обильному и кровавому опыту… – Яркий Йиллинг поднял багряный меч и прижал плашмя к щеке, как девчушка – любимую куклу. Алмазное навершие разгоралось красными и желтыми искрами. – Один острый клинок рассечет целый моток любых «нельзя».

Cедой кадык Дженнера подскочил от волнения.

– Я ей не хозяин, чтоб продавать. Она – подарок. От князя Варослава из Калейва самому Верховному ко- ролю.

– Ясно. – Йиллинг медленно убрал меч от лица, от прижатого клинка на коже осталось красное пятно. – Слыхал я, что Варослав из тех, кого страшится мудрый.

– По правде говоря, шутить князь не любит.

– Когда власть человека расцветает, его чувство юмора вянет. – Йиллинг нахмурился на кровавый след, что сам оставил между колонн. Между трупов. – Верховный король тоже такой же. Было б неблагоразумно лямзить у них подарки.

– На всем пути от Калейва я повторял те же самые слова, – сказал Дженнер.

Яркий Йиллинг щелкнул пальцами, словно треснул кнутом, глаза загорелись мальчишеским задором.

– Придумал! Мы подкинем монетку. Орел – ты забираешь эту милку в Скегенхаус, мыть ноги Верховному королю. Решка – я тебя убью и распоряжусь ею с большей пользой. – Он шлепнул Дженнера по плечу. – Ты что-то сказал, мой новый друг?

– Праматери Вексен это небось придется не по нутру, – сказал Дженнер.

– Да ей не по нутру вообще все. – Йиллинг широко улыбнулся, гладкая кожа вокруг глаз собралась в добродушные морщинки. – Но я склоняюсь лишь пред одною женщиной. И это вовсе не праматерь Вексен, не Матерь Море, не Матерь Солнце и даже не Матерь Война. – Он подбросил монету высоко: золото вспыхнуло под необъятным и тусклым сводом Леса. – А только Смерть.

Он выхватил монету из тени.

– Короля и крестьянина, господина и слугу, сильного и слабого, мудрого и глупого – всех нас ждет Смерть. – И он раскрыл кулак, на ладони сверкнула монета.

– Эхе. – Синий Дженнер уставился на нее. – Сдается, меня она еще чуток обождет.

Они неслись прочь сквозь разоренный Ялетофт. Горячий ветер раскидывал охваченную огнем солому, ночь вскипала криками, мольбами и плачем. Скара не поднимала глаз, как полагалось вышколенной рабыне. Рядом не было никого, кто велел бы не горбиться – и ее страх понемногу таял, превращаясь в чувство вины.

Они вскочили на борт судна Дженнера и тут же отчалили. Команда бормотала молитвы и благодарила Отче Мира за спасение от резни, весла скрипели, наращивая ритм – пока меж ладей захватчиков они скользили в открытое море. Полумертвая Скара плюхнулась возле груза, чувство вины постепенно стекало в лужу скорби: она смотрела, как пламя охватывает прекрасный дворец короля Финна, а вместе с ним и ее прошлую жизнь. Огромный резной щипец чернел на огненном фоне, а потом обрушился в фонтане клубящихся искр.

Пожарище надо всем, что только знала принцесса, умалялось, Ялетофт стал далеким огненным пятном в темноте, паруса трепетали, и Дженнер приказал повернуть на север, в Гетланд. Скара стояла и глядела назад, глядела в прошлое. Слезы высохли на лице, когда ее скорбь смерзлась в холодную, твердую, железную глыбу ярости.

– Я еще увижу свободный Тровенланд, – прошептала она, сдавливая кулаки. – Увижу, как заново отстроят дедушкины палаты, а тушу Йиллинга Яркого расклюют вороны.

– Покамест главное – увидеть вас завтра живой, принцесса. – Дженнер снял с ее шеи невольничий ворот и укутал плащом ее дрожащие плечи.

Она подняла глаза, осторожно потирая отметину от серебряного шнура.

– Я напрасно осуждала тебя, Синий Дженнер.

– Ваше суждение было недалече от истины. Я творил куда худшее зло, чем вы себе представляете.

– Зачем же тогда рисковал ради меня жизнью?

Он, похоже, на минуту задумался, почесывая подбородок. Потом пожал плечами.

– Потому что вчерашний день уже не изменишь. А завтрашний – можно. – Он вложил что-то в ее ладонь. Обручье Бейла – рубин наливался кровью при свете луны. – Кажется, это ваше.

– Ну, когда же они появятся?

Отец Ярви сидел, прислонив к дереву сутулую спину. На коленях его умостилась древняя книга. Казалось, что он почти заснул: зрачки под отяжелевшими веками перестали скользить по написанному.

– Я служитель, а не провидец, Колл.

Колл мрачно оглядел святые подношения богам на поляне. Безголовые птицы, кувшины высохшего эля. Покачивались связки костей на бечевках. Собака, корова и четыре овцы висели на иссеченных рунами ветвях. У перерезанных глоток животных суетилась мошкара.

Не обошлось и без человека. Тело, судя по мозолям на шее, невольника – на спине грубо начертали рунный круг. Пальцы касались окровавленной почвы. Грандиозное жертвоприношение Той, Что Взращивает Семя от какой-нибудь мечтающей о ребенке богачки.

Колл не шибко жаловал святые рощи. В них у него возникало чувство, будто за ним подсматривают. Себя-то он считал малым честным, но свои тайны найдутся у каждого. И свои тягостные сомнения тоже.

– Что за книга? – спросил он.

– Трактат об эльфийских древностях, написанный двести лет назад сестрой Слодд из Реерскрофта.

– Опять вы взялись за запретные знания?

– Знания с тех времен, когда целью Общины Служителей было копить, а не выпалывать мудрость.

– Обуздать возможно лишь познанное, – пробурчал Колл.

– В дурных руках всякое знание, равно как и всякая сила, станет опасным. В каком деле его применять – вот что важно. – С этими словами отец Ярви лизнул палец на высохшей кисти и перевернул страницу.

Колл мрачно покосился на безмолвный лес.

– Мы что, и впрямь пришли слишком рано?

– Обычно бой выигрывает тот, кто первым подошел к месту схватки.

– Разве мы собирались не на мирные переговоры?

– Мирные переговоры и есть поле битвы служителя.

От тяжкого вздоха Колл пришлепнул губами. Он пристроился на пенек с краю поляны, на почтительном расстоянии от подношений богам. Вынул ножик и ясеневую заготовку, которой начерно уже придал нужную форму. Та, Что Бьет По Наковальне, с высоко занесенным молотом. Подарок для Рин, когда он вернется в Торлбю. Если вернется, а не окончит свои дни, болтаясь на дереве на этой самой поляне. Он снова пошлепал губами.

– Боги наделили тебя многочисленными дарами, – пробурчал отец Ярви, не отрывая глаз от книги. – Умелыми руками и смекалкой. Привлекательными вихрами песочного цвета. Неунывающим остроумием – порой немного не к месту. Но хочешь ли ты и впрямь стать великим служителем, стоять у плеч королей?

Колл сглотнул.

– Хочу, вы же знаете, отец Ярви. Больше всего на свете.

– Тогда тебе придется многому научиться, и прежде всего – терпению. Собери свой разум-мотылек в кулак, и однажды ты изменишь мир, как мечтала твоя мама.

Колл мотнул головой и услышал, как под рубашкой цокнули гирьки на ремешке вокруг шеи. Эти гирьки его мать, Сафрит, носила, заведуя кладовыми, – почетный знак того, что отмеряла и взвешивала без обмана. Будь храбрым, Колл. И во всем старайся быть первым.

– Боженьки, я до сих пор скучаю по ней, – пробормотал он.

– Я тоже. А сейчас замри и все внимание на меня.

Колл свесил руки.

– Мои глаза приросли к вам, отец Ярви.

– Закрой их. – Служитель захлопнул книгу и встал, отряхивая со спины палые листья. – И слушай.

Шаги, из глубины леса. Колл убрал поделку, но нож оставил, сунув лезвием в рукав. Большинство проблем решит правильно выбранное слово. Но по опыту Колла, сталь с правильной заточкой способна отлично уладить оставшиеся.

Из-за деревьев на поляну ступила женщина в черном балахоне служителя. Ее огненно-рыжие волосы с боков были выбриты, а сверху, примазанные, топорщились в виде гребня. На коже возле ушей наколоты руны. Суровым было ее лицо – и от движений челюстью становилось еще суровее: она жевала кору сонной ветлы. На губах – лиловые пятнышки.

– Вы рано, мать Адуин.

– Не так рано, как вы, отец Ярви.

– Мать Гундринг всегда повторяла: приходить на встречу вторым – неприлично.

– Что ж, надеюсь, вы простите мою невоспитанность.

– Смотря какие известия от праматери Вексен вы принесли.

Мать Адуин вскинула голову.

– Ваш повелитель, король Атиль со своим союзником Гром-гиль-Гормом нарушили клятвы Верховному королю. Они отбросили протянутую руку дружбы и обнажили против него мечи.

– Его рука дружбы давила на нас тяжким гнетом, – сказал Ярви. – Уже два года, как мы ее стряхнули, и оказалось – без нее дышится куда легче. Два года как Верховный король не брал городов, не выигрывал битв…

– А сколько раз бились Атиль и Гром-гиль-Горм? Если не считать ежедневных перепалок друг с другом? – Адуин краешком рта сплюнула сок, и Колл беспокойно потеребил нитку на рукаве. Тут она попала в цель. – Вы, отец Ярви, наслаждались удачей, пока Верховный король не отрывал взгляд от восстания в Нижнеземье. Восстания, к разжиганию которого, слыхала я, вы приложили руку.

Ярви, сама невинность, заморгал:

– Разве по силам мне поднимать людей на борьбу за сотни миль от себя? Я что – волшебник?

– Кое-кто поговаривает, что да, но хоть волшба, хоть удача, хоть хитроумие уже ничего не изменят. Восстание смято. Яркий Йиллинг сходился в поединках с тремя сыновьями Хокона и зарубил их по очереди, одного за другим. Его владению мечом нет равных.

Отец Ярви присмотрелся к единственному ногтю на своей сухой руке, будто проверял, хорошо ли тот выглядит.

– Король Атиль с вами не согласится. Он побил бы этих трех братьев разом.

Мать Адуин пропустила пустое хвастовство мимо.

– Яркий Йиллинг – человек нового склада, у него современный подход. Он предал клятвопреступников мечу, а его Сподвижники сожгли их терема вместе с семьями.

– Жечь целые семьи. – Колл резко сглотнул. – Какой улучшенный подход!

– Наверно, вы еще не слышали, что Яркий Йиллинг сделал потом?

– Говорят, он отменный танцор, – сказал Колл. – Он что, станцевал?

– О да. Через проливы, да в Ялетофт, с визитом к вероломному королю Финну.

Вот теперь настала тишина – и ветер прошелестел в листьях, подношения на дереве скрипнули, и по шее Колла пробежал холодок дрожи. Мать Адуин негромко причмокнула корой и сладко улыбнулась:

– Ах. Над этим и ваш шут не заржет. Ялетофт лежит в развалинах, чертог короля Финна в пепелище, а воинов его рассеял ветер.

Ярви еле заметно нахмурился.

– А где же сам король?

– По ту сторону Последней двери. С ним и его служитель. Их смерть была предначертана в тот самый миг, когда вы завлекли их обманом в свою обреченную шайку.

– На поле боя, – задумчиво пробормотал отец Ярви, – правил нет. Современнее некуда.

– Яркий Йиллинг уже засеивает Тровенланд пламенем, расчищая дорогу армии Верховного короля. Армии, превосходящей числом песчинки на полосе прибоя. Величайшему воинству, выходившему маршем с тех пор, как эльфы воевали единого Бога. К середине лета он будет у ворот Торлбю.

– Будущее окутано туманом, мать Адуин. Оно запросто может нас удивить.

– Не нужен пророческий дар, чтобы видеть грядущее. – Она вытащила свиток и растянула его, тонкие руны густо испещрили бумагу.

– Праматерь Вексен называет вас с королевой Лайтлин подлыми изменниками и чародеями. Отпечатанные Лайтлин монеты Община Служителей сим документом нарекает колдовскими амулетами эльфов, а всякого, кто их использует, – объявляет вне закона.

Колл дернулся – в подлеске хрустнул сучок.

– Вы будете изгоями для всего мира, равно как Атиль, Гром-гиль-Горм и любой, вставший под их знамена.

А вот сейчас появились воины. Мужчины из Ютмарка – продолговатые щиты и квадратные застежки плащей. Колл насчитал шестерых, а сзади услышал еще не менее двух и с трудом заставил себя не оборачиваться.

– Вы обнажили мечи? – удивленно спросил отец Ярви. – На священной земле Отче Мира?

– Мы молимся Единому Богу, – прорычал боец в шлеме с золотой гравировкой, их капитан. – Как по нам – это обычная грязь.

Колл оценил нацеленные на него острые взгляды и острые лезвия. Ладони стало скользко на рукояти потайного ножа.

– Ну, попали, – пискнул он.

Мать Адуин выпустила свиток из рук.

– Но даже сейчас, несмотря на вашу измену и подлость, праматерь Вексен предлагает вам мир. – Она воздела очи к небу, по лицу скользнула тень от листьев. – Взаправду, Единый Бог милостив!

Отец Ярви прыснул со смеху. Колл глазам своим не верил – настолько бесстрашным казался служитель.

– Полагаю, ее милость имеет свою цену?

– Изваяния Высоких богов должны быть разбиты. Отныне на всем море Осколков воцарится Единый Бог, – ответила Адуин. – Каждый ванстерец и гетландец обязан платить годовую десятину в Общину Служителей. Король Атиль и король Гром-гиль-Горм сложат свои мечи к ногам Верховного короля, умоляя его о прощении, и принесут новую присягу.

– Старая оказалась непрочной.

– Поэтому вы, мать Скейр и юный принц Друин останетесь у Вексен в заложниках.

– Хммм. – Отец Ярви поднял высохший палец и постучал по щеке. – Предложение заманчиво, беда только – летом в Скегенхаусе малость сыровато.

Стрела промелькнула перед лицом Колла – его обдуло ветерком полета. И беззвучно вошла в плечо вожаку отряда, сразу над ободом щита.

Из леса выпорхнули новые стрелы. Один воин вскрикнул.

Другой схватился за стрелу, угодившую в лицо. Колл подскочил к отцу Ярви и рванул его вниз, увлекая за ствол ближайшего священного древа. Тут же на них кинулся ратник, занося меч. И тогда его путь преградил Доздувой, огромный, как дом. Взмах его великой секиры сшиб нападавшего с ног и отбросил прочь, взбивая палые листья.

Сплелись проворные тени – секли, кололи, стукались о подношения богам, те раскачивались на ветвях. Через несколько кровавых мгновений бойцы матери Адуин присоединились к королю Финну за Последней дверью. Их капитан, задыхаясь, кривился на коленях: шесть стрел упокоились в его кольчуге. Он пытался встать, орудуя мечом, как клюкой, но красная сила стремительно покидала его через раны.

На поляне показался Фрор. Одна рука его обхватывала тяжелый топор. Второй он бережно расцепил застежку на золоченом шлеме капитана. Искусное изделие стоило немалых денег.

– Вы пожалеете об этом, – выдохнул капитан: на губах кровь, седые волосы липли к потному лбу.

Фрор неспешно кивнул.

– Мне уже тебя жалко. – И хватил капитана по темени – тот опрокинулся, распростав руки.

– Уже можно меня отпускать, – сказал отец Ярви и похлопал Колла по боку. Только сейчас он понял, что накрыл служителя всем телом, как в бурю мать закрывает ребенка.

– А сразу вы не могли мне сказать, что задумали? – спросил он, отталкиваясь от земли.

– Чего не знаешь – того не выдашь.

– Вы не доверились тому, что я справлюсь?

– Доверие – оно как стекло, – произнес Ральф. Он закинул на плечо свой могучий роговой лук и, протянув широкую ладонь, помог Ярви подняться. – Чудесная вещь, но только придурку взбредет в голову полагаться на его прочность.

Поляну со всех сторон окружили бывалые воины Гетланда и Ванстерланда, среди них мать Адуин казалась отчаянно одинокой. Колл едва ее не жалел, но понимал – его жалость не принесет никому даже наименьшего блага.

– Похоже, моя подлость взяла верх над вашей, – сказал Ярви. – Уже дважды ваша госпожа пыталась иссечь меня с лика мира, но пока вот он я, перед вами.

– Ты своей подлостью славен, паук. – Мать Адуин плюнула ему под ноги лиловой отрыжкой. – Твой Отче Мир теперь доволен священной поляной?

Ярви пожал плечами:

– Ох, он-то – бог милостивый. Но вообще-то согласен, разумнее на всякий случай задобрить его жертвой. Повесить вас на одном из этих деревьев и перерезать горло.

– Так чего ждете? – вырвалось у нее.

– Помилование убеждает в могуществе нагляднее казни. Возвращайтесь к праматери Вексен. Спасибо ей за сведения, они наверняка нам еще пригодятся. – Он бросил жест на мертвецов – тех уже привязывали за ноги, чтобы вздернуть на ветвях святой рощи. – Спасибо и за щедрые подношения Высоким богам. Боги будут вам, несомненно, признательны.

Отец Ярви внезапно рванулся к ней, скаля зубы. Маска соскользнула с матери Адуин, и Колл ясно разглядел под ней страх.

– Но передайте первой из служителей, что я подтер задницу ее предложением! Я поклялся отомстить убийцам отца. Поклялся луною и солнцем. Передайте праматери Вексен: пока мы с ней живы, никакого мира не будет!

– Я тебя щас прикончу, сука полубритая! – ругаясь и брызжа слюной, Рэйт пошел на нее. Рэкки поймал его за левую руку, Сориорн за правую – вдвоем им удалось его забороть. В конце концов, навык сложился у них уже спокон веку.

Колючка Бату не двинулась. Если не считать вздутых желваков с выбритой стороны головы.

– Давайте-ка все просто остынем, – высказался ее муж, Бранд, и замахал ладонями, как пастух в попытке усмирить встревоженную отару. – Ну будет вам, мы же союзники, а? – Никакой он не мужик, а здоровенная, сильная корова. Твердости – ни на зуб. – Давайте, ну хоть минутку… давайте пребывать в свете.

Рэйт всем объявил, что он думает об этом предложении, сумев выкрутиться из хватки брата настолько, чтобы плюнуть Бранду в лицо. К сожалению, не попал, но его намек поняли.

Колючка закусила губу:

– По-моему, псина нарывается на взбучку.

У каждого есть своя больная мозоль – сейчас наступили на Рэйтову. Он тут же расслабился и обмяк, опустил голову набок и, скалясь в ленивой ухмылке, покосился на Бранда.

– Слушай, Колючка, может, лучше взамен я прибью твою робкую женушку?

Он здорово наловчился затевать драки и неплохо умел их заканчивать, но никак не был готов к той скорости, с какой Колючка бросилась к нему.

– Ты труп, мудак с молочными волосами.

Рэйт отшатнулся, едва не повалив на причал брата и Сориорна. Чтоб ее оттащить, понадобилось трое гетландцев – старый мастер оружия Хуннан, пожилой лысый кормчий Ральф и Бранд, чья покрытая шрамами рука заломила ей шею. Здоровенные мужики пыхтели от напряжения, но ее кулак, даже сбившись с курса, все равно дал хорошего тумака Рэйтовой макушке.

– Мира! – прорычал Бранд, борясь изо всех сил с брыкающейся женой. – Ради богов, прошу мира!

Но всеми овладел отнюдь не мирный настрой. И гетландцы, и ванстерцы уже выкрикивали новые оскорбления. Рэйт увидел чей-то побелевший кулак на рукояти меча, услышал шорох, с которым Сориорн извлек кинжал из ножен. Он чуял запах скорого насилия, и оно угрожало зайти гораздо дальше, чем он намеревался вначале. Но что вы от насилия хотите? Такова его суть. Оно редко растет в пределах отведенной заранее грядки.

Рэйт раздвинул губы в полуулыбке-полуоскале: в груди разгоралось ярое пламя, дыхание забурлило в глотке, затрепетали тугие мышцы.

Еще немного, и сказители воспели б сражение на мокрых от дождя пристанях Торлбю, когда бы не явился Гром-гиль-Горм. Точно бык сквозь стадо блеющих коз, шествовал он, рассекая ожесточенную давку.

– Хорош! – проревел владыка Ванстерланда. – Чего тут расчирикались, пичужки?

Сутолока стихла. Рэйт стряхнул с себя брата, улыбаясь волчьей усмешкой, и Колючка оторвалась от мужа, рыча проклятия. Впереди у Бранда неуютная ночка, но для Рэйта все сложилось как нельзя лучше. В конце концов, он приехал драться, и его не слишком заботило с кем.

С воинственным видом гетландцы расступились, пропуская короля Атиля. На руках у него, как дитя, лежал обнаженный меч. Само собой, Рэйт его ненавидел. Всякому доброму ванстерцу полагалось ненавидеть гетландского короля. Но в остальном таким человеком, как он, стоило восхищаться: суровый, с волосами серого цвета, как железный брус – и столь же жесткий и неподатливый, он произносил мало слов, но побеждал во многих боях. Сумасшедший блеск впалых глаз говорил о ледяной пустоте там, куда обычно боги помещают в людей милосердие.

– Ты меня расстроила, Колючка Бату, – проскрежетал он грубым, словно мельничные жернова, голосом. – От тебя я ждал лучшего.

– Всем сердцем каюсь, государь, – хрипло буркнула она, меча кинжалы из глаз сперва на Рэйта, потом на Бранда, который поморщился, словно кинжалы от нее ему далеко не в новинку.

– А я от тебя лучшего и не ждал. – Гром-гиль-Горм насупил на Рэйта черную бровь – Но, по крайней мере, надеялся.

– Нам что, безропотно сносить оскорбления? – огрызнулся Рэйт.

– Тот, кто желает упрочить союз, стерпит детские обзывалки, – сухо прозвучал голос матери Скейр.

– А наш союз подобен судну в штормовых морях, – проговорил отец Ярви, со своей слащавой улыбочкой, что прямо криком просила обуха. – Затопите его своими дрязгами, и поодиночке мы пойдем на дно.

В ответ на это Рэйт зло заворчал. Он ненавидел служителей и их двуличные речи об Отче Мире и наибольшем благе. Как по нему, лучшее средство против любой неприятности – пробить ее насквозь кулаком.

– Мужи Ванстера оскорблений не забывают. – Горм упер палец в пояс, где топорщились боевые ножи. – Однако меня одолела жажда, и поелику мы – гости… – Он подтянулся, цепь, сделанная из наверший мечей побежденных врагов, поползла по его могучей груди. – То я, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, Творитель Сирот, король Ванстерланда, верный и любящий сын Матери Войны… войду в город вторым.

Его воины сердито зароптали. Они целый час ругались и спорили, кто войдет первым, а теперь эта битва проиграна. Их государь встанет на менее почетное место, значит, меньше чести достанется им, и, боги, как же они колючи в вопросах чести!

– Мудрый поступок, – прищурившись, произнес король Атиль. – Только не жди ответных подарков.

– Волк не нуждается в подарках овец, – молвил Горм, сверкнув глазами в ответ. Ближняя дружина короля Атиля, подбоченясь, шагала мимо. Золоченые пряжки, рукояти и кольца-гривны сверкали на солнце. Наглецы зазнались, как никогда. Рэйт оскалился и харкнул им под ноги.

– От ведь псина, – ехидно ухмыльнулся Хуннан.

Рэйт бы прыгнул на старого выродка и вышиб ему мозги о причал, да только Рэкки приобнял его и на ухо проворковал:

– Тише, братик, остынь.

– Синий Дженнер! Вот так сюрприз!

Рэйт хмуро оглянулся через плечо и увидел, что отца Ярви увлек в сторонку какой-то старый моряк с просоленной рожей.

– Надеюсь, приятный, – произнес Дженнер, пожимая руки Ральфу, словно давнему одновесельнику.

– Поживем – увидим, – ответил служитель. – Ты приехал принять золото Лайтлин?

– Я приму чье угодно золото, только предложи. – Дженнер с опаской пострелял глазами по сторонам, как будто собрался поведать о тайном кладе. – Но меня привели сюда причины поважнее золота.

– Важнее золота? – усмехнулся Ральф. – Да ты ли это?

– Намного важнее. – Дженнер вывел вперед кого-то, кто прятался за его спиной, – и Рэйту словно пробили черепушку кинжалом, и боевой задор вытек из него моментально.

Она была невысокой и худенькой и утопала в полинялом плаще. Волосы переплелись нечесаным клубком: облаком темных локонов, что сбивались и трепетали на соленом ветру. Кожа ее была бледной, ободок ноздрей розоватый, а скулы – хрупкие и изящные, казалось, готовы надломиться от грубого слова.

Она смотрела прямо на Рэйта большими глазами, темными и зелеными, как Матерь Море пред бурей. Она не улыбалась. И не проронила ни слова. Печальная и торжественная, полная загадок, и у Рэйта встали дыбом все волоски. Никакой удар секирой по голове не смог бы так его вырубить, как этот единственный взгляд.

Несколько мгновений отец Ярви стоял, придурковато раззявив рот. Потом захлопнул его, клацнув челюстью.

– Ральф, отведи Синего Дженнера и его гостью к королеве Лайтлин. Немедленно.

– То был готов убить за право пройти первым, то вообще идти не хочешь? – Рэкки смотрел на него, и до Рэйта дошло, что ратники Горма уже вышагивают вслед за гетландцами, едва не лопаясь от высокомерия. Наверстывают свое за то, что идут вторыми.

– Кто была та девушка? – просипел Рэйт. Перед глазами все кружило, как у пьяного, резко вырванного из хмельной дремоты.

– С каких пор ты стал волноваться о девушках?

– С тех самых, как увидел эту. – Он поморгал, глядя в толпу, надеясь доказать брату и себе, что она ему не померещилась. Но девушка пропала.

– Видать, красуля что надо, раз отвлекла тебя на целую минуту от перебранки.

– Подобных ей я еще не встречал.

– Прости, брат, но женщин ты и в самом деле встречал немногих. Ты ж у нас по части драк. – С ухмылкой Рэкки взвалил на себя громадный черный щит Гром-гиль-Горма. – А по части баб – я, помнишь?

– Ты мне про это вещаешь без устали. – Рэйт водрузил на плечо тяжелый королевский меч и двинулся вслед за братом. И почувствовал, как увесистая длань повелителя потянула его назад.

– Ты, Рэйт, меня крепко расстроил. – Крушитель Мечей придвинул его к себе. – В этих краях полно людей, которых худо иметь во врагах, но я боюсь, что в лице Избранного Щита королевы Лайтлин ты выбрал как раз наихудшего.

Рэйт окрысился:

– Она, государь, меня не пугает.

Горм с лету влепил ему оплеуху. В смысле оплеуху для Горма. Для Рэйта – будто б его хватили веслом. Он пошатнулся, но король поймал его и притянул к себе.

– Меня ранит не то, что ты пытался ее зацепить, но то, что ты не сумел. – Он вмазал другой стороной ладони, и губы Рэйта посолонели от крови. – За каким лешим мне пес, который тявкает? Мне нужен пес, который вонзает клыки. Убийца. – И он отвесил третью пощечину. У Рэйта загудела голова. – Боюсь, Рэйт, в тебе еще прячется зернышко жалости. Раздави его, пока ты сам им не подавился.

На прощание Горм потрепал Рэйта по голове. Как отец треплет сына. А может – как охотник гончего пса.

– Столько крови, чтобы насытить меня до конца, тебе, малыш, никогда не пролить. Ты знаешь об этом и сам.

Гребешок из шлифованной китовой кости шшух-шшухал по волосам Скары.

Игрушечный меч принца Друина хрусть-бум-бамкал по сундуку в углу.

Голос королевы Лайтлин бу-бу-бубнил без роздыху. Она будто почувствовала – воцарись молчание, и Скара начнет орать, а потом опять орать и не остановится никогда.

– За тем окном, в южной части города, стоят лагерем люди моего мужа.

«Почему они не пришли к нам на помощь?» – хотелось завизжать Скаре, когда она недвижно уставилась на кромешное поле военных шатров, но рот, как положено, понес пристойную чепуху:

– Должно быть, их очень много.

– Две с половиной тысячи преданных гетландцев со всех концов нашей страны.

Скара почувствовала, как сильные пальцы королевы Лайтлин слегка повернули ей голову. Бережно, но очень твердо. Принц Друин издал боевой клич писклявого двухлетки и атаковал гобелен. Гребешок снова пошел шшух-шшух-шшухать, словно ни одна на свете напасть не устоит против опрятно уложенных волос.

– За этим окном, к северу – стан Гром-гиль-Горма. – Огни зыбко мерцали в сгущавшихся сумерках, как звезды по небесному полотну, рассыпанные на темных склонах холмов. – Мне и привидеться не могло: две тысячи ванстерцев, на виду у стен Торлбю.

– Уж точно не с мечами в ножнах, как эти, – резко бросила Колючка Бату из глубины комнаты, – так воин бросает во врага секиру.

– Я видела стычку в порту… – пролепетала Скара.

– Боюсь, не последнюю. – Лайтлин цокнула языком, распутывая узел. У Скары вечно не получалось справиться с волосами, но королева Гетланда не та женщина, которую отпугнет одна-другая непослушная прядь. – Завтра состоится всеобщий сход. Пять часов перебранки кряду, помяни мое слово! Если мы его переживем и никто не погибнет, я посчитаю это подвигом,

И Лайтлин повернула Скару к зеркалу. Безмолвные невольники королевы выкупали ее и оттерли, а замызганную ночнушку сменили на зеленые шелка, привезенные из дальнего путешествия в Первоград, и живо подогнали их по размеру. Шелка с парчовой каймой ничуть не уступали в красоте и изяществе ни одному платью, что Скара носила прежде – а ей доставалось немало прелестных вещиц. До того много и до того заботливо их развешивала мать Кире, что иногда принцессе казалось: это платья носят ее.

Ее окружили высокими стенами, могучими воинами, рабами и роскошью. Ее голове полагалось кружиться только от облегчения. Но, как у бегуньи, остановившейся передохнуть на минутку, а после обнаружившей, что не в силах стоять на ногах, безмятежный уют принес Скаре лишь слабость и ломоту во всем теле. Она чувствовала себя разбитой и внутри, и снаружи, одним большим синяком. Ей уже хотелось вернуться назад, на корабль Синего Дженнера под названием «Черный пес», чтобы там трястись от холода, пялиться на капли дождя и трижды в час на содранных коленях подползать поблевать за борт.

– Их носила моя мама, сестра короля Финна. – Лайтлин осторожно закрепила серьгу. С золотых цепочек, тонких, как паутинка, на плечо Скары, казалось, капали малиновые самоцветы.

– Очень красиво, – всхрипнула Скара, вложив все силы, чтобы не забрызгать зеркало рвотой. Она не узнавала глядевшую оттуда девушку: боязливую, красноглазую, хрупкую. Та казалась ей собственным привидением. Возможно, она так и не вырвалась из Ялетофта. Возможно, она до сих пор там – в рабстве у Яркого Йиллинга, навсегда.

В глубине зеркала Колючка Бату присела на корточки возле принца, подвинула его ручонки на деревянной рукояти и замурлыкала, объясняя, как делать правильный взмах. Когда он хватил ее по ноге, девушка взъерошила светлые волосы мальчика и улыбнулась. Шрам-звездочка сморщился на ее щеке.

– Молодец.

Но у Скары не шел из головы меч Яркого Йиллинга, его алмазный эфес, вспышка в блеклой темноте Леса – и грудь у девушки в зеркале начала тяжко вздыматься, задрожали ладони и…

– Скара. – Королева Лайтлин крепко обняла ее за плечи. Суровые и проницательные серо-голубые глаза привели ее в чувство, возвращая в настоящее. – Расскажешь мне, что там произошло?

– Дедушка ждал, когда придет подмога. – Слова бесцветно гудели, словно вдалеке жужжала пчела. – Мы ждали воинов Атиля, воинов Горма. Никто не пришел…

– Говори.

– Он совсем пал духом. Мать Кире убедила его пойти на мировую. Она отправила голубя, и праматерь Вексен прислала орла с ответом. Если мы сдадим крепость Мыс Бейла и распустим по домам воинов Тровенланда, если позволим армии Верховного короля свободно пройти по нашей земле – она простит нас.

– Но прощение Вексен неведомо, – промолвила Лайтлин.

– Она послала в Ялетофт Яркого Йиллинга поквитаться с нами. – Скара сглотнула кислые слюни, и вздрогнула тонкая шея бледной девушки в зеркале. Личико принца Друина сморщилось от бойцовской решимости: он рубил Колючку игрушечным мечом, а она пальцами отбивала удары. Детский воинственный клич звучал точь-в-точь как тот вой, полный ярости и боли, раздававшийся в темноте, все ближе к ней с каждой минутой. Все ближе к ней с каждым днем.

– Яркий Йиллинг отрубил голову матери Кире. Пронзил деда мечом – тот упал прямо в очаг.

У королевы Лайтлин расширились зрачки.

– Все это произошло… на твоих глазах?

Облако искр, отсветы на улыбках воинов, густая кровь капает с острия меча. Скара судорожно вздохнула и кивнула.

– Я сбежала под видом рабыни Синего Дженнера. Яркий Йиллинг подбросил монету, чтобы решить, надо ли убить и его… но монета…

Монета до сих пор вращалась перед ней в полумраке, до сих пор искрилась огненным цветом.

– Той ночью с тобой были боги, – прошептала Лайтлин.

«Тогда почему они убили мою семью?» – захотелось заорать Скаре, но девушка в зеркале вместо этого болезненно улыбнулась и забормотала благодарственную молитву Той, Что Бросает Жребий.

– Они послали тебя ко мне, родная. – Королева крепко сжала Скару за плечи. – Здесь ты в безопасности.

Всю жизнь вокруг нее высился Лес, подобный несокрушимой горе – и от него остался лишь пепел. Его высокий щипец, простояв двести лет, отныне – груда головешек. Тровенланд разорвали на части, как дым рвется ветром. Отныне не в безопасности больше никто – и нигде.

Скара поймала себя на том, что чешет щеку. На ней до сих пор отпечаток холодных пальцев Яркого Йиллинга.

– Здесь все ко мне так добры! – пролепетала она и постаралась унять едкую боль от отрыжки. Слабый живот с самого детства, а с тех пор, как она скатилась со сходней «Черного пса», ее кишки крутило-мотало столь же нещадно, сколь мысли.

– Ты из нашей семьи, а важнее семьи в жизни ничего нет. – На прощание обняв, королева Лайтлин отпустила ее. – Мне надо поговорить с мужем и сыном… то есть с отцом Ярви.

– Разрешите спросить… Синий Дженнер все еще тут?

Неудовольствие королевы было осязаемым.

– Человек этот не многим лучше пирата…

– Вы можете прислать его ко мне? Пожалуйста!

Лайтлин казалась непробиваемой, как кремень, однако отчаяние в голосе Скары расслышала.

– Пришлю. Колючка, принцесса вынесла суровые испытания. Побудь вместе с нею. Пошли, Друин.

Принц-карапуз серьезно посмотрел на Скару:

– Пока-пока. – Бросил деревянный меч и побежал за матерью.

Скара разглядывала Колючку Бату. Снизу вверх – девушка возвышалась над ней в полный рост. Избранный Щит обходилась без расчесок сама: с одной стороны голова выстрижена до полущетины, а с другой – волосы скручены в узелки, косички, да на всклокоченные пряди нанизано целое, средней руки, состояние в золотых и серебряных кольцах-гривнах.

Поговаривали, эта женщина билась насмерть против семи мужчин и победила. Эльфийский браслет – награда за подвиг – полыхал желтым огнем на запястье. Эта женщина вместо шелков носила клинки, а вместо драгоценностей – шрамы. Под каблуком ее сапога треснут любые приличия, и извинений от нее не дождешься. Эта женщина не станет вежливо стучаться, скорее проломит дверь собственным лбом.

– Я, что, узница? – намеревалась с вызовом бросить Скара, но наружу вышел лишь мышиный писк.

По лицу Колючки нелегко прочитать ее мысли.

– Вы – принцесса, принцесса.

– По моему опыту, разница невелика.

– Видать, вам не приходилось быть узницей.

Презирает, и кто ее в этом бы упрекнул? У Скары перехватило горло, говорить едва удавалось.

– Сейчас ты наверняка думаешь о том, какая я слабая, податливая, избалованная дуреха.

Колючка сделала резкий вдох.

– На самом деле я вспоминала, каково было мне увидеть мертвого отца. – Суровое лицо не смягчилось ни чуточки, однако, смягчился голос. – Я задумалась о том, что бы почувствовала, если б его убивали на моих глазах. Прямо передо мной, и ничего нельзя сделать – только смотреть.

Скара открыла рот, но с губ не слетело ни слова. Не презрение, нет – но искренняя жалость. И жалость осекла ее резче любой насмешки.

– Я знаю, каково это, когда делаешь вид, будто все – трын-трава, – продолжала Колючка. – Знаю получше многих.

Скара чувствовала, что голова у нее вот-вот разлетится на части.

– Я думала о том, что… выпади мне ваша доля… моим слезам не хватило бы моря.

И Скару прорвало беспощадными, немыслимыми и глупыми рыданиями. Глаза зажмурились, и текли, и горели. Ребра колотила дрожь. Судорожно ухало, клокотало дыхание. Руки опустились, от неистового плача заболело все лицо. Какая-то крошечная ее часть беспокоилась о том, что это далеко не пристойное поведение, но все остальное в ней никак не могло перестать.

Простучали быстрые шаги, и ее, как ребенка, сгребли в охапку, обхватили тесно и крепко, как дедушка, когда они смотрели, как отец горит на погребальном костре. Она вцепилась в Колючку, и заскулила в ее рубаху, и залепетала какие-то недослова, сама не понимая какие.

Колючка не двигалась и ничего не сказала, только долго-долго прижимала Скару к себе. Пока рыдания не сменились на всхлипы, а всхлипы – на рваные полувздохи. И тогда, бережно и мягко, Колючка отстранила ее от себя, выудила кусок белой ткани и, сама насквозь мокрая от слез, промокнула пятнышко на платье Скары и протянула ей этот платок.

– Я им оружие чищу. Однако сдается, твое лицо куда более ценно. А может, и более смертоносно.

– Извини меня, – прошептала Скара.

– Было б за что. – Колючка щелкнула по золотому ключу у себя на шее. – Я реву куда громче, когда поутру просыпаюсь и вспоминаю, за кем я замужем.

И Скара всплакнула и прыснула со смеху – разом, и выдула из носа громадный пузырь. Впервые после той ночи она почувствовала себя кем-то навроде прежней принцессы. Наверное, все-таки она выбралась из Ялетофта.

Пока она вытирала лицо, в дверь настойчиво постучали.

– Это Синий Дженнер.

Было что-то обнадеживающее в его неказистости, когда он, сутулясь, проковылял внутрь. Везде одинаков – что на корме судна, что в королевских покоях. Его присутствие прибавляло сил. Такого человека ей как раз не хватало.

– Ты меня помнишь? – спросила Колючка.

– Такую даму попробуй забудь. – Дженнер присмотрелся к ключу у нее на шее. – Поздравляю с замужеством.

Она фыркнула.

– Только муженька моего не вздумай поздравить. По этому случаю он до сих пор в трауре.

– Вы посылали за мной, принцесса?

– Посылала. – Скара всморкнула остатки слез и расправила плечи. – Какие у тебя дальнейшие планы?

– Из меня не ахти какой планировщик. Королева Лайтлин предложила мне сражаться за Гетланд и назначила достойную цену, но, вишь ты, война – дело молодых. А я, наверно, пущу «Черного пса» вверх по Священной… – Он окинул взглядом Скару и скривился: – Я пообещал матери Кире позаботиться, чтобы вы добрались до родни…

– И, одолев все опасности, обещание исполнил. Не подобает мне просить о большем.

Он скривился сильнее:

– Но все-таки просите?

– Я надеялась, что ты останешься со мной.

– Принцесса… я старый налетчик. Двадцать лет, как миновали мои лучшие дни. Да и в лучшие дни – я был не из лучших.

– Не сомневаюсь. Когда я впервые тебя увидала, то подумала: он источился от непогоды, как чудище на носу старого корабля.

Дженнер поскреб седую скулу.

– Верно подмечено.

– Скверно подмечено. – Скара посадила голос, но, прочистив горло, отдышалась и продолжала: – Мне стало ясно только теперь. Истрепанное носовое чудовище бросало вызов ярости самых свирепых бурь, но, несмотря на ненастья, приводило корабль домой. Лучший мне ни к чему. Я ищу преданного.

Незнамо как, но Дженнер скривился еще сильней прежнего:

– Всю жизнь, принцесса, я был свободным. Я не заглядывался ни на кого – лишь на неизведанный окоем. Не кланялся никому – лишь ветру…

– И окоем отблагодарил тебя? Вознаградил ветер?

– Признаюсь, хиловато.

– А я – сумею. – Она обхватила его шершавую ладонь обеими своими. – У свободного человека должна быть цель в жизни.

Он потупился на свою руку в ее ладонях, затем поднял глаза на Колючку.

Та пожала плечами.

– Воин, который дерется лишь за себя – ничем не лучше убийцы.

– Ты испытан на деле, я могу на тебя положиться. – Скара вновь вернула к себе внимание разбойника и не отпускала его. – Останься. Прошу, пожалуйста.

– О, боги-боги! – задубелая кожа под глазами Дженнера собралась от улыбки в мешковатые складки. – Вот как мне теперь ответить отказом?

– Не нужно отказа. Ответь, что поможешь мне.

– Я ваш человек, принцесса. Клянусь. Клянусь луною и солнцем. – На миг он примолк. – Но все же, помочь вам – в чем?

Скара сделала прерывистый вдох.

– Помнишь, я сказала, что увижу свободный Тровенланд и заново отстроенный дворец деда, а тушу Яркого Йиллинга склюют вороны?

Синий Дженнер поднял мохнатые брови.

– За Йиллингом стоит вся мощь Верховного короля. Говорят, целых пятьдесят тысяч мечей.

– Звон мечей – всего лишь полвойны. – Она прижала палец к виску, так сильно болела голова. – Другая половина ведется здесь.

– Значит… вы что-то задумали?

– Что-нибудь на ум да взбредет. – Она выпустила руку Синего Дженнера и повернулась к Колючке: – Ты ходила на корабле в Первый Град с отцом Ярви?

Колючка настороженно поглядела на Скару вдоль своего не раз перебитого носа, пытаясь разгадать, что стоит за этим вопросом.

– Айе, мы с отцом Ярви ходили в плавание.

– Ты дралась в поединке с Гром-гиль-Гормом.

– Было и такое.

– Ты – Избранный Щит королевы Лайтлин.

– Знаете сами.

– И, стоя за ее плечом, далеко не раз встречалась с королем Атилем?

– Поболе многих.

Скара смахнула с ресниц последние слезы. Больше плакать ей не дозволено. Придется быть храброй, сильной и умной, какой бы слабой и боязливой ни чувствовала себя она. Пора сражаться за Тровенланд, ведь больше сражаться некому, и слова станут ее оружием.

– Расскажи мне про них, – проговорила она.

– Что вы хотите узнать?

Знание – сила, – повторяла мать Кире, когда Скара жаловалась ей на обрыдлые, бесконечные уроки.

– Я хочу узнать все.

Рэйта подбросило, вырывая из сна. Кто-то его схватил.

Одним рывком он поймал мерзавца за глотку и припечатал к стене. Зарычал, брызжа слюной, и вскинул нож.

– О, боги, Рэйт! Это я! Я!

Вот только теперь, в беглом свете факела под коридорным сводом, Рэйт разглядел, что вцепился в собственного брата – и уже тянулся перерезать ему горло.

Сердце бухало, что твой молот. Некоторое время ушло на то, чтобы разобраться, где он. В цитадели Торлбю. В коридоре у Гормовой двери, запутанный в одеяле. Там, где и должен быть.

– Ты так меня не буди, – сварливо бросил он и с трудом разжал пальцы левой руки. Когда он просыпался, их постоянно сводило.

– Не будить? – прошептал Рэкки. – Да ты б своими криками перебудил весь Торлбю. Опять сны?

– Нет, – буркнул Рэйт и откинулся к стене, скребя ногтями виски. – Не знаю.

Сны, полные огня. Потоков дыма и смрада пожарищ. Безумных отблесков в глазах воинов, в глазах псов. Безумных отсветов на лице той женщины. Ее воплей, пока она выла в ужасе за детей.

Рэкки протянул флягу, Рэйт выхватил ее и прополоскал рот: и сверху, и внутри саднили болячки от гормовых тумаков – ладно, уже не впервой. Плеснул водой на ладонь, размазал по лицу. Его знобило от холодного пота.

– Не нравится мне это, Рэйт. Боюсь я за тебя.

– Ты – боишься за меня? – В потасовке меч Горма сшибли на пол. Рэйт поднял его и крепко прижал к груди. Если владыка увидит, что его оружие без присмотра стынет на плитах, то закатит еще одну оплеуху, а может, чего и похуже. – Это что-то новенькое.

– Не совсем. Я о тебе уже давно беспокоюсь. – Рэкки тревожно покосился на дверь королевской опочивальни, придвинулся и вкрадчиво зашептал: – Ведь мы запросто можем взять и уйти. Разыщем корабль, что увезет нас по Святой и Запретной – как ты любишь повторять. Как любил повторять, во всяком случае.

Рэйт кивнул на дверь.

– По-твоему, он нас возьмет и отпустит? А мать Скейр помашет нам с улыбкой на прощанье? – Он фыркнул. – Это ж вроде тебе полагается быть из нас умным? Мечтать приятно, но обратного пути у нас нет. Забыл, как мы жили раньше? Как мерзли, как недоедали, как вечно тряслись от страха?

– Разве ты больше не трясешься от страха? – Рэкки произнес это так кротко, что в Рэйте тут же закипела лютая злоба. Закипела и смыла отголоски кошмарных снов. Злоба – неплохой ответ на большинство бед, надо сказать.

– Не совсем! – рявкнул он, потрясая мечом Горма так, что брат невольно отпрянул. – Я – воин, и в этой войне я намерен завоевать себе славу и заодно столько колец, чтобы нам уже никогда не пришлось голодать. Здесь мое место по праву! Не за это ли право я бился?

– Айе, за него ты и бился.

– Мы служим королю! – Рэйт силился вызвать в себе ту, прежнюю гордость. – Величайшему воителю на всем море Осколков. Непобежденному – ни в поединке, ни в битве. Ты у нас часто молишься. Ну, так воздай благодарность матери Войне за то, что мы на стороне победителей!

Рэкки сидел, подпирая спиной могучий, в боевых засечках, щит Горма, и таращился на брата. В зрачках мигали сполохи факела. Странное дело, откуда на его лице, столь явно напоминающем Рэйтово, возникало совершенно несхожее выражение? Порой они казались драконьими головами на двух штевнях: навеки делят одно и то же судно, но обречены глядеть в разные стороны.

– Впереди неслыханное человекоубийство, – понуро пробормотал Рэкки. – Небывалое.

– Согласен, – проговорил Рэйт и улегся. Повернувшись к брату спиной, он обнял меч Горма и натянул на плечо одеяло. – На то и война.

– Не люблю я, когда убивают.

Рэйт попытался обронить будто о пустяке, но не справился с голосом:

– Я готов убивать за нас обоих.

Тишина.

– Вот этого я и боюсь.

Колл выстучал последнюю руну, сдул древесную пыль и улыбнулся. Ножны закончены, он хорошо потрудился и был доволен итогом.

Он издавна любил работать с деревом: оно не скрывает тайн, не произносит лживых слов, и нанесенный на него сегодня узор останется на своем месте и завтра.

Это тебе не ремесло служителя, свитое из дыма и угадаек. Где слова – инструменты поковарнее долота, а люди переменчивы, как Матерь Море.

Спину словно обожгло теплом. Это Рин потянулась через его плечи и подушечкой пальца провела вдоль палочки одной из рун.

– Что они означают?

– Пять имен Матери Войны.

– О, боги, какая тонкая работа. – Рука ее скользнула по темному дереву, задерживаясь на резных мореходах, зверях и деревьях. Фигурки искусно перетекали одна в другую. – У тебя чуткие руки, Колл. Самые чуткие из всех.

Она надела на кончик ножен свою работу: блестящую оковку, которой кузнечные инструменты придали сходство с головой змея. Наконечник сел идеально – подогнан, как ключ к замку.

– Представь, какие прекрасные вещи мы сотворим с тобой вместе. – Ее зачерненные от железа пальцы проскользнули, как в пазы, между его – побуревших от дерева. – Согласись, что это судьба? Мой меч. Твои ножны. – Другая ее рука прошлась поперек его бедра, всколыхнув легкой дрожью. – И наоборот, твой…

– Рин…

– Ладно, ладно – не меч, а кинжальчик. – Смех слышался в ее голосе, щекотал ему шею. Он был влюблен в ее смех.

– Рин, нельзя. Бранд мне как брат…

– Так не ложись в постель с Брандом – и не будет тебе горя.

– Я – ученик отца Ярви.

– Не ложись с отцом Ярви. – Губы слегка прикоснулись к его шее, и по телу пробежали мурашки.

– Он спас маму. Спас мне жизнь. Он освободил нас.

Губы плясали уже возле самого его уха: от их гремящего шепота он втянул голову в плечи, зацокали гирьки на ремешке.

– Как это он тебя освободил, коль ты собою распоряжаться не вправе?

– Я перед ним в долгу, Рин.

С каждым вдохом ее грудь прикасалась к его спине. Пальцы сплелись, крепко обхватив его ладонь. Девушка была не слабее его. Вероятно – сильнее. Чтобы сохранить ясность мысли, пришлось прикрыть глаза.

– Когда война отгремит, я пройду испытание служителя, и принесу клятву служителя, и стану зваться брат Колл, и у меня не будет ни семьи, ни жены… ах!

Ее рука шурхнула между его ног.

– А до тех пор-то, чего стесняешься?

– Ничего. – И он повернулся к ней, сунул руку в ее стриженые волосы, потянул к себе. Оба рассмеялись и сразу же поцеловались, жадно и влажно, напнулись на верстак, и сбитые инструменты с лязгом и грохотом посыпались на пол.

Когда он сюда приходил, примерно так все всегда и оканчивалось. Вот почему он шел сюда снова и снова.

Гладко, как лосось, она вывернулась из его рук, подскочила к зажиму на верстаке, схватила оселок и принялась скрупулезно изучать клинок, над которым трудилась – будто прозанималась все утро одной заточкой.

Колл заморгал:

– Что за…

Грохнула дверь, и в мастерскую вошел Бранд. Колл заметался посреди комнаты – с могучим шатром в штанах.

– Хей, Колл, – поприветствовал Бранд. – Чего это ты тут делаешь?

– Ножны зашел закончить, – выдавил он. На лице полыхнул багрянец, он быстро повернулся к верстаку и смахнул на пол стружку.

– Ну, дай-ка гляну. – Бранд водрузил на плечо Колла руку. Боженьки, рука-то здоровенная: перекатываются мускулы, шрам от каната опоясал запястье. Колл вспомнил, как на его глазах Бранд подставил плечи под вес целого корабля, который иначе неминуемо раздавил бы Колла насмерть. Потом он прикинул, каково будет огрести такой ручищей по морде, если Бранду откроется все, чем его сестра и Колл занимались. И сглотнул – с превеликим трудом.

Но Бранд всего лишь смахнул с лица резчика соломенные волосы и заулыбался.

– Прекрасная работа. На тебе божья благодать, Колл. Тебя отметили те же боги, что и мою сестру.

– Она… очень… богобоязненная девушка. – Колл неловко ерзнул, приводя в порядок штанины. Рин за спиною брата свирепо выпятила надутые губы.

Слава богам, Бранд вечно ничего не замечал. Силен, предан и мягок нравом, как упряжная лошадь, он мог, однако, служить настоящим образцом невнимательности. Наверное, нельзя жить в браке с Колючкой Бату, если не научиться пропускать мимо себя уйму неприятных вещей.

Колл попробовал его отвлечь:

– Как там Колючка?

Бранд замешкался, словно решал в уме сложную головоломку.

– Колючка – как Колючка. Но я об этом знал, когда брал ее в жены. – Он усмехнулся Коллу в своем беспомощном духе. – По-другому и быть не могло.

– С такой, как она, непросто жить вместе.

– Расскажу каково, когда заживем! Полсуток она с королевой, половину остального времени упражняется нещадней прежнего, а дома уснула б скорей, тогда, глядишь, не найдется повод для ссоры. – Он утомленно почесал затылок. – Хотя и об этом, когда женился, я тоже знал.

– С такой, как она, непросто жить порознь.

– Эхехе. – Бранд уставился в пустоту, словно престарелый солдат, которому до сих пор никак не осмыслить кровавых ужасов прошлого. – Ей, как два пальца, сварить драку из самой мирной крупы. Но всякое стоящее дело – нелегкое. Я люблю ее, пускай она и такая. За то, что она такая, я и люблю ее. – Лицо его вновь прорезала та беспомощная усмешка. – Ну, зато без приключений – ни дня.

Громко стукнули в дверь. Бранд встряхнулся и пошел открывать. Рин, дурачась, изобразила воздушный поцелуй. Колл изобразил, как нежно прижимает его к сердцу, а Рин изобразила, как окатывает рвотой верстак. Когда она так себя вела, он млел от любви.

– Рад тебя видеть, Бранд. – Колл вскинул голову. Неожиданно было повстречаться с наставником в кузнице Рин.

– Взаимно, отец Ярви.

Долгое совместное путешествие роднит по-особому. И хотя столь несхожих, как Ярви и Бранд, найти было трудно, мужчины обнялись, и служитель шлепнул сухой рукой по спине кузнеца, как побратима.

– Как успехи в делах клиночных? – окликнул он Рин.

– Без добрых клинков людям не обойтись никогда, – отозвалась она. – А как нынче в деле плетения слов?

– Без добрых слов людям тоже вечно невмоготу.

При взгляде на Колла служитель сменил улыбку на привычную строгость.

– Я так и чувствовал, что ты окажешься здесь. Солнце перевалило за полдень.

– Уже? – Колл кинулся стаскивать фартук и запутался в лямках. Выбравшись, швырнул рабочую одежду на пол и отряхнул руки от древесной пыли.

– Вообще-то обычно ученик приходит к наставнику. – Посох из эльфийского металла звонко застучал об пол в такт походке служителя. – Ты мой ученик или нет?

– Конечно ваш, отец Ярви, – выпалил Колл, виновато отодвигаясь подальше от Рин.

Ярви бегло сощурился – на одного, на другую. Ничего, ясно дело, не упуская. Мало кто столь же внимательно все замечал, как он.

– Скажи мне, что ты покормил голубей.

– И клетки вычистил, и новые травы рассортировал, и двадцать страниц летописи Гетланда, записанной матерью Гундринг, прочитал, и пятьдесят слов по-калейвски выучил. – Нескончаемые вопросы Колла доводили его мать до безумия, но обучение на служителя давало столько ответов, что голова грозила лопнуть.

– Невежество питает страх, Колл. Знание страх убивает. А как у тебя с движением звезд? Ты перечертил карты, что я дал?

Колл схватился за голову.

– Ей-боженьки, простите меня, отец Ярви. Попозже обязательно перечерчу.

– Не сегодня. Через час начинается большой сход, а перед этим надо разгрузить корабль.

Колл с надеждой взглянул на Бранда:

– Я не силен передвигать короба…

– Сосуды. И передвигать их надо очень осторожно. Дар Императрицы Виалины проделал весь путь по Святой и Запретной.

– Вы имеете в виду – подарок от Сумаэль? – заметил Бранд.

– Подарок от Сумаэль. – При этом имени отец Ярви мечтательно улыбнулся. – Наше оружие против Верховного короля…

Он смолк и шагнул между Коллом и Рин, придерживая посох на сгибе локтя. Здоровой рукой приподнял ножны и, чтобы рассмотреть руны, повернул изделие на свет.

– Матерь Война, – бормотнул он. – Воронья Мать. Оперенная Сталью. Сбирательница Павших. Та, Что Сжимает Твою Ладонь В Кулак. Это вырезал ты?

– А есть другой, способный так сделать? – заметила Рин. – Окантовка важна не меньше меча. Добрый клинок обнажают редко, значит, люди будут глазеть на ножны.

– Когда ты принесешь обет служителя, Колл, искусство резьбы по дереву понесет утрату. – Ярви тяжело вздохнул. – Но мир нельзя изменить долотом.

– Можно. Пусть понемногу… – Рин сложила на груди руки и вперила в служителя взгляд. – Но главное, к лучшему.

– Его мать просила меня сделать сына настоящим мужчиной.

Колл бешено замотал головой за спиною наставника, но Рин затыкаться не собиралась.

– Кое-кому дорог тот мужчина, которым он уже сделался, – твердо сказала она.

– Значит, это все, чем ты бы хотел заниматься, Колл? Вырезать фигурки и руны? – Отец Ярви со стуком бросил ножны на верстак и положил свою высохшую руку ему на плечо. – Или ты бы желал стоять у плеч королей и править курсом эпохи?

Колл хлопал ресницами – на одного, на другую. Боженьки, он не хотел огорчать их обоих, только куда деваться? Отец Ярви освободил его. А есть ли сын раба, который не желал бы встать у королевского плеча и не бояться будущего, прожить жизнь почитаемым и могущественным?

– Курсом эпохи, – виновато потупившись, пробубнил он. – Наверно…

Рэйт совсем свихнулся от скуки.

На войне, по идее, полагается драться.

А война с Верховным королем явно сулила самую крупную драку, о какой только можно мечтать. Но теперь он понял: чем крупнее война, тем большая доля в ней болтовни. Болтовни, ожидания и просиживания задницы.

Здесь благородный люд расселся по трем длинным, расставленным подковой столам. Богатство кубков возвещало о звании и знатности пьющих. С одной стороны располагались гетландцы, напротив них – ванстерцы, а посередине стояла дюжина кресел для тровенландцев. Пустых, поскольку из Тровенланда так никто и не прибыл, и Рэйт бы с удовольствием последовал их примеру.

Речь отца Ярви нагоняла зевоту:

– Семь дней назад я встречался с посланницей праматери Вексен.

– Надо было взять и меня! – сердито воскликнула мать Скейр.

– К сожалению, не вышло – не было времени. – Ярви жестом здоровой руки показал, что искреннее его не сыскать на всем свете. – Однако вы потеряли немного. Мать Адуин попыталась меня убить.

– Я ее уже люблю, – шепнул брату Рэйт, и тот захихикал.

Рэйт предпочел бы постель со скорпионом десятку слов от этого прохиндея с одним кулаком. Рэкки взял привычку звать его Пауком, и служитель, без дураков, таким и был – тощим, неприметным и ядовитым. Но, если ты не муха, паукам ты без надобности. Отец же Ярви плел тенета на людей, и нельзя было предсказать заранее, кому грозило в них угодить.

Немногим лучше и его подмастерье. Долговязый пацан – волоса как у пугала, на бороде кусками не пойми какого цвета щетина, сам суетливый, дерганый, глаза бегают. И лыбится, вечно лыбится, будто всем он друг, но так дружбу Рэйта не завоюешь. Ярость во взгляде, ненависть или боль не обманут. А под улыбкой можно спрятать что хочешь.

Отстраняясь от гомона, Рэйт запрокинул голову на необъятный купол Зала Богов. Внушительная постройка. Правда, какой прок от зданий, кроме как жечь их дотла, Рэйт не знал. Каменные Высокие боги скрестили на нем осуждающие взгляды, и Рэйт нахально скривился в ответ. Кроме редких, в полсердца, молитв Матери Войне, не ведал проку он и в богах.

– Праматерь Вексен объявила нас изменниками и колдунами. По ее указу нас надлежит стереть с лица земли. – Отец Ярви бросил на стол свиток, и Рэйт застонал. В свитках еще меньше проку, чем в зданиях и богах. – Она вознамерилась нас уничтожить.

– И никакого мирного предложения? – спросила королева Лайтлин.

Отец Ярви на миг покосился на ученика и покачал головой.

– Никакого.

Королева горестно вздохнула.

– Я надеялась хоть на малую зацепку для переговоров. Кровопролитие не сулит выгоды.

– А это смотря как и чью кровь проливать. – Горм мрачно воззрился на пустые кресла. – Когда ж король Финн пожалует к нам со своею мудростью?

– И через тысячу лет не наступит тот срок, – сказал Ярви. – Финн мертв. – Эхо его слов сгинуло в вышине Зала Богов. На потрясенное собрание опустилось безмолвие. Даже Рэйт разул уши.

– В залог мира мать Кире сдала ключ от Мыса Бейла. Праматерь Вексен нарушила обещание. По ее слову Яркий Йиллинг отплыл в Ялетофт. Он убил короля Финна и спалил город до основания.

– Выходит, подмоги из Тровенланда ждать нечего. – Сестра Ауд, пухленькая ученица матери Скейр, при этой вести едва не ударилась в слезы. Рэйт лишь усмехался. Может, они хоть сейчас зашевелятся.

– Одна из жертв осталась в живых. – Королева Лайтлин щелкнула пальцами, и, покачнувшись, двери Зала Богов распахнулись. – Дочь государя Финна, принцесса Скара.

Яркий свет дня очертил два черных силуэта в проеме. Когда они ступили внутрь, по шлифованным плитам пола протянулись длинные тени. Одним оказался Синий Дженнер, такой же потрепаный и лохматый, как тем разом на причале. Кто рядом с ним, догадаться было труднее.

Платье тончайшей зеленой ткани переливалось, искрилось на ней в мутном факельном свете. Отведены назад плечи, и тени сгущались в ямках ключиц. Самоцветы из серег текли ручьем: вниз, вдоль тонкой шеи, и вверх, по хрупкому плечу. Багрянцем горел кровавый камень на золотом обручье. Темные волосы, что прежде клубились призрачным роем, нынче умащены, заплетены и заколоты в сверкающие завитки.

Боги, как она переменилась! Но Рэйт ее тут же узнал.

– Это она, – выдохнул он. – Та дева, в порту!

Рэкки придвинулся и прошептал:

– Я в тебе, братик, души не чаю, но ты замахнулся чутка высоковато.

– Я обязана воздать благодарность. – Бледной смотрелась она и хрупкой, как яичная скорлупа. Однако голос прозвенел чисто и громко в тот миг, когда огромные зеленые глаза Скары обратились к нависавшим над ней Высоким богам. – Хвала богам, что унесли меня из лап Яркого Йиллинга. Спасибо добрым хозяевам, что приютили меня в годину одиночества. Моей тетушке, королеве Лайтлин, чьи проницательность и хитроумие известны всем, но чья глубина сострадания открылась мне лишь недавно! И Атилю, Железному королю, чьи железная воля и железный закон на слуху по всему морю Осколков.

Король Атиль слегка шевельнул бровью. Так и должно выражать восторг при этом старом медвежьем капкане вместо лица.

– Добро пожаловать в семью, принцесса.

С низким, изящным поклоном Скара обратилась к ванстерцам:

– Гром-гиль-Горм, король Ванстерланда, Крушитель Мечей – для меня честь ступить под вашу необъятную тень. Я б до ночи пересказывала легенды, что ходили в Ялетофте о вашей силе и знаменитой удаче в бою. Но, как ни старайся я, ваша цепь все равно куда более красноречивый сказитель.

– Прежде я считал, что ей не занимать красноречия. – Горм оттянул пальцем цепь из наверший, срубленных с клинков убитых им противников. Четырежды обернулась она вокруг могучего древа его шеи. – Пока не услыхал ваши речи, принцесса. Теперь же не знаю и сам.

Слова, и ничего более. Но даже Рэйт, умеющий льстить не лучше собаки, разглядел, насколько выверенно отмыкала гордость властителей каждая похвала – так ключ входит в замочную скважину. Погода в Зале Богов уже прояснилась. Союз держав и так обильно полили уксусом. Скара предложила медку, и все на него набросились с удовольствием.

– Великие государи, – обратилась она, – мудрые государыни, достославные воины и искусные служители, собравшиеся здесь. – Она прижала к животу узенькую ладонь, и Рэйту показалось, что он заметил, как та дрожит. Однако девушка сцепила руки и продолжала: – Я молода и не имею права заседать среди вас, но никого другого выступить от имени Тровенланда нет. Не ради самой себя, но во благо моего бедного народа, беззащитного перед полчищами Верховного короля, я молю вас: позвольте мне занять дедушкино кресло.

Может, дело было в том, что она не примкнула ни к одной стороне. Может, в том, что была юна, скромна и не имела друзей. Или в музыке ее голоса – но, как бы то ни было, когда он звучал, в зале творилось настоящее волшебство. Только что в общий гвалт нельзя было вставить и слова, даже протолкнуть на острие копья, а теперь собрание гордецов и героев окутало задумчивое молчание.

Заговорил король Атиль, будто ворона закаркала после соловьиной трели:

– Неучтиво отказывать в столь изысканно поданной просьбе.

Наконец-то два короля нашли, на чем им сойтись.

– Это нам пристало молить вас присесть, принцесса Скара, – молвил Горм.

Рэйт смотрел, как легко принцесса ступает к креслу, предназначавшемуся для короля Финна. Походкой столь плавной, что кувшин эля не упал бы с ее головы. Утонченность момента подпортил только Синий Дженнер. Моряк плюхнулся рядом, как гребец на рундук у весла.

Горм насупился на старого торговца.

– Принцессе не к лицу столь жалкая свита.

– Не стану спорить, – сверкнул Синий Дженнер дырявой ухмылкой. – Поверьте, я не вызывался на это место.

– Правителю потребуется служитель, – заметила мать Скейр. – Для помощи в выборе наименьшего зла.

Ярви настороженно нахмурился со своей половины зала.

– А также большего блага.

– Совершенно верно. Моя ученица, сестра Ауд сведуща в языках и обычаях моря Осколков. Вдобавок она – искусный и сообразительный лекарь.

Рэйт едва не расхохотался. Сестра Ауд остолбенело вылупила глаза на наставницу и казалась столь же сообразительной, как вареная репа.

– Замечательно, – произнес Горм, – однако, помимо верных советов принцессе необходима и верная стража.

Льдом покрылся голос Лайтлин:

– Мою племянницу защищают мои воины.

– А от них-то кто ее защитит? Я выделю своего личного меченосца. – Увесистая Гормова длань шлепнула Рэйта по плечу, как удар молнии, и пришибла его веселье насмерть. – Моего чашника. Я вручаю ему свою жизнь всякий раз, когда пью, а я выпиваю частенько. Рэйт будет спать за вашей дверью, принцесса, и стеречь надежнее любого пса.

– Надежней бы развести за ее дверью гадючий выводок, – буркнула Колючка Бату, и Рэйт не более нее светился от счастья. Он бы глазел на Скару весь день напролет, но быть сорванным с места, за которое бился всю жизнь, и отданным ей в рабы – участь не из приятных.

– Государь мой… – зашептал он под сердитый ропот со всех углов. Годами Рэйт с братом вместе прислуживали королю. И то, что его можно взять и выбросить, не моргнув глазом, поразило, как нож под ребра. К тому же кто тогда позаботится о Рэкки? Давно ясно, что сильный-то из них – Рэйт.

Горм надавил жестче.

– Она – племянница Лайтлин, – проурчал он. – Почитай гетландка. Не спускай с нее глаз.

– Но моя обязанность – сражаться за вас, а не играться в няньку при…

Огромные пальцы сжались с сокрушительной силой, и Рэйт невольно охнул.

– Никогда не заставляй меня просить дважды.

– Друзья! Прошу вас! – воскликнула Скара. – У нас слишком много врагов, чтобы спорить друг с другом! С благодарностью принимаю ваши советы, сестра Ауд. И вашу защиту, Рэйт.

Рэйт окинул глазами собрание. Все эти холодные взгляды сейчас скрестились на нем. Королевское слово сказано. Оруженосцу добавить нечего – как гончему псу на хозяйской охоте.

Взвизгнули ножки кресла: он встал и деревянными пальцами стянул с плеча перевязь великого меча Горма. Этот меч он точил, чистил, всюду таскал, спал с ним в обнимку целых три года. И настолько привык к его тяжести, что сейчас почувствовал себя кривобоким. Стоило бы швырнуть его на пол, но как себя перебороть? Он безропотно прислонил оружие владыки к креслу, на прощанье потрепал по плечу остолбеневшего брата и в один миг из королевского меченосца перешел в ручные собачки принцессы.

Тишина осерчала, когда шарканье его шагов вторглось в ее владения, и Рэйт бревном упал на сиденье подле новой хозяйки. Наголову разбитый безо всякого боя.

– Не пора ли вернуться к вопросам войны? – проскрежетал король Атиль, и сход по новой пошел рядиться, кто в этих вопросах главнее.

Скара не удостоила новую зверушку и взглядом. С чего бы? С тем же успехом они могли родиться в разных мирах. Она казалась Рэйту хрустальной: строгой и совершенной, как древняя работа эльфийских рук. Спокойна, уверена и безмятежна на совете великих, словно горное озеро под звездным небом.

Девушка – женщина, – которая не ведает страха.

Даже перед самим Ярким Йиллингом Скара не была так напугана.

Ночью она не спала и секунды – без передышки перелопачивала в уме, что ей надо сказать и как ей это сказать, перетряхивала уроки матери Кире, вспоминала дедушкины речи, шептала во тьме молитвы Той, Что Прорекла Первое Слово.

На завтрак она не съела и крошки – без передышки крутило живот от волнения. Ощущение такое, будто задница вот-вот в самом деле отвалится. И неотвязная мысль: что будет, если посреди сего благородного общества принцесса не выдержит и как следует перднет?

Сжав пальцы добела, она цеплялась за подлокотники, словно ее швыряло бурное море. Из мглы Зала Богов выплывали сердитые лица. Надо, невзирая на труд, в них вчитаться, как учила мать Кире. Разгадать их, раскрыть скрывающиеся за ними надежды, тревоги, тайны – и обратить своему делу на пользу. Она прикрыла глаза, вновь и вновь повторяя про себя дедушкины слова. Ты всегда была храброй, Скара. Храброй. Всегда храброй.

Едва ль навевал ей спокойствие и этот Рэйт, молодой ванстерландец. Чего уж там – он поражал своим видом. Поражал – как секирой в кадык. Суровый, бледный, твердый, как чеканное серебро; под порванным ухом глубокий порез и гневливо наморщился лоб; короткие волосы, рассеченные брови и даже ресницы – белесые, словно из него выжали, выдавили всю теплоту, и осталась одна ледяная надменность.

С тем же успехом они могли родиться в разных мирах. С виду суров и задирист, как бойцовый пес, а среди этих смертельно опасных людей спокоен и невозмутим, как волк во главе собственной стаи. Ему бы впору скалить зубы в ряду Сподвижников Йиллинга Яркого – и Скара сглотнула отрыжку и попыталась представить, будто его тут нет.

– Всех нас ждет Смерть. – Скрежет короля Атиля эхом звенел в ушах. Властитель, верно, стоял у края каменного колодца, где она тонула на дне. – Мудрый воин выберет меч. Собьет врага с толку, застигнет врасплох и ударит в самое сердце. Последнее слово всегда остается за сталью. Мы должны напасть первыми.

На Атилевой половине зала предсказуемо поднялся одобрительный шум. На Гормовой – предсказуемое ворчание.

– Мудрый воин не летит сломя голову в руки Смерти. Он выберет щит. – Горм ласково погладил громадный черный щит, который носил Рэйтов близнец. – И выманит врага на свою, удобную местность, и сокрушит, сам диктуя условия схватки.

Король Атиль хмыкнул:

– И чего ты завоевал, выбрав щит? В этом самом зале я вызвал тебя на бой; из этого зала ты слинял, как побитая шавка.

Сестра Ауд пробралась вперед. Ее лицо напомнило Скаре о персиках, поспевавших у стен Мыса Бейла: пухлое, круглое, в розоватых крапинках и пушистых тонюсеньких волосках.

– Государи, делу не поможет…

Но Гром-гиль-Горм прогрохотал поверх ее слов, точно грозовой раскат над птичьим щебетом:

– Крайний раз, когда гетландец выходил против ванстерца, твой славный меч куда-то запропастился, о Железный король. Взамен себя ты послал драться бабу, и я побил ее, но решил сохранить ей жизнь…

– Можем повторить, когда вам будет угодно, о здоровенный кусок говна, – рявкнула Колючка Бату.

Скара заметила, как Рэйт стиснул подлокотник кресла. Шрамы исчеркали толстые костяшки на большой, бледной руке. На руке, чья естественная форма – сжатый кулак. Скара придержала его запястье и встала на ноги первой.

– Мы должны отыскать середину! – в голос воззвала она к сходу. По правде говоря, истошно взвизгнула. И поперхнулась, когда все глаза уставились на нее, приветливо, как строй нацеленных глевий. – Мудрый воин наверняка возьмет и щит, и меч, чтобы в нужный момент использовать и то и другое.

Казалось, с этим ну никак не поспоришь, однако совет преодолел эту трудность.

– Обсуждать стратегию положено тем, кто поведет корабли, – высказал упертый, как дуб, король Атиль.

– От вас нашему союзу прибыток – лишь одна судовая команда, – высказал, оглаживая цепь, Гром-гиль-Горм.

– Неплохая команда, – заметил Дженнер. – Но что одна – то одна, спору нет.

Сестра Ауд предприняла новую попытку:

– Надлежащие правила сходов, изложенные Ашенлир в стародавние времена, наделяют равными голосами всех участников союза, независимо от… вне зависимости… – Сестра перехватила взгляд своей бывшей наставницы, матери Скейр, полный лютой северной вьюги, и голосок ее сгинул под необъятными сводами Зала Богов.

Спокойствие в голосе далось Скаре не без труда.

– Я привела бы и другие суда, будь жив мой дед.

– Вот только он умер, – отрезал Атиль, не утруждаясь учтивостью.

Горм косо посмотрел на соперника.

– А перед этим предал нас праматери Вексен.

– А вы что, оставили ему выбор?! – гаркнула Скара. Волна вскипевшей в ней ярости застала всех врасплох, в первую очередь ее саму. – Надо думать, его союзники наперебой спешили с подмогой, а не препирались, кому где усесться, пока он погибал в одиночку!

Если слова и впрямь были оружием, то эти вонзились в цель. Не тратя даром минуту предоставленной ей тишины, она придвинулась и – крохотные, да – уперла в стол кулачки, как прежде делал дед.

– Яркий Йиллинг гонит пламя пожаров в глубь тровенских земель! Выкашивает любые остатки сопротивления. Мостит дорогу для огромной армии Верховного короля. Он мнит себя неуязвимым! – После того как высокомерие Йиллинга наждаком прошлось по гордыне собравшихся, она мягко добавила: – Но свои корабли он позабросил.

Серые глаза Атиля сощурились.

– Корабль – самое верное оружие воина. Его источник припасов, его путь отступления.

– Его кров и очаг. – Горм, тщательно приглаживая, пропустил бороду сквозь пальцы. – Где же стоят ладьи Яркого Йиллинга?

Скара облизнула губы.

– В гавани Мыса Бейла.

– Ха-ха! – На татуированном предплечье матери Скейр загремели эльфийские талисманы, служительница единым жестом отмела весь замысел. – Под надежной защитой непроходимых цепей!

– Возведенная эльфами крепость, – проговорил отец Ярви, – неприступна.

– Нет! – возглас Скары, как хлопок, отразился от купола. – Там я родилась и знаю слабые места.

Атиль раздраженно скривился, однако Лайтлин легонечко опустила невесомую ладонь на его сжатый кулак.

– Позвольте ей высказаться, – прильнув, промурлыкала королева. От взгляда на жену грозное и суровое лицо короля на миг смягчилось, и Скара призадумалась: взаправду ли этот человек из железа иль все же из плоти, как прочие, вот только заперт в железной клетке собственной славы.

– Говорите, принцесса, – молвил он и, откидываясь в кресле, перевернул ладонь, чтобы взять Лайтлин за руку.

Скара вытянула шею, чеканно вбивая слова во все концы зала, стараясь всеми силами наполнить чертог своим устремлением и надеждой и заставить каждого слушателя принять ее точно собственные. Так, как учила мать Кире.

– Эльфийские стены непробиваемы, но часть их была разрушена при Сокрушении Божием, а бреши заделаны уже людьми. И Матерь Море неустанно подтачивает их основание.

Чтобы их укрепить, дедушка возвел два огромных устоя у скал в юго-западном углу. Эти подпоры так велики, что стоят почти вплотную. Проворный парень мог бы вскарабкаться между ними и помочь взобраться другим.

– Проворный дурень, – буркнул Горм.

– Ну пускай пара-тройка проберется внутрь, – произнес Атиль. – Яркий Йиллинг – испытанный вождь. Он не сглупит и не бросит главные врата без охраны…

– Есть еще один путь – калитка, потайная. Такой ширины, чтоб пройти по одному. Но она позволит проникнуть в крепость остальным вашим воинам. – У Скары перехватило голос от неистовой жажды убедить сход, однако под рукой оказался Синий Дженнер, куда лучший дипломат, чем казалось с первого взгляда.

– Мои познания невелики, – сказал он, – но я знаю море Осколков, и Мыс Бейла есть замок к нему и ключ. Крепость властвует над проливами Скегенхауса. Вот почему праматерь Вексен так рвалась ее заполучить. Пока крепость в руках Яркого Йиллинга, он способен нанести удар куда угодно, но если мы ее у него отберем… – С этими словами он обернуся и подмигнул Скаре.

– …то одержим достойную песен победу, – отозвалась она, – и уже сами подставим под удар трон Верховного короля.

Загудели бормотки. Знатные мужи взвешивали вероятность успеха. Скара привлекла их интерес, однако оба короля – быки строптивые, им нелегко впрячься в одно на двоих ярмо.

– Что, если корабли увели из бухты? – выскрежетал из себя Атиль. – Что, если вас подвела память о слабых местах Мыса Бейла? Что, если Йиллинг прознал про них и уже выставил стражу?

– В таком случае всех нас ждет Смерть, государь Атиль.

– У этих противников кротостью бой не выиграть.

– Вы говорили, что надо бить в сердце. Сердце Йиллинга – его спесивая гордость. Его корабли.

– Игра на удачу, – заурчал Горм. – Слишком много может пойти не так…

– Чтоб одолеть того, кто сильнее, необходимо рисковать. – Скара бухнула по столу кулачком. – Вы говорили, что недруга надо встречать на своей, знакомой земле? Какую же землю вы предпочтете сильнейшей крепости на море Осколков?

– Эта земля – не моя, – грумкнул Горм.

– Зато – моя! – У Скары снова надломился голос, но она вынудила себя не умолкнуть. – Забыли?! Кровь самого Бейла течет в моих жилах!

Скара почувствовала их колебания. Ненависть их друг к другу и жажда славы, их страх перед Верховным королем и подневольная обязанность казаться бесстрашными – все закачалось на лезвии меча. Вот ей почти удалось их поймать, но вдруг пройдет миг – и они откинутся в креслах и, точно голуби в привычные клетки, опять нырнут за обильно вскиданные валы своей распри?

Там, где подводит разум, – сказала однажды мать Кире, – может сгодиться безумие.

– Наверно, вам стоит узреть эту кровь! – Скара протянула руку и сдернула с пояса Рэйта кинжал.

Он порывисто попытался перехватить ее, но было поздно. Яркий кончик кинжала она приставила под большой палец и рассекла свою ладонь до самого корня мизинца.

Она собиралась пролить лишь пару изящных алых капель, но Рэйт взаправду точил ножи на совесть. Кровь рассеялась по столу, брызнула поперек груди Синего Дженнера и заодно на пухлое лицо сестры Ауд. Все дружно ахнули. Наиболее потрясенно – сама Скара, но отступать некуда – лишь сломя голову в атаку.

– Ну? – Она вознесла кулак под взоры Высоких богов, кровь полосами ползла по предплечью и беззвучно капала с локтя. – Вы, горделивые воины, обнажите ль мечи и прольете свою кровь вместе с моей? Предадитесь ли Матери Войне, положась на удачу и добрую сталь? Или забьетесь в уголок и будете дальше жалить друг друга словами?

У Гром-гиль-Горма перевернулось кресло, когда он встал во весь свой огромный рост. Он скривился, и желваки его вздулись, и Скара отпрянула – сейчас неудержимая ярость великана сомнет ее. А потом поняла, что он прикусил язык. И выплюнул на стол алый сгусток.

– Войско Ванстерланда отплывет через пять дней, – рыкнул Крушитель Мечей, на его бороду сбегала кровь.

Поднялся король Атиль. Его вечно обнаженный меч заскользил по изгибу локтя, пока не уперся острием в стол. Гетландец взялся за клинок под крестовиной и сжал так, что побелели костяшки. Кровавая струйка наполнила желобок и потекла дальше, вниз, и расплылась темной слизью вокруг стального острия.

– Ратники Гетланда отбудут через четыре.

С обеих сторон помещения воины заколотили по столам, забряцали оружием и вознесли ликованье при виде крови, которая наконец пролилась, несмотря на то что ее явно было недостаточно для победы и основная часть принадлежала семнадцатилетней девчонке.

Скара отодвинулась назад – внезапно голова закружилась. Кинжал подхватили с ладони. Сестра Ауд вспорола рукав и оторвала кусок ткани, а потом взяла Скару за запястье и принялась умело перебинтовывать кисть.

– Сгодится, пока не зашью. – Служительница глянула исподлобья. – Пожалуйста, больше так не делайте, принцесса.

– Не беспокойтесь… ай! – Боги, становится больно. – Думаю, урок мной усвоен.

– Пока победу праздновать рановато! – объявил отец Ярви, успокаивая шум. – Первым делом надо решить, кто будет взбираться.

– Никто не сравнится в силе и умениях с моим знаменосцем, Сориорном. – Горм оттянул усыпанный блескучими гранатами ошейник высокого невольника-шенда, стоявшего рядом. – Он трижды пробегал по веслам туда и обратно на нашем пути из Ванстерланда – в бурное море.

– Вы не найдете другого столь ловкого и расторопного, как мой ученик, Колл, – сказал отец Ярви. – Что засвидетельствует любой, кто видел, как он карабкается по утесам за яйцами. – Гетланцы кивнули, все как один. Все, кроме самого ученика. Казалось, от такого предложения его затошнило – так же, как сейчас Скару.

– Устроим дружеское состязание? – предложила королева Лайтлин. – Выясним, кто лучше?

Умно, отметила Скара. Прекрасный повод этим задиристым баранам отвлечься от боданий друг с другом, пока не повстречают врага.

Сестра Ауд осторожно положила забинтованную кисть Скары на стол.

– Как равноправный участник союза, – возвестила она, – по древнему закону и давнему обычаю, Тровенланд также должен быть представлен на подобных состязаниях.

На этот раз она не стала пересекаться с морозным взглядом матери Скейр и, довольная своим вкладом, откинулась в кресле.

У Скары восторг был потише. Нет у нее ни сильных, ни расторопных. Один Синий Дженнер.

В ответ на ее короткий взгляд он раздвинул кустистые брови и буркнул:

– Для меня и ступеньки – соревнование.

– Я взберусь за вас, – сказал Рэйт. До этого она не видала его улыбки. Казалось, на холодном лице полыхнуло пламя. Глаза сверкали смело и бесшабашно. И, да – сейчас он поражал сильнее всего. – Все лучше, чем болтать, правда?

– Нам с тобой поболтать покамест не выпадала возможность, – молвил Синий Дженнер.

– Я не привык молоть языком, – буркнул Рэйт.

– Привык молотить кулаками?

Рэйт не откликнулся. Надо – кулаками и подтвердит.

– Я слежу, чтобы принцессу никто не тронул. – Рэйт кивнул на дверь. – Поэтому стерегу здесь, снаружи.

– Айе, – Дженнер прищурился. – А сам-то не тронешь?

– А если трону – то что? – Рэйт шагнул к старому разбойнику, выпятил зубы прямо в лицо, будто вот-вот укусит. Здесь надо показать себя первым головорезом, падким до крови. Дашь слабину – конец. – Как бы ты мне, старичок, помешал?

Синий Дженнер не отступил, только поднял морщинистые ладони.

– Я сказал бы: «Эй, парнище, хорош. Старые хрычи вроде меня не дерутся с такими, как ты, удальцами», – а потом бы тут же свалил, тихо и молча, чтобы тебя не тревожить.

– Точняк, – прорычал Рэйт.

– А потом навестил бы свою команду и выбрал шестерых ребят покрупнее. Со средних скамей: привычных тянуть весла и на ногу легких. И когда стемнеет, двое из них заботливо укрыли бы тебя этим тепленьким одеялком. – Разбойник обратной стороной ладони пригладил одеяло за Рэйтовым плечом. – А потом оказалось бы, что остальные четверо захватили с собой по крепкой деревяхе, и колошматили бы они этот сверточек, покуда внутри все твердое не станет мягким. После эту кашу-малашу мы бы отволокли назад к Горм-гиль-Горму – прямо так, в одеяле, поскольку негоже пачкать у принцессы Скары полы. И я разъяснил бы Крушителю Мечей, что, увы паренек, которого он отрядил, оказался трохи вспыльчив и толку из него не вышло. – Тут Дженнер улыбнулся. Обветренное лицо сморщилось складками, как старый башмак. – Однако не надобно мне новых горьких утрат. Ведают боги, их у меня и без того наплодилось немало. Я бы лучше дал тебе возможность самому показать, что на тебя стоит полагаться.

Надо признать, ответ хороший. От ума, но и с железом внутри. Выставил Рэйта недотепистым душегубом – и ему это совсем не понравилось. Куда лучше быть душегубом умелым. Он отодвинулся, признавая за Дженнером право на чуть большее личное пространство и много большее уважение.

– А вдруг на меня полагаться не стоит?

– Дай человеку возможность исправиться. Знаешь, большинство людей в моей жизни были б не против ее принять.

В жизни Рэйта попадались совсем другие люди.

– Считаешь, старик, твой опыт не подведет?

– Что ж, малыш, вместе и выясним. Хочешь еще одеяло? Тут, снаружи, и простудиться недолго.

– Студило меня и покруче. – Рэйт предпочел бы второе, но пришлось показать, что ему все нипочем. Поэтому он поплотнее закутался в то одеяло, что было, и сел, прислушиваясь, как стихает шорох шагов старика. Не по себе без Гормова меча. Не по себе без брата. Но стылый сквозняк, стылые камни, а с ними и стылая тишина сейчас, в общем-то, были такими, как прежде.

Как знать, будут ли прежними сны?

– Начинаете взбираться, когда я ударю в колокол.

– Слушаюсь, о королева, – каркнул Колл. Немногие люди на свете повергали его в такой трепет, как королева Лайтлин, – и почти все они сейчас здесь, наблюдают. Такое чувство, будто здесь половина обитателей всех земель моря Осколков: жмутся во дворике цитадели под сенью могучего кедра, теснятся в проемах окон или жадно глазеют с крыш и бойниц.

Король Атиль стоял на ступенях Зала Богов, отец Ярви опирался на посох по его правую руку, рядом Ральф почесывал седину за ушами и угощал Колла ухмылкой, наверняка предназначенной его подбодрить. Напротив них, на тщательно отмеренном, той же высоты помосте стоял Гром-гиль-Горм, и золотой зигзаг вкованных в кольчугу нитей сверкал под рассветным солнцем. После него склонил колено беловолосый щитоносец, и мать Скейр метала пламя из сощуренных голубых глаз.

Рин, как всегда, нашла себе место – на высокой крыше, сразу слева от Колла. И как только он голову поднял, замахала как припадочная, со всех сил тряся пятерней на удачу. Боженьки, вот бы и Коллу сейчас оказаться с ней, наверху. А еще лучше – в кузнице. А в постели и совсем здорово. Он прогнал эту мысль. В конце концов, с нею стоит Бранд – и не вечно же ему быть невнимательным.

Королева Лайтлин подняла длинную белую руку и указала на макушку кедра. Там, на самой высокой ветви, искрилось золото.

– Победит тот, кто принесет принцессе Скаре ее обручье.

Колл встряхнулся – с пяток до макушки, пытаясь стряхнуть с себя зуд туго натянутых нервов. Затем вскинул глаза на мачту, врытую посередине двора, ту, что покрывал резьбой от основания до шпиля, – рядом стояла Колючка.

Боженьки, как он этой мачтой гордился! Своим трудом, искусными изображениями, но и своим вкладом в легендарные события, о которых повествовала резьба. В том путешествии свершилось немало отважных деяний, и сейчас ему необходимо набраться отваги. Победа ему по плечу, в этом сомнений нет. В чем он сомневался – а по сердцу ли? Всем известный умник, он то и дело загонял себя в глупейшие из углов.

Он выдавил один из тех своих вздохов, от которых шлепал губами.

– У богов дурацкое чувство юмора.

– Само собой. – Бывший Гормов чашник Рэйт невесело оглядел толпу. – Когда в Вульсгарде я садился на шнек, ни за что б не подумал, что приеду сюда лазить по деревьям.

Он наклонился, словно хотел поделиться секретом, и Колл не удержался и тоже придвинулся.

– А тем более, что стану нянькой при тощаге девчонке.

Принцесса Скара стояла между пялившей глаза сестрой Ауд и взъерошенным Синим Дженнером и казалась совершенной и хрупкой, как глиняные статуэтки, которые Колл в давнюю пору рассматривал в Первом Граде, пытаясь догадаться, как же их изготавливали.

– У красивых людей слишком легкая жизнь, – заметил он. – Им везде все достается в первую очередь.

– Уверяю тебя, у нас, красавцев, жизнь так же трудна, как у прочих, – сказал Рэйт.

Колл смерил его взглядом.

– А ты не такая уж сволочь, как показалось мне поначалу.

– О, ты меня еще толком не знаешь. Смотри-ка, кое-кто подходит к делу чертовски серьезно.

Гром-гиль-Гормов шенд-знаменосец оголился по пояс. На широкой спине горела сетка шрамов, напоминая раскидистый вяз. Есть на что засмотреться: поджарые мускулы играли и перекатывались, когда он потягивался, крутил торсом, делал наклоны.

Рэйт же просто стоял и чесал царапину под ухом.

– Мне-то казалось, мы собрались лезть на дерево, а не танцевать напоказ.

– И мне. – Колл ухмыльнулся. – Должно быть, нам забыли сказать.

– Меня зовут Рэйт. – И Рэйт по-дружески протянул ладонь.

Подмастерье служителя улыбнулся в ответ.

– Колл. – И пожал руку. Рэйт так и знал, что пожмет – слабые люди всегда готовы принять дружбу сильных. Улыбка парня быстро увяла, когда оказалось, что у него не получается вырвать руку обратно.

– Ты чего де…

Королева Лайтлин ударила в колокол.

Рэйт дернул пацана на себя и боднул его головой в лицо. Рэйт умел лазить, но не сомневался, что в лазании двое других его превосходят. Если он хотел победить – а побеждать ему хотелось всегда, – лучше всего устроить состязания по какому-нибудь иному виду. Например, по боданию людей в лицо он настоящий мастер – как только что убедился Колл.

Рэйт саданул его три раза по ребрам, сложил пополам булькающего кровью с разбитого рта, потом схватил за рубаху и швырнул вниз головой на столы, где сидели какие-то гетландцы.

Он услышал, как позади разразился хаос, толпа взревела проклятия, но кровь уже загремела в ушах, и в уме осталось одно лишь дерево. Сориорн уже подтягивал на ветви свое длинное и мощное тело, и если он возьмет хороший старт, Рэйту ни за что за ним не угнаться.

Он грузно разбежался, вскочил на одну из нижних ветвей, раскачался и перемахнул на ту, что повыше. Ветки тряслись от его веса. Новый прыжок, вытянулся на всю – и поймал Сориорна за лодыжку, и потащил его вниз. Сломанный сучок снизу вверх процарапал сопернику помеченную шрамами спину.

Сориорн лягался и угодил по губам, но Рэйта вкус собственной крови не останавливал никогда. Он зарычал и подналег, волоком подтягиваясь выше, без внимания к скребущим веткам, без внимания к прострельной боли в левой руке, снова ухватил Сориорна за лодыжку, потом за пояс и, наконец, за гранатовый невольничий ошейник.

– Ты что творишь? – рассвирепел знаменосец, стараясь сбить противника локтем.

– Побеждаю, – прошипел Рэйт, протаскивая свое тело на следующий круг ветвей.

– Горму нужна моя победа!

– Я служу Скаре, забыл?

Рэйт кулаком заехал Сориорну четко промеж ног, и тот выпучил очи. Рэйт врезал ему по губам и тот запрокинул голову. Рэйт укусил его за руку, сжимавшую сук, и с сиплым вскриком Сориорн разжал хватку и провалился вниз, сквозь ветки. Об одну он спружинил темечком, другая свернула его пополам, а после третьей перекрутился в воздухе – и снова, и снова, пока не врезался в землю.

Жаль, жаль, но кому-то надо выиграть, а значит, кому-то надо упасть.

Рэйт не мешкая понесся выше, туда, где редела крона. Отсюда видно за стены цитадели: cеребрится Матерь Море, лес мачт – дюжины кораблей теснятся в гавани Торлбю. Здесь потные виски лобзает просоленный ветер.

Он скрутил обручье с побега у самой макушки. Стоило надеть его себе на запястье, но как ты его натянешь, его ведь подгоняли по руке-веточке Скары. Поэтому он сунул браслет в зепь за поясом и начал спуск.

Ветер окреп, и заходило ходуном все древо. Скрипели сучья, иголки терлись об Рэйта сверху донизу, пока он перехватывал руки. Краем глаза он засек какой-то белесый промельк, однако, когда посмотрел вниз, увидел лишь, как Сориорн тщетно пытается взгромоздиться на нижние ветви. Мелкого служки и духу нет. Небось, уполз в слезах по разбитой роже. Пусть он верхолаз и отменный, но никакого стержня внутри. А тому, кто в одиночку полезет в крепость Мыс Бейла, без стержня нельзя.

Рэйт оттолкнулся и спрыгнул на землю.

– Сученок! – взвыл Сориорн, не выпуская ветку. Должно быть, он повредил ногу, когда упал, и сейчас осторожно держал ее на весу, не шевеля пальцами.

Рэйт расхохотался и двинулся мимо. А потом подскочил вплотную и плечом под ребра приложил Сориорна к стволу, да так крепко, что дыхание вылетело у того со сдавленным полусвистом.

– А ты – сука, – бросил победитель над стенавшим в пыли Сориорном. Досель знаменосец всегда был Рэйту добрым другом.

Поэтому уж он-то должен был знать, как опасно оставлять свой бок настолько открытым.

– Принцесса Скара.

Она окинула Рэйта рассерженным, как она надеялась, взглядом.

– Это состязание я не назвала бы честным.

Он пожал плечами, глядя ей прямо в глаза.

– Хотите сказать, что Яркий Йиллинг рыдает ночами, если кого обманет?

Скара зарделась. Его дубовое обхождение с людьми не менялось ни чуточки, когда он обращался к ней. Мать Кире пришла бы в ярость. Может, поэтому Скара и не разозлилась сама. К такой неотесанной прямоте она не привыкла, было в ней нечто живое, естественное. И даже нечто притягательное.

– Так я должна отправить пса поймать пса? – спросила она.

Рэйт грубо хихикнул:

– Вы отправите убийцу убить убийцу. – Он потянулся к мошне, и тут ухмылка его пошла на убыль.

Вот тогда-то из-за ствола кедра и вышел Колл, задержавшись на миг, чтобы помочь Сориорну подняться. Рассечена губа, нос распух и в крови, зато улыбка до ушей.

– Чего потерял, дружок? – поинтересовался он, глядя, как Рэйт перетряхивает одежду. Бравым жестом он извлек, несомненно из ниоткуда, обручье, что в старину Бейл Строитель надевал перед битвой. И по всем правилам отвесил поклон. – Полагаю, это ваше, принцесса.

Рэйт только рот раскрыл.

– Ворюга…

Улыбнувшись шире, Колл обнажил кровавые зубы.

– Хочешь сказать, Яркий Йиллинг рыдает ночами, если кого-то ограбит?

Рэйт дернулся за обручьем, но Колл был слишком быстр и тут же подкинул блистающее золото в воздух.

– Ты продул игру. – Он выхватил обручье прямо из сжимавшихся пальцев ванстерца, шустро перебросил из левой руки в правую, и ладонь Рэйта сомкнулась на пустоте. – Не продуй заодно и чувство юмора!

На глазах Скары Колл еще раз подкинул обручье – и Рэйт стиснул кулаки.

– Довольно! – Пока не приключилось новых бед, Скара шагнула меж ними и поймала украшение в воздухе.

– Победил Гетланд! – возвестила она, протягивая надетый браслет к плечу.

Гетландцы разразились ликованием. Ванстерцы вели себя куда тише при виде того, как Сориорн повис у матери Скейр на плече и мелко подпрыгивает, ковыляя прочь. Что касается скромной свиты самой Скары, то Рэйт смотрелся проглотившим топор, а Синий Дженнер стоял в слезах, но лишь от того, что без удержу хохотал.

Колючка Бату сложила ладони чашей и крикнула, перебивая шум:

– Кажись, ты не зря тратил время верхом на этой мачте!

– Верхом на мачте научишься большему, чем в покоях служителя! – откликнулся Колл. Сейчас он наслаждался рукоплесканьем и раздавал друзьям воздушные поцелуи.

Скара тихонько произнесла:

– Ты хоть сам понял, что выиграл? Право в одиночку забраться в полную врагов неприступную крепость.

Его улыбка поблекла, когда она взяла за запястье и подняла над головой в знак победы его обмякшую руку.

Новая вспышка молнии очертила отвесные стены Мыса Бейла – черные зубцы на фоне алмазного неба. Боженьки, дорога вверх такая длинная…

– А уже поздно говорить, что я не согласен с планом? – проверещал Колл сквозь завывание ветра, гул дождя и рокот ударов Матери Моря об их суденышко.

– Да нет – говори, что вздумается, – в ответ проревел Ральф, по лысине тек ручеек. – Лишь бы наверх залез!

Ветер подсекал и метал в лица изможденных гребцов соленые брызги. Гром трещал так, что дрожь пронзала весь мир, но Колл и так уже дрожал сильней некуда, пока их лодчонка рыскала и качалась – все ближе и ближе к скалам.

– По-моему, здешние небеса не предвещают добра нам! – воскликнул он.

– Как и здешние воды! – крикнул Доздувой, борясь с веслом, как с необъезженной кобылицей.

– Дурная судьбина повсюду!

– От судьбы не уйти – дурной или доброй! – Колючка взвесила в руке абордажную кошку. – Важно одно – как ты ее примешь.

– И то правда, – сказал Фрор, кривой глаз белел на обмазанном смолой лице. – Тот, Кто Разговаривает Громом сегодня за нас. Его дождь загонит их головы под крышу. Его рык заглушит наше прибытие.

– Упасет – и не развеешься золой от его молнии. – Колючка хлопнула Колла по спине и едва не вышибла с лодки.

Толща стен в основании состояла из эльфийского камня – ныне треснутого и покореженного. Ржавые прутья торчали в прорехах – опутанных водорослями, усиженных раковинами морских блюдечек. Ральф гнул спину и скрипел зубами над кормилом, помаленьку разворачивая лодку боком.

– Полегче! Полегче! – Новая волна подхватила их, закинув желудок Колла прямо в рот, а потом понесла бортом на камни. Заскрежетала, завизжала древесина. Он уцепился за планширь, уверенный, что остов лодки вот-вот переломится и Матерь Море, вечно голодная до теплых человечьих тел, грядет за ними, чтобы уволочь в свои хладные объятия. Однако потертая обшивка держала, и он шепотом благодарил то дерево, которое им ее даровало.

Колючка забросила кошку, и крюк с первого раза застрял между древних металлических стержней. Девушка уперлась ногами в обшивку и, не разжимая зубов, стала подтягивать лодку.

Перед Коллом открылись два контрфорса – два могучих устоя, о которых рассказывала принцесса Скара. Уже люди возвели их из грубо тесанных блоков, и Матерь Море на протяжении многих лет обгладывала глыбы, выедая раствор. Промеж устоев темнела расселина, камень поблескивал сырою слизью.

– Ты представь, будто лезешь на мачту! – сказал Ральф.

– Под мачтой разъяренное море не редкость, – обронила Колючка в упорной борьбе с веревкой, на зачерненных смоляным варом плечах упруго выступили жилы.

– Вот только редкость разъяренные воины над, – пробубнил Колл, вглядываясь в бойницы.

– Точно вару не нужно? – спросил Фрор, предлагая флягу. – Оттуда заметно, как ты будешь лезть…

– Я ж не боец. Если меня накроют, то я скорее их уболтаю, чем отобьюсь.

– Готов? – перебил Ральф.

– Нет!

– Тогда шуруй неготовым – скоро волны разнесут нашу лохань по хворостинкам!

Колл забрался на планширь – одной рукой схватился за штевень, другой продернул слабину на канате, который обвязал через грудь и распустил витками меж рундуков гребцов. Мокрая, эта веревка весила немало, и чем выше он поднимется, тем тяжелей будет вес. Лодка съехала вбок, обтерлась о подножье устоя. Непокорная вода, встряв между древесиной и камнем, фонтаном брызнула вверх, и Колл непременно бы вымок, когда б дождь и море уже не промочили его насквозь.

– Держите ровно! – окрикнул Ральф.

– Держал бы, – отозвался Доздувой, – да Матерь Море против!

Мудрый терпеливо ждет своего часа, – как постоянно твердил отец Ярви, – но ни за что его не упустит. Очередная волна приподняла лодку, Колл неслышно взмолился Отче Миру о том, чтобы снова увидеть Рин, – и прыгнул. Сейчас, тщетно царапая камень, он с воем полетит прямиком в Последнюю дверь. Однако щель меж двух громадных подпор была глубже человеческого роста и как раз нужной ширины. Колл вошел в нее и прилепился с такой легкостью, что аж чуть не расстроился.

– Ха! – бросил он через плечо, в восторге от негаданного спасения.

– Не смейся! – прикрикнула Колючка, по-прежнему налегая на крюк. – Лезь!

Крошащаяся кладка в обилии предоставляла выемки для рук и ног, поэтому поначалу он продвигался быстро и мурлыкал под нос. В воображении скальды заводили песнь о Колле Хитроумнике, который стремительно, как гагара в полете, покорил неприступные стены Мыса Бейла. Рукоплескания в его честь во дворе цитадели Торлбю лишь раздразнили вкус. Кажется, быть знаменитым, почитаемым и любимым не так и плохо. Совсем не плохо.

Однако боги обожают смеяться над людским счастьем. Как хорошая мачта, устои постепенно сужались к вершине. Желоб между ними мельчал, ветер и ледяной дождь хлестали в него напрямую и отвешивали Коллу такие оплеухи, что он перестал слышать собственный напев. Хуже того, щель ширилась, тянуться за опорой приходилось все дальше, пока не осталось иного выбора, как оставить один контрфорс и лезть по углу между другим быком и стеной. Холодные, как лед, обросшие склизским мхом камни вынуждали то и дело стопорить подъем, чтобы отлепить с лица мокрые волосы, вытереть саднящие руки и подышать теплом на занемевшие пальцы.

Последняя пара шагов людской отвесной стены длилась дольше всего прежнего вкупе. За плечом тянулось убийственной длины вервие – отяжелевший от дождя канат гнул к земле сильнее доспехов, мотался под ветром и обдирался о края расселины. Коллу в жизни не выпадало более сурового испытания. Мышцы стонали, их сводило и дергало – предел выносливости позади. Даже зубы ломило от боли, но повернуть обратно было еще опасней, чем двигаться дальше.

Колл выбирал выемки и уступы столь же тщательно, как корабельщик обстругивает киль, зная, что одна ошибка – и камни у подножия размозжат его в рыбий корм. Напряженно осматривал кладку при свете луны и вспышках зарниц, выгребал грязь со мхом из стыков – камни крошились здесь, как заветренный сыр. Он старался не думать о зияющей пропасти под собой, о свирепых воинах, возможно, поджидающих наверху, или о…

Камень раскололся под закоченелыми пальцами, и рука потеряла захват, накреняясь над пропастью, он заскулил, каждая жилка на сведенном от напруги предплечье полыхала огнем. Он ногтями скреб камни, раздирая старый плющ, пока, наконец, не обрел устойчивость.

Он вжался в стену и наблюдал, как камешки сыплются вниз, скачут вдоль веревки к разломам среди эльфийских глыб и челноку, который мотает сердитая зыбь.

Показалось, будто мать прислонилась к его груди и напомнила, как грозила пальцем и отчитывала оседлавшего мачту сына.

Слазь оттуда, пока башку не разбил!

– Но не могу ж я всю жизнь просидеть под одеялом? – прошептал он под гулкое буханье сердца.

Сладость облегчения Колла была достойна легенды, когда он заглянул через бойницу и увидел, что боевой ход, шире дороги, под секущими каплями дождя – покинут и пуст. Он со стоном перевалился через край, подволок за собой веревку и плюхнулся на спину. И лежал, глотая воздух, пытаясь вновь нагнать кровь и разработать отекшие пальцы.

– Вот тебе и приключение, – прошептал он. Оскальзываясь, приподнялся на четвереньки и уставился на Мыс Бейла. – Бо-о-женьки мои…

Отсюда, сверху, сразу верилось, что перед тобой сильнейшая крепость мира и ключ ко всему морю Осколков.

Тут высились семь безмерных башен с безмерными же стенами между ними: шесть построили эльфы – на идеальной глади камня поблескивала влага, а одну кургузую и неуклюжую – люди, чтобы заткнуть брешь, оставшуюся после Божия Сокрушения. Слева от Колла пять башен вырастали из Отче Тверди, две же справа выдавались за край утесов, вынесены в Матерь Море. Натянутые меж ними цепи срезали волны, закрывая путь в гавань.

– Боженьки вы мои! – опять прошептал он.

Гавань кишела судами – в точности по слову принцессы Скары. Не меньше пяти десятков – от малюсеньких до здоровенных громад. Флот Йиллинга Яркого, как младенец, мирно спал под надежной защитой могучих эльфокаменных рук крепости. Голые мачты едва-едва шевелились – как бы ни ярилась Матерь Море снаружи.

От причалов сквозь скальный берег поднимался длинный скат до просторного внутреннего двора. Там вкруговую громоздилось с дюжину зданий, разной постройки и возраста. Крыши складывались в несочетаемую путаницу мшистого тростника, треснутой черепицы, блестящей под ливнем слюды; вода из разломанных труб орошала мощеный двор. Целый город лепился к изнанке исполинских эльфийских стен – свет просачивался из щелей сотен от непогоды забранных ставнями окон.

Колл вывернулся из объятий веревки, а после проклял свои непослушные пальцы, пока обматывал ею зубцы и остервенело затягивал мокрые узлы, чтоб выдержали наверняка. Наконец, он вымучил из себя улыбку:

– Пойдет.

Вот только боги обожают посмеяться над людским счастьем, и его улыбка моментом сошла на нет, стоило лишь обернуться.

По боевому ходу навстречу ему тяжело трусил воин: в одной руке копье, в другой мерцает фонарь. По ссутуленным плечам ратника хлопал отяжелевший от капель плащ.

Первым позывом было бежать. Но первопроходец заставил себя повернуться к стражнику спиной, равнодушно опереть башмак о бойницу и безмятежно разглядывать море, словно лишь здесь на всем свете ему дарован кров и приют. И безмолвно взмолился Той, Что Прядет Небылицы. Так или иначе, от Колла ей доставалась уйма молитв.

Услыхав близкий шорох сапог, он повернулся с ухмылкой:

– Здорово! Приятный вечерок, чтоб побродить по стенам.

– Не скажи. – Ратник поднял фонарь и пристально присмотрелся к собеседнику. – Я тебя знаю?

По говору похож на ютмарчанина, и Колл бросил кости, положившись на удачу:

– Не-а, я из инглингов.

Подсунь человеку добрую ложь, и он сам выложит тебе правду.

– Из парней Люфты?

– А то. Люфта отправил меня на стены с проверкой.

– Серьезно?

Если доброй лжи одной несподручно, то на выручку сгодится и правда:

– Айе. Видишь, эти два устоя? Люфте втемяшилось в голову, что кто-нибудь сможет пролезть наверх между ними.

– Такой ночью?

Колл подхихикнул:

– Знаю, знаю, ума в этом – как в шапке, полной лягушек, но если Люфте втемяшится…

– А здесь чего? – встревоженно спросил ратник, озирая веревку.

– Чего здесь такого чего? – переспросил Колл, вставая перед ней. Ложь вся вышла, а вместе с нею и правда. – Ты чего?

– Вот того, твою… – Стражник выкатил глаза в тот миг, когда черная ладонь склеила ему рот, а черное лезвие продырявило шею. За его лицом показалось лицо Колючки, не отчетливее тени под струями ливня – одни глаза выделялись белым на обмазанной смолой коже.

Она бережно опустила на загородку поникшее тело воина.

– Куда мы денем труп? – Колл на лету поймал выпавший фонарь. – Нельзя его тут…

Колючка подхватила мертвеца за сапоги и вытолкала в пустоту. Колл раззявил рот, глядя, как быстро он летит вниз. У подножия тело ударилось о стену и, изломанное, кануло в набежавшие волны.

– Вот туда и денем, – сказала девушка. Позади через стену перемахнул Фрор. Со спины он стащил секиру и сдернул ветошь, которой оборачивал обмазанное варом лезвие.

– Погнали.

Колл оторопело двинулся следом. Колючку он любил, но его пугало, с какой легкостью та могла убить человека.

Лестница во двор оказалась именно там, где обещала Скара, с натеками дождевой воды по серединам истоптанных ступеней. Колл было снова замечтался о том, какой урожай почестей он пожнет, если сработает этот безумный план, когда услыхал снизу гулкий голос и сразу забился в тень.

– Идем внутрь, Люфта. Тут адский ветродуй.

Голос побасовитее отвечал:

– Дунверк велел сторожить калитку. Кончай скулить, как падла.

Колл всмотрелся за край. Под лестницей на ветру трепетал холщовый навес, снизу на камни лился свет костра.

– Эта наша калитка не такая и потайная, – шепнула на ухо Колючка.

– Как червяки из яблок, – шепнул он в ответ, – в свое время тайны выползают на свет.

– Будем драться? – буркнула Колючка. Первая ее мысль, конечно, про драку.

Как подобает достойному служителю, Колл взялся торить путь для Отче Мира.

– Перебудим всю крепость.

– Я назад в эту щель не полезу, – заявил Фрор. – Ни за какие коврижки.

– Дайте мне плащ, – прошептал Колл. – Созрела мыслишка.

– Не поздновато созрела-то? – прошипела Колючка.

Колл пожал плечами, натянул капюшон и потряс конечностями, стараясь расслабиться – мышцы до сих пор в напряжении после подъема.

– Мысли приходят тогда, когда приходят.

Он оставил друзей на ступенях, а сам беззаботной походкой порысил вниз, мимо полуразвалин конюшни, где с прогнившей тростниковой крыши капала вода. Отсюда уже видать людей – семерых воинов на корточках возле костра. Под их навес задувал ветер и колыхал языки пламени. В отсветах костра Колл заметил массивную дверь калитки на стыке стен. Ее перемыкал толстый засов – в древесине глубокими насечками выбито имя Той, Что Крепит Замки. Резчик выдохнул туманное облачко, собрался с храбростью и зашагал к огню, оживленно махая рукой.

– Ох, ну и гадская погодина! – Колл пригнулся под сырым холстом, откинул капюшон и взъерошил мокрые волосы. – Я б не так промок, вздумай я искупаться!

Все хмуро уставились на него – он ответил ухмылкой:

– Но, сдается мне, летом в Инглефолде еще хреновей? – Он похлопал одного по плечу, пробираясь поближе к двери, и пара других захихикала.

– Я тебя знаю? – буркнул здоровяк, сидевший у самого костра. По серебряным запястьям и грубому обхождению Колл признал в нем командира.

– Не-а. Я из Ютмарка. Меня прислал Дунверк. У меня, Люфта, для тебя есть послание.

Здоровяк харкнул, а Колл порадовался, что угадал верно.

– Давай, выкладывай, пока я не оглох от старости, как все мужики в нашем роду.

Игра началась.

– Дунверк прознал, что готовится штурм. Ванстерцы с гетландцами решили взять нашу крепость и спалить корабли.

– Штурмовать эти стены? – прыснул от смеха один. – Вот придурки!

Колл сочувственно кивнул.

– Я, когда услыхал, подумал о том же. И до сих пор не переменил мнение.

– Об этом донес тот шпион?

Колл сморгнул. Неожиданный поворот.

– Айе, тот самый шпион. Как бишь его там зовут?..

– То знает один Яркий Йиллинг. У него спросить не пробовал?

– Я настолько глубоко его уважаю, что язык не повернулся отрывать человека от дел. Значит, вот: враги на подходе к главным воротам.

– Придурки, говорите? Да у них бошки поотрывало! – Люфта с досадой облизнул зубы. – Вы, четверо, со мной. Сходим до ворот и проверим. Вы, двое, стойте здесь.

– Я посторожу, не волнуйтесь! – воскликнул Колл, когда мужчины встали и побрели под дождь. Один выставил над головою щит, прикрыться от ливня. – Мимо меня никакой гетландец не проскочит!

На двоих оставленных у костра без слез не взглянешь. Один молодой, но уже с залысиной, у другого красное пятно во всю рожу, будто вином окатили. Зато кинжал у него загляденье: серебряная крестовина так и сверкает. Кинжал напоказ красовался на поясе; похоже, мужик им одним и кичился, хотя, знамо дело, снял его с какого-нибудь убитого тровенландца.

И как только Люфта унес свои уши подальше, этот тут же принялся жаловаться:

– Большинство ребят Йиллинга сейчас обносят Тровенланд вдоль и поперек, а мы – торчи здесь!

– И не говори, это страсть как несправедливо. Но все ж. – Колл стянул Фроров плащ и устроил целое представление, вытрясая из него воду. – Сдается, на море Осколков не сыскать местечка, где б человеку сиделось у огонька под такой же надежной защитой, как здесь.

– Поосторожней! – забухтел Красная Рожа. Дождинки с ткани брызнули ему прямо в глаза. Он так остервенело отмахивался от плаща, что Колл одной рукой без труда подцепил кинжал с его пояса. Восхитительно – чего только человек не прошляпит, если его отвлечь!

– Приношу извинения, государь!

С этими словами Колл попятился и слегка ткнул Залысину под дых:

– По такой жаре освежиться, как твой сосед, самое то, правда? – И под развевающимся плащом просунул кинжал за пояс уже этому. – Поглядите, я вам покажу поразительные чудеса!

Пока никто из них не успел вставить и слова, он поднял руку повыше, и медная монетка заплясала взад-вперед по костяшкам. Глаза обоих ратников прилипли к его вертким пальцам.

– Медь, – промурлыкал Колл, – медь, снова медь, и р-раз… серебро!

Он перекрутил ладонь, лихо поддел кистью блеснувший медяк, и между пальцев оказалась зажата серебряная монета. Лик королевы Лайтлин заиграл в свете костра.

Залысина насупился и подался вперед:

– Как ты это делаешь?

– Ха! Сейчас покажу, в чем фокус. Подай-ка на секунду свой кинжал.

– Какой кинжал?

– Твой кинжал. – Колл указал на пояс. – Вот этот.

Красная Рожа вскочил.

– Какого хрена у тебя делает мой ножик, а?

– Чего? – Залысина вылупил очи на пояс. – Как…

– Единый Бог суров к воровству. – Колл набожно воздел ладони. – Это давно всем известно.

Черная рука Колючки припечатала рот Красной Роже, а ее черный нож проколол ему шею. Почти в тот же миг голова Залысины дернулась – Фрор секирой разнес ему затылок. Глаза инглинга собрались в кучку, он что-то пробормотал, пустил слюну и повалился набок.

– Шевелись, – прошипела Колючка, опуская своего на землю. – Покуда их друганы не пришли к одному со мной мнению о том, какой ты двуличный хорек.

– Повинуюсь, о Избранный Щит. – Колл вынул из скоб рунный засов и сдвинул створку, раскрывая калитку.

Одинокое пятнышко света замерцало сквозь бурю, и, как спущенная с поводка гончая, что уже хлебнула крови, Рэйт ринулся вперед.

Он стремглав летел по мокрой траве со щитом и секирой, до боли в костяшках сжимал топорище под краем лезвия.

Разумеется, меч красивее топора, но красивое оружие, подобно симпатичным людям, любит попривередничать.

Меч требует осмысленной ловкости, а когда Рэйта охватывало ликование боя, церемониться невмоготу. Был случай, он клинком плашмя охаживал воина по голове, пока не свернул и голову и меч так, что после ни то ни то совсем уже ни на что не годилось. Топоры куда менее ранимы.

Небо опять озарила молния. Могучий Мыс Бейла черным пятном завис над морем, гонимые ветром дождинки застыли, прежде чем их заслонила ночь. Тот, Кто Разговаривает Громом изрыгнул миру свою досаду – так близко, что у Рэйта подскочило сердце.

Во рту до сих пор стоял вкус съеденного хлебца. Каравай из муки с кровью солонил язык. Ванстерцы считали, что это приносит удачу в сражении, однако Рэйт был убежден: ярость в бою важнее удачи. Он крепко, до ломоты, впился зубами в деревянный колышек во рту. Однажды в неистовстве схватки он чуть не отгрыз себе язык, и с тех пор, когда надвигался бой, всовывал меж челюстей надежную перемычку.

То чувство, когда бросаешься в бой, не сравнимо ни с чем. Нет подобия ощущению в миг, когда ты рискуешь всем, сделав ставку на свое мастерство, свою силу и волю. Пускаешься в пляс на пороге Последней двери. Плюешь в лицо самой Смерти.

В горячечном порыве он оторвался и от Гром-гиль-Горма с Сориорном, и даже от своего брата Рэкки. Облитые дождем эльфийские стены и огонек у их подножия мчались ему навстречу.

– Я здесь.

Пацан отца Ярви – и тени собрались на его лице – поднял повыше фонарь, указывая на проход, сокрытый в углу башни.

Рэйт рванул туда, отталкиваясь от стен, перескакивая ступени по три за раз, заполняя узкий туннель рычащими вздохами: ноги горят, в груди горит, мысли горят, звонкий лязг, ругань, вопли вытеснили все из головы, когда он выбежал наверх, на площадку.

Не останавливаясь, он выкроил взглядом сплетенные в схватке тела, высверки оружия, брызги и щепу, засек смоляной оскал Колючки Бату, пронесся мимо нее и всей мощью врезался в сердце боя.

Щит хрустнул о зубы противника – тот отлетел, выронив меч. Шатаясь, подался назад другой – копье, что нацеливалось ударить Колючку, по широкой дуге ушло в сторону.

Рэйт кого-то рубанул, и тот заорал – надломленно, надрывно, с металлическим призвуком. Вот следующий: удар щитом, скрежет о чужой щит. Шипя и мусоля во рту слюнявый колышек, Рэйт дико, безудержно напирал, теснил этого мужика. Сцепился вплотную, прямо можно поцеловаться, лицо орошало вражьей кровавой слюной. Рэйт снова его пересилил, добавил коленом, заставил потерять равновесие. Раскатистый шлепок – в шею противника мясисто вклинился меч Колючки, клинок защемило, пока тот падал. Девушка отпустила рукоять и пнула от себя льющее кровь тело.

Кто-то рухнул, весь опутанный развевающимся холщовым навесом. Кто-то кричал у Рэйта над ухом. Что-то звякнуло по шлему, и все стало белым, слишком ярким, не разглядеть – однако он и вслепую сек наотмашь поверх щита, хрипел, кашлял.

Некто обхватил его, и Рэйт врезал ему в лоб торцом топорища, врезал еще – тот уже заваливался, втоптал его стиснутую ладонь, поскользнулся и чуть не сверзился – булыжники заплыли дождевой водой пополам с кровью.

Внезапно он потерялся – в каком направлении враг? Двор крепости подбрасывало и трясло, как корабль в разгар шторма. Он увидел Рэкки, кровь на белесых прядях, меч, которым тот колол, и злость полыхнула внутри него снова, и Рэйт вклинился туда, сомкнул свой щит со щитом брата, толкался, бодался, рубил. Что-то шарахнуло его в бок, он пошатнулся, напнулся на костер и протопал сквозь огонь, взметая искры.

Вспыхнула сталь, он резко уклонился, лицо ожгло, что-то царапнуло по шлему, скособочив его от удара. Рэйт нырнул вдоль древка этого копья и попытался вогнать щит в лохматую харю, застрял и тут понял, что щиту конец – две досточки болтались на гнутом ободе.

– Сдохни, сука! – брызгал он словами – бессвязно отплевывался через колышек, лупцуя с размаху вражий шлем, пока тот не потерял форму от вмятин. В сознании забрезжило, что он попадал по стене: серые щербины полосовали камень, рука отваливалась от ударов.

Кто-то его потянул за плечо. Колючка с краповой россыпью на черном лице. Она показывала куда-то алым ножом, и ее алые губы складывали слова, но Рэйт их не слышал.

Преогромный меч рассек дождевую морось, расколол щит, а щитоносца швырнул на стену в кровавом ливне. Рэйт узнал этот клинок. Ибо три года таскал его, прижимал к себе во тьме, как возлюбленную, слушал его песнь под точильным камнем.

Гром-гиль-Горм выступил вперед, высок, как гора. Дюжины золоченых, инкрустированных наверший сияли на длинной цепи, щит черен, как ночь, а меч светел, как Отче Месяц.

– Вам смерть пришла! – взревел он так зычно, что казалось, сотряс в недрах земли самые кости Мыса Бейла.

Храбрость бывает хрупкой. Стоит панике охватить одного, и она разойдется быстрее оспы. Быстрее пожара. Ратники Верховного короля благополучно грелись за укрепленными стенами, не ожидая напасти страшней, чем промозглый ветер. И вот средь бури восстал Крушитель Мечей во всей боевой мощи и славе – и все они разом дрогнули и побежали.

Одного Колючка зарубила секирой, Горм схватил другого за шкирку и саданул головой о стену. Рэйт рванул с пояса нож, прыгнул на спину бросившемуся в бегство воину и колол: получай, получай! Бросился на другого, но ноги разъехались, и, провихляв шаг, другой, он наскочил на стену и рухнул.

Все расплывалось. Он попробовал встать, но колени решили по-своему, поэтому только сел. Колышек вывалился, щипало ободранное небо. Во рту привкус железа и дерева. Человек рядом с ним лежал и смеялся. Смеялся над ним. Мимо протопали башмаки, нога ненароком перекатила лежавшего. Мертвец ни над кем не смеялся. Разве только сразу над всеми.

Рэйт зажмурился крепко-крепко, потом открыл глаза.

Сориорн добивал раненых. Тыкал копьем деловито, словно опускал в лунки саженцы. Сквозь калитку до сих пор прибывали воины: с лязгом извлекали клинки, переступали через убитых.

– Брат, тебе вечно надо первым лезть в бой? – спросил Рэкки. Он разомкнул застежку и стянул с Рэйта шлем, а потом наклонил ему голову, чтоб осмотреть порез. – Неймется обеспечить мне славу более красивого брата?

Слова казались чужеродными на ободранном языке Рэйта:

– Самому-то тебе явно не справиться. – Он подвинул брата и вступил в бой с непослушным телом, пытаясь подняться, стрясти с руки обломки щита, а из головы вытряхнуть серую муть.

Просторен был Мыс Бейла. Под высью эльфийских стен кишели соломенные и сланцевые крыши. И везде – треск, грохот, крики. Ванстерцы с гетландцами, как хорьки в кроличьей клетке, прочесывали крепость и вытаскивали людей Верховного короля из укрытий, растекались по длинному скату, ведущему в бухту, строились полукольцом у двойных дверей, покрытых резными рисунками. Король Горм и король Атиль стояли средь них.

– Коль надо, мы тебя выкурим дымом! – проорал дверным доскам отец Ярви. Точно вороны, служители слетаются сразу, как кончится бой, чтобы всласть поковыряться в еще теплой изнанке победы. – Что ж ты сразу-то не вышел сражаться?

Из-за дверей послышалось глухое ворчание:

– Доспехи долго надевал. У них застежек невпроворот.

– Сия мелочь умеет дурачить персты крупного мужа, – согласился Горм.

– Но теперь доспехи на мне! – отозвался голос. – Среди вас есть именитые бойцы?

Отец Ярви устало вздохнул.

– Здесь Колючка Бату, Атиль, Железный Король, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей.

За дверью довольно хрюкнули:

– От столь громких имен и поражение не горько. Соблаговолит ли кто из них сразиться со мной?

Колючка сидела на ступенях неподалеку, морщась от того, что мать Скейр сдавила ей рану, чтобы выпустить кровь.

– За вечер я насражалась с лихвой.

– И я. – Горм передал Рэкки свой щит. – Да пусть огонь пожрет этого неподготовленного дурня с его мелкими пряжками на доспехах.

Ноги Рэйта шагнули вперед. Ладонь его поднялась кверху. Его рот проговорил:

– Я выйду против…

Рэкки обхватил его руку и силой ее опустил.

– Не выйдешь, брат.

– Единственное, что в жизни верно, – так это смерть. – Король Атиль пожал плечами. – Я буду биться с тобой.

Отца Ярви поразил ужас:

– Государь…

Атиль оборвал служителя одним взглядом, глаза его ярко блеснули.

– Прыткие бегуны сграбастали себе всю славу. Теперь я заберу свою долю.

– Уговор! – прозвучал голос. – Я выхожу!

Загремел засов, и двери широко распахнулись. Лязгнули щиты – полукруг воинов изготовился принять натиск атаки. Но на крепостной двор ступил лишь один человек.

Он был могуч. На мускулистой, плотной шее сбоку витая наколка. Крепкая кольчуга с травлеными пластинами наплечников, на бугристых предплечьях множество золотых браслетов. Рэйт одобрительно буркнул, ибо, судя по виду, с таким не зазорно сразиться. Большие пальцы воин непринужденно сунул за пояс и осклабился на полумесяц неприятельских щитов. Презрительно, как и подобает герою.

– Ты король Атиль? – засопел боец, выдувая струйку пара из широкого, приплюснутого носа. – Ты старше, чем утверждают песни.

– Эти песни складывали какое-то время назад, – проскрипел Железный Король. – Тогда я был помоложе.

Кто-то рассмеялся, но только не этот воин.

– Я – Дунверк, – взрычал он. – Быком прозвали меня люди. Верен Единому Богу, предан Верховному королю, Сподвижник Йиллинга Яркого.

– Что подтверждает одно – ты не умеешь выбирать ни друзей, ни королей, ни богов, – сказал отец Ярви. На этот раз смех был погромче, и даже Рэйту пришлось признать шутку достойной.

Однако поражение надежно гробит веселье, и Дунверк стоял, как каменный.

– Поглядим, когда Йиллинг вернется и напустит на вас, клятвопреступников, Смерть.

– Мы поглядим, – бросила Колючка с ухмылкой, хоть в этот миг мать Скейр проталкивала иглу сквозь мышцу на ее плече. – Ты-то умрешь и больше ничего не увидишь.

Дунверк не спеша вытащил меч – вдоль кровостока протянулись выгравированные руны, рукоять исполнена в виде золотой головы оленя, ветвистые рога составляли крестовину.

– Если я одержу победу, вы пощадите остальных моих людей?

Против горы мышц Дунверка Атиль выглядел старой костлявой курицей, однако вовсе не выказывал страха.

– Не одержишь.

– Ты слишком самонадеян.

– Коли сотня, да с лишним моих мертвых противников могли б говорить, то сказали бы, что самонадеян не зря.

– Надо мне предупредить тебя, старче, что бился я по всему Нижнеземью и не нашлось там того, кто устоял бы со мной в поединке.

По искаженному шрамами лицу Атиля пробежала судорога улыбки.

– Надо было тебе в Нижнеземье и оставаться.

Дунверк бросился вперед с высоким и твердым замахом, но Атиль, проворный, как ветерок, увернулся – до сих пор баюкая меч на сгибе локтя. Дунверк сделал мощнейший выпад, и король с презрительным высокомерием шагнул в сторону, свободно свесив оружие вдоль тела.

– Бык! – подняла хохот Колючка. – И то правда, дерется, как бешеная корова.

Дунверк взревел, рубя направо-налево, от орудования таким тяжелым клинком на лбу выступил пот. Воины потихоньку пятились, укрываясь щитами: вдруг какой сбившийся с пути противовзмах заденет их – и толкнет прямиком в Последнюю дверь. А король Гетланда отпорхнул от первого удара, пригнулся под вторым – меч Дунверка полоснул лишь его седые волосы – и под высверк стали вынырнул на открытое место.

– Дерись со мной! – с ревом повернулся Дунверк.

– Уже, – молвил Атиль и, подхватив край плаща, вытер лезвие, а затем бережно пристроил меч обратно на предплечье согнутой руки.

Дунверк выругался и прянул к нему, но нога воина подвернулась, и он упал на колено. Кровь хлынула через верх голенища, разлилась по булыжной площадке. Вот тогда до Рэйта дошло, что Атиль рассек под бедром Дунверка главную вену.

Со всех сторон зазвучал шелест благоговейного придыхания, и Рэйт ахнул, не выделяясь среди прочих столпившихся воинов.

– Слава Железного Короля взошла не на голом месте, – шепнул Рэкки.

– Надеюсь, Яркий Йиллинг владеет мечом получше тебя, Дунверк Бык, – сказал Атиль. – Ты старика попотеть не заставил.

И вот тогда Дунверк улыбнулся, блуждая остекленелым взглядом где-то не здесь.

– Все вы увидите, как владеет мечом Яркий Йиллинг, – прошептал он с лицом бледным, как воск. – Все до одного.

И повалился набок, на блесткую гладь собственной крови.

Все согласились, что это была великолепная смерть.

Матерь Солнце, мазок на восточном краю окоема, укутала своих детей, звезды, серо-стальною пеленой рассветного неба. Впереди вздымалась крепость, этим бесцветным утром мрачная, как насыпной могильник. Над ней в предвкушении кружили вороны.

– Хотя бы дождь прошел, – пробормотала Скара, откидывая капюшон.

– Тот, Кто Разговаривает Громом сейчас обрушивает свое недовольство на сушу, – молвила королева Лайтлин. – Он, как все мальчишки, порой наводит большой переполох, но надолго его не хватает.

Она вытянула руку и щекотнула принца Друина под подбородком.

– Передашь его мне?

– Нет. – Скара крепче обняла малыша. – Мне не тяжело. – Эти ручонки на шее прибавляли ей сил. А силы нужны ей сейчас прежде всего.

Мыс Бейла, сияющий символ соединенного Тровенланда, помнился ей другим. Селение под сенью крепости, где она однажды отплясывала на летнем празднестве, лежало в развалинах, дома покинуты – или сожжены. Садовую рощу перед ветхим, людских рук участком стены душил плющ, в сорняках гнили прошлогодние фрукты. Прежде яркие знамена украшали огромные ворота меж двух воспарявших эльфийских башен. Сейчас под бойницами на скрипучей веревке покачивал босыми ногами висельник.

С него содрали и золотые украшения, и сверкающую кольчугу; отобрали позолоченный клинок – и все же Скара сразу узнала его лицо.

– Один из Сподвижников Йиллинга Яркого. – Невзирая на меховую накидку, ее пробрал озноб. – Один из тех, кто сжег Ялетофт.

– И все равно висит, – отметила Лайтлин. – Похоже, молитвы Смерти не откладывают встречи с ней.

– Встречу с ней ничто не отложит, – прошептала Скара. Наверно, его смертью следовало насладиться, как стоило бы возблагодарить Матерь Войну за свободу хотя бы этого клочка Тровенланда. Но внутри нее гуляло лишь эхо страха перед ним, еще живым, наряду с ужасом от того, что этот страх не отпустит ее никогда.

Кто-то срубил дуб-великан, что рос во дворе. Пристройки, жавшиеся к древним эльфийским стенам, без его тени казались сирыми и неприглядными. Вокруг пня на избитых булыжниках отдыхали воины, большей частью пьяные и упивающиеся еще сильнее: мерились трофеями и ранами, начищали оружие, обменивались россказнями.

Начинающий скальд складывал вирши: без конца выкрикивал одну и ту же строку, пока другие, грохоча от смеха, подбирали ему продолжение. Прядильщик молитв бубнил славословия богам за победу. Где-то кто-то стенал от боли.

Скара сморщила нос:

– Чем так воняет?

– Всем, из чего сделаны люди, – негромко ответила сестра Ауд, глядя, как пара невольников волочет какую-то ношу.

Скара содрогнулась в холодном поту, когда стало ясно, что это труп, и снова, о ужас, когда поняла, что его подтаскивают к целой куче таких же мервых тел. Переплелись голые конечности, белые, в подтеках и пятнах подсохшей крови; отвисали безмолвные рты, распахнуты незрячие глаза. Гора мяса, что еще ночью была людьми. Мужчинами, в которых были вложены годы непосильного труда: родить их и вырастить, научить ходить, говорить, сражаться. Скара прижала к себе принца Друина, заслоняя ему взор.

– Должно ли ему на это смотреть? – шепнула она, желая ничего не видеть самой.

– Он станет королем земли Гетской. Такова его судьба. – Лайтлин бесстрастно окинула взглядом тела. Столь грозной женщины Скара еще не встречала. – Он должен научиться принимать это с радостью. Как и ты. В конце концов, это ведь твоя победа.

Скара сглотнула ком.

– Моя?

– Мужчины начнут выяснять, у кого была волосатее грудь и громче рев. Барды споют о пламенной стали и пролитой крови. Но затея была целиком твоей. Твоя воля вдохновила ее. Твои слова привели этих людей к твоей цели.

Слова – это оружие, – учила мать Кире. Скара таращилась на мертвецов во дворе Мыса Бейла, а видела мертвых в дедушкиных палатах, и вместо воздаяния за преступление перед ней вставали уже два преступления, и поверх боли от одного наваливалась вина за второе.

– Не чувствуется, что это победа, – прошептала она.

– Пораженье ты видела. Что тебе больше нравится?

Скара припомнила, как стояла на корме «Черного пса», как на ее глазах донебесное пламя проедало щипец дедова дворца, – и ей стало не о чем спорить.

– Ты очень впечатлила меня, там, на сходе, – промолвила Лайтлин.

– В самом деле? Мне показалось… что вы на меня обозлились.

– На твою речь в защиту себя и своей страны? С тем же успехом можно злиться на снег – с какой стати он падает в холода! Тебе ведь всего восемнадцать зим?

– Будет, в этом году…

Лайтлин покачала головой.

– Семнадцать. Ты обладаешь истинным даром.

– Мать Кире и дедушка… всю мою жизнь учили меня, как быть предводительницей. Как разговаривать и что говорить. Как строить доводы, читать по лицам, завоевывать сердца… Вечно считала себя плохой ученицей.

– Сильно сомневаюсь. Однако война обнажает в нас мощь, о какой мы и не подозреваем. Король Финн и его служитель готовили тебя на славу, но никому не под силу вложить то, чем ты обладаешь. Тебя коснулась Та, Что Произнесла Первое Слово. Свет, засиявший в тебе, заставляет людей тебя слушать. – Королева без улыбки посмотрела на Друина – мальчик пялил глазенки на бойню. – Предчувствую, что будущее моего сына висит на нити твоего дара.

Скара выкатила глаза.

– Мои дары в сравнении с вашими – свеча рядом с Матерью Солнцем. Вы – Золотая Королева…

– Гетланда. – Ее взгляд резанул Скару, прямо и остро. – Ведают боги, я пыталась направлять наш союз, сперва мягкими речами к миру, а после подстрекательством к бою. Однако королю Атилю я жена, а королю Горму – извечный враг. – Она смахнула локон с лица Скары. – Ты же – ни то, ни другое. Судьба поставила тебя уравновесить их. Сделала стержнем весов, на которых качается наш союз.

Скара уставилась на нее.

– У меня нет на это сил.

– Так разыщи их. – Лайтлин наклонилась к ней и приняла на руки принца Друина. – Власть – это тяжелый груз. Ты, родная, еще молода, но уже должна научиться нести эту ношу, иначе она тебя раздавит.

Когда королева отъехала вместе со стражей, рабами и слугами, сестра Ауд надула щеки – ее круглое лицо еще сильней округлилось:

– Королева Лайтлин – истинный кладезь хорошего настроения.

– Обойдусь без хорошего настроения, сестра Ауд. А вот хороший совет пригодится.

Ее удивило, с какой радостью она встретила Рэйта живым, однако он как-никак был целой третью ее двора и, бесспорно, самой приятной на вид. Они с братом хохотали за костерком, и Скара почувствовала укол неуместной ревности – так легко им было друг с другом. Невзирая на то, что эти двое вышли разом из одной и той же утробы, различить их было легче легкого. Рэйт со шрамом на губе и свежим порезом вдоль лица. Тот, кто глядит с подначкой и вызовом, даже в глаза Скаре – так, что ей самой тяжело отвести взгляд. А Рэкки – это тот, кто вообще избегал ее взгляда – кто сейчас при ее приближении расшаркался со всем почтеньем и вежеством.

– Ты завоевал себе отдых, – сказала она, усаживая его жестом. – Это я не вправе стоять в одном ряду с теми, кому не занимать опыта в кровопролитии.

– Вы и сами пролили немного крови на сходе, – высказал Рэйт, скользнув глазами по ее забинтованной ладони.

Она поймала себя на том, что прикрывает эту ладонь другой.

– Всего лишь собственной.

– Как раз, чтобы лить свою кровь, и требуется отвага. – Рэйт сморщился, тыркнув длинную царапину посреди белесой щетины. Отметина его вовсе не портила. Если на то пошло, красила.

– Мне передали, ты хорошо сражался.

– Он всегда хорош в битве, принцесса. – Рэкки с ухмылкой стукнул брата по руке. – Первым вбежал в ворота! Без него мы бы, поди, до сих пор сидели снаружи.

Рэйт пожал плечами:

– Когда любишь сражаться, бой – дело нетрудное.

– И тем не менее. Мой дед постоянно говорил, что те, за кого воюют, должны, не скупясь, платить воинам. – И Скара сняла с запястья одно из серебряных наручных колец, подарков от Лайтлин, и протянула ему.

Рэкки и Рэйт дружно выпучили глаза. Браслет изрядно искромсали ножом, в прошлом не раз проверяя подлинность серебра, но Скара хорошо знала цену вещам. Она давно заметила, что ни один из братьев не носил колец-гривен, и понимала – для них это не безделушка. Рэйт сглотнул, потянувшись к подарку, но Скара не разжимала ладонь.

– Ведь ты воевал – за меня?

Их глаза встретились, пальцы едва не соприкоснулись. От волнения нервы зазвенели, как струны. Потом он кивнул:

– Я сражался за вас.

Он неотесан и груб, однако ж не пойми отчего в ее голову забежала мысль: каково это, целовать его? Сзади прочистила горло сестра Ауд. Скара почувствовала, как вспыхнули щеки, и быстро отдала браслет.

Рэйт втиснул в него руку, такую толстую, что концы обручья едва сходились. Награда за хорошую службу. И вместе с тем отличительный знак того, что ныне он в услужении, и метка, чей он слуга.

– Нужно было прийти к вам после битвы…

– Ты был мне нужен в бою. – Скара отбросила мысли о поцелуях и подпустила в голос немного железа. – А сейчас тебе нужно пойти со мной.

Она пронаблюдала, как Рэйт обнял на прощанье брата, встал, блеснув ее серебром на запястье, и отправился вслед за ней. Быть может, он не ее человек, но теперь становилось понятно, для чего королевам Избранный Щит. Ничто так не вселяет уверенность, как проверенный в деле убийца у твоего плеча.

Когда ребенком Скара играла в главном чертоге Мыса Бейла, зал был необозримо велик. Нынче же он оказался узким, тусклым и пропах гнилью. Протекала крыша, и на стенах скапливалась сырость, из окна, смотревшего на серую Матерь Море, на пол падали три луча – копья пыльного света. Грандиозное изображение Ашенлир в облике королевы-воительницы, что покрывало целую стену, вздулось и покоробилось; на кольчуге девы взошла плесень, а лица сотни боготворивших ее стражников выцвели в мутные кляксы. Подходящий образ к незавидной участи Тровенланда.

Однако Бейлов престол все стоял на помосте, сделан из светлого дуба, вырубленного из корабельного киля. Переплетенные волокна отшлифованной за многие годы древесины сиденья лоснились до блеска. Некогда здесь восседали короли. До тех пор пока прадед дедушки Скары не посчитал кресло чересчур узким для своей задницы, а зал чересчур узким, чтобы вместить все его тщаславие. Тогда он велел соорудить в Ялетофте новый престол, а вкруг него возвести новый чертог, будущее чудо света. На постройку Леса ушло двадцать восемь лет, к ее завершению он уже умер и его сын успел постареть.

А потом Яркий Йиллинг спалил Лес в одну ночь.

– Похоже, бой еще не окончен, – проворчал Рэйт. Горм с Атилем испепеляли друг друга взглядами по бокам от Бейлова престола, вокруг каждого ершились служители и взбудораженные воины. Боевое братство не продержалось дольше жизни последнего из врагов.

– Надо тянуть жребий… – скрежетал король Атиль.

– Вы получили сатисфакцию, убив Дунверка, – сказал Горм. – Сиденье должно принадлежать мне.

Отец Ярви растер висок костяшками сухой руки.

– Боги, смилуйтесь, это всего лишь кресло. Мой ученик смастерит вам еще одно.

– Это не какое-нибудь кресло. – Скара сглотнула ком, шагнув на помост. – Во дни былые здесь сидел Бейл Строитель. – Король Атиль и его служитель недовольно повернулись к ней слева. Горм и его служительница – справа. Она – планка весов между ними. Должна ею быть.

– Сколько кораблей мы захватили?

– Шестьдесяь шесть, – ответила мать Скейр. – Среди них позолоченное чудище о тридцати парах весел – говорят, личная ладья Яркого Йиллинга.

Отец Ярви одобрительно кивнул.

– Ваш замысел оказался превосходным, принцесса.

– Я лишь посеяла семена, – молвила Скара, низко кланяясь двум королям. – Урожай сняла ваша храбрость.

– Матерь Война сопутствовала нам, и доброе оружие не подвело в бою. – Горм повращал одно из яблок мечей на своей цепи. – Но в этой твердыне отнюдь не безопасно. Праматери Вексен хорошо известна ее значимость: и для военных целей, и символическая.

– Это щепка, воткнутая в ее плоть, – сказал Атиль. – И не пройдет много времени, как она постарается выдернуть занозу. Вам следует вернуться в Торлбю, принцесса, вместе с моей женой. Там вас не коснется опасность.

– Мое почтение к вам не имеет границ, государь Атиль, но вы ошибаетесь. Отец мой также прекрасно знал о важности этой крепости. Знал настолько крепко, что погиб, защищая ее, и был похоронен здесь, в могильнике возле матери. – До боли ровно выпрямив спину, как учила мать Кире, Скара опустилась в кресло, где некогда сидели ее предки. Ей надо быть сильной, несмотря ни на что, пусть в животе и крутит, как в маслобойке. Надо вести выживших за собой. Больше некому.

– Здесь земля Тровенская. Моя земля. То самое место, где мне следует быть.

Отец Ярви устало улыбнулся.

– Принцесса…

– Неверно. Я – королева.

Повисла тишина. А потом на ступени взобралась сестра Ауд.

– Королева Скара полностью в своем праве. Она садится на Бейлов престол, как единственный живой потомок короля Финна. Незамужние женщины занимают это кресло единолично – так гласят решения прошлых веков. – Ее голосок мелко затрепетал под убойным взором матери Скейр, но совсем не умолк. – В конце концов, и королева Ашенлир была не замужем, когда одержала победу над инглингами.

– Ну и кто среди нас новая Ашенлир? – недобро ухмыльнулась мать Скейр.

Сестра Ауд встала по левую руку от Скары на причитающееся служителю место и решительно скрестила предплечья.

– Это нам предстоит выяснить.

– Королева вы там иль принцесса, Йиллингу Яркому наплевать, – грохнул Горм, и при этом имени Скару накрыло знакомым страхом. – Он не склонится ни пред одной женщиной, кроме лишь самой Смерти.

– Он наверняка уже выступил в путь, – добавил Атиль. – И он горит местью.

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу. Спрячешься от него, и он одолеет тебя. Скара дала им минуту выждать, взяв передышку, чтобы приглушить сердцебиение перед ответом:

– Что ж. На это я и рассчитываю.

Ладонь она запустила ему в волосы, притянула ниже, к себе. На щеках тепло ее учащенного дыхания, они прижались лоб ко лбу – крепко-крепко друг к другу. И долго лежали, переплетясь, скинув на пол меховые одеяла. В молчании.

Ни слова не было сказано, с тех пор как Колл пожелал до свидания Колючке на пристани и, будто вор за тугим кошельком, крадучись двинулся через темнеющий город. В молчании Рин отперла дверь и завела гостя в свой дом. В свои объятия. В свою постель.

Колл обожал слова, но, став подмастерьем служителя, в них утопал. В словах истинных и лживых, написанных, произнесенных – и невысказанных. Сейчас его устраивало молчание. В тишине можно на время забыть как о долге перед отцом Ярви и долге перед Рин, так и о том, что не существует способа расплатиться с обоими. Какие б слова он ни отыскал, чувствовал себя едино обманщиком.

Рин прислонила к его щеке загрубелую ладонь и выскользнула из-под него, поцеловав напоследок. Он влюбленно рассматривал подвижные тени по ее бокам, пока она выуживала с пола и натягивала на себя его рубаху. Он сердцем любил, когда она надевала его одежду – без спроса, безо всякой необходимости спрашивать. От этого они становились еще ближе друг к другу. А еще подол рубахи ниспадал только до половины ее ягодиц – и это он тоже любил без ума.

Она присела на корточки, ключ от замков ее дома свесился на цепочке. Подбросила в очаг полено. Вверх поплыли искры, и огонь озарил ей лицо. За этот вечер не было произнесено ни единого слова, но, как все хорошее, тишина не могла длиться вечно.

– Итак, ты вернулся, – проговорила она.

– Только на одну ночь. – Колл слегка надавил на переносицу, до конца не зажившую после бурной встречи с Рэйтовым лбом. – В Ройсток прибыл калейвский князь. Королева Лайтлин плывет на встречу с ним, и ей под рукой надобен служитель. Отец Ярви весь в делах – пытается удержать на плаву наши просевшие союзы, поэтому…

– …Колл Сильномогучий приходит на помощь! Сбывается твоя мечта управлять судьбами мира. – Рин поплотнее запахнула рубаху, в уголках глаз отразилось пламя. – Уже в служителях у Золотой Королевы – и даже не проходя испытания!

– Ага, вот только… потом-то придется пройти. И принять обеты служителя.

Слова упали между ними, как с неба чаячий помет. Но если Рин они и причинили боль, по ней этого не заметишь. Не та порода. И это в ней он тоже любил.

– На что похож Мыс Бейла?

– По мне – весьма смахивает на большущую крепость из эльфийского камня на берегу моря.

– А ты такой остряк, прям иногда обхохочешься. Каково, говорю, на него было взбираться?

– Героям неведом страх перед опасностью.

Она ухмыльнулась:

– Значит, все-таки обоссался?

– Хотел, только мой пузырь с перепугу сжался, как кулак государя Атиля. Потом несколько дней не мог выдавить и капли.

– Колл стал бойцом!

– Пусть лучше другие идут в бой. – Колл постучал себя по голове. – Полвойны проходит здесь, как постоянно напоминает королева Скара.

– Королева, вот как, – хмыкнула Рин. – Встретить мужика бы, которого не сразила мудрость этой девицы.

– По-моему, тут главное дело не в мудрости, а во всяких там женских… – Колл невнятно помахал перед собой, – …украшениях, нарядах…

Рин вскинула бровь.

– Ясно, в чем, по-твоему, главное!

– Спору нет, она – существо из прекрасной сказки. – Он завел руки за голову и крепко, до дрожи, потянулся. – Но, по-моему, налети шквал, и ее просто сдует. Мне нравятся женщины, стоящие на Отче Тверди обеими ногами.

– Приземленные? И это, по-твоему, комплимент? – Она трубочкой свернула язык, и плевок зашкворчал в огне. – Твои уста служителя – чистый мед!

Гирьки матери цокнули на шее, Колл перекатился на локоть.

– По мне, красивой женщину делает не благородная кровь и не платье, но то, на что она способна сама. Мне нравятся женщины с сильными руками, те, кому не страшен ни запах пота, ни тяжкий труд, ни что бы то ни было. Нравятся женщины, не обделенные гордостью и честолюбием, сметливые зубоскалочки и сноровистые мастерицы. – Слова, да и только, однако сказанное – правда. Или, по крайней мере, правда наполовину. – Вот почему я не встречал никого прекраснее тебя, Рин. И я умолчал о заднице, не сравнимой ни с чьей на всем море Осколков!

Она отвернулась к огню с приподнятыми угоками губ.

– Вот так-то лучше. Ажно ты и бросал слова на ветер.

Довольный собой, Колл разомлел. Улыбка Рин сводила с ума – когда он был ее причиной.

– Зато как сладок аромат его дуновения!

– Ага. Не то, как ты обычно пускаешь ветры. Готовишься лестью водить за нос князя Варослава?

Тут его самодовольство подкосилось и рухнуло. По всем статьям, калейвскому князю по вкусу скорее свежуемые палачом узники, нежели веселые хохмачи.

– Обсуждать его задницу я, верно, остерегусь. Могу вообще не размыкать губ, пусть разговорами занимается королева. Не раскрыв рта, чем я его оскорблю?

– Наверняка придумаешь, чем. Что Варослав хочет?

– А чего хотят могущественные властители? Больше власти, больше могущества. Ну, по словам Колючки. Плавание в Ройсток ей совсем не по нраву. Ей бы только драться.

Рин встала.

– Обычно она и дерется.

– Вот и сегодня настроение у нее препоганое. Этой ночкой мне б не хотелось оказаться Брандом.

– Брат справится. – Она снова юркнула в постель, ему под бочок. Приткнула локоть, на груди топорщилась его мужская рубаха. – Они друг друга любят.

Глаза Рин, такие близкие, смотрели не отрываясь, и Коллу стало весьма неуютно. Словно он загнан в угол на этой узкой кровати. Приперт к стене теплом любимой женщины.

– Наверно. – Он взбрыкнул и перевернулся на спину, хмурясь на потолок. Ему предстоят великие свершения. Стоять у плеч королей и тому подобное. Как же он сумеет изменить мир, когда его держит Рин? – Не знаю, вряд ли любви подвластны любые вопросы. Как ты считаешь?

Она отвернулась, натянув меховое одеяло до живота.

– Очевидно, нет.

Поскольку мужчины нынче далеко, в порту Торлбю трудилось куда больше обычного женщин. Распутывали сети, раскладывали утренний, верткий улов. Маловато и стражи: старики да пацанва колловых лет, еще не прошедшие свое испытание воина. А с ними и девчонки – те, кого натаскивала Колючка. В остальном же никто б со стороны не подумал, что война уже началась.

Прошлой ночью шесть потрепанных ладей причалили после долгого путешествия вверх по Святой реке. Загорелые моряки сносили на берег шелковые ткани, вино и всевозможные диковины юга. Королева Лайтлин загружала четыре корабля для поездки в Ройсток, и воздух звенел от криков ее челяди, от лая бродячей шавки, которую палками гнали от рыбы, от смеха детей, шмыгающих среди подвод, от курлыканья чаек – зоркие подбиралы мотали круги в вышине, высматривая просыпанное зерно.

На востоке вставала все та же яркая Матерь Солнце, и Колл, прикрываясь ладонью, вгляделся в направлении Ройстока, а потом от души втянул соленого дыхания моря.

– Ветер пахнет удачей!

– И рыбой. – Рин вздернула нос. – Четыре корабля? Чтоб довезти одну женщину?

– И ее служителя! – Колл выпятил грудь и ткнул себя большим пальцем. – Человеку такого ранга требуется подобающая свита.

– А капитаны свяжут вместе два корабля, чтоб уместить твою раскатанную губищу?

– А заодно и норов Избранного Щита, – вполтона добавил он, услыхав, как яростные команды Колючки рассекают портовый гомон. – О значимости женщины судят по подаркам, которые она раздает, и людям, которые ей служат. Королева Лайтлин намерена произвести впечатление на Варослава и дарами, и сопровождением.

Рин покосилась исподлобья.

– А меня сопровождаешь ты. Что же скажут про меня?

Колл ее приобнял, радуясь тому, как удобно устроилась его рука на талии девушки.

– Обзавидуются твоему изысканному, тонкому вкусу, не говоря о невероятной везухе, а заодно… Боженьки!

Толпа сдвинулась, и на глаза ему попался Бранд, поигрывающий огромной клетью, словно внутри той ничегошеньки не было. Силач пригнулся под перекладиной, где висели, сверкая на солнце, рыбины величиной со здорового мальчугана. Одна еще подрагивала, не расставшись с жизнью, и, казалось, бросала на Колла укоризненный взгляд.

Так же сейчас смотрела и Рин, уперев руки в боки.

– Тоже мне, отважный покоритель Мыса Бейла. – Девушка высунула язык и похабно, с оттяжечкой, векнула.

– Сильных много, мудрых – единицы. Он нас заметил?

– Если вскарабкаешься на эту рыбину, осмотришься и наверняка поймешь.

– Ты такая забавница, порой иногда обхохочешься. – Он отпихнул рыбу кончиком пальца и всмотрелся в просвет. – Давай лучше прощаться прямо сейчас.

– Всегда есть причина поторопить разлуку. Вот она, юная любовь. Не совсем та прелесть, о которой поют. – Она вцепилась в его воротник, притянула к себе, почти что за шкирку. Самый быстрый из поцелуев, и Рин отстранилась, а он, замерев, подставил губы и закрыл глаза. А когда открыл, она, к его разочарованию, уже уходила прочь. От неожиданного всплеска вины и тоскливости его по-глупому, безудержно потянуло хоть капельку продлить прощание.

– Увидимся через пару недель!

– Если тебе не по заслугам повезет! – не обернувшись, откликнулась она.

Где-то невдалеке Брюньольф Молитвопряд заунывно гудел, раздавая напутственные благословения. Колл подбоченился и пошел пробираться сквозь толчею, огибая фуру овечьего настрига.

И ему на плечо опустилась тяжелая рука.

– Надо словечком перемолвиться. – Бранд, хоть и здоровенный мужик, умел неплохо подкрадываться, когда хотел.

Колл наспех взмолился Той, Что Вершит Суд о милости, которую, ясное дело, не заслуживал.

– Со мной? О чем же?

– О князе Калейва.

– А-а! – То, что правитель, славный сдиранием кожи с живых людей, оказался предпочтительной темой беседы, говорило о многом. – Вот ты про что!

– Варослав – не тот муж, кому безнаказанно переходят дорогу, – сказал Бранд, – а у Колючки привычка задевать таких людей за живое.

– Да, но и она не из тех дам, что позволят перейти дорожку себе!

Бранд испытующе посмотрел в ответ.

– Вот котелок с кровавой похлебкой и поставили на огонь.

Колл откашлялся.

– Ясно, к чему ты клонишь.

– Главное, не позволяй ей встревать в неприятности.

– Такой даме, как она, попробуй чего-нибудь не позволь – тем паче во что-нибудь встрять!

– Поверь, ничего нового ты мне сейчас не сказал. Лучше вообще уводи ее от неприятностей прочь.

Выводить корабль из грозовой бури и то работенка полегче, но делать нечего, только протянуть, сдувая щеки:

– Буду стараться.

– И, знаешь, не лезь в неприятности сам.

Колл усмехнулся:

– На это у меня хватает сноровки. – Приободрившись, он с ожиданием взглянул на увитую шрамами и мускулами ручищу Бранда. Та даже не дрогнула.

– Понимаю, я не самый остроглазый из жителей нашего Торлбю. Но как ты думаешь, напрочь ли я тупой?

Колла так перекосило, что один его глаз захлопнулся, а другой вылупился на Бранда:

– Не надо в нос. Он у меня до сих пор не ожил, как тот черт беловолосый боднул.

– Я тебя, Колл, бить не собираюсь. Рин вольна выбирать самостоятельно. И я считаю, что ее выбор удачен.

– Серьезно?

Бранд окинул его ровным взглядом.

– Если отбросить твой долг принять обеты служителя и отказаться от семейных уз.

– А. Ты про обеты. – Будто сам лишь сейчас уделил им внимание, будто не часами отрабатывал речь, не переживал, как прозвучат слова клятвы, не грезил о дальнейших деяниях, о том, чья благородная глава вторит кивком его мудрости, какие невероятные решения предстоит принять, и какое наименьшее зло и большее благо закачаются на весах его выбора…

– Вот именно про обеты, – подтвердил Бранд. – Мне кажется, ты завис между Рин и отцом Ярви.

– Поверь, ничего нового ты мне сейчас не сказал, – прошамкал Колл. – Я молил Того, Кто Направляет Стрелу, указать верный путь.

– А он не спешит откликнуться?

– Отец Ярви говорит, что богам угодны те, кто сами решают свои проблемы. – Колл просветлел. – А у тебя, знать, уже готов ответ?

– Лишь тот, к которому пришел и ты.

– А-а.

– Выбрать наконец одно или другое.

– У-у. Не по душе мне такая развязка.

– А то. Но ты, Колл, отныне мужчина. Тебе нельзя свешивать лапки и ждать, пока кто-нибудь все утрясет.

– Я – мужчина. – Плечи Колла поникли. – Когда успел стать?

– В свой черед, как и все.

– Знать бы только, что это значит – быть мужчиной.

– Наверно, для каждого из нас это значит свое. Богам вестимо, я не мудрец, но кой-че допирает и до меня: жизнь состоит не в том, чтобы из чего-то лепить совершенство. – Бранд перевел взгляд на Колючку, увлеченно потрясавшую кулаком перед носом одного из воинов королевы. – Всех нас ждет смерть. Ничто не вечно. Благодарно принять, что уже обрел на пути, и примириться с этим – такова жизнь. Недовольный тем, что имеет… эхм, сдается, не будет доволен и тем, что получит потом.

Колл, опешив, сморгнул:

– А ты точно не мудрец, проверял?

– Будь с нею честен. Этого она заслуживает.

– Знаю, – пробормотал Колл, виновато опустив глаза на дощатый причал.

– Ты сделаешь все, как надо. А нет – ну что ж… – Бранд подтянул его поближе – Тогда, я тебя и побью.

Колл вздохнул:

– Хорошо, когда впереди что-то ждет.

– Увидимся по возвращении. – Бранд отпустил его, хлопнув по плечу. – До тех пор твори добро и пребывай в свете, Колл.

– И ты, Бранд, и ты.

Запрыгнув на борт королевина судна, Колл подумал, и уже не впервой, что зря считал себя чересчур умным. Зарубка на память – для следующего раза, когда он возомнит себя невероятным умником.

Он усмехнулся. Так похоже на слова матери, что показалось, будто ее голос произнес эту мысль внутри головы. И он стиснул старые гирьки на шее и поднял глаза на мачту, опять вспоминая, как срывалась на крик мать, когда он висел на верхотуре. Ох уж эти извечные, ненавистные материнские запреты! Сейчас он отдал бы все, чтоб о нем снова так волновались и сверх меры пеклись.

Он повернулся и наблюдал, как королева Лайтлин печется о своем сыне. Наследник престола казался совсем крохой в окружении слуг и рабов. Два инглинга, телохранители в серебряных ошейниках, возвышались над ним, как утесы.

Королева поправила на малыше застежку плаща, пригладила соломенные волосенки, поцеловала в лоб и повернулась к судну. Один из рабов встал на колено у борта и подставил спину вместо ступеньки.

– Здесь все будет хорошо, о королева, – возгласил Брюньольф Молитвопряд. Одна рука жреца на плече Друина, другая осеняла отплытие затейливым благословением. – И пусть Та, Кто Стелет Путь невредимой приведет вас домой!

– Пока! – отозвался принц и, не успела мать помахать ему на прощание, выскользнул из-под ладони Брюньольфа и хохоча помчался к городу, а свита бросилась его ловить.

Лайтлин опустила руку и крепко сжала поручень.

– Хотелось бы мне его взять, но я доверяю Варославу всего лишь… чуточку меньше, чем подколодной гадюке. Одного сына у меня забрал меч, второго – Община служителей. Потери третьего я не вынесу.

– Государыня, принц Друин в безопасности, как нигде более. – Колл подыскивал слова, которые произнес бы отец Ярви. – Торлбю вдалеке от сражений и, как всегда, под надежной охраной. Городские стены еще не взял ни один захватчик, и цитадель неприступна.

– И Мыс Бейла был неприступен. Ты одолел его.

Колл отважился ухмыльнуться.

– Какое счастье, что на свет редко рождаются люди, одаренные моими талантами.

Лайтлин фыркнула со смешком:

– И ты уже нахватался скромности истинного служителя.

Последней на борт взошла Колючка.

– Уцелей, – донеслось от Бранда, когда она топала по причалу.

– Айе, – буркнула девушка, перекидывая ногу через борт. И застыла, когда на нее упала тень королевы: одна нога на корабле, а другая снаружи.

– Отдать сокровище юной любви юнцам – почитай что выкинуть, – процедила Лайтлин. Она воззрилась на город, сомкнув за спиной ладони. – Моя служба – знать цену вещам, так прими мое слово: в жизни ты не найдешь богатства дороже. Скоро, совсем скоро, станет бурым зеленый лист.

Избранного Щита пронзил ее острый взгляд.

– Я считаю тебя способной пристойней вести себя с мужем.

Колючка поморщилась:

– Считаете, о королева, или приказываете мне себя так вести?

– Для Избранного Щита любая прихоть королевы – указ с печатью.

Колючка, встряхнувшись, перевела дух, спустила ногу обратно на пристань и потопала назад к Бранду.

– По повелению государыни, – пробормотала она, зачесывая пальцами, как гребнем, спавшую на его лицо прядь. Обняла за шею, потянула к себе. Впилась поцелуем, долгим, жадным, обхватила так крепко, что повисла на муже, оторвав носки сапог от причала, а гребцы горланили в поддержку, хохотали и стучали веслами.

– Прежде я не считал вас проникнутой чувствами, о королева, – пробормотал Колл негромко.

– Значит, врасплох мы захвачены оба, – ответила Лайтлин.

Колючка разорвала объятия, вытерла губы, эльфий браслет сиял золотом на запястье.

– Я люблю тебя, – услыхал Колл сквозь портовый шум, как хрипло буркнула она. – И прошу твоего прощения за мои вечные выходки.

Бранд ответил задорной улыбкой, провел пальцами по шраму-звездочке на ее щеке.

– Я люблю твои выходки. Уцелей.

– Айе. – Колючка кулаком ткнула ему в плечо, а затем горделиво пересекла причал и одним махом вскочила на борт.

– Так устроит? – напружинилась она.

– Я вся растаяла, – прошелестела Лайтлин с едва только тенью улыбки. Повелительница в последний раз бросила взор на цитадель, а затем кивнула кормчему. – Отчаливай.

Они робко проталкивались в залу – дюжины с три, худые, как попрошайки, грязнючие, как ворье. Парочка с мечами. У прочих – дровяные топоры, мясницкие тесаки, охотничьи луки.

Одна девка, с полкопной спутанной шевелюры, сжимала копье из черенка от мотыги и лезвия старой косы.

Рэйт пшикнул сквозь зубы, разбередив незаживший порез:

– Герои оказали честь нам прибытием.

– Одним воителям вложили в руку меч на боевой площадке, – забормотал над ухом Синий Дженнер. – Подобно тебе, они с ним всю жизнь. Другим в руки швыряют топор, когда Матерь Война расправляет крылья. – Старик следил, как отряд отребья оробело склоняет колени перед помостом. – Надобна отвага – идти воевать, когда ты этого не хотел, не обучен и не готов.

– В мою руку меча не вкладывали, старикан, – отрезал Рэйт. – Мне пришлось рвать его из сотни других рук за острый конец. И меня волнует не недостаток храбрости, а нехватка умения.

– По счастью, ты припас за дверью еще тысячу отборных воинов. Позови, пусть войдут следующими.

Рэйт сердито скосил глаза, но не нашелся с ответом. Тем, кто не лез за словом в карман, был Рэкки.

– Не отважных и не умелых награждает Матерь Война. – Дженнер кивнул на оборванцев. – А тех, кто правильно распорядится тем, что у них есть.

В этом деле Скара была настоящей искусницей. Ополченцев в лохмотьях она приветствовала с такой благодарностью, словно то князь Калейвский, Императрица Юга и в придачу дюжина герцогов Каталии привели ей подмогу.

– Спасибо за то, что явились, друзья мои. – С неподдельным участием она подалась вперед на седалище Бейлова престола. Невелика собой, девушка каким-то образом заполняла его целиком. – Мои соотечественники.

Склонись они пред самой Ашенлир, на их лицах не сыскалось бы благодарности искренней. Предводитель, бывалый воин с ряхой в засечках, как на колоде разделки мяса, прочистил глотку.

– Принцесса Скара…

– Королева Скара, – поправила сестра Ауд, чопорно надув губки. Ясно дело, она обвыкалась, и не без удовольствия, к новой жизни – выйдя из тени матери Скейр. Рэйт закатил глаза, но, однако – не ему ее обвинять. В тени матери Скейр подчас завывыли морозные вьюги.

– Простите, о королева… – замялся воин.

Но Скара, кажется, вообще не отбрасывала тени.

– Это мне пристало просить извинений. За то, что вам пришлось сражаться одним. Мне пристало воздать вам хвалу. За то, что вы пришли воевать за меня.

– Я воевал за вашего отца. – У мужчины перехватило дыхание. – Воевал за вашего деда. И за вас я буду сражаться до смерти.

А остальные тряхнули головами, заедино подтвердив сказаное.

Одно дело обещать не щадить живота, совсем другое – кинуться на острую сталь; особенно коль из металла доселе под рукой было только ведро для дойки. Не столь давно Рэйт с братом ухихикались бы над преданностью этих лапотников. Но Рэкки тут нет, а Рэйту сейчас не до смеха.

Прежде он всегда знал, как лучше всего поступить, и большинство поступков оканчивалось секирным лезвием. Вот так вершились дела в Ванстерланде. Однако Скара управлялась с заботами по-своему, и наблюдать ее подход оказалось даже приятно. Чем дольше за ней наблюдать – тем приятней.

– Откуда вы родом? – участливо вопросила она.

– Почти все мы из Окенбю, государыня, из города и ближних усадеб.

– Ох, знаю я ваш город! Там у вас такие замечательные дубы…

– Были, пока Йиллинг Яркий не сжег их, – бросила женщина с лицом угловатым и жестким, как топорик за ее поясом. – Пока не сжег все.

– Айе, но и мы поддали ему огоньку. – Воин опустил закопченную ладонь на плечо стоящего рядом молодого парня. – Сожгли часть его припасов. Спалили шатер с его людьми внутри.

– Они натанцевались там до упаду, – прорычала женщина.

– Я завалил одного, когда он поссать отошел! – выкрикнул мальчишка сорванным голосом, а потом, пунцовый, уставился в пол: – Государыня, я не…

– Храбры деяния каждого из вас. – Рэйт заметил, как отвердели жилы на кистях Скары, когда ее узенькие ладони стиснули подлокотники престола. – Где же Йиллинг сейчас?

– Ушел, – сказал парнишка. – Он стоял лагерем на побережье, у Харентофта. Потом, в одну ночь, свернулся и выступил.

– Когда? – вмешался Дженнер.

– Двенадцать дней назад.

Старый налетчик обеспокоенно потеребил вразлет торчащую бороду.

– Тревожно мне что-то.

– Его корабли в нашем плену, – напомнил Рэйт.

– Но ведь у Верховного короля есть и другие. Может, Йиллинг уже разоряет любой другой край моря Осколков.

– Да ты, старикан, просто бочка тревог, – заворчал Рэйт. – Если б он до сих пор жег здесь усадьбы, ты б успокоился?

– Нет, я б и тогда волновался. Вот что такое быть старым.

Скара подняла руку, призывая к тишине.

– Вас нужно накормить и определить на постой. Коль вы снова захотите сражаться, у нас есть оружие, добытое у ратников Верховного короля. Корабли тоже есть.

– Мы будем сражаться, о моя королева, – произнес пожилой воин, а другие тровенцы при всей никудышности состроили, как могли, воинственные рожи. Им не занимать отваги, но, пока сестра Ауд провожала отряд на кормежку, Рэйт нарисовал в уме картину, как эти удальцы преграждают путь несчетным полчищам Верховного короля – и следующая картина была вовсе безрадостной.

Когда двери закрылись, Скара со стоном повалилась на тронную спинку, прижимая к животу руку. Ясно дело, эти улыбки берут свою дань.

– Итак, теперь команд стало шесть?

– И все готовы за вас умереть, моя королева, – подтвердил Дженнер.

Рэйт шумно вздохнул.

– Хорошо, раз готовы. Как нагрянет армия Верховного короля, этим они и займутся.

Дженнер открыл было рот, но Скара опять подняла руку.

– Он прав. Сижу на королевском сиденье, но без Горма и Атиля у моих стен моя власть – ничто. – Она встала, сверкнув камнями-подвесками на серьгах. – А Горм и Атиль, не говоря об их праздных бойцах, по новой примеряются к глоткам друг друга. Знать бы, одумаются они или нет.

Рэйт не питал несбыточных надежд. По совету Дженнера Скара наконец-то уломала королей поработать над обороной: срубить деревья, разросшиеся у крепости, укрепить человечий участок стен и выкопать ров. Добиться обоюдного согласия на эту малость стоило целого дня служительских прений.

Скара подобрала юбки и небрежно махнула Рэйту идти следом. Ему до сих пор не по нутру получать приказы от девицы, и Дженнер наверняка подметил это.

Старый разбойник взял его за руку.

– Послушай, малыш. Ты – боец, и видят боги, без бойцов нам никак. Но тот, кто повсюду ищет бой, хм… довольно скоро найдет, что последний бой явно был лишним.

Рэйт ощерил клыки:

– Все, что я нажил, я вышиб из этого мира своим кулаком.

– Айе. Ну так и много ты нажил? – Возможно, в словах хрыча и завелось привидение смысла. – Ладно, ты только ее береги, угу?

Рэйт стряхнул его руку.

– Не ослабляй беспокойство, дедуля.

Снаружи, под солнцем, Скара сокрушенно качала головой над пнем посреди двора.

– Помню я, как здесь высилось могучее Древо Твердыни. Его срубили. Сестра Ауд считает это дурной приметой.

– Бывают люди, которым повсюду мнятся приметы. – Наверно, Рэйту в конце любой фразы стоило добавлять «моя государыня», но слова не укладывались на языке. Любезничать – не для него.

– А ты сам?

– Мне всегда казалось, что боги посылают удачу тем, кто богат на раздачу побоев и беден на жалость. С этим я и рос.

– Где же ты рос? В волчьей стае?

Рэйт раздвинул брови.

– Айе. Более-менее так.

– Сколько тебе лет?

– Точно не знаю. – Скара изумленно захлопала ресницами, а он пожал плечами. – У волков нелады со счетом.

Она направилась к воротам. За ними двинулась ее невольница, опустив наземь взгляд.

– А как же ты стал меченосцем самого короля?

– Нас выбрала мать Скейр. Меня и брата.

– Значит, ты ее должник.

Рэйт подумал о суровых очах и не менее суровых уроках служительницы и сгорбился, вспоминая не одну пройденную порку.

– Айе. Наверно, вы правы.

– И Крушитель Мечей – твой кумир.

Рэйт подумал об оплеухах, о распоряжениях, о кровавой службе, которую нес в приграничье.

– Он величайший воитель на всем море Осколков.

Зоркие глаза Скары стрельнули по сторонам.

– Так он отправил тебя меня защищать – или на меня доносить?

У Рэйта словно земля ушла из-под ног. Правда, он не сказать что твердо стоял на ногах, с тех пор как послан был ей в услужение.

– Осмелюсь сказать – и то и другое. Но защитник из меня куда лучше, нежли доносчик.

– Или лжец, видится мне.

– Из нас с братом умный – он.

– Значит, Крушитель Мечей мне не верит?

– Как говорит мать Скейр – не предают лишь враги.

Скара усмехнулась, ступая во мрак проведенного эльфами хода:

– Служители еще не то скажут.

– Айе, служители. Но вот что я вам скажу. Если то понадобится ради вашей защиты, то за вас я умру.

Она заморгала, сглотнула, встрепенулся мускул на ее тонкой шее. «Поразительно дивное чудо», – подумал он.

– А если то понадобится для доносительства, то я слишком туп, чтобы проникнуть в ваши планы.

– Ах. – Ее взгляд пробежал по его лицу. – Ты просто-напросто дурачок-красавчик.

Рэйт редко краснел, но сейчас к щекам явно прилила горячая кровь. На стену щитов с зазубринами секир и копий он бы кинулся безоглядно, но один высверк глаз этой лозинки рассыпал в прах всю его храбрость.

– Э-э-э… красоту я, наверное, оставлю вам самой. А ту часть, где дурак – отрицать не буду.

– Мать Кире всегда наставляла: лишь глупцы зовут себя умными.

Усмехаться подошла очередь Рэйта:

– Служители наговорят, больше слушайте.

Хохот Скары разлетелся во тьме. У такой крохотной девчушки такой громадный смех. Удалый и разухабистый, как у матерой солдатни, что за элем травит байки в пивной. «Поразительно дивное чудо», – опять подумал Рэйт.

– Айе, – отсмеялась она, – служители. Так почему ж Крушитель Мечей отрядил тебя?

Словно под неумеющим плавать разверзлась пучина.

– Э-э?

– Почему честного простака отправили выполнять работу пройдохи?

От этих слов он заугрюмился – как раз когда они вышли на солнечный свет.

Повезло – от ответа он оказался избавлен.

За воротами собралась изрядная толпа, но работа не продвинулась вперед ни на шаг. Если не считать за задел гневные взгляды, едкие колкости и открытые оскорбления, что, если честно, Рэйт, как правило, считал. Ванстерцы против гетланцев, все тот же обычный расклад, настолько утомительный, что даже он устал его наблюдать. Рэкки и старый гетландец, Хуннан, с рожей, красной, как отшлепанная задница, стояли против друг друга в самой середке. Оба взъерошились, как коты. У Рэкки в руках мотыга, у Хуннана – лопата, и, видимо, все шло к тому, что скоро они воткнут свои инструменты – и явно не в землю.

– Эгей! – взревел Рэйт, бросаясь туда, и оба повернули к нему головы. Он вклинился между ними, увидал сведенные скулы Хуннана, и лопата старика дрогнула. Боги, до чего ж горит огнем жажда двинуть ему лбом, врезать кулаком, схватить за плечи и разорвать морду зубами. Рэйт обнаружил, что уже оскалился, готовясь приступить к делу. Его многолетняя выучка, всегда срабатывающая сама собой, возопила против, но Рэйт молниеносно выбросил руку и вместо этого выхватил лопату. И тут же, пока гетландскому старику не хватило времени на раздумье, спрыгнул в канаву рва.

– Разве мы не союзники? – И рьяно принялся рыть и отбрасывать землю, осыпая Хуннана с Рэкки градом комков. Пришлось тем расступиться в разные стороны. – Я что здесь, один работы не боюсь? – Рэйт, может, и не выдающийся ум, но то, что у него под носом, он видел ясно, а если чему и выучился у Скары, так это тому, что воинов на свою сторону гораздо легче привлечь, если начнешь их стыдить, а не кусать зубами.

Так и вышло. Первым вниз соскочил Рэкки с мотыгой. За ним поспешило еще несколько ванстерцев. Не желая уступать, Хуннан поплевал на ладони, отобрал лопату у ближайшего бойца, полез в ров и замахал черенком, как бешеный. Ну и недолго осталось ждать, как по всей длиннющей траншее закопошились воины, соревнуясь, кто сильнее задаст Отче Тверди трепку.

– Когда ты в последний раз останавливал драку? – бормотнул ему Рэкки.

Рэйт ухмыльнулся:

– Ну, было дело, останавливал пару драк кулаками.

– Не забудь, кто ты такой, братик.

– Я на память не жалуюсь, – рыкнул Рэйт, отступая, чтобы Рэкки с замаху снес мотыгой неподатливый корень. Подняв голову на ворота, он увидел улыбку Скары и не удержался – улыбнулся в ответ. – Но ведь каждым новым утром начинается новая жизнь!

Рэкки покачал головой.

– Больно короткий поводок надела на тебя эта девка.

– Не спорю, – промолвил Рэйт. – Но я видал поводки и пожестче.

Сестра Ауд с тревогой рассматривала содержимое горшка.

– Выглядит вроде благополучно.

– Как может одна какашка быть благополучнее другой? – поинтересовалась Скара.

– Наваливши благоприятную кучу, счастливчики завсегда этак спросят, королева. Ваша кровь исходит без перебоев?

– По обычаю, ей полагается течь каждый месяц.

– И ваше лоно не намеревается нарушать этот обычай?

Скара сверкнула на сестру Ауд самым льдистым взглядом, на какой оказалась способна.

– Мое лоно ведет себя безупречно. Расслабьтесь. Я никогда даже не целовалась с мужчиной. Мать Кире строго об этом пеклась.

Ауд деликатно кашлянула.

– Прошу прощения за бесцеремонность, но теперь за ваше благополучие отвечаю я. Для Тровенланда ваша кровь ценнее любого злата.

– В таком случае радуйся, Тровенланд! – воскликнула Скара, переступая край ванны. – Я поставляю кровь без перебоев!

Невольница королевы Лайтлин насухо ее вытерла, забрала вязанку хвороста и сбрызнула Скару пахучей водой во имя Того, Кто Взращивает Семя. Средь Малых богов его место, но, бесспорно, на девиц королевской крови он взирал свысока.

Служительница помрачнела. Служительница Скары. Ее прислуга. И тем не менее она относилась к сестре в основном не иначе, как к придирчивой хозяйке:

– Вы ели, о королева?

– А чем мне еще заниматься за завтраком? – Скара не уточняла, что те крошки, которые она протолкнула в себя, непрестанно просились наружу. – Я всю жизнь была стройной. – Щелчок пальцев, и рабыня спешно поднесла ей длинную мантию. – И не желаю, чтобы меня осматривали, как товар в бараке торговца людьми.

– Приятного мало, государыня. – Сестра Ауд предупредительно отвела взор. – Но, боюсь, уединение – та роскошь, что непозволительна власти. – Ее согласный тон выбешивал почему-то еще больше напористых придирок матери Кире.

– Несомненно, вы едите за нас обоих, – огрызнулась Скара.

Сестра Ауд лишь улыбнулась, углубив ямки на рыхлом личике.

– Я всегда была в теле, однако на моем здоровье не покоится будущее целой страны. Надо заметить, к счастью. Принеси королеве перекусить. – Она махнула невольнице, и девушка откинула длинную косу и подняла поднос с утренними явствами.

– Нет! – сварливо возразила Скара, тонюсенький аромат уже стиснул желудок, рука отдернулась назад, словно стремясь сбросить кушанье на пол. – Убери отсюда еду!

Невольница вздрогнула, будто гнев обратился в занесенный хлыст, и Скара мгновенно почувствовала угрызения совести. Потом ей на ум пришли слова матери Кире, высказанные после того, как дед продал няню и Скара проплакала много дней. Убиваться по рабу – убиваться напрасно. Поэтому она отослала прислужницу нетерпеливым взмахом, на манер, как ей показалось, королевы Лайтлин. В конце-то концов, сама она королева или кто?

Боги-боги. Она – королева! В животе снова зашлись колики, тошнота защекотала стенку горла, и Скара удушливо кхекнула – наполовину булькнув, наполовину зарычав от безнадежности. Она сомкнула кулак, словно решила врезать, проучить взбунтовавшееся чрево. Как надеяться подчинить королей своей воле, когда не сладить с собственным желудком?

– Что ж, перед сегодняшним сходом надо многое успеть, – произнесла сестра Ауд, поворачиваясь к двери. – Разрешите оставить вас, государыня?

– Вы вечно ничего не успеваете.

Служительница приостановилась, глубокий вздох сотряс ее плечи. Потом повернулась с твердо лежащими на груди руками.

– Здесь, со мной, вы можете разговаривать как вам угодно. – С первого взгляда сестра Ауд казалась, как персик, мягкой, но Скара уже не единожды припоминала, что внутри персика – крепкая косточка, о которую разиня запросто сломает зуб. – Но негоже так вести себя королеве. Проявите себя такой перед Гормом и Атилем, и все ваши достижения вмиг рассыплются в пыль. Вы недостаточно сильны, чтобы показывать другим подобную слабость.

Скара окаменела, готовая уже взорваться от гнева, как вдруг ей открылась правота сестры Ауд. Скара вела себя так, как привыкла общаться с матерью Кире. Она капризничала, как набалованное дитя. Дедушка, щедрый на все – на злато и на слова, сейчас бы здорово огорчился.

Скара зажмурилась, веки защипало от подкативших слез, набрала воздуху и встряхнулась.

– Вы правы, – сказала она. – Так разговаривать не пристало и нищенке, не то что королеве. Извините.

Сестра Ауд медленно распрямила руки.

– Королеве не за что просить извинений, тем паче у своего служителя.

– Тогда прошу принять благодарность. Знаю, вы ко мне не просились, но ваша служба стала мне верным подспорьем. Я сыздавна представляла, как однажды становлюсь королевой, как беседую со знатью в светлых чертогах, как принимаю мудрые решения во благо моего народа… Только мне и не снилось, что это настанет так скоро, и так много ляжет на кон, и дедушка не подскажет, как поступить. – Она утерла глаза ладонью. – Мать Кире готовила меня нести бремя власти, но оказалось… к этой ноше нельзя быть готовым заранее.

Служительница опешила.

– Учитывая обстановку, вы, я бы сказала, взялись за него замечательно.

– Буду стараться не выронить. – Скара вымучила улыбку. – Если вы и дальше будете поправлять мои соскальзывающие пальцы.

Сестра Ауд улыбнулась в ответ.

– Почту за честь, моя королева. Взаправду. – Она чопорно поклонилась и тихо закрыла за собой дверь. Скара мельком глянула на невольницу и вспомнила, что даже не знает, как ту зовут.

– Прости меня и ты, – негромко вырвалось у нее. Невольница, кажется, ужаснулась, и Скара догадывалась, почему. Пока рабыня всего лишь полезная своей хозяйке вещь, она в безопасности. Но если рабыня обретет лицо, ей могут оказать покровительство. Ее даже могут полюбить, как Скара полюбила няню-кормилицу. Но личности также легко позавидовать, легко обвинить и возненавидеть.

Вещью жить безопасней.

Скара щелкнула пальцами:

– Принеси расческу.

В дверь глухо постучали, следом резкий рык Рэйта:

– Здесь отец Ярви. Он хочет с вами поговорить.

– Безотлагательно, королева Скара, – послышался голос служителя. – Об обоюдно полезном деле.

Скара тщетно прикладывала к животу ладонь – бурлистый желудок не желал покоя. Отец Ярви вполне любезен, однако своим взором отнимал у нее силы, будто наперед знает, что она скажет, и уже подготовил ответ.

– В моих жилах Бейлова кровь, – протянула она про себя. – Бейлова кровь, Бейлова кровь. – И сжала перебинтованный кулак, пока порез не вспыхнул прозрачной болью. – Пригласите его.

Даже мать Кире не сыскала бы упрека тому, как держал себя отец Ярви. Он вошел с почтительно склоненной головой, в здоровой руке нес посох из скрученного и щелистого эльфийского металла, а сухую, дабы не оскорбить взор королевы, убрал за спину. Следом пробрался Рэйт, по обыкновению угрюмо наморщив лоб. Соломенные волосы прилипли к виску – он спал на ее пороге, а изрытую шрамами руку подпирало древко секиры.

Скара давно прекратила помышлять, как его поцелует. Нынче в ее голову лезли мысли о том, чем бы они занялись после… Она быстро отвела глаза, но те настойчиво возвращались обратно. В конце концов, мечтать ведь не вредно?

Служитель Гетланда отвесил величавый поклон.

– О королева! Мне оказана честь предстать перед вами.

– Позже у нас назначен сход. Нельзя ли переговорить, когда я буду одета? – И она плотнее запахнула мантию.

Вот теперь он поднял голову. Серо-голубые глаза холодны, как осенняя морось.

– Пусть вас это не беспокоит. Я принес обеты служителя. В этом отношении я не мужчина. – И зыркнул на Рэйта.

Смысл его намека очевиден. Рэйт, спору нет, был мужчиной во всех отношениях. Скара ощутила на себе его взгляд из-под белесых ресниц, ни на малую толику не взволнованный всякими там уместностями и пристойностями. Едва ли ему знакомы вообще эти слова. Ей следовало сейчас же выставить его вон.

– Оставайтесь оба, – сказала она. С Рэйтом и его секирой над плечом отца Ярви ее власть возрастала. Благопристойность – самое важное в жизни принцессы. Вот только власть для королевы гораздо важнее. И, пожалуй что, глубоко внутри нее жила сокрытая частица, которой нравилось то, как Рэйт на нее смотрит. Нравилось то, что так смотреть явно не подобает. – Расскажите же, что у вас такое безотлагательное.

Если молодой служитель Гетланда и был захвачен врасплох, его улыбчивая маска даже не дрогнула.

– Как правило, битвы выигрывает та сторона, что первой явилась на поле боя, королева, – произнес он.

Скара поманила рабыню, заставив ту просеменить с расческой и маслом. Пусть отец Ярви усвоит, что он не настолько весом, чтобы прервать ее утренний обиход.

– Я вышла на бой?

– Вы – ценный и роковой союзник в бою. Союзник, в чьей поддержке я чрезвычайно нуждаюсь.

– Как нуждались в моем убитом деде? – отбрила она. Грубовато, слишком жестко – так выказывают слабость. Она подпилила острые края в голоске. – Мать Кире считала, что короля Финна вы завлекли в союзники обманом.

– Вернее сказать, я убедил его, моя государыня.

Она наставила бровь на Ярви в зеркальце.

– Тогда убедите, коли сумеете, меня.

Посох кротко звякнул об пол, когда служитель подступил ближе, так плавно и неуловимо, что казалось – едва ли сдвинулся с места.

– Наступление армии Верховного короля не заставит себя долго ждать.

– В чем же тут прозорливость, отец Ярви?

– В том, что я знаю, где и когда оно произойдет.

Скара перехватила и оттолкнула запястье невольницы, не успела гребенка коснуться волос. И повернулась, щуря глаза.

– Через шесть ночей он попытается переправить через проливы войско из Ютмарка. В самом узком месте, чуть западнее Ялетофта… точнее, развалин Ялетофта.

У нее перехватило дыхание. Город в огне предстал перед глазами. Ночное небо, светлое от пламени. Дымная вонь – от сожжения ее прошлой жизни. Разумеется, он старается высечь искру над трутом ее страха, над трутом ее злости. И у него получилось.

Края ее голоса затвердели острее прежнего.

– Откуда вы знаете?

– Знать – обязанности служителя. На суше наши соединенные силы уступают во много раз, но у нас отличные корабли и превосходные моряки, а лучшие суда Верховного короля сидят в плену, в бухте под нами. У нас превосходство на море. Мы обязаны ударить, пока они переправляются через проливы.

– Всеми моими шестью ладьями? – Скара снова уткнулась в зеркальце и скомандовала рабыне. Девушка продернула серебряную рабскую цепь на плече и беззвучно подошла, берясь за расческу.

– Всеми шестью ладьями, о королева… – Ярви подплыл еще чуточку ближе. – И одним вашим голосом.

– Ясно. – На самом деле нечто подобное Скара уяснила сразу, как только его представили из-за двери. Ее титул – дымок, да и только, ее войско – шестеро разбойничьих шаек, ее земли едва ли выходят за пределы стен Мыса Бейла. Все, что у нее есть, – чужое, взятое взаймы: ее невольница, страж, служитель, зеркальце, сами одежды, что она носит. И только голос в совете принадлежал именно ей.

Отец Ярви опустил тон до пылкого шепота. Такого шепота, который склоняет твою голову ниже, ближе, влечет разделить его тайну. Но Скара упорно не шевелилась, упорно замкнула на замок свои мысли и своим упорством заставила его приблизиться самому.

– Мать Скейр противится любому моему слову, поскольку эти слова произношу я. Боюсь, что Гром-гиль-Горм опять состорожничает, и этот шанс мы упустим, а иного может нам и не выпасть. Но если данная стратегия будет исходить от вас…

– Хех, – утробно усмехнулась Скара. Не делай поспешный выбор, – наставляла ее мать Кире. – Даже если ответ ясен, потяни решение – покажи свою силу. Вот она и тянула, а пожалованная королевой Лайтлин рабыня осторожно забралась на табурет и искусными пальцами собирала ее волосы, укладывала витками и закалывала.

– Волей обстоятельств вы – на вершине власти, о королева. – Отец Ярви шагнул еще ближе, и за съехавшим его воротником Скара увидела сеточку тонких шрамов вкруг шеи. – И вы вцепились во власть, словно ястребица в пичугу. Можно ли мне рассчитывать на вашу поддержку?

Она посмотрела на себя в зеркале. Отче Мир, кто эта женщина с резким взглядом? Надменна, горда и тверда, как кремень? Ястребица, не иначе. Уж точно не она, Скара, в чьем животе клокочут мучительные тревоги.

Сделай властный вид – и власть у тебя, – поучала мать Кире.

Когда рабыня подвесила серьги, она расправила плечи. Раздула ноздри, шумно переведя дух. И едва заметно кивнула:

– На этот раз.

Ярви, с поклоном, просиял:

– Вы столь же мудры, сколь прекрасны, государыня.

Рэйт, после того как запер дверь, вернулся в опочивальню.

– Не верю я брехливой этой сволоте. – Настолько неуместно и не подобающе, что Скара не удержалась от смеха. Никто из встреченных Скарой людей не выпускал наружу так мало, как отец Ярви, и никто не оставлял так мало внутри, как Рэйт. Любая мысль была написана черным по белому на его грубоватом, потрепанном, симпатичном лице.

– Отчего? – спросила она. – От того ль, что он счел меня красивой и мудрой?

Рэйт не сводил с нее взор.

– Если муж сказал правду два раза, это не значит, что он не лжив.

Значит, и Рэйт считает ее красивой и мудрой. Как же приятно! Однако не дело давать ему это понять.

– Отец Ярви предоставил нам возможность нанести удар по Верховному королю, – молвила она. – Я не собираюсь ее упускать.

– Стало быть, ему вы доверились?

– Необязательно доверять человеку, чтобы его использовать. В конце-то концов и мой придверник, бывало, лил эль в чашу Грому-гиль-Горму.

Рэйт сугрюмился сильнее прежнего, теребя прорез в мочке уха.

– Возможно, лучше всего не верить никому.

– Благодарю за совет. – Скара посмотрела ему в глаза в зеркале. – Можете идти. – И, щелкнув пальцами, велела рабыне принести платье.

Прошло два года, как Колл побывал в Ройстоке, и поселение это, подобно опухоли, расползлось ввысь и вширь на своем заболоченном островке.

Деревянные щупальца протянулись над водой на шатких сваях. Дома, точно настырные раковины-прилипалы, лепились к извилистым дамбам. Халупы надстраивались над хибарами под всеми углами, лишь бы не вровень. Внизу – гнилая чащоба бревен-подпорок, сверху – сотни труб обволокли город дымным покровом. Отдельные комочки – срубы, сараи, хижины разлетелись по сторонам, как брызги харкотины, впивались во всякую кочку, лишь бы сухую, лишь бы держалась лачуга – здесь, посреди трясины и топей в широком устье Священной.

Столько тесаной древесины в одном месте Колл еще не встречал.

– Разрастается, – заметил он, морща нос. – По-моему, развитие налицо.

Колючка попросту зажала ноздри.

– Вонь развели – прямо в лицо. – Ядреная смесь вековых пластов навоза и соленой гнили водорослей с едкой приправой от коптилен рыбы, красилен тканей и дубилен шкур гасила Колловы вдохи в глубине горла.

Но королева Лайтлин была не из тех, кого отпугнет от намеченных дел запашок.

– Ройстокские заправилы растолстели на торговых путях вдоль Священной, – сказала она. – Вместе с ними отек жиром и город.

– Варослав прибыл откусить свой кус мяса. – Колл невесело разглядывал приближающиеся причалы. – И немало кораблей он привел.

Глазами, суженными в щелки, Колючка обвела длинные и поджарые суда.

– Я насчитала тринадцать.

– Многовато, если просто показывать силу, – задумчиво промурлыкала Лайтлин. – Полагаю, Калейвский князь решил тут остаться хозяйничать.

Снаружи припекала Матерь Солнце, однако в палате стояла холодина. Князь Варослав восседал во главе длинного стола, столь гладкого, что можно было разглядеть расплывчатые отражения друг друга.

И отражения одного только князя хватало, чтобы Колла не отпускала тревога.

Он не был крупным мужчиной, не носил оружия. На его голове, подбородке и даже на надбровных дугах не росло ни волоска. На лице не проступало ни гнева, ни презрения, ни скрытой угрозы – только каменное бесстрастие, отчего-то пугающее сильней свирепого рыка. За ним полукругом встали воины – отряд рьяных головорезов. И другой полукруг – коленопреклоненные рабы в тяжелых оковах. Подле князя его стройная, как копье, подручная: с косынки вокруг лба подмигивают пришитые монеты.

Девять градоначальников Ройстока сидели по одну сторону стола, между Варославом и Лайтлин. Разодетые напоказ в тончайший шелк с дорогими каменьями, однако тревога ясно читалась на лице каждого. Словно судовая команда, без руля дрейфуя в северных льдах, от безвыходности уповает на течение, что невредимо пронесет их меж двух могучих айсбергов. Закрадывалось подозрение, что на этой встрече все их упования тщетны.

– Королева Лайтлин, Зарница Севера. – Голос Варослава был сух и вкрадчив, словно шелест опавших листьев. – Боги возлюбили меня, вновь осияв вашим лучезарным ликом.

– Великий князь, – ответствовала Лайтлин. Ее окружение смиренно склоняло голову за спиной королевы. – Море Осколков содрогается от вашей поступи. Примите поздравления в честь вашей славной победы над народом конных табунов.

– Если угодно звать победой всякий мах хвоста, которым лошадь отгоняет мух. Мухи все равно слетаются снова.

– Я привезла вам подарки. – Два невольника Лайтлин, близнецы с пучками волос до того длинными, что могли б их наматывать на руку, выдвинулись вперед, держа сундуки наборного дерева, привозной роскоши из самой далекой Каталии.

Однако князь поднял руку – Колл заметил на мозолистых пальцах глубокие канавы, продавленные многократными занятиями стрельбой из лука:

– И у меня есть подарки для вас. Обменяемся ими позже. Сперва стоит обсудить дело.

Золотая королева удивленно приподняла золотую бровь:

– Какое же?

– Великую реку Священную, и деньги, что текут по ней, и то, как мы их между нами разделим.

Лайтлин, крутнув кистью, отослала невольников обратно.

– Разве заключенные меж нами договоренности не питают выгодой нас обоих?

– Скажу прямо, мне бы хотелось питаться повыгодней, – произнес Варослав. – Мой служитель изобрел разные способы этого добиться.

Тишина.

– У вас есть свой служитель, великий князь? – спросил Колл.

Варослав обратил на Колла стылый взгляд, и ученик почувствовал, как у него, прячась под теплый живот, поджимаются яйца.

– Для правителей моря Осколков они, по всей видимости, обязательны. И я подумал, стоит купить такого и мне.

Он едва наклонил лысую голову – и одна из рабынь встала и откинула капюшон, и утробно зарычала Колючка.

Кроме тонкой пряди над ухом, все волосы женщины выстригли до соломенной щетины. Ее вытянутую, тонкую шею опоясывал рабский ворот из серебра, а запястье охватывал браслет, и между ними натянулась тонкая цепь, недостаточно длинная, чтобы считаться удобной.

На щеке наколот вздыбленный конь – клеймо княжьей собственности, однако похоже, что поработить ее ненависть так и не удалось. С розовыми жилками глаза, утопленные в синих глазницах, сверкали ею, выплескивали на весь зал.

– Боженьки, – пробормотал Колл под нос, – вот так невезуха.

Ее лицо он узнал. Исриун, дочь изменника Одема, брата короля Атиля, некогда нареченная отца Ярви, затем служительница Ванстерланда, но дерзнувшая перечить Крушителю Мечей – и проданная за это в рабство.

– Одемова тварь снова клацает на меня зубами, – прошипела королева Лайтлин.

Самый видный из градоначальников, востроглазый пожилой купец с серебряными цепочками поверх платья, прочистил горло:

– Грознейший великий князь! – Голос лишь на секунду дрогнул, когда глаза Варослава скользнули к нему. – И досточтимая королева Лайтлин, эти вопросы затрагивают всех нас. Если мне дозволено будет…

– По устоявшемуся обычаю скотник и мясник делят вырезку, не спрашивая у свиней их мнения, – перебил Варослав.

На мгновение тишина поглотила все. Затем изящная подручная калейвского князя неторопливо наклонилась через стол к отцам города и оглушительно хрюкнула, точь-в-точь как боров. Ближайший к ней отпрянул и сжался. Все побледнели. Да, за этим столом они поназаключали много прибыльных сделок, однако до дрожи ясно, что сегодня им уже не светит провернуть ничего.

– Что вы хотите, великий князь? – задала вопрос Лайтлин.

Исриун что-то зашептала над ухом Варослава, мягко касаясь прядью княжеского плеча. Ее огненный взор метнулся к Лайтлин, потом обратно.

Лицо ее хозяина оставалось непроницаемой маской.

– Лишь справедливого.

– На все найдется свой способ, – по-деловому сухо произнесла королева. – Предположим, мы выделим вам сверху десятую часть от десятой части каждого груза…

Исриун опять наклонилась, шепча, шепча, пальцы с обгрызенными ногтями поглаживали наколку на щеке.

– Четыре десятых с десятой части, – мерно прогудел Варослав.

– Четыре десятых так же далеки от справедливости, как и Ройсток от Калейва.

В этот раз Исриун не озаботилась озвучивать свои слова через хозяина, а просто бросила в лицо Лайтлин ответ:

– На поле боя справедливости нет!

Королева сощурилась:

– Так значит, вы приехали биться?

– Мы к битве готовы, – молвила Исриун, презрительно кривя губы.

Пока она шепчет ядом в княжьи уши, с него где сядешь, там и слезешь. Колл припомнил людей с содранной кожей, висельников на калейвских причалах и проглотил слюну. Варослава не раздухарить подначками, не задобрить лизоблюдством, не подколоть хохмами. Здесь сидел муж, дерзнуть на которого никто из прочих мужей не отважится. Человек, чья власть зиждется на слепом страхе.

Лайтлин и Исриун сошлись в единоборстве, схватились умело и люто, ничуть не уступая поединкам на боевой площадке. Без жалости колошматили друг друга мерами и ценами, кололи десятиной и отбивали удары низким процентом. А Варослав спокойно сидел в кресле, накрытый маской – своим бесстрастным и гладким лицом.

Лишь одна возможность брезжила перед Коллом, и он просунул пальцы под сорочку, трогая гирьки. Бедная мать кричала, чтобы он слезал с мачты. Разумеется, на палубе безопасней. Но если ты возжелал изменить мир, то придется брать на себя риск. И не раз.

– Великий княже! – И удивился сам – голос прозвенел легко и чисто, будто у Рин в кузнице. – Не лучше ли вам вернуться в постель, а завершенье дел возложить на вашу служительницу?

Быть может, пережить необъятный ужас сподручнее трусу, нежели храбрецу, ибо он сталкивается со страхом изо дня в день. Колл заставил ноги ступить вперед, заставил губы сложиться в улыбку и простодушно панибратски всплеснул руками.

– Вижу я, что решения за вас принимает племянница короля Атиля. Змея, что источает яд даже в оковах. К чему тратить время и притворяться? В конце-то концов… – и Колл положил одну руку на грудь, а другой указал на Исриун, – …по устоявшемуся обычаю скотник и мясник делят вырезку, не спрашивая, – а теперь вытянул обе руки на королеву Лайтлин и князя Варослава, – у свиней их мнения.

Разлилась неверящая, невероятная тишина. Потом стража Варослава встрепенулась, пришла в движение. Один выругался на языке коневодов. Другой сделал шаг и потянулся к изогнутому мечу. Потом резко, с оттяжечкой, хряснуло – Колючка тыльной стороной ладони заехала Коллу по морде.

Было б здорово заявить, что на пол он упал специально, но, правду говоря, его словно саданули кувалдой. С трудом приподнялся на локте, с саднящей рожей и кружащейся головой – королева Лайтлин, встав над ним, метнула гневное пламя:

– За это ты у меня отведаешь батогов.

Канавчатая ладонь Варослава лениво приподнялась, осаживая воинов, и Колл почувствовал, как моча замерзает в пузыре от его пристального, холодного взгляда. Всего несколько дней назад ученик внушал себе: прекрати считать себя большим умником!

Иным хоть кол на голове теши.

Исриун припала к Варославому уху:

– За это вы обязаны затребовать его шкуру…

Ойкнув, она осеклась, когда князь рывком цепи пригнул ее книзу.

– Больше не объясняй мне мои обязанности. – И он отшвырнул Исриун к двери, а Колючка с пугающей силой схватила за руку Колла и поволокла следом.

– Отлично проделано, – шепнула она. – Я тебя не очень больно?

– Лупишь, как девчонка, – пискнул он, когда она, как мешок, выкинула его в придверную палату и с грохотом захлопнула створки.

– Небось рад по уши, – сердито буркнула Исриун.

Колл медленно сел, ощупал губу, отвел от лица алые пальцы.

– Сильней бы радовался, не разбей в кровь мне рот.

– Хохочи от счастья! – Исриун обнажила зубы, скорее в агонии, нежели в улыбке. – Ведают боги, на твоем месте я заливалась бы смехом. Я была королевской дочкой! Была служителем у самой праматери Вексен! А сейчас… – Она тряхнула плечом, и в ее шею впился ошейник, но, как бы ни напрягались мышцы, цепь не давала выпрямить руку. – На твоем месте я б хохотала надо мной до упаду!

Колл покачал головой, поднимаясь на ноги.

– Не на моем. Я знаю, каково быть рабом. – Он помнил подвал, где держали их с матерью. Ту темноту. Тот запах. Он помнил тяжесть ошейника и что почувствовал, когда отец Ярви приказал его сбить. Позабыть такое непросто. – Прости. Пользы от этого никакой, но я прошу твоего прощения.

Наколотый на лице Исриун конь встрепенулся, когда она проскрипела зубами:

– Я делала лишь то, что нужно. Вставала за тех, кто стоял за меня. Я старалась исполнить свой долг. Я старалась держать слово.

– Я знаю. – Колл поморщился, опустив глаза. Ну какой из него настоящий мужчина? – Но то же самое приходится делать и мне.

Прошло много времени, прежде чем отворились двери, и в приемную ступила королева Лайтлин.

– Вы добились уговора, государыня? – спросил Колл.

– Поскольку яд выдавили из раны. Твоя задумка была тонка и искусна. По-моему, из тебя выйдет превосходный служитель.

На Колла повеяло таким теплом, что скрыть улыбки не получилось. Похвала могущественных хмелит. Он искренне поклонился как можно ниже.

– Вы слишком добры ко мне.

– Не стоит и упоминать, что если ты снова выкинешь подобный фортель, то взаправду отведаешь батогов.

Колл поклонился еще ниже.

– Вы безгранично добры ко мне.

– Оставался последний вопрос, на котором мы с князем все никак не сходились.

Колючка насмешливо посмотрела на Исриун:

– Твоя цена.

– Моя? – пробормотала она с расширенными зрачками.

– Я давала за тебя чудесный красный самоцвет и девку, что ухаживает за моей прической. – Лайтлин пожала плечами. – Но Варослав запросил еще и сотню серебряных гривен.

Лицо Исриун перекосило, зажатое между страхом и непокорством.

– И ты заплатила?

– За такие деньги я куплю хороший корабль с моряками и прочим. Зачем столько платить ради зрелища, как какую-то чернавку топят в помойной яме? Хозяин заждался, и он сегодня не ласков.

– Я вам еще отомщу! – рявкнула Исриун. – Тебе и твоему калеке-сынку! Я поклялась!

И тогда Лайтлин улыбнулась улыбкой ледяной, как крайний север, где не тают снега, и Колл задумался: не беспощаднее ли она Варослава?

– Враги – плата за успех, рабыня. Я наслушалась с тысячу подобных пустых клятв. И до сих пор безмятежно сплю. – Королева щелкнула пальцами. – Идем, Колл.

Он оглянулся напоследок на Исриун – девушка добела туго намотала звенья цепи на пальцы, уставившись в открытые двери. Но отец Ярви вечно твердил, что хороший служитель трезво смотрит на мир и спасает, что в его силах. Колл поспешил за Лайтлин.

– Государыня, что вы ему отдали? – спросил он, пока гетландцы спускались по витой лестнице, где за окнами ворочалась Матерь Море.

– Варослав не дурак, и змеюка Исриун наподсказывала ему много дельного. Он знает, что мы слабы. Он решил расширить свою власть на север, вверх по Священной до побережий моря Осколков. – Она сбавила голос: – Мне пришлось отдать ему Ройсток.

Колл оторопел. Ничто из сегодняшнего не соответствовало напутствию Бранда пребывать в свете.

– Княжеский дар. Но разве город наш, чтобы его отдавать?

– Он Варославов, чтобы его забрать, – произнесла Лайтлин, – разве что мы или Верховный король его остановим.

– Мы с Верховным чуточек заняты друг другом, – прорычала Колючка.

– Мудрый не воюет совсем, и лишь глупец ведет сразу несколько войн.

Колючка кивнула стоящим у покоев королевы ратникам и толкнула створки.

– Чует мое сердце, Ройстоком Варослав не ограничится.

Переступая порог, Колл представил безжизненный взгляд князя, и его затрясло.

– Мое чует, что Варослав не ограничится и краем мира.

– Назад! – гаркнула Колючка, отпихивая королеву к стене. Ее топор взмыл так стремительно, что чуть не отхватил Коллу бровь.

В тени дальнего угла, на столе, ногу на ногу, кто-то сидел. Лохматый, оборванный плащ, капюшон надвинут. От ударов взлетевшего сердца Колл едва не уронил кинжал на ногу. Проворные пальцы теряют прыть, когда щеку холодит дыхание Смерти.

На счастье, поколебать Колючку оказалось труднее.

– Говори, – ощерилась она, вмиг приняв боевую стойку между королевой и их посетителем. – Не то убью.

– Моим топором меня и зарубишь, Колючка Бату? – Клобук колыхнулся, в тени сверкнули глаза. – А ты, Колл, вырос. Помню, как ты висел на мачте «Южного ветра», а мать все орала, чтоб ты слезал. Помнится, ты упрашивал показать тебе волшебство.

Топор Колючки плавно опустился.

– Скифр?

– А что бы просто не постучаться? – вмешалась Лайтлин, отстраняя Колючку и разглаживая платье до всегдашнего лоска.

– Когда стучишься, могут не отворить, Златая Королева. А моя дорога была долгой – из краев под Альюксом, вверх по Запретной и по Священной, в обществе Варослава-князя. Впрочем, без его ведома. – Капюшон Скифр обвис, и Колл сорвался на вздох. Даже в полутьме он разглядел, что левую половину лица гостьи избороздили ожоги, полброви пропало, а в стриженой седине там и сям повылазили плеши.

– Что случилось? – проговорила Колючка.

Скифр улыбнулась. Вернее, улыбнулась половина ее лица. Другая сжалась и перекрутилась, как старый кожух.

– Праматерь Вексен послала людей на юг, голубка. Наказать меня за воровство талисманов из запретных развалин Строкома. – Она зыркнула на эльфий браслет на Колючкином запястье – тот пульсировал ярким бело-голубым светом. – Они сожгли мой дом. Они убили моего сына с женой. Они убили даже сыновей моего сына. Но этим людям оказалось невдомек, что убить меня не слишком легко.

– Память праматери Вексен долго лелеет обиды, – полушепотом произнесла Лайтлин.

– У других тоже долгая память – и это она узнает. – Скифр выпятила подбородок, пестрые ожоги будто блеснули. – Праматерь Вексен пригласила ко мне Смерть. Хороший тон требует вернуть любезность. Я зрела знамения. Я наблюдала за птицами в небе. Я разгадала написанное рябью волн. Ты отвезешь меня через море Осколков, в Торлбю. Тебе еще хочется увидеть колдовство, Колл?

– Ну… нет? – Но, как часто казалось, людям нравилось его расспрашивать, не проявляя особого интереса к ответам.

– Мне надо переговорить с отцом Ярви. – Скифр растянула губы и с обнаженными зубами пролаяла: – А после я иду на войну!

Флот Атиля изготовился харкнуть в рожу Верховному королю.

Рыжеволосый тровенландец, встав во весь рост на скале, ревел строфы баллады об Ашенлир – без никакой мелодичности, зато с небывалою силой. То любимое закаленными вояками место, где ближняя дружина королевы готовилась к смерти в доблестной схватке. Все вокруг подпевали одними губами знакомые слова о том, как воины в последний раз ласкали точилами лезвия, рывками набрасывали тетивы и туго затягивали пряжки.

Стоило полагать, что идущие в бой скорее предпочтут песни, в которых герои доблестно уцелеют в битве, чтобы потом умереть своей смертью – старыми, толстыми и богатыми. Но вот таковы они, воины – не много смысла в их поступках, если вдумчиво разобраться. Одна из причин, по которым Рэйт старался ни во что особо не вдумываться, коли можно этого избежать.

С кораблей поснимали любой лишний вес, припасы повываливали на берег, дабы освободить место для большего числа бойцов. Иные из них решили надеть кольчуги – из страха перед клинком иль стрелой. Другие решили снять – из страха перед холодными объятиями Матери Моря. Таков безрадостный выбор – игра безумца на все, что есть в жизни и когда-нибудь будет. Только вот из таких решений войны и состоят.

Всяк солдат по-своему изыскивал себе храбрость. Вымучивал недозабавные шутки и перебарщивал с хохотом, или бился об заклад, кто пожнет больше трупов, или распоряжался, как поделить его вещи, если сам до заката уйдет в Последнюю дверь. Некоторые хватались за святые обереги или за памятки от любимых женщин, обнимались и хлопали соратников по спинам, вопили друг перед другом – с вызовом или братской поддержкой. Другие стояли молча, отстраненно пялились на Матерь Море, туда, где вскоре свершится их рок.

Рэйт был готов. Был готов уже много часов. Много дней. С тех самых пор, как они укрепили ров и Скара вместе с Атилем проголосовали за битву.

Поэтому он повернулся к бойцам спиной, устремив жесткий взгляд на обугленные городские руины над прибрежным песком, и глубоко втянул запах морской соли и дыма. Занятно, что никому не надо наслаждаться вздохами до поры, пока не близок последний из них.

– Он звался Вальсо.

– А? – оглянувшись, откликнулся Рэйт.

– Этот городок. – Синий Дженнер пальцами причесывал бороду – налево, потом направо, потом обратно. – Давеча тут стоял недурный рынок. Ягнята по весне. Рабы по осени. Короче, сонная заводь, зато, когда народ возвращался с набега, творилось буйство. В той усадьбе я провел не одну жаркую ночку. – Он кивнул на покосившийся дымоход, до сих пор торчащий среди мешанины паленых балок. – Кажись, тут и стояла. Только представь, каково оно. Распевать песни с ребятами – нас уже и в живых почти не осталось.

– У тебя был звонкий голос?

Дженнер усмехнулся:

– Я так считал, когда выпью.

– Походу, больше здесь не запоют. – Рэйт попытался понять, сколько семей строило уют под кровом этих сожженных срубов. Под кровом всех жилищ тровенландского побережья вдоль их морского пути на запад. Хутор за хутором, село за селом, город за городом обращены в пепел, в призраки.

Рэйт поразминал пальцы левой руки – опять застарелая боль в костяшках. Не скрыть от богов – он и сам изрядно спалил. Засматривался, с радостным замиранием сердца, как в ночи скачет пламя, и становился могучим, как бог. Кичился этим, хвастался, возносился от Гормовой похвалы. Не думать о пепле – такой в свое время он решил сделать выбор. О пепле и тех непутевых, что все потеряли. И о тех непутевых, кто погиб. Кто сгорел. Однако сны не выбирают.

Говорят, боги шлют тебе те, которые ты заслужил.

– Спору нет, Йиллинг Яркий обожает жечь, – промолвил Дженнер.

– А чего ты ждал? – буркнул Рэйт. – Он ведь поклоняется Смерти!

– Значит, послать его с ней на встречу – добрый поступок.

– Это война. О добре здесь лучше забыть.

– Ты и не вспоминаешь!

Он ухмыльнулся, заслышав этот голос, так похожий на его собственный, и повернулся навстречу брату, залихватски вышагивающему меж моряков команды «Черного пса».

– Глазам не верю, сам великий Рэкий, щитоносец Гром-гиль-Горма! Кого же теперь король заставил таскать его меч?

Рэкки изобразил свою уклончивую ухмылочку, которой Рэйт так до конца и не научился, несмотря на одинаковые с братом лица.

– С трудом, но нашел кой-кого, кто в атаке не спотыкается о собственные ноги.

– То есть не тебя?

Рэкки хмыкнул:

– Оставил бы шутки мужикам поумнее.

– А ты б оставил драки дядькам покрепче. – Рэйт обхватил его – полуобнял, полупридушил и прижал к себе. Он всегда был тем, кто сильнее. – Не дай Горму себя затоптать, понял, братка? Без тебя я не мыслю будущей жизни.

– Не дай Атилю себя утопить, – выворачиваясь на волю, ответил Рэкки. – Я тебе гостинец принес. – Он протянул краюху красноватого хлеба. – Раз уж безбожники-тровены не жрут последний кусок.

– Сам знаешь, я в удачу не верю, – сказал Рэйт, запихивая в рот ломоть с кровяным привкусом.

– Зато верю я, – произнес Рэкки, отступая назад. – Как закончим, повидаемся – охренеешь от моей добычи!

– Охренею, если сумеешь хоть что-то добыть, сачкун! – И Рэйт запустил в брата остатками хлеба, раскидывая крошки.

– Сачкуны больше всех и хватают, братюня! – уворачиваясь, откликнулся Рэкки. – Народ любит попеть про героев, но стоять рядом с ними в сражении – кому оно надо!

И вот братик уже среди команд отправляется в бой вместе с Крушителем Мечей. В бой вместе с Сориорном и другими дружинниками Горма. Парнями, которых Рэйт знал полжизни, и то была ее лучшая половина, и он сжал кулаки – душу рвало, тянуло двинуть за братом. Тянуло опять за ним приглядеть. В конце концов, сильным-то был он.

– Ты по нему скучаешь?

Стоило полагать, что со временем пора к ней уже пообвыкнуть, однако при виде остроскулой мордашки Скары из мозгов Рэйта по-прежнему вышибало все мысли. Сейчас повелительница следила, как Рэкки держит путь сквозь толпу воинов.

– Вы провели вместе всю жизнь.

– Айе. И меня от него уже тошнит.

Видимо, Скару он не убедил ни капли. У нее чутье угадывать то, что творится в его башке. Быть может, там и загадок-то никаких.

– Если сегодня мы выиграем, есть надежда, что придет время для Отче Мира.

– Айе. – Хотя обычно у Матери Войны возникают другие соображения.

– Тогда ты сможешь присоединиться к брату и снова лить вино Горму в чашу.

– Айе. – Хотя теперь такая картина нравилась Рэйту все меньше и меньше. Пускай его честь и ущемляет служение псом у Скары, она все равно гораздо милее Крушителя Мечей. К тому же, надо сказать, тут не приходится каждую минуту доказывать, что ты самый суровый головорез. И, надо добавить, если доказать не получится, по голове тебя никто лупить не станет.

Самоцветы на серьгах отразили вечернее солнце – Скара повернулась к Синему Дженнеру:

– Сколько нам придется ждать?

– Недолго, моя королева. У Верховного короля слишком большое войско и слишком мало судов. – Он кивнул в сторону скалистого выступа на мысу, черного пятна, под которым мерцали непостоянные воды. – Они будут высаживаться по чуть-чуть, вот за этим уступом. Когда Горм сочтет, что время приспело, он продудит в рог и сомнет тех, кто на суше. А мы в тот момент уже будем на веслах и постараемся застигнуть как можно больше нагруженных кораблей посреди пролива. Во всяком случае, Атиль замыслил все именно так.

– Скорее, отец Ярви, – вполголоса произнесла Скара, глядя на море. – Вроде довольно все просто.

– К сожалению, говорить всегда проще, чем делать.

– У отца Ярви есть новое оружие, – донесла сестра Ауд. – Подарок от императрицы Юга.

– У отца Ярви вечно что-нибудь есть. – Скара вздрогнула, прикоснулась к щеке, затем отвела алые пальцы.

Это бродил среди воинов прядильщик молитв с жертвенной кровью – подношением Матери Войне. Жрец стенал святые напутствия, макал в чашу багровые пальцы и брызгал удачей в бою на людей.

– На доброе оружие в битве, – пояснил Рэйт.

– Меня там не будет. – Скара уставилась на развалины Вальсо, сжав губы ровной, сердитой линией. – Мечом бы я взмахнула с большим удовольствием.

– Я взмахну вашим мечом. – И, прежде чем сам осознал, что творит, Рэйт встал на колено, прямо на камни, и протянул ей секиру, держа в обеих ладонях. Словно Хордру Избранный Щит из напевов.

Скара посмотрела, удивленно приподняв бровь:

– Это же топор.

– Мечи – для парней красивых и умных.

– Быть одним из двух уже неплохо. – Сегодня ее волосы были стянуты в толстый темный пучок, и она перекинула его через плечо и, подобно Ашенлир из песни, наклонилась, не отрывая своих глаз от его, и поцеловала стальное лезвие. Рэйту не стало б так жарко, поцелуй она самого его в губы. Сплошное дурачество, но почему б людям не подурачиться, коль впереди уже разинула пасть Последняя дверь?

– Буде Смерть на воде ты узришь, – проговорила она. – Подвинься и дай ей пройти.

– Гоже воину под руку со Смертью ступать, – вставая, отозвался Рэйт. – Так недругов с нею ему посподручней знакомить.

А теперь вниз, навстречу Матери Морю. На волнах плывет и играет закат. Вниз, навстречу сотне кораблей – их качает прилив, стая резных чудищ беззвучно рычит, шипит, скрежещет. Вниз, вместе с воинством спешащих братьев, лишь их уменье, отвага и пыл преградят Последнюю дверь. Людской поток стекает, встречает набежавший поток воды.

Внутри забурлило пьянящее варево восторга и страха, когда оказалось, что Рэйт сидит у самого штевня – как всегда, среди тех, кто первым примет бой. В глотке уже зазудело веселье схватки.

– Ты бы хотел сейчас к Крушителю Мечей? – спросил Дженнер.

– Нет, – ответил Рэйт и не слукавил. – Один умный мужик как-то сказал мне, что на войне главное – правильно распорядиться тем, что у тебя есть. Нет воина ужаснее Крушителя Мечей, когда упрет он стопы в Отче Твердь. – Телохранитель подмигнул Дженнеру. – Но, сдается, ты, старый проныра, знаешь ладьи как облупленные.

– Нос от кормы отличить сумею. – Синий Дженнер шлепнул его по плечу. – Приятно встретить тебя на борту, мальчуган.

– Постараюсь не подвести, старикашка. – Рэйт намеревался выдавить едкую колкость, подобно тому как подначивал брата, но слова вышли наружу спокойно и просто. Даже слегка надломленно.

Дженнер улыбнулся, дубленое лицо смялось складками.

– Не подведешь. Слушай короля.

Атиль взобрался на рулевой мостик своего корабля, одной рукой баюкая меч, одну ногу уперев в скругленный брус поручня, одной ладонью держась за штевень у кованой морды оскаленного волка. На нем не было ни кольчуги, ни щита, ни шлема, королевский венец ярко вспыхивал в седых волосах. Он полагался на свое мастерство, на добрую сталь, на издевательское небрежение Смертью, что устрашало его врагов и восхищало соратников, а предводителю это куда важнее брони.

– Добрые други! – воззвал он скрипучим, перетирающим голосом, утихомирив шумок на бортах. – Храбрые братья! Витязи Гетланда и Тровенланда! Довольно вам уже ждать. Сегодня мы воздадим Матери Войне должное. Сегодня – наш багряный день, кровавый день, день стервятников. Сегодня наш бой!

Рэйт зарычал во все горло, и все, кто рядом.

– Этот день служители опишут в своих древних книгах, – возгласил Атиль, – и скальды воспоют его у вечернего очага. Об этом дне вы поведаете отпрыскам ваших внуков, и вас переполнит гордость – ведь вы были здесь! Мы – меч, что срубит ухмылку с Йиллинга Яркого, мы – ладонь, что отвесит пощечину праматери Вексен. Гром-гиль-Горм и его ванстерцы разобьют отряды Верховного короля о неумолимого Отче Твердь. Мы загоним их в холодные руки Матери Моря.

Король словно вырос, седые волосы разметало вкруг заскорузлого лица, вкруг лихорадочно ярких глаз.

– Всех нас ждет смерть, братья. Прошмыгнете ли вы трусливо мимо нее в Последнюю дверь? Или встретите ее с поднятой головой и мечом наголо?

– Меч наголо! Меч наголо! – И по всей водной глади клинки с неудержимым свистом покинули ножны.

Атиль ответил суровым кивком:

– Я не служитель. Других слов я не припас. – Он снял меч с согнутого локтя и вскинул ввысь, пронзая небо. – За меня поговорит мой клинок! Слово за сталью!

Взлетели приветствия, мужи затарабанили, заходили кулаками по веслам. Тупили тщательно заточенные клинки о кованые кромки щитов, вздымали лезвия к небу – над каждым судном засверкал стальной лес, и Рэйт кричал громче всех.

– Ни за что б не подумал, что услышу, как ты славишь короля Гетланда, – шепнул Дженнер.

Рэйт кхекнул, в горле запершило.

– Айе, верно. Лучшие соратники получаются из злейших врагов.

– Ха. Ты, малыш, начал учиться.

Потянулось долгое затишье. Любой слабый звук гремел, как гром. Легонько отзывается древесина под сапогом Рэйта, ленивый прибой омывает пляж. Шелестит кожа – Синий Дженнер трет мозолистые ладони, неразличимо бормочет последние молитвы Матери Войне. Скрипят уключины, и хрипло курлычет чайка, заложив круг над флотом, а потом улетая на юг.

– Добрый знак, – произнес король Атиль и резко рубанул, опуская меч.

– Взяли! – взревел Дженнер.

И все взялись за весла. Молодая кровь горячилась от испуга и ненависти, от голодухи по добыче и жажды прославиться. Как борзой, спущенный с поводка, «Черный пес» помчался в море, вперед Атилева флагмана с серыми парусами, высокий нос рассеивал брызги, соленый ветер трепал Рэйту волосы. Древесина стонала, вода грохотала о бока корабля, и поверх шума он слышал, как истошно орут другие кормчие, как понукают свои команды вступить первыми в битву.

Вот для чего он был создан. И стало так радостно, что Рэйт запрокинул голову и по-волчьи завыл.

Сердце Скары бултыхалось где-то во рту, когда она уцепилась за корень и подтянулась к гребню травяного наката. Не самое царственное поведение, что быстренько отметила сестра Ауд, но Скара просто не усидела бы, грызя ногти на камушках, пока решалась судьба Тровенланда.

Пусть поучаствовать в сражении не в ее силах. По крайней мере, она может на него смотреть.

Поверхность выровнялась, и, пригибаясь, девушка медленно двинулась дальше. С юга открывалось зазубренное побережье Ютмарка. Покатые холмы, серые дюны, потом искристые воды самих проливов и, наконец, наполовину пересекшие их корабли.

– Флот Верховного короля, – шепнула сестра Ауд, от подъема ее лицо сильней обычного походило на персик.

Весла окунаются в море, кораблей несколько дюжин. Есть поджарые и лоснистые, построенные для битвы, есть толстобрюхие торговцы – наверняка набитые воинами, которых праматерь Вексен послала на север. Воинами, чья цель – разметать их союз и раздавить Скарин крохотный очажок Тровенланда, как равнодушный мальчишка давит жука.

Накатила жаркая злость, она стиснула кулачки, торопливо проделала последние шаги до макушки возвышенности на их мысу и встала между отцом Ярви и матерью Скейр. Служители глядели на запад. Длинный пляж простирался вдаль, туда, где тонула Матерь Солнце.

– О, боги! – выдохнула она.

Галечное взморье кишело, бурлило людьми, словно то муравьи облепили свое порушенное жилище. Раскрашенные точки щитов. Блестит, перемигивается сталь. Цветастые знамена реют на ветру, отмечая места сбора команд. Тех солдат Верховного короля, что уже высадились на берег. Две полные ходки всеми галерами, а то и три. Сотни воинов. Тысячи. Не верилось, что они настоящие.

– Как же их много, – прошептала она.

– Чем большим мы позволим переправиться, – сказала мать Скейр, – тем больше Гром-гиль-Горм застигнет на этом берегу. Тем больше мы их убьем.

Последнее слово вонзилось жестко, как смертельный кинжал, и Скара, комок тревоги, схватилась одной рукой за другую.

– Как думаете… – голос упал до каркающего хрипа, когда она насилу выговорила это имя: – Йиллинг Яркий здесь, с ними? – Она снова увидела его спокойное, мягкое лицо, услышала его тонкий, мягкий голос, ощутила кожей эхо ужаса той ночи и взбеленилась от собственной трусости. Она, пропади все пропадом, королева. Королевам бояться нельзя.

Отец Ярви коротко взглянул на нее.

– Всяк истинный герой командует с переднего края.

– Он не герой.

– Всякий герой для кого-то злодей.

– Герой он или злодей, – молвила мать Скейр, ее голубые, такие голубые глаза были прикованы к разбросанным внизу ратям, – своих бойцов он не подготовил.

Она была права. Они выстроились в щитовую стену среди дюн, выше пляжа, отгородясь от темного и мрачного леса. Посередине строя воткнули шест с солнцем о семи лучах – солнцем Единого Бога, но даже Скара, чей боевой опыт не многим превышал наблюдения за пацанвой на площадке для упражнений за дедушкиным дворцом, могла определить, что шеренги их скверны, изогнуты и полны прорех.

– Праматерь Вексен насобирала народу со всех краев света, – сказал отец Ярви. – Они не приучены вместе сражаться. Они даже не говорят на одном языке.

Флот короля Атиля, громадная стрела из кораблей, обогнул мыс, чайки, кружившие над пенным следом, повернули обратно, к пепелищу сожженного Вальсо. Должно быть, на судах Верховного короля их заметили: некоторые разворачивались, чтобы встретить угрозу, некоторые – чтобы плыть назад, другие ускорили ход к берегу. Цеплялись весла, ладьи толкались в неразберихе.

– Внезапность на нашей стороне. – Сестра Ауд наконец перевела дух. – Внезапность – половина битвы.

Скара мрачно покосилась на нее:

– Сколько битв прошло с вашим участием?

– Я верю в наш союз, государыня, – сказала служительница, складывая на груди руки. – Я верю в Крушителя Мечей, в короля Атиля и в Синего Дженнера тоже.

– И в Рэйта, – нежданно для себя добавила Скара. Мало того что произнести это вслух – она даже не сознавала, что в него верит.

Сестра Ауд повела бровью:

– А вот в него почему-то не так.

Заревел, раскатился протяжный зов рога, глубокий гул, от которого, казалось, заходили ходуном все внутренности.

Мать Скейр встряхнулась и выпрямилась.

– Крушитель Мечей явился на пир!

И разом из-за деревьев посыпались воины, единой волной устремляясь на прибрежные дюны. Скара догадывалась, что они бегут со всех ног, но отсюда казалось – ползут, словно мед течет на морозе.

Она обнаружила, что ухватилась забинтованной кистью за плечо сестры Ауд. Такой испуганной ей не доводилось быть с ночи, когда горел Лес, но теперь к страху примешивалось почти невыносимое возбуждение. Ее судьба, удел всего Тровенланда, участь союза трех стран, будущее самого моря Осколков закачались на острие меча! Едва хватало сил просто стоять и смотреть, и не было сил отвести взгляд.

Из строя людей Верховного короля выбежал воин, неистово махая руками, он пытался укрепить стену щитов перед натиском. Доносились его ломаные вопли, обрывочные, неразличимые на ветру, но уже слишком поздно.

Крушитель Мечей занес свою длань. Она увидела парящее черное знамя, сталь вспыхивала под ним, как барашки на гребне волны.

– Вам смерть пришла, – шептала она.

Заныло лицо – нельзя с такой силой напрягать скулы, щипало в груди – нельзя так часто глотать воздух. Она взмолилась Матери Войне темным, жестоким прошением – чтобы захватчиков смели с ее земли и сбросили в море. Чтобы она до того, как сядет Матерь Солнце, плюнула на труп Яркого Йиллинга и забрала у него назад свою храбрость.

По-видимому, ответ на ее молитву разворачивался прямо перед глазами.

Черным шквалом ванстерцы слетели с травянистых уступов, ветер нес отголоски их боевого клича, раскатистые и чуждые, и, будто стена из песка пред великим водяным валом, центр кривого щитового заслона начал крошиться. Девушка почувствовала прикосновение ладони Ауд и крепко сжала руку служительницы.

Люди Горма ударили в переминающийся строй, и Матерь Война расправила крылья над Тровенландским брегом и с улыбкой обозрела побоище. Ее гласом был шторм металла. Грохот, подобный тысяче кузниц и сотне скотобоен.

Порой по неведомой прихоти ветер швырял в ухо Скаре целые слова, фразы или окрики, полные гнева, боли или боязливой мольбы, и тогда она вздрагивала, будто это произносили над ее плечом.

Отец Ярви шагнул вперед: побелелые пальцы обхватывают посох эльфийского металла, глаза неукротимо пожирают песчаный берег.

– Так, – прошипел он. – Да, вот так!

Правое крыло войска Верховного короля медленно, нехотя прогибалось, и вдруг, в одно мгновение, бойцы ринулись прочь, спасаться – назад, на галечник. Оружие полетело на землю. Но оттуда бежать было некуда, лишь только в руки Матери Моря, а обнимала она, спору нет, неласково и неуютно.

На дюнах повыше несколько сцепок ратников Верховного короля еще держали оборону, стремясь увековечить в преданиях свою стойкость. Но то были лишь островки посреди потопа. И Скара воочию убедилась, какой разор способна учинить над могучей армией паника, и выучила назубок, как может переломить битву сверхмалый миг, и смотрела, как золотую эмблему Единого Бога валят и топчут сапогами преданные Матери Войны слуги.

В кильватере Гормова натиска серый пляж пещрили темные груды, словно водоросли после ненастья. Поломанные щиты, поломанные секиры. Поломанные людские тела. Вытаращенные глаза Скары обшаривали остатки побоища: она пыталась хоть примерно оценить число павших. А потом резко сдавило горло, так туго, что ей никак не удавалось сглотнуть.

– Это я, это сделала я, – прошептала она. – Мое слово. Мой отданный голос.

Сестра Ауд, утешая, пожала ей руку.

– И вы поступили верно, моя королева. Сбереженные жизни здесь будут стоить потерянных жизней впоследствии. Это – наибольшее благо.

– Наименьшее зло, – пролепетала Скара, вспоминая уроки матери Кире, однако ее позаимствованная на время служительница ошиблась. То, что она почувствовала, было отнюдь не виной. То был трепет перед могуществом собственной власти. Наконец-то она действительно ощущала себя королевой.

– Погребальные костровые сегодня ночью умаются, – сказал отец Ярви.

– А потом, в свою очередь, и вульсгардские торговцы рабами. – На сей раз тон матери Скейр выражал одобрение с оттенком зависти. – Пока что все протекает по вашему замыслу.

Отец Ярви присмотрелся к морю, поерзал челюстью, исхудалое лицо исказилось.

– Пока что.

На Отче Тверди враг разбит наголову, но в проливе острие флота короля Атиля только сейчас дотянулось до спутанного клубка судов Верховного короля. На самом переднем краю Скара заметила синий парус, наполненный ветром, прикусила нежную кожу под ногтем и на языке почуяла кровь.

– Ты главное, не выкидывай глупостей, ладно? – попросил Синий Дженнер.

Рэйт вспоминал боевую площадку в Вульсгарде. Как повалил там парня вдвое крупнее себя – настолько силен и быстр оказался собственный удар. Как глазел на соперника, сжавшегося в пыли. Припомнил, как тень от его сапога упала на лицо побитого парня. Как непомерная ладонь Гром-гиль-Горма легла на плечо.

Чего же ты ждешь?

Он сосредоточился на флоте Верховного короля: мельтешат натянутые леера и грузно хлопают весла, парусину бичует ветер, и жилы рвут моряки.

– В бою есть только одна глупость – околачиваться сзади, – прорычал он и сунул в рот тот закаленный в стычках колышек-перемычку. Зубы нашли свои вмятины – точно, как две половинки разбитой чаши.

Скоро скользящий киль «Черного пса» прорезал волну, окатил ливнем гребцов и воинов, пригнувшихся между весел.

Рэйт мельком оглянулся на берег. Край суши подпрыгивал – это Матерь Море поднимала и опять бросала «Черного пса». Подумалось, смотрит ли на них сейчас Скара, подумалось о ее глазах, огромных, зеленых, – того и гляди поглотят, как топь. Потом мысли перескочили к Рэкки, одному среди шквала битвы, и некому прикрыть ему спину – и Рэйт стиснул ручку щита так крепко, что застонали сбитые костяшки.

Корабли Верховного короля стремглав мчались навстречу, различимы рисунки на щитах: выцветшие ворота, голова вепря, четыре меча выложены в квадрат. За краем борта видны натянутые скулы гребцов. Когда встречная ладья накренилась, разглядел наведенные луки – и над водой понеслись стрелы.

Рэйт припал за щитом, услышал, как против лица щелкнул острый наконечник, откинулся через плечо и перекатился. Другая стрела упокоилась рядышком, впившись в планширь. Стало жарко дышать, он языком поправил колышек и плотнее свел зубы.

Позади зазвенели тетивы, по дуге взмыли ответные стрелы – подхваченные ветром, быстрым градом сыпались на корабли Верховного. Кормчие Атиля ревели, требуя ходу. Вражье оружие колотило в щиты, в борта и весла, ратники вокруг собирали отвагу в кулак, настраивались убить, настраивались умереть, и Рэйт осилил новый вдох и был как все, и тук, тук, тук – топорищем о планширь отстукивал биение сердца.

– Влево! – зычно взревел Синий Дженнер, выбрав мишень. Корабль, верно, из Нижнеземья – без головы зверя, лишь закручивался резной завиток на носу. Его команда налегала вовсю – отвернуть, зайти по кругу и встретить «Черного пса» грудь в грудь. Кормчий тужился над рулевым веслом, но ветер был против него.

– Сердце железное! – вступил рев. – Глава железная! Руки железные!

– Вам смерть пришла! – завопил кто-то, и прочие подхватили крик, и Рэйт рвал с ними голос, хотя из-за колышка во рту получалось лишь рычать и брызгать слюной. Не выдержав, как разгорается, обжигает дыхание, он рубанул секирой в набортный брус, полетели щепки. Снова над водой рыскали разозленные стрелы, гремели молитвенные призывы и боевые кличи. «Черный пес» кромсал волны навстречу нижеземскому судну, команда на том борту пучила глаза и пятилась, и Рэйт почуял их страх, почуял их кровь, выпрямился во весь рост и оглушительно взвыл.

Киль вспорол древесину с сотрясающим, расшибающим грохотом, весла повырывало, они трещали, разламывались, соскальзывали с груди «Черного пса», будто копья. Задрожала обшивка, воинов замотало – сейчас им надо цепляться кто за что может. От удара корабль из Нижнеземья покосился набок, моряки послетали с рундуков, один лучник упал, и стрела его понеслась ввысь, навстречу заходящей Матери Солнце.

Над пробуренной килем брешью зазмеились крючья-захваты, вонзая свои железные пальцы. Один зацепил нижеземца под локоть и уволок, верещащего, в воду.

– Взяли! – взревел Дженнер, и корабли потащили друг к другу, между бортами провис клубок рваных канатов с застрявшими веслами. Рэйт оскалился и поставил ногу на планширь.

С небес рухнул камень, цокнул по голове ратнику, стоящему рядом. Мужик распростерся на палубе с широкой вмятиной на шлеме – окровавленный край смялся и съехал на нос.

Чего же ты ждешь?

Он оттолкнулся и прыгнул, перелетел над пенной водой и упал среди людского скопленья; копье проскоблило о щит, едва не скрутив его с руки.

Рэйт отмахнулся секирой, зарычал, рубанул снова, пуская слюну, плечом повалил противника, заметил, как другой, рыжебородый заносит свою секиру. На ремешке вокруг шеи недруга крыло галки – амулет, наделяющий быстротой. Наделил недостаточно. Под глаз воткнулась стрела, и рыжий бессильно зашарил руками по древку.

Рэйт ударил сам, попал рыжему в голову наповал. О корабельный бок разбилась волна, друг и враг – все разом промокли насквозь. Брызги морской воды, брызги крови, повсюду давят, толкают, сшибают, орут. Котел обезумевших харь. Зыбкое море приподняло корму судна, и Рэйт навалился под уклон, оттесняя щитом врагов, всхрапывал и стонал – волчья повадка, волчья душа.

В едином шквале сливалось все: треск досок, лязг металла и надсадные вопли. Буря металась в голове Рэйта, пока сама черепная коробка не зазвенела ей в такт. Пока не раскололась, пока не лопнула от нее. Палубу затянула морская слизь, кровавая жижа. Сотрясение. Дерущиеся закачались, затоптались, переступая и спотыкаясь: корабль качнулся назад и с хрустом притерся бочиной к другой ладье. На ней зверя на штевне так густо истыкали стрелами, что тот стал вылитый еж.

Укол копьем, острие целит в него, но смятение уже властвовало над нижеземцами, и не было боевитости в том ударе. Рэйт – слишком быстр, слишком горяч для противника – обогнул наконечник, словно размотал себя вокруг копья и следом размотал сверкающий диск – свою секиру, и вогнал ее в плечо копейщика, и силой удара опрокинул его через планширь, в накатившую воду.

Жалость – это слабость, – так заставляла повторять их мать Скейр, прежде чем накормить хлебом. – Сжалился – проиграл.

Рэйт двинул левой, наотмашь в обвод, и краем щита влепил гребцу в пасть, тот заковылял, задохал – подавился своими зубами.

Синий Дженнер цепко держался за штевень, сапог на борт – расставлял людей потрепанным мечом по местам. Выкрикивал какие-то слова, но Рэйт теперь – здоровенный пес. Если он раньше и разумел людскую речь, то это было давным-давно и далеко не в здешних краях.

Судно столкнулось с другим кораблем. Человек за бортом издал булькающий вскрик, и его раздавило между обшивок. Вспышка, взметнулось пламя, наполнило светом клинки, испуганные лица резко обернулись к огню.

Боевое снаряжение отца Ярви, с дальнего юга. Горшок с огнем перекувырнулся в воздухе и разбился, на толстобрюхой барже расцвел пожар. С палубы посыпались люди – горят, визжат. Снасти превратились в насечки из пламени, огненные лужи расплывались на самой Матери Море.

Ладонь Горма легла Рэйту на плечо. Чего же ты ждешь?

Он зарубил еще одного, раздавил сапогом павшего, рассек спину другому – не стоит пытаться бежать. Рэйт оружием пробивал дорогу через корабль. Впереди высокий воин, на наноснике шлема сияет золото, на руках кольца-монеты ярко блеснули, поймав луч заходящего солнца.

Рэйт сблизился, полуприсел в низкой стойке, зарычал, обдавая слюнями палубу, людей и тени, плясавшие вокруг них. Пожар проливал пестрящий свет.

Оба скакнули друг на друга одновременно. Секира взвизгнула о меч, меч лязгнул о щит, пинок, потеря равновесия и удар, проминающий палубу, – Рэйт едва успел откатиться.

Он пошел по кругу, дрожали влажные губы. Неудобно ступать, раскачивается секира. Вот оно – его тень вытянулась по палубе в сторону капитана. Матерь Солнце низко, сейчас она упадет врагу на глаза. Упала – и Рэйт тут же метнулся вперед.

Бородой секиры сбил, сковырнул щит. У капитана длинней досягаемость, но Рэйт привалился вплотную и головой боднул его в рот, под самый золоченый наносник.

Тот ударился, вцепился за планширь. Секира Рэйта хрумкнула о дерево, и капитанские пальцы закрутились в воздухе, за борт вывалился меч. Предводитель попытался встать. Рэйт, с ревом роняя розовую пену, врезал ему в низком замахе и попал под завернувшийся подол кольчуги. Треснуло, колено капитана выгнулось в обратную сторону, и он со стоном упал на ладони.

Шлепок от Горма ужалил Рэйта в щеку. Да ты настоящий убийца!

Он глодал колышек и рубил, рубил и рубил, заливался слюной и соплями, пока наконец оказался не в силах одолеть очередной взмах, и тогда приткнулся к борту. Кровь на лице, кровь во рту.

Над водою стелился дым: из глаз текло, в горле першило.

По крайней мере, здесь битва окончена. Мертвецы. Вопят недобитки. Ладья дрейфует – волна поигрывает распростертыми телами, тихонько подталкивает ими киль. У Рэйта разъехались колени, и он плюхнулся на задницу, под тень резного завитка на штевне.

Новые корабли Атиля резали волны. Мелькали стрелы, валились крючья, ратники перескакивали с ладьи на ладью, воины дрались, голосили, умирали – черные тени в закатных сумерках. Пламя расползлось на большие торговые галеи и ревело в полумраке, весла – факелы великанов – перекрещивались огненными узлами.

– Вот это вышла драчка так драчка. – Кто-то положил на колени Рэйту шлем капитана и постучал по нему. – В тебе, парень, что – совсем нету страха?

Рэйт не сразу сумел разомкнуть сведенные челюсти и ободранным языком вытолкнуть изо рта слюнявый, замусоленный колышек.

Порою казалось, что в нем ничего-то и нет, кроме страха. Потерять свою службу. Остаться одному. Страха перед тем, что он натворил. Что мог натворить.

Только одно не пугало его – только бой.

Черной невидью стала земля, когда днище первых кораблей пробороздило песок. Темно-синюю ткань небес надсекло облако и искололи острия звезд. Вдали среди потемневших вод догорали остатки флота праматери Вексен.

Команды спрыгивали в прибой, хохоча, барахтались в пенных наплывах волн. Глаза победно сияли в свете сотни разведенных на берегу костров.

Скара караулила их, до того томимая жаждой выяснить, кто уцелел, кого ранило, кто погиб, что сама едва не бросилась в воду, лишь поскорее бы узнать и не мучиться.

– Вон, вон там! – указала, разглядев, сестра Ауд, и Скара увидела носовую голову «Черного пса». Его команда резво трусила по отлогому галечнику. При виде улыбающегося Синего Дженнера голова закружилась от облегчения, а потом идущий рядом воин стянул шлем, и, подняв голову, Рэйт весело ухмыльнулся королеве. И сочла бы мать Кире это пристойным иль нет, но Скара помчалась по пляжу им навстречу.

– Победа, королева! – провозгласил Дженнер, а Скара подбежала к нему, обняла и схватила за уши. И пригнула голову старика, чтобы чмокнуть его в жиденькую макушку.

– Я знала, знала, что вы не подведете!

Дженнер залился краской и качнул головой.

– Благодаря вот этому пареньку. Он убил капитана, в поединке, муж против мужа. В жизни не видел, чтоб дрались храбрее.

Ярко горели у Рэйта глаза, ярко и бесшабашно, и, сама не успев понять, Скара обняла и его, в нос ударил терпкий, потный запах, почему-то нисколечко не противный. Боец непринужденным махом вскинул ее в воздух, закружил, невесомую, словно сделанную из соломы. Смеялись оба – победа пьянила.

– Мы захватили для вас трофеи, – сказал он, переворачивая холщовый мешок, – и звонкая река колец-монет полилась на песок.

Сестра Ауд примостилась на корточки, зарываясь в золото с серебром, круглое личико зарябилось ямками в улыбке.

– Это явно не повредит казне Тровенланда, государыня!

Скара положила руку служительнице на плечо:

– Теперь у Тровенланда будет казна. – С этими деньгами она начнет кормить свой народ, а то и отстраивать заново то, что спалил Йиллинг Яркий, – и будет, наконец, королевой, а не девкой с титулом, сотканным из дыма.

– Должна признаться, когда вы сели рядом со мной в первый раз, то не внушали мне больших надежд.

– Я не внушал надежд и себе, – молвил он.

Дженнер сгреб его в охапку и разлохматил белесые волосы.

– Немудрено, королева. С виду этот хмырь совсем ненадежный!

– Мели, мели, старикашка. – Рэйт отшвырнул от себя руку Синего Дженнера.

– Вы проявили себя как могучие воители – оба. – Скара выбрала два золотых обручья и одно протянула Дженнеру. Как бы нынче гордился дед, глядя, как она одаривает собственных воинов. – И как преданные друзья. – Она взяла Рэйта за толстое запястье и окольцевала вторым украшением. Скрытая сгустившейся вокруг темнотой, девушка позволила пальцам пройтись по обратной стороне его кисти. Он перевернул руку, и ее большой палец пересек грубую ладонь легким касанием – сперва туда, потом обратно.

Скара подняла голову – его глаза смотрели лишь в глаза ей. Как будто больше никого не осталось на всем белом свете. Такое поведение мать Кире никак не назвала бы благопристойным. И не назвал бы никто другой. Наверно, только поэтому Скару прошиб озноб и приостановилось дыхание.

– Сталь произнесла свое слово! – раздался тяжелый вопль, и девушка отдернула руку, обернулась и увидала, как по песку чеканит шаг король Атиль, а отец Ярви радостно улыбается за его плечом. Кругом бойцы поднимали в салюте мечи, секиры и копья, щербленные сегодняшней работенкой лезвия ловили отсветы костров и разгорались расцветками пламени – казалось, что король и его присные движутся сквозь огненное море.

– Матерь Война вышла биться за нас! – Из тьмы среди дюн возвысился Гром-гиль-Горм, на лице, полном шрамов, добавился свежий, борода слиплась комочками крови. Подле него брел Рэкки с огромным королевским щитом, заполучившим свои зарубки. С другого бока Сориорн нес охапку взятых с бою мечей. Следом за ними мягко ступала мать Скейр, тонкие губы чуть шевелились, воркуя благодарственную молитву Вороньей Матери.

Двое великих королей, двое прославленных витязей, двое старинных недругов встретились и оглядели друг друга поверх тлеющего костра. И ликованье, и смех примолкли на всем заполоненном людьми берегу, и Та, Кто Выпевает Ветер выдала бойкую трель и разметала огнистые вихри искр по галечнику и дальше, в морские темные воды.

Тогда Крушитель Мечей выпятил свою небывалую, широченную грудь – вспыхнула цепь из яблок мечей его павших врагов – и молвил громоподобным раскатом:

– Глянул я в море, узрел я корабль быстровеслый, серой гагарой скользит над водою – встречь Верховного ладьи, скворцы-недомерки раскинуты в море. Железом окована мачта его, металл в ратоборцев десницах. Железо во взоре его капитана, пощады в бою он не ведал. Железной косою провел по волнам он корабль. Накошено трупов – алчь Матери Моря насытит.

По воинам пробежал железный ропот. Гордость от собственной силы, от силы их вожаков. Гордость от песен – впредь слушать их сыновьям, и это прельщало бойцов пуще золота.

Атиль широко распахнул свои безумные очи, позволил мечу соскользнуть с локтя и острием упереться в землю. Грубым голосом, точно скрежет точильного камня, воскликнул он:

– А я оглянулся на сушу, и вот, собирается войско. Черно было знамя, что ветер трепал по-над ними. Черен был яростный гнев, что отведали вражьи ряды. В море, сброшены в море Верховного рати. Стали гром бушевал – то кололись щиты и дробились шеломы. И разгрома останки багровый прибой омывает. Войны-Матери алчь утолят трупы недругов павших.

Над пламенем костра короли пожали друг другу руки, и к небу вознесся могучий приветственный рык, полился шум: воины лупцевали по покоробленным щитам зазубренными клинками, бухали кулаками в кольчужные плечи товарищей, а Скара хлопала в ладоши и смеялась со всеми.

Синий Дженнер раздвинул брови.

– Слог вполне выразительный, на скорую-то руку.

– Потом скальды заточат его поострее! – Скара узнала, что значит одержать большую победу – и это чувство должно быть воспето. Верховного короля прогнали с родины ее предков, и в первый раз после того, как она покинула подожженный Лес, у нее полегчало на сердце…

Тут она вспомнила ту безучастную улыбку, в капельках дедовой крови, и вздрогнула:

– Яркий Йиллинг был среди мертвых? – выпалила она.

Гром-гиль-Горм обратил к ней мягкие, темные глаза:

– Я не заметил следов ни этой смертепоклонной псины, ни его Сподвижников. На песке мы перерезали сброд, слабовооруженный и под началом у слабаков.

– Отец Ярви! – Рядом со Скарой протиснулся мальчишка и дернул служителя за полу. – Прибыл голубь.

По непонятной причине живот потянуло холодом неспокойства. Отец Ярви приткнул эльфийский посох на локоть и развернул на свет клочок бумаги.

– Откуда прибыл?

– С побережья за Ялетофтом.

– Мои люди следят там за морем… – Он отступил, взгляд полз по неразборчивым закорючкам.

– Есть новости? – спросил король Атиль.

Ярви оцепенело сглотнул, внезапный порыв затрепыхал бумагой в его ладони.

– Войско Верховного короля пересекло проливы к западу от нас, – пролепетал он. – Десять тысяч его воинов высадились на Тровенских землях и уже движутся маршем.

– Что? – не поверил Рэйт. Губы продолжали улыбаться, но лоб сморщился в замешательстве.

Совсем рядом народ неуклюже притоптывал под дудочку, хохотал, напивался, праздновал, но лица около двух королей враз омрачились.

– Это правда? – произнесла Скара тоном помилованного узника, которому сказали, что за другое преступление его все-таки казнят.

– Правда. – И Ярви скомкал бумажку и бросил ее в огонь.

Мать Скейр зашлась-залаяла безрадостным смехом:

– Все, что здесь было, – сплошной обман! Праматерь Вексен махала ладошкой у нас перед глазами, пока другой рукой наносила настоящий удар.

– Уловка, – одними губами произнес Синий Дженнер.

– И она пожертвовала всеми этими людьми? – Скара никак не могла этого осмыслить. – Ради уловки?

– Ради большего блага, государыня, – шепнула сестра Ауд. Поодаль потухла пара костров – на галечник плеснула волна, неся холод.

– Она выбросила, как рухлядь, самые худые корабли. Самых слабых бойцов. Мужичье, которое больше не надо кормить, вооружать и обхаживать. – Король Атиль утвердительно кивнул. – Такую безжалостность не грех уважать.

– Я-то думал, это Матерь Война нам так улыбнулась. – Горм хмуро уставился в ночное небо. – А получается, ее благосклонность пала на кого-то еще.

По мере того как расходились известия, музыка глохла, а с ней и все празднество. Мать Скейр угрюмо ощерилась на Ярви:

– Вздумал перехитрить праматерь Вексен, а она облапошила и тебя, и нас вместе с тобой. Дурак самонадеянный!

– От вас премудростей я что-то не слышал! – огрызнулся отец Ярви, на впалом, искаженном злостью лице чернели тени.

– Перестаньте! – взмолилась Скара, вставая между ними. – Теперь, как никогда, мы должны быть едины!

Но голоса прорезались, забубнили со всех сторон. Невыносимый гул, наподобие того, что звучал за дверью в ночь, когда воины Верховного короля вошли в Ялетофт.

– Десять тысяч солдат? Да это втрое больше того, что мы сегодня разбили!

– Вдвое больше, чем у нас!

– А через проливы того и гляди нахлынут еще!

– Выходит, Верховный король раздобыл себе другие корабли.

– Нужно напасть на них прямо сейчас, – зло рявкнул Атиль.

– Нужно отступить, – прорычал Горм. – Заманим их в наши земли.

– Перестаньте. – Скара надрывала голос, но взять подходящий тон не получалось никак. Сердце выпрыгивало из ушей. Что-то шумное кувыркнулось с черных небес, она успела лишь ахнуть. Рэйт поймал ее за локоть, утянул себе за спину и рванул наголо кинжал с пояса.

Птица брошенным камнем слетела на плечо матери Скейр. Ворона сложила крылья, не мигая уставилась желтыми ободками глаз.

– Яркий Йиллинг пришел! – проверещала она. И тотчас Скара опять оказалась во тьме, а за окнами безумствовал пожар и бледная рука тянулась к ее лицу. Нутро королевы взболтнулось, задрожали колени, и, чтоб не упасть, ей пришлось уцепиться за руку Рэйта.

В молчании мать Скейр отшелушила огрызок бумаги от вороньей лапки. Молча прочла знаки-насечки, лишь каменное лицо закаменело сильнее прежнего. Безмолвствуя, Скара чувствовала, как страх оседает, твердеет глубоко внутри, как сугроб; неподъемной глыбой навалился на грудь; едко царапает в горле.

Она припомнила, как говаривал дед. Счастье победы – прекрасное чувство. Но всегда мимолетное.

Ее голос был мал, а ночь – огромна:

– Что там?

– Снова темные вести, – ответила мать Скейр. – Теперь известно, где побывал Яркий Йиллинг.

Ральф любил повторять: нету лучше местечка, чтобы отдохнуть от хлопот, чем нос корабля, который идет на всех парусах. Тут твой злейший враг – ветер, а главное беспокойство о накате следующей волны. Мудрая истина в понимании Колла, и он радостно склабился, вцепившись в шею носовой фигуры, наслаждался каплями брызг на лице, и на губах – солью.

Но богам только дай посмеяться над человеческим счастьем.

Стремительная рука змеиным броском обвила его плечи. Пусть не столь чудовищная рука, как у Бранда, но с не менее устрашающей силой. Стертые костяшки в порезах, эльфий браслет за победу в одиночку над семью мужчинами источал неяркое оранжевое свечение.

– Почти дома. – Колючка вкусно вдохнула своим свернутым носом и кивнула на показавшийся на окоеме зубчатый краешек гетландских всхолмий. – И ты, дай угадаю, снова помчишься к Рин?

Колл вздохнул.

– Зачехли шипы. Бранд уже со мной побеседовал.

– Бранд в беседе голос повышать не любит. Он – человек отходчивый. Богам ведомо, приходится быть таким, чтоб со мной уживаться. Но я – жена Бранда. – Колючка прищелкнула по червленому золотом ключу на цепочке. – Значит, и Рин мне сестра. И я так легко не отстану. Ты-то всегда мне нравился, хоть мне и не нравится никто, но, видишь ли, на что мой намек?

– Зоркий охотничий глаз здесь без надобности, – повесил голову Колл. – Я будто заперт, а стены сжимаются. Представить невмоготу, как честно обойтись с ними обоими? С Рин и отцом Ярви?

– То есть невмоготу представить, как с обоих слупить то, что ты хочешь?

Он виновато глянул на нее исподлобья.

– Я бы хотел быть любимым в то время, как меняю мир к лучшему. Это ужасно, да?

– Только если ты под конец не добьешся ни того ни другого, а попутно развалишь, что было. – Колючка вздохнула и сочувственно потрепала его по плечу. – Слаба отрада, но мне ли не знать доподлинно, каково тебе? Я дала клятву королеве Лайтлин служить ее Избранным Щитом, я принесла Бранду обет любить его как жена, и оказалось, им досталось не лучшее, чего оба по праву достойны.

Колл покосился с удивлением. Чудно, но это обнадеживало – сознавать, что Колючка, сама несгибаемая решимость, тоже вынашивает свои сомнения.

– Навряд ли они с тобой согласятся.

Она усмехнулась:

– Навряд ли они станут спорить. Чувствую ясно, на то и на то меня не хватает, а кто бы в здравом уме довольствовался половинкой? Я ведь не нарочно стала, это самое, ну… – Она сжала правую ладонь в кулак и поморщилась. – Скаженным каким-то злыднем.

– Не нарочно?

– Нет, Колл. Вовсе нет.

– И что ты собираешься делать? – спросил он.

Она пшикнула, сдувая грубые, рубцеватые щеки.

– Кажись, стараться изо всех сил. А что будешь делать ты?

Колл пшикнул сам и взглянул в сторону дома.

– Ни хрена не соображу, что.

Он сдвинул брови, заметив на голубом небе сероватую размазню.

– Это дым? – И выскользнул из-под руки Колючки. Запрыгнул на бочку, а с нее – на мачту. Подошла и стала у борта королева, напряженно всматриваясь на запад. Ветер подхватывал и швырял ее золотую гриву.

– Дурные знаменья, – забормотала Скифр под капюшоном, наблюдая за птицами, кружащими за кормой. – Кровавые знаки.

Колл подтянулся на рею, перекинул ноги. Одной рукой он обхватил верхушку мачты, другой заслонил от солнца глаза и пристально всмотрелся в направлении Торлбю. Сперва из-за корабельной качки он ни шиша не увидел, но потом Матерь Море на секунду утихла, и Колл неплохо успел разглядеть пристань, городские стены и цитадель…

– Боженьки, – крякнул он. Через горб подъема пролегал клин черноты – рассекая самое сердце города.

– Что тебе видно? – воскликнула королева Лайтлин.

– Пожар, – ответил Колл, по загривку пробежали мурашки. – Пожар в Торлбю.

Пламя вымело порт. Где прежде толклись горожане, где трудились рыбаки и выкрикивали цены торговки – среди паленых обломков вихрились пыльные призраки. Ни один причал не устоял, все, покореженные, рухнули в воду. Почернелая мачта одной затонувшей ладьи торчала из нахлестывающих волн, а вон там горевал покинутый носовой зверь другой.

– Что тут стряслось? – хрипло выдавил кто-то. Отовсюду несло горелой древесиной.

– Причаливай на песок! – сердито перебила Колючка, добела сжимая кулаки на планшире.

В тягостной тишине они гребли, не отрывая от города глаз: дыры на месте знакомых домов на кряжистом склоне зияли болью, как вырванные зубы в кровавой улыбке любимой. Постройки выгорели до каркасов, в окнах пустота, как в глазах покойника, обугленные скелеты швеллеров оголились до непристойности. Дома до сих пор откашливали завитки серой мглы, а сверху без устали кружили вороны, благодарственно каркая своей железноперой матери.

– Ой, боженьки вы мои, – закхекал Колл. Шестая улица, где стояла кузница Рин, где они работали вместе, где вместе смеялись и валялись в постели, стала сплошной полосой черных обломков, осененная цитаделью. Ученик похолодел до кончиков пальцев. Страх – дикий зверь: нельзя было даже вдохнуть, как люто он скреб когтями.

В тот миг, когда киль проскреб гальку, Колючка соскочила со штевня, а следом и Колл, не замечая холода. Барахтаясь на песке, он едва не влепился в нее, так резко она замерла.

– Нет же, – услышал Колл ее шепот, и она поднесла руку ко рту, и ладонь мелко дрожала.

Он поднял голову на пляжный спуск, на курганы давно умерших владык. Там, на дюнах, среди трав, бичуемых морским ветром, собрались люди. Собралось несколько дюжин: поникшие плечи да склоненные головы.

Похоронное шествие – и страх стиснул крепче.

Колл попытался положить ладонь на Колючкино плечо, чтобы стало полегче ей, а то и себе – кто его разберет. Но она вывернулась и побежала, раскидывая каблуками песок, и Колл следом.

Послышалось гудение низкого голоса. Брюньольф Молитвопряд выпевал псалмы Отче Миру, Той, Кто Записывает и Той, Кто Судит и Смерти, что стережет Последнюю дверь.

– Нет, – пролепетала Колючка и покарабкалась в дюны, им навстречу.

Речь Брюньольфа запнулась. Тишина – лишь ветер блуждал по траве да воронья веселица в вышних потоках. Побелелые лица обернулись к ним: блестящие слезами, придавленные потрясением, сведенные гневом.

Колл заметил Рин и облегченно охнул, но благодарное восславление оборвалось, когда он разглядел, как скручены ее губы, как смято лицо, разглядел мокрые щеки. Следом за Колючкой он двинулся к ней, колени подкашивались – безрассудно желая увидеть все самому и отчаянно желая ни на что не смотреть.

Он увидел величественную погребальную краду, хвороста уложили по пояс.

Он увидел тела. Боги, сколько их там? Две дюжины? Три?

– Нет же, нет, нет, – шептала Колючка, продираясь к ближайшему из них.

Колл увидел, как ветер перебирает темные волосы, увидел бледные руки на широкой груди, по запястьям вились застарелые вздутые шрамы. Отметки героя. Отметки его великого подвига. Подвига, который спас Колла от смерти.

Он неслышно придвинулся к Рин, взглянуть на лицо, лицо Бранда, холодное, белое, с одним темным, без крови, разрезом под глазом.

– Мои вы боги… – надломленно каркнул он, не в силах поверить.

Бранд всегда был спокоен и тверд, несокрушим, как скала, на которой возвели Торлбю. Он не мог умереть. Не мог, и все.

Колл накрепко зажмурил режущие глаза, открыл их, а тот покоился на том же месте, недвижим.

Бранд ушел за Последнюю дверь, вот и весь сказ о нем. Весь сказ, и иного уже не сложить.

И Колл по-дурацки всхрапнул, в носу забуравила боль – и слезы щекотно полились по щекам.

Над Брандом склонилась Колючка, эльфий браслет на запястье сделался черен и мертв. Кротким касанием смахнула локон с лица. Стянула с себя цепочку, баюкая, приподняла голову Бранда и нарядила на него, протолкнула золотой ключ под сорочку. Лучшую из его рубах, не надетую им ни разу – вечно не было случая, а сейчас жена мягко подбивала ее перед, ласково гладила дрожащими пальцами, снова и снова.

Рин крепко обхватила его, вернувшегося, и Колл положил ей на талию руку – вялую, хилую и бесполезную. Ощутил беззвучные рыдания, девушку трясло от них, и открыл уже рот, но не произнес ни звука. Ему полагалось не лазить за словом в карман. Но толку сейчас в словах?

И он стоял и молчал, беспомощный, как тогда, когда его мама умерла и лежала на погребальном костре, а говорил отец Ярви, ибо Колл не мог молвить и слова. А мог лишь смотреть, опустив взгляд, и думать об утратах.

Безмолвная толпа расступилась, пропуская королеву Лайтлин: развевались ее золотые волосы, а мокрое, просоленное платье липло к телу.

– Где принц Друин? – зарычала она. – Где мой сын?

– Жив-здоров, в ваших покоях, о моя королева, – произнес Брюньольф. Подбородок Молитвопряда пропал в складках шеи, когда он обратил печальный взор на краду. – Слава Бранду, он предупредил, ударил в колокол. Охрана Друина рисковать не стала. Они обрушили Воющие врата и запечатали цитадель.

Зло сощуренные глаза Лайтлин скользнули по трупам.

– Кто это сделал?

Эдни, одна из девчонок, которых натаскивала Колючка, с пропитавшимся бинтом на голове, сплюнула наземь.

– Йиллинг Яркий и его Сподвижники.

– Йиллинг Яркий, – негромко процедила Лайтлин. – В последнее время его имя на слуху слишком часто.

Медленно выпрямилась Колючка. На лице ее не было слез, однако Колл слышал сдавленный стон в каждом вдохе. Рин щипнула ее за плечо, но Колючка не обернулась, не пошевелилась, будто стояла во сне.

– Он нагрянул на двух кораблях, – продолжала Эдни. – Или на трех. Ночью. Город взять мало сил, а поджечь в самый раз. Днем раньше приехали какие-то тровены, назвались купцами. Похоже, они его и впустили. А потом он и Сподвижники растеклись по улицам и бросились все поджигать.

– Бранд заслышал их шум. – У Рин заплетался язык. – Побежал звонить в колокол. Сказал, что должен предупредить горожан. Сказал, что добро не велит бездействовать.

– Коль не он, вышло б куда поганей, – сказал пожилой воин с рукой на перевязи, а когда сморгнул, из налитых слезами глаз поплыли влажные полосы. – Первым делом я услыхал колокол. Потом только увидал повсюду пожар. Хаос пожирал все, а в самой сердцевине его хохотал Яркий Йиллинг.

– Смеялся и убивал, – добавила Эдни. – Мужчин, женщин, детей.

Брюньольф с отвращением помотал головой.

– А чего еще ждать от выродка, который чтит не богов, а одну только Смерть?

– Они наперед знали, где стоит стража. – Эдни сомкнула кулачки. – Какой дорогой пойти. Какое здание подпалить. Знали, где наша сила, а где слабина. Они вообще все знали!

– И все же мы дали отпор, государыня. – Прядильщик молитв положил пухлую руку на плечико Эдни. – Вы бы гордились, глядя, как смело дрались ваши люди! Милостью божией мы их прогнали. Увы… Воронья Мать сполна взыскала с нас дань.

– Этот должок за праматерью Вексен, – пробормотал Колл, утирая нос. – И ни за кем другим.

– Колючка, – шагнула вперед королева. – Колючка. – Лайтлин крепко встряхнула ее за плечи. – Колючка!

Колючка заморгала, будто едва отошла ото сна.

– Я остаюсь, – объявила королева, – я обязана попытаться исцелить раны Торлбю и присмотреть за теми, кто выжил.

Стоны Колючкиного дыхания начали перетекать в утробное порыкивание. По бокам изуродованного шрамами лица вздулись желваки.

– Я иду воевать.

– О да. И, даже сумей, я бы не стала тебя останавливать. – Королева вскинула голову. – Колючка Бату, ты свободна от клятвы. С этой минуты ты не Избранный Щит. – Королева приблизилась, голос кромсал, как клинок. – Отныне ты – наш меч! Меч, который мщением падет на Йиллинга Яркого!

Колючка ответила тяжелым кивком, ладони сжались в подергивающиеся кулаки.

– Клянусь.

– Государыня, – влезла Эдни, – одного из них мы поймали.

Лайтлин прищурилась:

– Где он?

– В оковах и под стражей, в цитадели. Он не сказал нам ни слова. Но по доспехам и кольцам-гривнам мы опознали в нем одного из Сподвижников Яркого Йиллинга.

Колючка обнажила все зубы. Эльфий браслет засиял опять, но теперь жарко, как уголь в печи: зарумянил алым закостенелые впадинки лица, заискрился кровавыми блестками в уголках глаз.

– Он скажет мне, – прошептала она.

– Дорогие соратники, – начала Скара. – Дорогие друзья. – Точно, назвав друзьями, она хоть на малую долю перестанет воспринимать их как врагов. – Мне показалось разумным созвать только нас шестерых, чтобы обсудить наше положение без слишком частых… заминок. – Подразумевая шквал мелочных придирок, выпадов и угроз, которые душили прошлые, полносоставные сходы.

Король Атиль и король Горм насупились друг на друга. Отец Ярви и Мать Скейр насупились друг на друга. Сестра Ауд сидела, угрюмо откинувшись в кресле. Вздох моря, неторопливый бриз, всколыхнул траву на курганах, и Скара поежилась, хоть денек и выдался теплым.

Дружеские посиделки на свежем воздухе. Порхали бабочки – в цветах, что взросли на могилах родителей, едва ли хранимых памятью Скары. Дружеские посиделки в составе двух королей, трех служителей и ее самой. А также гнева праматери Вексен, который довлел над ними, обещая смолоть всех в труху.

– Наше положение… – Мать Скейр то и дело вращала на тонкой руке одно из своих эльфийских запястий, – довольно-таки плачевно.

– Десять тысяч бойцов Верховного короля обрушились на нас, – проговорил Атиль. – И среди них полощутся стяги именитых героев.

– И каждый день из Ютмарка переправляются новые полчища, – проговорил Горм. – Наш долг – отступить. Наш долг – покинуть Тровенланд.

Скара содрогнулась. Покинуть Мыс Бейла. Покинуть родной край и осиротевший народ. Покинуть дедову память. Ей стало тошно от этой мысли. Вернее, стало еще тошнее.

Атиль наклонил обнаженный меч, и тот заскользил по ладони, пока не уткнулся в траву.

– Я не вижу возможности победить таким способом.

– А каким способом видите? – возмутилась Скара, с трудом заставляя себя сидеть ровно и клеить маску королевской выдержки, вместо того чтобы с плачем забиться под свое кресло. Однако Атиль, с лицом жестче здешних утесов, лишь осторожно провернул клинок.

– Сам я всегда готов уповать на удачу в бою, но я не один. Мой долг – заботиться о сыне и жене. Мой долг – заботиться о том, что я им оставлю.

Скара почувствовала, как подкатывает отрыжка, и подавила спазм. Если даже Железный Король не заявляет, что сталь должна сказать свое слово, дело и впрямь худо.

Мать Скейр повернула обритую голову и сплюнула через плечо.

– Пожалуй, пришла пора посылать птицу праматери Вексен.

Отец Ярви фыркнул:

– Мать Адуин ясно дала понять, что между нами мир невозможен.

– По вашим словам.

Ярви опасно сузил глаза:

– Я, по-вашему, вру?

Взгляд Скейр полыхнул в ответ:

– Обычно да.

– Король Финн помирился с праматерью Вексен, – надломленно молвила Скара. – Как видите, не прогадал!

Но оба короля сидели в гнетущем молчании, а мать Скейр подалась вперед, уперев в колени предплечья, покрытые рунными наколками.

– Любая война – лишь предвестие мира. Те же переговоры, где вместо речей – мечи. Давайте обратимся к праматери Вексен, пока нам есть чем торговаться.

– Никакой торговли не будет! – рявкнул шершавый голос. – Не будет никакого мира!

Из-за ближнего кургана выступила Колючка Бату. Сначала Скару охватила радость, ведь именно такая женщина нужна под рукой, когда против тебя неодолимые ставки. Но Колючка дернула за цепь и выволокла вслед за собой заплетающегося пленника со связанными сзади руками и окровавленным мешком на голове. А позади них Скара заметила женскую фигуру, скрытую ободранным плащом с надвинутым капюшоном. И наконец встретила взгляд Колючки – в почерневших глазницах кипела неудержимая ярость, на которую было больно смотреть.

– Йиллинг Яркий напал на Торлбю, – пролаяла она, пинком бросая пленника на колени перед тремя владыками и тремя их служителями. – Он спалил полгорода. Королева Лайтлин с сыном остались там, ухаживать за ранеными. Он убивал мужчин, женщин, детей. Он убил… – Она судорожно закашлялась, но оскалила зубы и, овладев собой, вскинула подбородок. Глаза сверкали. – Он убил Бранда.

Горм угрюмо покосился на свою служительницу. Кулак Атиля побелел на рукояти. Зрачки отца Ярви расширились. Он словно растекся по сиденью.

– Боги… – долетел шепот. С лица служителя стекли все краски.

– Соболезную… – заикаясь, выдавила Скара. Она помнила, как Колючка обнимала, утешала ее, когда принцессу только что привезли в Торлбю. Как же хотелось ей сейчас отплатить тем же самым! Но лицо воительницы исказила такая злоба, что Скара боялась на нее посмотреть, а не то что дотронуться.

Новоприбывшая откинула рваный капюшон. Темнокожая южанка, тощая, как хлыст, и левая сторона лица вся в ожогах. Некогда при взгляде на них Скара бы вздрогнула, но нынче она обвыклась к увечьям.

– Приветствую достославных королей, достославных королев, достославных служителей! – Она поклонилась, показав выдранные проплешины в коротких седых волосах.

– В землях Альюкса меня называют Сан-нара-Скан. В Калейве кличут Скарайои, Бродяга По Руинам.

– Как тебя зовут здесь? – отрубила мать Скейр.

– Это Скифр, – негромко протянул отец Ярви.

– Скифр-ведьма? – Губы Скейр скривились от омерзения. – Расхитительница эльфийских диковин? Осужденная праматерью Вексен?

– Та самая, голубушка, та, – улыбнулась Скифр. – Праматерь Вексен сожгла мой дом и перебила родню, поэтому я заклятый враг вашего заклятого врага.

– Лучший вид друга. – Крушитель Мечей насупился на скованного. – А насчет этого гостя нам сыграть в угадайку?

Колючка фыркнула и сорвала мешок с его головы.

С первого взгляда на пленника Скаре совсем подурнело. Измочаленная рожа, раздувшаяся синяками. Глаз заплыл и не открывался, белок другого отек краснотой.

Вдруг она осознала, что избитый ей знаком. Он был одним из тех, кто стоял в палатах Леса в ночь, когда дворец сгорел. Одним из тех, кто рассмеялся, когда король Финн повалился в очаг. Разумеется, ей полагалось его ненавидеть – но при взгляде на это обезображенное лицо ее охватила лишь жалость. Жалость и отвращение к тому, что с ним сотворили.

Будь великодушна к врагу, как к другу, – твердил вечно дед. – Не ради него, но ради самой себя.

Однако Колючка настроена была отнюдь не великодушно.

– Перед вами Асборн Бесстрашный, Сподвижник Яркого Йиллинга. – Она погрузила пальцы в волосы узника, облепленные кровавой коркой, и запрокинула ему голову, выворачивая к себе. – Его схватили во время набега на Торлбю, и, в конце концов, страх таки в нем мы нашли. Давай, червяк, скажи им то, что выкладывал мне!

Асборнов рот трепыхался, дрябл и беззуб, и отрывисто каркал:

– Яркому Йиллингу… пришло послание… Напасть на Торлбю… Когда… и где… и как нападать. – Скара ежилась с каждым сырым хрипом и ыканьем. – Среди вас… есть предатель.

Отец Ярви придвинулся ближе, его сухая клешня сжалась издевательским подобием кулака:

– Кто он?

– Один Йиллинг ведает. – Кровящий глаз сверлил Скару. – Быть может, сейчас он здесь… сидит среди вас. – Разбитый рот изогнулся в рдяной улыбке. – Быть может.

Колючка саданула ему по роже, сшибая на землю, занесла руку для нового удара…

– Колючка! – вскрикнула Скара, хватаясь за грудь. – Нет! – Колючка уставилась на нее, кривясь одновременно от бешенства и от скорби. – Пожалуйста, если ты его мучишь, ты мучишь себя. Мучишь всех нас. Умоляю, смилуйся хоть немного!

– Смилуйся? – Колючка харкнула, слеза прокатилась по рубцеватой щеке. – А они смилостивились над Брандом?

– Не более, чем над моим дедушкой. – У Скары самой защипало глаза, и она подалась вперед в припадке отчаяния. – Но ведь мы должны быть человечнее них!

– Нет. Мы должны быть бесчеловечнее. – Колючка свирепо вздернула Асборна за цепь, замахнулся тугой кулак, но пленник лишь шире осклабился.

– Грядет Йиллинг Яркий! – проклокотал он. – Грядет Йиллинг Яркий и ведет с собой Смерть!

– Ох, а Смерть уже здесь. – Скифр повернулась, поднимая руку. Ее ладонь сжимала какую-то штуку из потемневшего металла.

От оглушительного треска Скара подскочила на стуле, из зытылка Асборна плюнул красноватый туман, и Сподвижника откинуло набок, его волосы затлели.

Похолодев от ужаса, Скара пялилась выпученными глазами.

– Храни нас, Война-Матерь, – прошептал Горм.

– Что ты сделала? – с визгом вскочила мать Скейр, опрокидывая стул на траву.

– Возрадуйтесь, голубочки, ибо я принесла вам залог будущей победы. – Скифр воздела в небо смертельную вещицу, из отверстия на конце веял белый дымок. – Я знаю, где сыскать подобные чуда. Талисманы старых дней, пред которыми мощь этого вот – детский лепет. Эльфийское оружие, выкованное допрежь Сокрушения Божия!

– Где? – уцепился Ярви, и Скара была потрясена пылом в глазах служителя.

Скифр свесила голову набок.

– В Строкоме.

– Вы чокнулись! – взвыла мать Скейр. – Строком под запретом Общины. Любой, кто туда отправится, заболеет и простится с жизнью!

– Я там бывала. – Протянув длинную руку, Скифр указала на светящийся оранжевым эльфий браслет на запястье Колючки. – Оттуда я вынесла эту побрякушку, и моя тень покамест при мне. Для меня не существует запретных земель. Я Бродяга По Руинам, и там мне известны любые тропы. Даже те, что избавят нас от недуга Строкома. Одно ваше слово, и я вложу вам в руки оружие, против которого не устоит ни один боец, ни один витязь, ни одна армия.

– И ниспошлешь на всех нас проклятие? – огрызнулась мать Скейр. – Вы что, лишились остатков разума?

– Я пока кое-что сохранил. – Король Атиль спокойно поднялся с места, невозмутимо прошествовал к телу Асборна, бесстрастно присел на корточки. – Великий воин – тот, кто еще дышит, когда на пир слетаются вороны. Великий король – тот, кто увидит, как горят трупы его врагов. – Он пальцем заткнул ровную дырочку в Асборновом лбу, и сумасшедшее пламя, казалось, уже угасшее, вновь разгорелось в его глазах.

– Последнее слово всегда остается за сталью. – Он высвободил палец, окрашенный алым, и с интересом его изучил. – А это – не что иное, как сталь, в другом облике.

Скара прикрыла глаза, впиваясь в подлокотники кресла. Надо успокоить одышку и унять бурленье в желудке, разбавить обуявший ужас. Ужас пред таинственным колдовством. Ужас пред убийством пленного у нее на глазах. Ужас пред тем, что лишь ей одной было на него не начхать. Она должна быть храброй. Должна быть умной. Должна быть сильной.

– Реку: надлежит ей быть вложенной в ножны, покуда все мы не порезались, – молвил Горм.

– А я реку: надлежит ей быть вложенной в сердце Яркого Йиллинга! – рявкнула Колючка.

– Мы все понимаем, что с горя ты с глузду съехала, – отрезала мать Скейр. – Эльфья волшба? Только вдумайтесь, что вы несете! Нам грозит новое Божие Сокрушение! Да вдобавок с предателем в наших рядах!

– С предателем, который сжег Торлбю, – гаркнула Колючка, – о чем вы годами мечтали! С предателем, что продался Верховному королю, с которым вас подмывает помириться!

– Хорошенько подумай, прежде чем бросать мне обвинения, страхолюдная…

Скара с усилием разжала веки.

– Мы все принесли много жертв! – воскликнула она. – Все теряли друзей, дома, семьи. Мы обязаны держаться сплоченно, не то поодиночке праматерь Вексен нас передушит.

– Мы посягнули на владычество Верховного короля, – произнес отец Ярви, – а власть – все, что у него есть. Все, что есть он. Он не способен отвернуть назад, как нельзя отступить и нам. Мы уже избрали нашу стезю.

– Это ты избрал ее за нас, – выпалила мать Скейр. – По одному чертову шажочку за раз! И этот путь ведет прямиком к нашей гибели.

Скифр разразилась лающим смехом:

– Без меня, голубки мои, вы тут вдосталь натюкались, нашаривая ощупью этот свой путь. Конечно, во всем есть риск. У всего есть цена. Но я только что показала вам запретные чары в яви, а Матерь Солнце, гляньте-ка, так же светит!

– Мы правим, поскольку люди в нас верят, – веско сказал Горм. – Как твое волшебство повлияет на их доверие?

– Вы правите, поскольку люди боятся вас, – возразил отец Ярви. – Такое оружие, как это, послужит только вящему страху пред вами.

Скейр зашипела, как кошка:

– Это – зло, отец Ярви.

– Это – наименьшее зло, мать Скейр. О славных победах слагают отличные песни, но и бесславные победы не хуже, коль над ними чуток поработают барды. А вот славные поражения – поражения, и только.

– Нам нужно время на раздумье, – подала голос Скара, опуская протянутые ладони, словно утихомиривала стаю драчливых псов.

– Времени мало. – Скифр выбросила руку и поймала сухой листок. – Сыплется песок в часах, и Яркий Йиллинг подступает все ближе. Готовы ли вы совершить то, что должно, чтобы разбить его? Иль пускай он побьет вас? – Она смяла, растерла лист и, отходя назад, подняла ладонь над головой, предоставляя бризу развеять пыль. – Как по мне, голубочки, выбора нету вовсе!

– Примирению не бывать! – рыкнула Колючка Бату, перекидывая натянутую цепь через плечо. – Пока Яркий Йиллинг и я оба живы. Это я вам обещаю! – И она повернулась и пошла прочь вслед за Скифр, пятки Асборнова трупа проминали в траве две канавки, пока она волокла убитого за собой.

Горм неспешно поднялся с тяжкой смурой на загрубелом в сраженьях лице.

– Давайте завтра на рассвете проведем большой сход, где и решим судьбу нашего союза. И как бы не судьбу всего моря Осколков.

Следующим встал король Атиль.

– Нам надо многое обсудить, отец Ярви.

– Беспременно, государь, но сначала я должен переговорить с королевой Скарой.

– Превосходно. – Атиль вскинул свой обнаженный меч и прижал сгибом локтя. – А я пока что попытаюсь не дать Колючке Бату в поисках предателей поубивать всех ванстерцев на белом свете. Пошли птицу королеве Лайтлин. Передай, пусть поцелует за меня сына. – Он двинулся к Мысу Бейла. – Передай ей, к ужину, боюсь, опоздаю.

Прежде чем заговорить, Скара выждала, пока король Атиль не пропал из виду и мать Скейр не скрылась, горько качая бритой головой.

– Вы знали о том, что сегодня случится. – Она укладывала в уме куски событий, пока те не состыковались друг с другом. – Поэтому вы попросили меня позвать на встречу только нас шестерых. Чтобы слух об эльфьих талисманах не просочился наружу.

– Мало кто… вдумчив, как вы, моя королева. – Лесть, липкая лесть. Она решила не позволить ей себя подчинить. – Сузить круг не повредит никогда. Особенно если средь нас и в самом деле предатель.

Здравый смысл налицо, но Скара все равно хмурилась.

– Я ведь могу и устать приплясывать под вашу дудку, отец Ярви.

– Ту музыку, под которую все мы пляшем, наигрывает праматель Вексен, и я поклялся дудочницу оборвать. Вам предстоит принять великое решение, королева.

– Одно следует за другим, без передышки.

– Такова плата за власть. – Ярви опустил взгляд на окровавленные травинки, и на миг показалось, что его снедает та же болезнь, что и ее. – Простите. Я только что узнал, что самый лучший человек из тех, кого я встречал, мертв. Порой трудновато… выбирать правильную дорогу.

– Порой все дороги – кривые. – Скара попыталась представить, что б на ее месте сделал дед. Каким бы советом снабдила ее мать Кире. Но таких уроков ей не преподали. Моря, куда ее занесло, не значатся на картах, и надвигалась буря, и путеводные звезды не сияли на небе. – Отец Ярви, так как же мне поступить?

– Однажды один мудрый муж сказал мне, что у короля есть один долг – побеждать. Остальное – пыль. То же касается и королевы. Примите предложение Скифр. Если мы чем-нибудь не уравновесим чаши весов, Верховный король нас просто сметет. Праматерь Вексен над вами не смилостивится. Народ Тровенланда не пощадят. Яркий Йиллинг не поблагодарит вас за снисхождение. Себя спросите: как бы он поступил, будь он вами?

Скара не смогла остановить накатившую дрожь:

– Значит, мой удел – превратиться в Яркого Йиллинга?

– Пускай Отче Мир зайдется слезами от выбранных средств – Матерь Война улыбнется достигнутой цели.

– А когда немирье окончится, – прошептала она. – Что за мирную жизнь мы себе завоюем?

– Вы хотите быть милосердной. Пребывать в добре и свете. Я понимаю вас. Я восхищен вами за это. Но, королева… – Отец Ярви приблизился, удержал ее взгляд и вкрадчиво произнес: – Милосердным бывает лишь победитель.

Никакого выбора не было. Она знала об этом, стоило Скифр на деле применить свое колдовство. Глядя на отца Ярви, она понимала, что знал об этом и он. Он разглядел это еще в дальней дали и правил их судном так осторожно, что ей казалось, будто это она держит руль. Но еще она знала другое: что, как только войска Верховного короля стянутся ближе, ее чужая, заемная власть вывалится из рук. Должно быть, это голосование для нее – последнее. И нужно выиграть хоть что-то – для дедушки, для ее народа, для Тровенланда. И для себя.

– Я потребую плату. – Она бросила взор на зубцы могучего Мыса Бейла, черные на белом небе. – Вы должны убедить короля Атиля дать бой Йиллингу здесь.

Отец Ярви испытующе взглянул на нее. Будто глазами мог докопаться до того, что ею движет. Может, и правда мог.

– Сражаться вдали от дома не по душе моему государю. А Горму – подавно.

– Тогда я побеседую с матерью Скейр. Посмотрим, что предложит она за голос против вашего. – Скара окинула взглядом эльфийский оплот, нависший над могильником матери. – Сильнее этих укреплений нет. Если мы удержимся здесь, Яркий Йиллинг придет за нами. Из-за уязвленной гордыни. Из-за того, что не сможет вести войско дальше, оставив нас в своем тылу. Мы сосредоточим, скуем здесь людей Верховного короля, всех разом. Мы станем щитом, о который разобьется сила праматери Вексен. Вы уедете искать свое колдовское оружие… – Она постаралась не выказать омерзения, исподволь глянув на кровавые травы – туда, где упал Асборн. – А когда вернетесь, мы сокрушим армию Йиллинга одним ударом.

Ярви вдумчиво изучал ее.

– Звучит мудро, но воинов не заставишь внять мудрости.

– Воинам нравятся блескучий металл и сказки о доблести, а также баллады, где сталь говорит свое слово. Одну из таких, смею просить, вы могли бы пропеть королям. Вы, часом, не наделены чудным певчим голоском, отец Ярви?

Он удивленно изогнул бровь.

– Так уж вышло, что да.

– Я не покину крепость, за которую погиб мой отец. Я не покину страну, за которую умер мой дед.

– Тогда я выйду на бой бок о бок с вами, о королева. – Ярви зыркнул на сестру Ауд. – Вам есть что добавить?

– Я открываю рот, когда королеве Скаре надобен мой совет, – ответила та сострадательнейшей улыбкой. – Кажется, она превосходно пообщалась с вами и без меня.

Отец Ярви усмехнулся и побрел через курганы к лагерю короля Атиля.

– Вот это настоящий хитрец, – прокурлыкала сестра Ауд. – Такой мужчина любой поступок заставит казаться мудрым ходом.

Скара покосилась на нее.

– Мне не требуются знамения, чтобы понять, когда пришло время для «но».

– Его игра от безвыходности. Он отправится в запретную краину, и ведьма Скифр поведет его под руку. – Сестра Ауд приглушила голос. – Да, он отправится в преисподнюю, а в проводники возьмет дьявола и хочет, чтоб мы шли за ним? Что, если они не найдут никаких талисманов? Тогда нас припрут к стене Мыса Бейла, окружив десятью тысячами солдат. А если найдут? – Она уже перешла на исполненный страха шепот: – Мы не боимся устроить новое Сокрушение Мира?

Скара задумалась о сожженных усадьбах, о погорелых селах, о развалинах дедушкиных чертогов.

– Мир разрушен уже давно. Без этого оружия Верховный король победит. Победит праматерь Вексен. – Она опять почувствовала комок тошноты и сглотнула. – Победит Яркий Йиллинг.

Плечи сестры Ауд поникли.

– Я перечу не из ревности к вашим решениям, государыня. – Она мрачно посмотрела вослед отцу Ярви. – Но, боюсь, уничтожая одно чудовище, вы создаете другое.

Скара бросила последний взгляд на отцовский курган.

– Раньше я думала, что в мире живут герои. Но мир, сестра Ауд, наоборот, полон чудовищ. – Отвернувшись от погребений, она двинулась назад, к Мысу Бейла. – И, пожалуй, лучшая в нем надежда – на то, что самые страшные из них в наших рядах.

Рин ничего не делала наполовину. Колл ее любил и за это.

Как только они добрались до Мыса Бейла, она раздобыла наковальню, отыскала незанятое местечко в подвальном закутке, разложила в строгом порядке инструменты и принялась за работу. В такое время кузнецу не до отдыха, объявила она ему.

С тех самых пор она вечно тут, внизу, в жаркой, пропахшей углем темноте – кует, затачивает и склепывает. Он даже начал за нее волноваться, причем больше, чем за себя, а такое случалось нечасто.

Колл ласково опустил ладони ей на руки – пусть ее руки полежат спокойно, хоть немного.

– Никто не будет тебя ругать, если ты прервешься.

Она стряхнула его с себя, продолжая шлифовать металл.

– Если прервусь, то начну думать. Думать я не желаю.

Он снова потянулся к ней.

– Я знаю. Слушай, Рин…

– Хватит вокруг меня суетиться.

– Прошу прощения.

– Хватит просить прощения.

– Ладно, подавись своим прощением.

Она прервала работу, сердито скривившись:

– Твои хохмы невыносимы!

Была не была. Он ухмыльнулся:

– Прошу прощения.

Ее улыбка едва мелькнула и пропала. Он обожал быть причиной ее улыбок, но сегодня ждать их больше нечего. Она уперлась кулаками в скамейку, опустила голову в плечи и отстраненно уставилась на зарубки по древесине.

– Я без конца думаю о том, что должна сказать ему. Открываю рот, чтобы заговорить с ним. Оглядываюсь, чтобы его позвать. – Она скривила губы, словно намеревалась заплакать, но нет больше никаких слез. – Его нет. Он ушел и никогда не вернется. Каждый раз, как вспомню об этом, себе не верится. – Она горько покачала головой. – Брат не скупился ни для кого ни на доброе слово, ни на добрый поступок. И что хорошего это ему принесло?

– Зато немало доброго принесло им, – сказал Колл. – Им этого не забыть. Не забыть и мне. – Бранд спас ему жизнь и просил его об одном. О правильном поступке по отношению к Рин. – Я уже бывал на твоем месте. – Голос надломился, почитай, совсем пропал. – Терял кого-то родного.

– А я уже бывала на твоем. Пыталась кого-то утешить. Когда умерла твоя мама.

Тогда все и началось между ними. Не вспышкой, подобной молнии, но медленным прорастанием, словно древо пускало корни в землю. Рука Рин обнимала его за плечи, когда отец Ярви читал заупокойную матери. Ладонь Рин лежала в его ладони, когда тело клали в курган. Смех Рин журчал в кузнице, куда он пришел посидеть, просто чтобы с кем-то побыть. Тогда она была рядом. Ответить тем же – самое малое, что надо сделать ему. Даже если горло здесь сжимается от удушья.

– Просто побудь здесь, и все. – Она снова взялась за шлифовку, на щеках блеснул пот. – Только скажи, что будешь рядом.

– Я буду рядом, – пересилив, выдавил он, хоть до безумия жаждал уйти, и вдохнуть свежий воздух и за это ненавидел себя. – Обещаю тебе…

Послышалась тяжелая поступь на лестнице, и Колл позорно обрадовался шансу отвлечься. Радовался, пока он не увидел, кто пригибается под притолокой. Не кто иной, как беловолосый чашник Гром-гиль-Горма, Рэйт, чей лоб столь неласково повстречался с Колловым носом под старым кедром в Торлбю.

– Ты, – бросил он. Пальцы слепились в кулаки.

Рэйт поморщился.

– Айе. Это я. Прости. Как твой нос? – Вероятно, вот эдак воин приносил извинения, но сердце отозвалось на них только болью.

– Слегонца покривел, – отрезал Колл. – Сдается все ж, твоя честь пострадала сильнее.

Рэйт пожал плечами:

– Она давно развалилась на части. Я знал, что ты лазаешь вдвое лучше меня, не то б не стал бодать ни за что. И как ты сюда смог забраться! Страх берет от такой чертовой высотищи!

В таком комплименте злиться было явно не на что – от этого-то Колл и взбесился как никогда.

– И какого же черта от меня тебе надо? – под конец голос дрогнул, вышло, словно щенок тявкнул на взрослого волка.

– Да ничего. – Рэйт блымнул на Рин, глаза задержались на голых, в капельках пота, плечах, и Коллу совсем не понравилось то, как он на нее смотрит. – Это ты – оружейница с Шестой улицы?

Рин утерла лоб передником и пристально посмотрела в ответ. Если на то пошло, то Коллу не понравился и ее взгляд на ванстерца.

– Мою кузницу сжег Яркий Йиллинг, вместе с почти всей Шестой улицей. Теперь я скорее оружейница с подземелий Мыса Бейла.

– От чего Мыс Бейла лишь выиграл. – Легкая поступь, и в мастерскую нырнула королева Скара. Она казалась еще худощавее, чем в прошлый раз, с острыми ключицами, а среди кузнечной испарины и сажи столь же не к месту, как белая лебедь в свинарнике.

Колл вскинул брови, так же как Рин.

– Государыня, – проворчал он.

Большие зеленые глаза Скары остановились на Рин.

– От всей души сожалею о смерти вашего брата. Все, кого я только ни слышала, отзывались о нем с добром.

– Да, верно. – Рин насупилась, опустив взгляд на лавку. – Добрых людей первыми прибирает Матерь Война.

– Будем молиться, чтоб поскорей пришел черед Отче Мира, – молвил Колл.

Королева Скара покосилась с не меньшим, чем у Колючки Бату, презрением к этому деланому благочестию.

– Сразу – как только Йиллинг Яркий сдохнет и сгниет.

– Я не дружна с молитвами, но за это я помолюсь, – сказала Рин.

– Говорят, вы куете мечи. Лучшие мечи на море Осколков.

– Я ковала клинок королю Атилю. Ковала Колючке Бату. – Рин размотала сверток, лежащий на скамье, чтоб показать свой последний труд. Меч, над которым они с Коллом работали вместе. – Вот этот я сделала для того, кто погиб в Торлбю на прошлой неделе.

– Ты вырезала и ножны? – Рэйт провел толстым пальцем по поверхности дерева. – Они прекрасны.

– Я занимаюсь металлом, – ответила Рин. – По дереву трудится Колл.

Рэйт обернулся к нему:

– Тогда твоим даром в самом деле стоит гордиться. Я б тоже хотел уметь создавать разные вещи. – Он скривился, сжимая кулак. Как будто руке было больно. – Но, к сожалению, умею только ломать.

– Для этого много трудиться не надо, – бормотнул Колл.

– Мне нужен меч, – произнесла Скара. – И кольчуга, по моему росту.

Рин с опаской оглядела молодую королеву сверху донизу. Даже просто стоять в доспехах ей вряд ли окажется под силу – куда уж там биться!

– Вы собираетесь в бой?

Скара улыбнулась.

– Упаси боги. Но с виду я должна быть в полной готовности к бою.

– Мать Скейр, рада приветствовать!

Первый мимолетный взгляд на Гормову служительницу поведал Скаре, что ее визит мало кого бы обрадовал. Ученая мать вечно была прямолинейной и грубой, но нынче ее лицо заострилось, как стамеска, – и столь же светилось добросердечием.

– Извиняюсь за состояние моих покоев, нам пришлось обставляться с пустого места. – Мебель и утварь понатырили отовсюду, занавесями служили трофейные стяги, и сам Синий Дженнер не сказал бы, откуда взялся матрас с гусиным пером. Но именно в этой опочивальне Скара появилась на свет, а арки трех просторных окон глядели на двор принадлежащей ей крепости. Куда ей было переезжать?

– Отведаете вина? – Хозяйка едва было не поманила невольницу, но мать Скейр намертво оборвала ее жест.

– Я явилась не за вином, королева. Я пришла обсудить ваш голос в поддержку отца Ярви.

– Я голосую во благо и из интересов Тровенланда.

– А что, второе Божие Сокрушение пойдет Тровенланду на пользу? – Злость лязгнула в голосе Скейр. – Что, если отец Ярви не сладит с древним волшебством? А если справится, тогда что? Думаете, потом он его добровольно отринет?

– А бесчинства армии Верховного короля Тровенланду, выходит, полезнее? – Скара, чувствуя, что сама срывается на визг, безуспешно старалась сохранять спокойствие. – Полезнее позволить Йиллингу дожечь те крохи, что пока он не сжег?

Глаза матери Скейр сузились в смертоносные прорези стрельниц:

– Не ваша воля движет вами, моя королева.

– Не перестаю удивляться: всем, кроме меня, известно, что мною движет. – Скара нахохлила бровь на сестру Ауд. – Бывало ль хоть еще какой королеве ниспослано столь много служителей?

– По крайней мере это бремя я вам облегчу, – сказала Скейр. – Коли у вас на уме встрять в безумства отца Ярви, моей обязанностью станет не спускать с него глаз. Вместе с тем моего государя нельзя оставлять без служителя. – Она протянула длинную, увитую наколками руку и щелкнула пальцами: – Время игр вышло, сестра Ауд. Возвращайтесь обратно на свое место, приглядывать за воронами.

Круглое личико Ауд осунулось, и Скара едва подавила позыв омрачиться самой. До сей минуты она не подозревала, насколько привыкла полагаться на свою служительницу. Насколько стала ей доверять. Насколько ее любить.

– Я не велела ей оставлять службу.

– Ах, не велели? – фыркнула мать Скейр. – Она – моя ученица, отправленная к вам внаем, а не в подарок. И, коль вы настолько глупы, что не догадались сами, – она доносила мне обо всем. С кем вы беседовали и что говорили. Все ваши пожелания и просьбы. Если на то пошло, то и состав вашего стула по утрам. Насколько я уяснила, ваши какашки, как и та, что их, хм, вырабатывает, малость того… худосочны.

Ауд пришибленно пялилась под ноги, пухлые щеки еще никогда не алели так ярко. Скаре следовало бы обо всем догадаться. Да она, наверное, и догадывалась. И все равно, открытие полоснуло и нанесло глубокую рану. На миг она утратила речь. Но только на миг. А как бы ответил дедушка, если б его так унизили в его вотчине, в его крепости, в собственных покоях?

Стоило сестре Ауд несмело шагнуть к дверям, как Скара, выставив руку, загородила ей путь.

– Вы не поняли! Я не согласна отпустить ее со службы, потому как только сегодня утром она принесла мне обет преемницы матери Кире. Мать Ауд – новый служитель Тровенланда, и ее место – подле меня.

Приятно смотреть, как ошеломили мать Скейр эти новости. Единственной, кто сильнее остолбенел, была сама Ауд. Она таращилась то на бывшую госпожу, то на новую круглыми, как блюдца, глазами. Однако сообразительная толстушка недолго пребывала в растерянности.

– Все верно. – Ауд расправила плечи и гордо вытянулась. Такую осанку одобрила бы придирчивая мать Кире. – Я поклялась королеве Скаре исполнять долг ее служителя. И собиралась вам об этом сказать.

– А вы испортили весь сюрприз, – сладко улыбнулась Скара. И правда, от улыбки-то никому не убудет.

– За это вы еще поплатитесь, – утвердительно кивнула мать Скейр. – Помяните мою речь.

Скара потеряла терпение:

– Напомните, когда придет время платить. А сейчас вы уйдете сами или я должна велеть Рэйту выбросить вас в окно?

Гормова служительница еще раз шикнула с омерзением и поплелась из покоев, грохнув напоследок дверью.

– М-да. – Скара шмыгнула, перевела дух и, прижав ладонь, попыталась успокоить в груди молотилку. – Взбодрились.

– Моя королева, – прошептала сестра Ауд, не поднимая омертвелых глаз. – Очевидно, я не заслуживаю вашего прощения.

– И от меня вы его не добьетесь. – Рука Скары доверительно легла молодой женщине на плечо. – Поскольку ничего дурного не совершили. Я никогда не сомневалась в вашей верности. Но всегда знала, что она разделена надвое. Мать Скейр была вашей владычицей. Теперь же вы выбрали меня. И за это я благодарна. Очень, от души, благодарна. – Скара крепко сжала ей плечо, подступив ближе. – Но отныне ваша верность обязана быть нераздельной.

Сестра Ауд посмотрела в ответ, под ресницами набухло чуточку влаги.

– Клянусь вам, государыня, луною и солнцем. Я стану верным служителем вам и Тровенской земле. Я позабочусь о теле вашем вперед моего. Я позабочусь о чаяниях ваших вперед моих. Я никому не открою вашу тайну и ничего не утаю от вас. Я – ваша. Такова моя клятва.

– Спасибо, мать Ауд. – Скара потрепала ей плечо и отпустила. – Богам ведомо, я никогда так отчаянно не нуждалась в добром совете.

Рэйт пробирался, огибая костры и палатки, через расположение воинов Ванстерланда. В прошлом он сотню раз обходил солдат на роздыхе – перед поединками, перед набегами, перед сражениями. Ему было приятнее находиться здесь, чем где-то. Здесь он как дома. Вернее – быть бы ему здесь как дома… Сейчас все немножко не так, как раньше.

Народ устал, народ измучился вдали от семейств и родимых полей, и народ понимал, в какой переплет они угодили. Сомнение – вот что глядело на Рэйта с залитых светом лиц. Вот что журчало в разговорах, в смешках и в песнях. Страх – вот чем от них пахло.

Сегодня не он один шлялся по лагерю. Смерть прогуливалась неподалеку, ставя на обреченных клеймо, и кого б она ни миновала – всякого пробирал озноб.

Он направился в сторону, к невысокому холмику с единственным костерком на вершине, решительно зашагал в гору. Позади стихала болтовня. Рэкки у огня стоял коленями на попоне, держа между ног Гормов щит. Сосредоточенно драил ветошью блесткую кромку. Как здорово, боги, его увидеть. Словно отчий дом предстал перед скитальцем.

– Хэй, братуха, – произнес Рэйт.

– Хэй-хэй. – Рэкки обернулся – словно его отражение в зеркале. В волшебном зеркале, которое Хоральд привез из дальних поездок – оно казало человеку одни его лучшие стороны.

Присесть рядышком с братом было уютно, как вдеть ноги в пару любимых сапог. Рэйт немножко молча понаблюдал за работой, потом опустил взгляд на свои пустые руки:

– Чего-то не хватает.

– Если ты про свои мозги, внешность или чувство юмора, то всем этим не обделили меня.

Рэйт хрюкнул со смеху.

– Я про меч, который сейчас бы тер.

– А че, ножны королевы Скары прочистки не требуют?

Рэйт бросил быстрый взгляд и увидел под носом Рэкки именно ту уклончивую улыбочку. И опять хрюкнул.

– Я давно в боевой изготовке, но высочайшего повеления пока не слыхать.

– Я бы сильно губу не раскатывал. Ну, пока ждешь, всегда неплохо пожрать. – И Рэкки кивнул на старый прокопченный котелок над огнем.

– Кролик? – Рэйт прикрыл глаза и принюхался в длинную затяжку. Как в добрые времена, когда они делили надвое одну еду, одну надежду – и одного хозяина. – Кого люблю, так это кролей.

– А то ж. Кто ж тебя да меня лучше знает, чем мы друг друга?

– Никто. – Рэйт посмотрел исподлобья. – Так чего хошь-то?

– А просто так нельзя брату еду сварганить?

– Канеш можно, только отродясь не бывало. Чего удумал?

Рэкки отложил великий щит Горма и пригвоздил брата взглядом.

– Смотрел я на тебя с юной владычицей Тровенланда, с тем ейным пиратом-развалиной и пухломордым недоразумением в служителях – и ты казался счастливым. Ты, у которого вечно несчастный вид.

– Зря ты так на них, – насупился Рэйт. – Мы ведь все заодно, не так ли?

– Точно? А то народ тут начинает интересоваться, мол, может, ты вообще возвращаться не хочешь?

Рэкки всегда умел его побольнее ужалить.

– Я, что ли, просил хоть о чем-то? Все, чем я занимаюсь, стараюсь как можно лучше справляться там, куда меня поставили! Все отдам – только б вернуться!

Из-за спины донесся ответ:

– Рада слышать.

Он больше не беспомощное дитя, но от этого голоса съежился, как щенок в ожидании пинка. Еле заставил себя повернуться, принудил себя посмотреть в синие-синие глаза матери Скейр.

– Соскучилась я по тебе, Рэйт. – Она опустилась на корточки, тощие предплечья на коленях, свисают сухощавые кисти. – Наверно, пора тебе обратно, на законное место.

Рэйт сглотнул, во рту вдруг стало сухо. Наполнять королевскую чашу, носить королевский меч, драться бок о бок с братом? Снова стать самым лютым, суровым, кровавым? Опять взяться за поджоги с убийствами и однажды ощутить на шее гнет собственной цепи из наверший мечей?

– Это – все, что мне надо, – просипел он. – Ничего другого не желаю и не желал.

– Знаю, – произнесла служительница успокоительным тоном, который страшил больше жесткого. – Знаю. – Она потянулась и поскребла у него в голове, словно у кутенка за ушком. – Только сослужи королю еще одну службу.

От ее прикосновения плечи Рэйта холодно задрожали.

– Назовите ее.

– Боюсь, что отец Ярви продел в прекрасный носик королевы Скары кольцо. Боюсь, он водит ее, куда ему вздумается. Боюсь, что он сведет ее прямо в могилу, куда все мы, спотыкаясь, попадаем следом.

Рэйт зыркнул на брата, но помощи от него не дождался. Такое бывало не часто.

– Полагаю, ей хватает своего ума, – смущенно пробормотал он.

Мать Скейр насмешливо фыркнула:

– Отец Ярви помыслил нарушить святые заветы Общины и вывезти из Строкома эльфийское оружие.

– Эльфийское?

Зашипев, она придвинулась, а Рэйт отдернул голову.

– Я видела это оружие! Ослепленный невежеством, он замыслил разнуздать волшебство, которое сокрушило Бога. Я знаю, ты не самый умный из двух, но неужто не видишь, что стоит на кону?

– Но никто не войдет в Строком и не выйдет живым…

– Здесь ведьма Скифр, а она сможет и выйдет. Если только сучка отдаст Ярви свой голос.

Рэйт облизал губы.

– Давайте я поговорю с ней…

Скейр выбросила руку, а он не удержался, сжался в комок, но она всего лишь мягко, прохладно прислонилась к его щеке.

– Я что, по-твоему, такая немилосердная злюка, что брошу тебя в битву слов против отца Ярви? Нет-нет, Рэйт, ни за что. Болтун из тебя неважный.

– Но тогда…

– Ты – убийца. – Брови служительницы нахмурились, словно он расстроил ее, с ходу не выпалив о своем призвании. – Тебе придется убить ее.

Рэйт оторопело вылупился. Что ему еще оставалось? Он пялился в глаза матери Скейр и леденел.

– Нет… – прошептал он наконец, и ни одно слово в мире еще не звучало так слабо. – Пожалуйста…

Мольбою мать Скейр не проймешь никогда. Она только покажет ей твою никчемность.

– Нет? – Кисть ее, как клешня, вцепилась ему в лицо. – Пожалуйста?

Он попытался убрать голову, но сила вся вышла, и она притянула его к себе, едва не тыкая носом.

– Это не просьба, малыш, – шикнула она, – это – приказ твоего государя.

– Но ведь узнают, что это я… – проскулил он, выцарапывая оправдания, словно пес зарытую кость.

– Я все продумала за тебя. – Мать Скейр двумя длинными пальцами извлекла малюсенький сосуд, скляночку с чем-то вроде воды на донышке. – Ты ж был чашником у короля. Накапать вот этого в кубок королевы едва ль сложнее. Одна капля – больше не надо. Она не будет мучиться. Она заснет и никогда не проснется. И тогда эльфийскому сумасшествию придет конец. И, быть может, наступит мир с Верховным королем.

– Король Финн тоже надеялся на мир.

– Король Финн не знал, что предложить.

Рэйт снова сглотнул.

– А вы знаете?

– Начнем с отца Ярви, в клетке. – Мать Скейр запрокинула набок голову. – Вместе, скажем, с южной половиной Гетланда. А то, что лежит к северу от Торлбю, отойдет нам. Разве не прекрасно? Я убеждена, что праматерь Вексен прислушается к этому доводу…

Мать Скейр подняла безжизненную руку Рэйта, перевернула кисть и положила склянку на ладонь. Совсем крохотулька. И он припомнил слова Скары. Почему честного простака отправили выполнять работу пройдохи?

– Вы послали меня к ней, потому что я убийца, – пробормотал он.

– Нет, Рэйт. – Мать Скейр снова обхватила его лицо, наклонила к себе. – Я отправила тебя потому, что ты нам верен. Пора заявлять о награде. – Она встала, возвышаясь над ним. – Завтра в это же время ты вернешься туда, где тебе пристало быть. Возле короля. – Она повернулась, чтобы уйти. – И возле брата.

Рэйт ощутил на плече руку брата.

– Скольких людей ты убил, братишка?

– Известно, я в подсчетах не силен.

– Раз так, что такое еще разочек?

– Есть разница – убивать того, кто готов убить тебя первым, и убивать кого-то, кто… – Кого-то, кто ничем тебя не обидел. Кого-то, кто был к тебе добр. Кого-то, кого ты…

Рэкки потянул его за рубаху.

– Разница лишь в том, что сейчас всем нам куда больше выигрывать и терять! Если ты не пойдешь на это… живи тогда сам по себе. Тогда мы оба будем порознь.

– А что сталось с мечтой вместе отчалить по широкой Священной?

– Ты велел мне возблагодарить Войну-Матерь за то, что мы на стороне победителей, и оказался прав! Давай не будем притворяться, что ты кончал одних воинов. Сколько раз я составлял тебе компанию? Как насчет бабы из той усадьбы? Как насчет ее детей…

– Сам знаю, что я наделал! – Закипел гнев, Рэйт сомкнул больную ладонь на склянке и потряс кулаком перед братом. – Не для нас ли обоих? – Он схватил Рэкки за грудки, тот пошатнулся, сбил с огня котелок и разлил кроличью похлебку на траву.

– Брат, хорош. – Рэкки взял его за плечи, скорее обнимая, чем стараясь перебороть. Чем сильнее ожесточался Рэйт, тем больше смягчался брат. Он же знал его лучше всех. – Кто присмотрит за нами, если не мы сами? Сделай, ладно? Ради меня. Ради нас.

Рэйт посмотрел брату в глаза. Вот сейчас близнецы как будто и не похожи. Он всосал сквозь зубы воздух и потихоньку выдохнул, и с выдохом ушла и потасовка.

– Сделаю. – Он свесил голову, уставился на пузырек на ладони. Мало он уже поубил, чего уж там? – Я все пытался сочинить пристойную отмазку, но… умный-то из нас – ты.

Кулак крепко сжался.

– А я – убийца.

Рин в основном молчала, пытливо разглядывала свой труд, с обрезками проволоки во рту. То ли от того, что рядом девушка ее лет, то ли от возбуждения перед предстоящим сходом, но Скара болтала за обоих. О своей юности в твердыне Мыса Бейла и обрывках воспоминаний о родителях. О резных колоннах Леса в Ялетофте, и о том, как сгорели чертоги, и о своих надеждах заново их отстроить. О тровенах и их крае и о том, как она с божьей помощью избавит народ от угнетения Верховного короля, свершит месть над Йиллингом Ярким и сохранит наследие погибшего деда. Сестра Ауд, ныне мать Ауд, утвердительно кивала, с суровой миной – соответственно новому положению.

Рэйт не поддакивал. Он бы полюбил это прерасное будущее и охотно сделался бы его частью, однако он разбирался в жизни. Его растили не в крепости и не в королевских покоях, и рабы не припадали к нему на каждый чох. Он когтями выцарапывал себе путь, без никого, кроме брата за плечами.

Он провел рукой по рубахе, чувствуя под тканью небольшую склянку. Он знал, кем он был. Знал, за какую работу брался.

А потом ему улыбнулась Скара. И было так, словно Матерь Солнце избрала его и из всех людей сияла только над ним.

– Как вы в такой тяжести сражаетесь? – молвила она, встряхнувшись и зазвенев кольчужными кольцами. – Ничего себе груз!

Решимость Рэйта растаяла, как масло на очажном камне.

– К ней привыкаешь, о моя королева, – каркнул он.

Она посмурнела:

– Тебе нездоровится?

– М-мне? – заикнулся он. – Неужели?

– Когда ты научился обходительным манерам? Боги, жарища-то какая! – Она вцепилась в ворот кольчуги и пуховый поддоспешник. Столь оживленной она еще не была: румяная, глаза горят, на лице легкий блеск. Он щелкнула пальцами рабыне:

– Принеси, будь добра, мне вина.

– Я принесу, – отозвался Рэйт, быстро шагнув к кувшину.

– С чего бы не воспользоваться услугой лучших в своем деле. – Скара ухмыльнулась Рин, кивком указывая на него. – Он был королевский чашник.

– Ага, был, – про себя буркнул Рэйт. И будет снова. Если сумеет завершить одно дело.

Биение сердца застилало слова Скары, он не разбирал, о чем она говорит. Медленно, тщательно, удостовериваясь, что его не выдадут трясущиеся руки, он нацедил вина. В кубке оно смотрелось, как кровь.

Он хотел быть воином. Мужчиной, поднявшим оружие за короля, доблестным на бранном поле. А кем стал? Мужчиной, который сжигает усадьбы. Который платит злом за доверие. Который травит женщин.

Он проговорил себе – так надо, так должно поступить. За короля. За брата.

Он чувствовал спиной взгляд матери Ауд, когда принял глоток, что полагался чашнику – убедиться, что вино не опасно для более благородных губ, чем его. Он услышал ее шаг, ему навстречу, а затем Скара произнесла:

– Мать Ауд! Вы-то знали отца Ярви до того, как он стал служителем?

– Знала, государыня. Он и тогда был беспощадным…

Рэйт услышал, как служительница двинулась обратно и, не осмеливаясь дыхнуть, выдавил из-под рубахи пузырек матери Скейр, ослабил пробку и обронил в чашу одну только каплю. Больше одной капли не требовалось. Посмотрел, как круг на поверхности ширится и пропадает, и спрятал склянку. Внезапно подкосились колени. Он оперся на кулаки.

И сказал себе – нету другого пути.

И взял обеими руками кубок и повернулся.

Скара качала головой, пока Рин подбивала кольчугу в талии, подбирала звенья, чтобы сидело как надо, закрепляя крученой проволокой.

– Клянусь, ты ловка со сталью, почитай, как моя старая портниха с шелком.

– Благословенна Той, Что Бьет В Наковальню, государыня, – пробормотала Рин, отходя назад, прикинуть результат своего творения. – В последнее время, божья милось, правда не со мной.

– Все переменится. Поверь, так и будет.

– Вы говорите, как брат. – Рин печально улыбнулась, зайдя Скаре за спину. – Похоже, закончили. Я расшнурую ее и займусь подгонкой.

Скара гордо выпрямилась перед подошедшим с вином Рэйтом, водрузила руку на кинжал за поясом. Кольчуга переливалась в свете масляных ламп.

– Ну, как? Сойду за воителя?

Боги, он говорить разучился. Колени тряслись, когда он преклонил их перед ней – по-особому, как прежде пред Гормом после всякой стычки или поединка. Как преклонит пред ним снова.

– Когда б так выглядела каждая стена щитов, – умудрился сказать он, приложив все силы, – вы бы без хлопот гнали мужиков в атаку на вражин. – И поднял чашу, протягивая обеими руками.

И сказал себе – выхода нет.

– И я привыкну к пригожим парням у моих ног. – Она рассмеялась тем самым смехом. Разухабистым и удалым. И потянулась за кубком.

– Где же она? – пробормотал отец Ярви и опять зыркнул на двери.

Колл не привык видеть наставника встревоженным, и от этого забеспокоился сам. Будто и так мало хлопот – сегодня решалась судьба всего мира!

– Может, одевается, – шепнул он в ответ. – По моему впечатлению, она из тех, кто по такому случаю уделит немалое время нарядам.

Отец Ярви обжег его взглядом, и Колл, сам не желая, усох, сидя в кресле.

– А по моему впечатлению, она – человек, способный учесть заранее, сколько времени понадобится, чтобы по такому случаю одеться. – Он наклонился к ученику: – Как ты считаешь?

Колл прокашлялся, снова кидая взор на двери.

– Где же она?

На другой стороне Бейловой залы, под боком у Гром-гиль-Горма, довольная собой мать Скейр расцветала с каждой минутой. Будто они с отцом Ярви сидят на чашах гигантских весов, и падение одного неминумо окрыляет другого.

– Нам предстоит война! – возвестила она, и воины-ванстерцы вокруг нее раздраженно заворчали. – Яркий Йиллинг, будьте уверены, красавицы королевы дожидаться не станет. Мы обязаны проложить себе курс, не то дрейф отнесет нас к погибели.

– Мы осведомлены об этом, мать Скейр, – скрежетнул король Атиль и наклонился к отцу Ярви: – Где же она?

Заскрипела и приоткрылась половинка двойной двери. Мать Ауд суетливо шмыгнула в щель и застыла, растрепанная, как растерявшая птенцов утка. Все глаза обратились к ней.

– Ну что? – грубо бросил отец Ярви.

– Королева Скара…

Горм сощурился:

– Да-да?

– Королева Скара… – Мать Ауд прильнула к двери, всматриваясь в притвор, а потом с заметным облегчением отступила. – Здесь.

Двери широко распахнулись, и в полумрак ворвалась Матерь Солнце. Все собрание туповато заморгало на прошествовавших в зал тровенландцев.

Впереди высокомерно ступала королева Скара – с горделиво поднятой головой и копной-облаком черных волос. Заря высекала огонь из красного камня на обручье, из самоцветов на серьгах, сверкала на кольчужной накидке – королева явилась в полном боевом облачении: на боку кинжал, а под рукой шлем с позолотой. Рэйт шел следующим, свесив голову, откованный Рин меч покоился в вырезанных Коллом ножнах – смотрелись они, надо сказать, превосходным образцом его мастерства.

Рин сама себя превзошла. Скара казалась истинной королевой-воительницой, пускай и была нелепо худой для ратных занятий, а такая прическа оказалась бы роковой помехой в настоящем бою. Доспешно позвякивая, королева маршировала между представителями Ванстерланда и Гетланда, не удостаивая себя взглядами ни вправо, ни влево, и воины топали вслед за ней.

Улыбка матери Скейр испарилась. Ее слямзил у служительницы отец Ярви. Обмякнув изрубцованной рожей, на юную королеву таращился Гром-гиль-Горм. Король Атиль на волосок приподнял брови. Настолько изумленным Колл его прежде не видел.

Сестра Ауд и Синий Дженнер уселись по обе стороны от королевы Скары, но она не коснулась Бейлова престола, бросила на стол позолоченный шлем и уперла свои железные кулачки. Позади полукругом встали воины. Рэйт опустился на колено, сдвинул меч и протянул его вперед рукоятью.

Все знали, что Скара ни за что б не вынула этот клинок из ножен. Чистая постановка, почти чудачество. Почти, но не совсем. Ибо над ними во всю стену раскинулось полотно, где победоносная Ашенлир, простоволосая и одетая в кольчугу, принимала меч у коленопреклоненного оруженосца, и Колл глазел то на королеву из преданий, то на королеву из жизни – и завороженно осознавал их сходство.

Улыбка отца Ярви расплылась:

– О, вот это здорово.

Мать Скейр не настолько воодушевилась.

– Обставить свое появление вы любите, – проговорила ехидно.

– Простите, – молвила Скара. – Я готовилась к бою. – Да, королева низенькая и худощавая, зато голос – как у отважного витязя. Последнее слово она пролаяла со свирепостью самой Колючки, и даже мать Скейр заметно вздрогнула.

Колл наклонился к отцу Ярви:

– Думаю, теперь она здесь.

– Союзники! – воскликнула Скара, среди тишины голос зазвенел ясно и проникновенно, словно она отродясь повелевала солдатами. – Мои дорогие гости. Короли, служители и воины Ванстерланда и Гетланда!

Рэйт отважился наскоро пробежаться по тем, кого всегда числил в друзьях. Крушитель Мечей не сводил глаз со Скары, зато мать Скейр смотрела прямо на Рэйта. С таким исступлением ярости он сталкивался впервые, хоть прежде служительница не раз стервенела, как Смерть. Губы Сориорна кривила ненависть. Но вправду невыносимым оказался лишь один взгляд – Рэкки. Безгневный, беззлобный – разочарованный. Так смотрит тот, кого предал самый близкий. Рэйт потупился в пол, дыхание хрипло змеилось в глотке.

– Сегодня нам предстоит великое решение! – говорила Скара. – Поднять ли против Верховного короля запретное оружие или отступить перед ним.

Рэйт не прислушивался. Он вспоминал прошлую ночь. Как стоял перед девушкой на коленях, готовый выполнить назначенное. А потом услышал ее смех – и пальцы его предали. Кубок упал, и отравленное вино забрызгало пол, и Скара отшутилась по поводу пригодности королевских чашников, а он лег за ее порогом и всматривался во тьму, как верный сторожевой пес, каким и был.

Лежал без сна, думая, на что он себя обрек.

– Я – королева Земли Тровенов! – возвестила Скара. – Кровь Бейла течет в моих жилах. Пусть другие бегут от Верховного короля, но я – больше никогда. Я поклялась отомстить Йиллингу Яркому, и я вырежу свое воздаяние на его мертвой туше. И пусть моим последним вздохом станет крик непокорства! Я подниму на врага любое оружие. – Она в упор сверкнула глазами на мать Скейр. – Любое оружие. И на бой я выйду здесь. Я не покину Тровенланд. Я не покину Мыс Бейла.

Единственное, чего добивался от жизни Рэйт – права служить королю своей страны и сражаться вместе с родным братом. И он оттолкнул от себя все это вмиг и больше никогда этого не получит. Отныне, как и говорил вчера Рэкки, он живет сам по себе. Меченосец для девки, у которой даже нет сил вынуть меч из ножен.

– Что скажете вы, государь Атиль? – окликнула она.

– Скажу, среди нас не найдется воина, не посрамленного вашей отвагой, государыня Скара. – Железный король улыбнулся. Рэйт ни за что не надеялся полюбоваться этим зрелищем. – Всех нас ждет Смерть. Для меня будет честью встречать ее бок о бок с вами.

Рэйт заметил, как Скара проглотила ком, когда повернулась к ванстерцам.

– Что скажете вы, государь Горм?

Вес стальной рубахи расплющивал ее. Парилка под ней ее испекала. Скаре приходилось через не могу держаться прямо, держаться гордо, гвоздями приколачивать к лицу надменность и вызов. Она, будь оно проклято, королева! Она королева, она королева, она королева…

– Посрамленного вашей отвагой? – бешено огрызнулась мать Скейр. – Тут не найдется воина, не отвращенного вашей игрой и притворством. Вы что – сумеете выхватить меч? Я уж не говорю, взмахнуть им во гневе! И вы подстроили, чтобы мы отдали свои жизни за ваше пустое королевство, за ваше пустое чванство, за вашу…

– Довольно, – мягко прервал Горм. Кажется, его темные глаза не отпускали Скару, с тех пор как она вступила в зал.

– Но, государь мой…

– Сядьте, – сказал Крушитель Мечей. Мать Скейр бесновато заскрипела зубами, но повалилась обратно на стул.

– Вы хотите, чтобы я воевал за вашу твердыню, – спокойно изрек Горм напевным голосом. – Вдали от дома сыграл своей жизнью и жизнью моей дружины. Предстал перед бессчетным полчищем Верховного – за посулы эльфийской волшбы от облыселой ведьмы и однорукого мошенника. – Он открыто, по-дружески улыбнулся. – Ну, ладно.

– Государь… – шипела мать Скейр, но он утихомирил ее, подняв здоровенную лапу – до сих пор глядя только на Скару.

– Я буду за вас воевать. Ради вас любой ванстерландский мужчина убьет или отдаст жизнь. Я стану вашим щитом – сегодня, завтра, в каждый день моей жизни. Но я хочу кое-что взамен.

Залу залило безмолвие самой Смерти. Скара опять проглотила ком.

– Назовите цену, о великий король.

– Вы.

Под чужой кольчугой пробежали мурашки. Вскипела отрыжка, и главное, что хотелось Скаре сейчас, было затопить стол собрания рвотой. Но мать Кире скорее всего не сочла бы это пристойным ответом на предложение короля о браке.

– Долгие годы я посвятил поискам королевы, – сказал Крушитель Мечей. – Женщины, равной мне в хитрости и отваге. Женщины, способной заставить плодиться монеты в казне. Женщины, способной подарить мне отпрысков, которыми я бы гордился.

Скара поймала себя на взгляде на Рэйта, и тот ответил тем же, раззявив рот, но что он мог предложить, кроме меча, который ей не поднять?

Отец Ярви побелел. Очевидно, такого развития он не предвидел.

– Такую, что отдаст вам Тровенланд, – отрезал он.

Гормовы навершия мертвецов тихонько забряцали, когда он пожал крутыми плечищами.

– Такую, что соединит Тровенский и Ванстерский края и поможет вести их дорогой славы. Королева Скара, я прошу вашей руки, крови и помыслов, а взамен предлагаю свои. Думаю, этот обмен без обмана.

– Королева… – зашуршала мать Ауд.

– Невозможно, – вставил Синий Дженнер.

Но пришла очередь Скары мановением утихомирить советников. Потрясение было всеохватным, но королеве нельзя пребывать в шоке чересчур долго. Больше она не ребенок.

С Крушителем Мечей подле себя она, возможно, удержит Мыс Бейла. Осуществит месть за дедушку. Увидит труп Яркого Йиллинга. С ключом от Ванстерланда на шее она, возможно, отстроит Ялетофт, выкует будущее для Тровенланда.

Ее тошнит льстить, упрашивать, пресмыкаться. Играть на взаимном соперничестве. Она сыта висящим на ниточке титулом. Делить с Гром-гиль-Гормом постель Скаре далеко не в охотку. Но делить его власть – совсем другой случай.

Пускай он раза в два больше ее. Пускай он раза в два старше ее. Пускай он морщинист, страшен, жесток и предельно далек от мужа, какой грезился ей в детских снах. Спящие рано или поздно проснутся. По-видимому, мать Кире одобрила бы этот союз. В конце концов, мир полон чудовищ. Наверно, лучшее, на что можно надеяться, – привлечь наиболее ужасное из них на свою сторону.

Навряд ли у нее вообще есть выбор. Она заставила себя улыбнуться:

– Согласна.

– Готов? – спросил отец Ярви, складывая книги в сундук. Его излюбленные чтения – запретные записи об эльфьих развалинах и эльфьем наследстве. – Мы отправляемся с приливом.

– Полностью готов, – сказал Колл. Имея в виду – упакован. А к путешествию, что предстояло, он не подготовится никогда.

– Сходи к Ральфу. Проверь, хватит ли нам эля, удержать на плаву храбрость команды. До Фюрфинге пять дней вдоль побережья, даже при попутном ветре.

– На попутный ветер закладываться нельзя, – негромко произнес Колл.

– Конечно, нет. Особенно когда будем пересекать проливы у Строкома.

Колл робко сглотнул. Он бы с радостью оттягивал просьбу до скончания веков, но чем дальше – тем хуже, а достаточно худо выходит и так.

– Отец Ярви… – боженьки, ну что он за трус! – А может… мне лучше остаться?

Служитель поднял голову.

– Как это?

– Пока вас нет, королю Атилю, вероятно, понадобится…

– Он не станет вступать в торговые сделки, крутить фокусы с монеткой или украшать резьбою кресло. Он будет воевать. Думаешь, король Атиль не обойдется в сражении без твоих советов?

– В общем…

– Здесь царствует Матерь Война. – Ярви покачал головой и опять занялся книгами. – Те из нас, кто обучен говорить от имени Отче Мира, должны отыскать свои способы ему служить.

Колл попытался по новой.

– Сказать откровенно – мне страшно. – Хороший лжец вплетет в полотно столько правды, сколько сумеет, а честней этих слов еще не произносили на свете.

Отец Ярви свел брови:

– Как и воин, служитель обязан властвовать над своим страхом. Страх должен оттачивать его суждения, а не застилать взор туманом. Думаешь, я не боюсь? Да я трепещу в ужасе. Постоянно. Но я делаю то, что должно.

– А кто решает, что является должным?

– Я. – Отец Ярви захлопнул крышку сундука и подошел к ученику. – Нам выпала неслыханная возможность! Служитель есть искатель знания, а ты – в большей степени, чем иные. Я не встречал более любознательного ума. Нам выдался шанс научиться у прошлого!

– Повторить прошлые ошибки? – буркнул Колл и тут же раскаялся в этом. Отец Ярви обхватил его за плечи.

– По-моему, кто-то хотел изменить мир? Стоять у плеч королей и править курсом эпохи? Вот что я тебе предлагаю!

Боженьки, он очень этого хотел. Отец Колл, почитаемый и грозный. Тот, с кем никто не разговаривает свысока, от кого никто не отмахивается и уж наверняка никакой белобрысый громила не бодает в лицо. Он мучительно вытолкнул из себя:

– Я вам признателен, отец Ярви, но…

– Ты дал обещание Рин.

Колл захлопал ресницами:

– Я…

– Ты не самая сложная для чтения книга, Колл.

– Я дал обещание Бранду! – выболтал он. – Я нужен ей!

– Ты нужен мне! – отрубил отец Ярви, стискивая его плечи. Сухая, увечная – однако рука наставника смогла сдавить так, что Колл ойкнул. – Ты нужен Гетланду! – Служитель совладал с собой и опустил руки. – Как я тебя понимаю, Колл, поверь – как никто! Ты хочешь творить добро и пребывать в свете. Но ты уже не мальчишка. Знаешь сам – простых ответов не существует. – Ярви, будто от боли, поморщился, глядя на пол. – Когда я освобождал вас с мамой из рабства, то не ждал ничего взамен…

– Тогда зачем об этом так часто напоминать? – хватил сплеча Колл.

Отец Ярви поднял глаза. Озадачен. Даже немного задет. Достаточно, чтоб Колла застигло знакомое чувство вины.

– Потому, что я дал Сафрит обещание. Вырастить тебя настоящим мужчиной. Сделать человеком, которым она бы гордилась.

Того, кто творит добро. Того, кто пребывает в свете. Колл повесил нос.

– Я все думаю о поступках, которые мог совершить иначе. Думаю о… предложении, сделанном матерью Адуин.

Зрачки Ярви расширились.

– Отвечай! Неужели ты рассказал о нем моей матери?

– Никому я не рассказал. Только… если б мы ей сказали, может, она сумела бы найти способ помириться…

Плечи отца Ярви заметно поникли.

– Слишком высока цена, – тихо пророкотал он. – Ведь ты это знаешь.

– Знаю.

– Нельзя идти на риск надломить наш альянс. Превыше всего – единство. Это ты тоже знаешь.

– Знаю.

– В речах праматери Вексен правда и не валялась. Ты знаешь и это.

– Знаю, но…

– Но, может, Бранд остался бы жив. – Внезапно отец Ярви постарел на много-много лет. Старый, больной, согбенный непосильным бременем вины. – Ты считаешь, ко мне не приходит изо дня в день тысяча подобных мыслей? Долг служителя во всем сомневаться, но всегда выражать уверенность. Нельзя допустить, чтобы тебя парализовало бездействие от того, что что-то может случиться. Тем паче от того, что могло случиться когда-то.

Он свел усохшую кисть в кулак, будто собрался себя стукнуть.

– Ты обязан старательно выбирать наибольшее благо. Ты обязан на совесть искать наименьшее зло. А после обязан отряхнуться от сожалений и дальше смотреть только вперед.

– Я понимаю. – Колл понимал, что проиграл. Понял это заранее, не успев начать разговор. Ведь в конечном счете на проигрыш он и надеялся.

– Я еду, – сказал он.

Ей не надо было ничего говорить, что ж – тем лучше. Сомнительно, что ему достало бы смелости.

Рин посмотрела на него – и больше ничего не потребовалось. Сведя скулы, она вновь принялась за работу.

– Ясно, ты сделал свой выбор.

– Будь моя воля, никакого выбора б не было, – как жалкий воришка пролепетал он.

– Но он был – и ты выбрал.

Лучше бы она ударилась в слезы, или в бешенстве набросилась на него, или умоляла бы передумать. Он разработал трусливенький планчик, как вывернуть нападки против нее самой. Но холодному равнодушию возражать было нечем.

Слюнявое:

– Мне так жаль, – стало верхом бессилия, на какое он только способен. Интересно, а этим достижением гордилась бы мать? Впрочем, какая разница?

– Не жалей. И так мы убили друг на друга уйму времени. Мне, кроме себя, винить некого. Бранд предупреждал, что так выйдет. Он вечно долбил, мол, ты под завязку набит собственными устремлениями, так что надеждам других просто некуда поместиться.

Боженьки, вот это удар, как кулаком по яйцам. Он открыл рот, дабы ляпнуть, мол, нечестно, но против приговора умершего чем оправдаться? Особенно когда сам сбился с ног, доказывая его правоту.

– А я – нет, что ты! Я же своим умом живу! – цыкнула Рин сквозь сжатые зубы. – Пожалуй, последним посмеялся Бранд, да?

Колл, шаркнув, придвинулся к ней. Пускай он не мог дать ей то, что она хотела, не мог дать то, в чем она нуждалась, но хотя бы мог избавить ее от опасности. Хоть этим с ней расплатиться. Расплатиться с Брандом.

– Яркий Йиллинг будет здесь через несколько дней, – бормотнул он. – А с ним – тысячи воинов Верховного короля.

Рин фыркнула:

– Твой постоянный треп об очевидном помогает тебе казаться проницательным? Мне, надо сказать, он давно приелся.

– Ты должна вернуться в Торлбю.

– Для чего? Мой брат погиб, от дома – обгорелая скорлупа.

– Здесь опасно…

– Если мы проиграем здесь, как думаешь, в Торлбю окажется безопасно? Я скорее останусь тут и буду делать все, что смогу. Так поступил бы Бранд. Именно так он и поступал. – О, боги, храбрости у нее не отнять. В отличие от него. И это в ней он тоже любил.

Того не ведая, он потянулся к ее плечу:

– Рин…

Она отбросила его руку, сжала кулак, будто собиралась ударить. Само собой, за дело. Однако не в том она настроении, чтоб облегчать ему расставание. Не скрывая брезгливость, девушка отвернулась:

– Уйди. Ты свой выбор сделал, брат Колл. Успехов тебе – живи дальше.

Что оставалось на это ответить? Не было нужды переживать, что Рин расплачется. Это он всмаркивал слезы, улизнув из подвальной мастерской. Ни разу в жизни он не был столь далек от того настоящего мужчины, которым стремился стать.

На эльфийский причал Мыса Бейла падали редкие капли. Дождь волочил по миру завесу хмури, как раз под стать Коллову настрою. Плевки с небес, как шарики росы, собирались на плечах меховой накидки стоящего на рулевой надстройке Ральфа, клеили волосы к твердоскулым лицам загружающих трюм гребцов. Был бы с ними Фрор или Доздувой… но команду, с которой Колл ходил по широкой Священной, развеяло по свету. Этих же соратников он, почитай, и не знал.

– Что за мордашка как на поминках, голубок? – не преминула расспросить Скифр. Длинный палец ужом выполз из рукава и основательно ковырнул в носу. – Ты ж в одно время все приставал, чтоб я показала тебе колдовство!

– Верно, а вы тогда сказали мне, что я молод и безрассуден, что, когда сильно рискуешь, платишь страшную цену и чтоб я молился сразу всем богам, каких знаю, чтобы не увидеть колдовства.

– Хе. – Она сдвинула брови на результат обследования ноздрей, потом щелбаном отправила его туда, где суда Горма, суда Атиля и захваченные суда Йиллинга Яркого покачивались на приливной волне. – Это я переборщила со строгостью. Но ты-то молился?

– Видимо, недостаточно искренне. – Он покосился на старуху. – Вы говорили, что колдовством можете причинить много вреда и гораздо меньше пользы.

– Идет война. Я здесь, чтобы причинять вред.

– Не слишком обнадеживающе звучит.

– Ага.

– Где вы научились колдовать?

– Не отвечу.

– Не ответите или не хотите отвечать?

– Не хочу и не отвечу.

Колл вздохнул. С каждым ее ответом его знания лишь уменьшались.

– Вы и впрямь в сохранности доставите нас в Строком?

– Доставлю в Строком? Конечно. В сохранности? – Она пожала плечами.

– Тоже не слишком обнадеживающе.

– Ага.

– А мы найдем там оружие?

– Столько, что самой Матери Войне девать некуда.

– А если мы найдем, куда его деть… второго Сокрушения Божия не сотворится?

– Если при этом сломаем хребет праматери Вексен, то пусть творится что угодно.

– А вот это совсем уж не обнадеживает.

Скифр уставилась в седое море.

– Если, по-твоему, я здесь, чтобы тебя обнадежить, то ты явно не прав.

– Почему хоть раз – и то не по-людски? – Отец Ярви супился на длинный скат пористого эльфьего камня, что вел в крепостной двор. По нему приближалась тонкая человечья фигура. Высокая, обритая человечья фигура, руки в наколках, унизаны эльфийскими запястьями. – Мать Скейр, вот так нежданность! Вы ж не хотели участвовать в этом безумии?

Служительница Ванстерланда отвернулась и харкнула.

– Я бы хотела, чтобы в этом безумии никто не участвовал, но мой король избрал свою стезю. Моя задача – следить, чтобы он двигался по ней к победе. Поэтому я еду с вами.

– Ваше общество – сплошное удовольствие. – Ярви подошел к ней. – Пока вы рады мне помогать. Встанете у меня на пути – пожалеете.

– Стало быть, мы друг друга поняли, – проговорила мать Скейр, закусывая губу.

– Всегда понимали, чего уж.

Колл потихоньку вздохнул. На чем еще века стоять союзу, коль не на обоюдных подозрениях и ненависти?

– Давай, по веслам! – раздался зов Ральфа. – Я тут со временем не молодею!

Позднее лето, прекрасное утро. По воле Матери Солнца капли ночного дождя заиграли в траве, как драгоценные опалы.

– Это наш самый слабый участок, – произнес Рэйт.

Ясно даже не великому воителю. Северо-восточный угол крепости был как ножом великана снят во время Сокрушения Божия, и короли далеких дней, чтобы заткнуть брешь, выстроили башню. Худо сложена была она и покинута, крыша провалилась, птицы кишмя усиживали загаженные пометом балки. Людская примыкавшая к ней стена накренилась наружу, вперед выдавались обшарпанные бастионы.

– Башня Гудрун, – прошелестела Скара.

– Как она получила это имя? – заинтересовалась мать Ауд.

Скару донимало до отвращения, когда мать Кире наставляла ее в этом предании, но теперь оказалось, что, как и большинство уроков служительницы, она хорошо его помнила.

– Гудрун была внучкой короля Тровенланда.

– Незавидное начало, – с хрипотцой заметила мать Ауд. По утрам служительница бывала сварливой. – Однако есть сказки, где потом дело оборачивалось на лад.

– Эта – не из тех. Любовь к мальчишке-конюшонку поразила деву.

– Экое безрассудство.

– Полагаю, только любовь выбирает, кого поражать.

Мать Ауд нахохлила бровь:

– Как правило, нетрудно заметить загодя, как она несется с копьем, и вовремя убраться с дороги.

– Ну вот, Гудрун не смогла. В те дни в Тровенланде было три короля, и дед сосватал ее одному из двух прочих. Дева попыталась бежать, за это он здесь, на башне, повесил ее возлюбленного, а саму заточил наверху, до тех пор, пока она не усвоит свой долг.

Мать Ауд поскребла волосы, собранные в пучок:

– Мне как-то трудно представить, откуда тут взяться счастливой концовке.

– Ее и не будет. Гудрун выбросилась из бойницы и умерла в крепостном рву.

– Будем надеяться, не все мы последуем ее примеру, – вмешался Рэйт.

– Самоубьемся из-за любви? – уточнила Скара.

– Умрем в крепостном рву.

Рэйт, невеселый и прежде, последние дни казался мрачнее тучи. Глупо было объяснять дурной настрой чем-то помимо подхода десяти тысяч вооруженных недругов, однако Скара нет-нет да задумывалась: не ее ли уговор с Гормом тому виной? Она сама была далеко не в восторге от принятого решения, но уже ничего не попишешь.

Королева тяжело вздохнула. Есть поводы для беспокойства и поважнее чьих-либо чувств, даже ее собственных.

Ее отвлек стук копыт – из ворот хлынули всадники. Сотни две, а то и больше конных в походной колонне. Градом сыпались комья, пока они грохотали мимо землекопов, до сих пор углублявших ров, и далее по слякотному полю, где выросли становища Горма и Атиля. На пригорок вразвалку ковылял Синий Дженнер, и Скара крикнула ему:

– Это кому неохота встречать здесь судьбину?

– Колючке Бату, – ответил Дженнер, оглядываясь на скачущих всадников. – Но лишь потому, что Яркий Йиллинг подходит, на ее вкус, дюже медленно. Она повела двести самых удалых гетландцев вредить ему всем, чем смогут.

– А навредить они смогут изрядно, – прошелестела Скара, наблюдая, как всадники вытекают из-под тени Мыса Бейла, пересекают брошенную деревню и устремляются к северу.

– У нас все равно нет корма для коней, государыня. – Поравнявшись, Дженнер остановился и упер руки в боки. – Корма для людей и то маловато. Яркий Йиллинг спалил большинство подворий на сотню миль, а большинство уцелевших обнес подчистую. Атиль с Гормом подсчитали, что остаться может лишь тысяча воинов. Так что те, кто беспокоится о семьях, кому собирать урожай, сядут на корабли и поплывут на север – до Торлбю и дальше.

Скара остолбенела.

– Мы же уступим в числе один к десяти.

– Чем хуже соотношение, тем громче слава, – буркнул Рэйт. – Где-то я такое слышал…

– Зато останутся одни отборные бойцы. – Дженнер, как обычно, пытался взбодрить команду. – Их хватит с избытком для обороны стен, пока не прибудет отец Ярви. Четыре сотни ванстерцев, четыре сотни гетландцев, сотня кузнецов, поваров, слуг. И наша сотня.

– У нас так много желающих остаться?

– Государыня, в пять раз больше готовы умереть за вас – и я смог выбрать сотню тех, кто пока будет этим заниматься, прикончит парочку солдат Верховного.

– Склоняю голову в почете, – молвила Скара, – от всей души. Но тебе самому зачем быть с ними? Ты уже сделал куда больше, чем…

Синий Дженнер всхрапнул, усмехаясь:

– Я остаюсь – и делу конец. Я пообещал ребятам с весел до черта заплатить, когда вы побьете Верховного короля. Ну и дурнем же я буду выглядеть, коль не выполню обещанного. Впрочем, вам-то стоит уехать.

Пришел ее черед прыскать со смеху.

– Да как я заставлю других рисковать жизнью, если спрячусь, сберегая свою?

– Моя королева, – сказала мать Ауд, – для Тровенланда ваша кровь много ценнее, чем…

– В моей крепости властвую я. Единственное лицо, кто вправе распоряжаться мной – это Верховный король. А посколь я подняла против него восстание – что ж, не повезло вам. Я остаюсь, и на этом закончим.

– Тогда останусь и я, – испустила вздох мать Ауд. – Место целителя подле раненых. Место служителя – у королевы.

У Скары слезы подступили к глазам от горячей, безудержной благодарности. И если раньше она навряд ли избрала бы их в советники, то сейчас не променяла б ни на кого.

– Боги отняли у меня дедушку. – Скара одной рукой обвила мать Ауд, другой – Синего Дженнера и крепко сжала в объятиях. – Но зато ниспослали два надежных столпа для опоры!

Мать Ауд угрюмо оглядела себя.

– Больно приземистый я столп.

– Вы все равно превосходно меня поддерживаете. Ступайте. – Скара подтолкнула их к крепости. – Наберите мне сто таких ратников, чтоб от их пинка у Йиллинга отвалились яйца.

– Наберем, королева, – ухмыльнулся в ответ Синий Дженнер. – И раздадим им самые тяжелые сапоги.

Скара осталась с Рэйтом. Под ногами дерн, тянется нескончаемая птичья трель. Из канавы рва доплывали окрики землекопов. Ветерок лениво перебирал травинки. Скара не косилась по сторонам. Но знала – он за ее плечом.

– Можешь уехать, – сказала она. – Если хочешь.

– Я говорил, что умру за вас. Я не бросал слов впустую.

Она оглянулась – к Рэйту отчасти вернулась былая развязность: вновь дерзок, опасен, и никаких тебе извинений – и с улыбкой отозвалась:

– Рано. Мне по-прежнему нужен кто-то – отпугивать незваных гостей.

– На это я тоже сгожусь. – Он улыбнулся в ответ. Своей жестокой, голодной улыбкой во все зубы, которая не сходила слишком долго, чтобы счесть это случайностью. Достаточно долго, чтоб знакомое волнение окатило теплой дрожью все тело.

Отчасти Скару так и подмывало последовать примеру Гудрун. Начхать на пристойности и пойти валяться на сене со своим конюшонком. Хотя бы узнать, каково – там валяться. Но гораздо большая ее часть заливалась хохотом от таких рассуждений. Ей не вскружить голову страстью. Ей это непозволительно. Она – королева, суженая Крушителя Мечей Гром-гиль-Горма. На нее уповает целая страна. Собственно, как бы она ни сетовала, ни ныла и ни бунтовала против матери Кире, тогда все заканчивалось одним – принцесса исправно выполняла свой долг.

Вот и сейчас, вместо того чтобы вцепиться в Рэйта, как тонущая девица в коряжину, и целовать, как если б он прятал во рту секрет бессмертия, Скара проглотила слюну и мрачно глядела на башню Гудрун.

– Для меня дорого, – заговорила она, – твое решение сражаться ради меня.

– Не берите в голову. – На минутку облака закрыли солнце, и драгоценные опалы в траве превратились в холодную воду. – Приличному убийце не обойтись без тех, ради кого убивать.

30. Тысяча

Сориорн был выдающийся лучник и на фоне кровавого заката смотрелся героем легенд: нога уперта в бойницу на краю башни Гудрун, спина упруго выгнута – натянут боевой лук, свет горящего наконечника играет на решительно-суровом лице.

– Жги, – сказал Гром-гиль-Горм.

Взгляды тысячи отборных воинов Тровенланда, Ванстерланда и Гетланда устремились за огненной полосой. Стрела описала кривую в вечернем небе и впилась в палубу корабля Йиллинга. Оттуда соскочило голубоватое пламя – с легким придыханием занялось масло южан. В единый миг огненная вспышка окутала всю ладью, даже отсюда, со стены, Рэйт, казалось, ощущал ее жар.

Он огляделся по сторонам, заметил улыбку Скары, подсвеченную неярким мерцанием. Это была ее задумка. В конце концов, корабль – кров и очаг для воина.

Пришлось трудиться, как проклятым: поднимать отбуксированный корабль на катки, тянуть в гору на крепостной двор. Ломило спину, ладони содраны – Рэйт внес свой вклад на совесть. Королева одарила Синего Дженнера позолоченным флюгером с мачты, король Горм отодрал серебряные скобы – расплавить на кубки, король Атиль забрал крашеный красный парус – ткачихам из Торлбю будет меньше работы. Чтоб судно могло пролезть в главный входной проем, мачту пришлось свалить, и искусная резьба стесалась о ворота, но в итоге его выпихнули наружу.

Яркий Йиллинг оценит их старательное добро пожаловать на Мыс Бейла, надеялся Рэйт. В любом случае вид пылавшего корабля вдохновлял защитников. Тут тебе и задор, и хохот, и унижения, которыми поливали йиллинговых дозорных, невозмутимо сидевших на конях вне досягаемости стрел. Воодушевление, однако, длилось недолго.

Армия праматери Вексен начала прибывать.

Войска размеренно шли по северному тракту упорядоченной колонной, железным змеем. В голове огромный штандарт Верховного короля; тут и там над скоплением воспаряло солнце Единого Бога о семи лучах; прапоры сотни с лишним знатных витязей вяло покачивались в вечерней тиши. Они приближались, топоча по останкам погибшей деревни, прибывая и прибывая – вытянутый хвост терялся в дымке у горизонта.

– Новые все подходят – когда они кончатся? – услышал Рэйт шепот Скары.

– Я-то надеялся, что разведчики ошиблись с их численностью, – пробурчал Синий Дженнер.

– Похоже, ошиблись, – рыкнул Рэйт. – Слишком мало назвали.

На стенах издевательский смех сменялся мрачными ухмылками, а потом еще более мрачными хмурыми минами. Могучий змей раскололся надвое, обогнул крепость, как волна обтекает остров, и воины Нижнеземья, Инглефолда и Ютмарка взяли Мыс Бейла в кольцо – от восточных до западных скал.

Они не нуждались в показном, вызывающем бахвальстве. Их число само говорило на языке грозы и бури.

– Матерь Война простерла над Мысом Бейла крылья, – пробормотала Ауд.

Теперь подходила армада повозок, ломящихся от припасов, а за ними бесконечные толпы рабов и домочадцев, торговцев и слуг, жрецов и барышников, землекопов и гуртовщиков вместе с мычащим и блеющим стадом коров и овец, чье поголовье посрамило бы любой скотный рынок.

– Целый город в пути, – пробормотал Рэйт.

Смыкалась тьма, и лишь сейчас показался арьергард – река мерцающих факелов. С виду из диких земель – пламя высвечивало костяные бунчуки, голые торсы иссечены шрамами, обмазаны боевой раскраской.

– Шенды, – определил Рэйт.

– Не заклятые ли враги Верховного короля? – спросила Скара, голос звенел пронзительнее обычного.

Губы матери Ауд были сжаты в тонкую линию.

– Праматерь Вексен, должно быть, убедила их стать нашими заклятыми врагами.

– Говорят, они пожирают пленников, – бормотнул кто-то.

Но Синий Дженнер гневно сверкнул глазами на ропчущего:

– Не попадайся в плен.

Рэйт примерился вспотевшей ладонью к рукоятке щита и оглянулся на гавань, где под оградой цепей до сих пор полно кораблей, готовых унести тысячу защитников подальше…

Он надкусил язык, впиваясь, пока не почувствовал кровь, и заставил глаза вернуться к воинству, что собиралось у стен. Прежде он никогда не боялся сражений. Может, потому, что соотношение сил было всегда в его пользу. А может, оттого, что тогда не терял ни службы, ни семьи, ни надежды вернуть их назад.

Говорят, тех, кому нечего терять, стоит бояться. Но сильнее всего боятся они сами.

– Смотри! – Скара ткнула в ряды Верховного ко- роля.

Кто-то пеший шел к крепости. Вразвалку – так бы ты шагал не к вражьему острогу, а во дворец к приятелю. Воин в ярких доспехах – они отражали отсветы горящего корабля и, казалось, тоже пылали. Воин с длинными волосами – их растрепал ветер – и чудно мягким, юным, симпатичным лицом. Он не надел щита, и его левая рука свободно покоилась на эфесе.

– Йиллинг Яркий, – зарычал Дженнер, обнажая последние оставшиеся зубы.

Йиллинг остановился – он давно пересек расстояние выстрела – улыбнулся забитым людьми бойницам и позвал, светло и чисто:

– Короля Атиля часом там с вами нет?

Приятно было услышать голос короля Атиля, точь-в-точь такой же небрежный и грубый – хоть один враг перед ним, хоть десять тысяч.

– Ты тот муж, которого кличут Йиллингом Ярким?

Йиллинг вычурно пожал плечами:

– Кому-то надо им быть.

– Тот самый, кто убил пятьдесят человек в битве при Форнхольте? – выкрикнул Горм с крыши башни Гудрун.

– Трудно сказать. Я убивал, а не подсчитывал.

– Тот, кто одним ударом срубил носовую голову с корабля принца Конмера? – задал вопрос Атиль.

– Все дело в запястье, – объяснил Йиллинг.

– Тот, кто подло убил короля Финна и его беззащитного служителя? – гаркнула Скара.

Йиллинг улыбался и улыбался.

– Айе, тот самый. Эх, вы бы видели, что я прямо сейчас учинил с ужином. – Он весело похлопал по животу. – Настоящую бойню!

– Ты помельче, чем я ожидал, – бросил Горм.

– А ты побольше, чем я осмеливался надеяться. – Йиллинг намотал на палец длинный локон. – Здоровые мужики забавно и долго грохочут, когда я сбиваю их с ног. Я смущен, обнаружив Железного Короля с Крушителем Мечей запертыми, как хряки в свинарнике. Я считал – они-то наверняка с удовольствием померяются со мной во владенье мечом, сталь на сталь.

– Терпение, друг. – Горм облокотился на зубец, свесив руки. – Дай срок, познакомимся поближе – глядишь и убью.

Атиль строго кивнул:

– Добрый враг почитай как добрый друг, созревает не сразу. С конца сказку не сказывают.

Приторная Йиллингова усмешка расширилась.

– Тогда я жду своего часа и искренно рассчитываю убить вас обоих, когда он пробьет. Жаль отказывать скальдам – у них вышла б замечательная песня об этом.

Горм вздохнул:

– Скальды так и этак найдут, о чем спеть.

– Где Колючка Бату? – спросил Йиллинг, озираясь, словно она могла спрятаться во рву. – Я убивал женщин, но не таких, как она, знаменитых.

– Несомненно, она тебе лично представится, – сказал Атиль.

– Несомненно. Такова судьба любого сильного воина – однажды встретить на своем пути более сильного. Сие наше благо и наше проклятие.

Атиль опять кивнул:

– Всех нас ждет смерть.

– Вот именно! – Йиллинг раскинул руки, перебирая пальцами. – Долгие годы я томлюсь по моей любимой повелительнице, но настолько умелого воина, чтоб нас с нею познакомил, пока не сыскал. – Он повернулся к пылающему кораблю. – Вы сожгли мою лодку?

– Любезный хозяин отведет гостю местечко у огонька, – воскликнул Горм, и шквал глумливого хохота пронесся над бойницами. Рэйт вымучил пришибленный смешок, пусть и ценой геройских усилий.

Однако Йиллинг только повел плечами:

– Глупая трата. Корабль-то был превосходный.

– После захвата твоих кораблей сами не ведаем, к какому их делу пристроить, – прогудел Горм.

– К тому же у вас не хватает людей их занять, – молвил Йиллинг, вновь обрывая веселье. Он вздохнул, обращаясь к пламени: – Его носовую фигуру я вырезал сам. Ладно, что сгорело – сгорело, такое у меня присловье, и его не разгореть обратно.

Скара вцепилась в кладку.

– Ты безо всякой цели спалил пол-Тровенланда!

– Ага! А вы, наверно, юная Скара, королева недогорелых ошметков. – Йиллинг надул полноватые губы и вперил обиженный взгляд. – Хотите, стройте из меня злодея, ваше величество, вините за все ваши утраты, но я не нарушил ни единой клятвы и преследовал благородную цель: заставить вас склониться перед Верховным королем. А еще… пожар – это так мило!

– За один миг сгорает, что строилось целую жизнь!

– Вот это и мило. Но ты, как ни крути, все едино скоро склонишься перед Верховным.

– Не бывать этому, – взревела она.

Йиллинг погрозил пальцем.

– Все так говорят, пока им не подрежут на ногах сухожилия. А потом, поверь, они быстро опускаются наземь.

– Это всего лишь слова, – проговорил Синий Дженнер, увлекая Скару от края. Но если слова – оружие, то Рэйту показалось, Йиллинг в этой стычке взял верх.

– Ты явился сюда стоять и брехать? – Горм широко потянулся и сладко зевнул напоказ. – Или взять наши стены? Даже коротышки забавно хрустят, когда я сбрасываю их с такой высоты, а я сейчас не прочь поразмяться.

– Ух-х, справедливый вопрос! – Йиллинг присмотрелся к синюшному небу, потом к своей рати, усердно окружающей Мыс Бейла кольцом острой стали, которое непрерывно росло. – Во мне сейчас два намерения… давайте кинем жребий и предоставим Смерти решать. Идет, королева Скара?

Скара судорожно дернулась и покрепче схватилась за руку Дженнера.

– Орел – мы идем за вами, решка – мы остаемся! – И Йиллинг щелчком подбросил монетку, оранжевый промельк при свете его горящей ладьи, дал ей упасть в траву и, подперев бока, уставился вниз.

– Ну что? – окликнул Горм. – Орел или решка?

Йиллинг разразился хохотом.

– Не знаю. Она укатилась! Бывает же, а, Крушитель Мечей?

– Айе, – с какой-то досадой буркнул Горм. – Бывает!

– Пускай лежит там до завтра. У меня предчувствие, что вы никуда отсюда не денетесь.

Воитель Верховного короля, по-прежнему с улыбкой на нежном, гладком лице, повернулся и беззаботно направился к своему строю. На расстоянии двух выстрелов лучника от стен там принялись вколачивать в землю колья.

Терновый обруч, шипами внутрь.

Ни воспаленный бред, ни ночной морок, ни кошмарная блажь безумца не могли сравниться с явью Строкома.

«Южный ветер» медленно плыл по широкому кругу безветренных вод. Потайное море протянулось на мили, с каймою из островов – одни скорее обломки скал, иные не охватить и взглядом, но все они поросли зданиями. Расколотые кубы, разбитые башни, торчат перекрученные персты из растресканного эльфийского камня и по-прежнему сияющего эльфийского стекла. Выдвинутые к краю сооружения наполовину утоплены в темной воде. Тысячи и тысячи, а потом еще тысячи пустых окон сердито таращились вниз. Колл попытался представить, сколько же эльфов тут обитало, сколько погибло при столь чудовищном бедствии, но сразу понял, что такие числа ему неизвестны.

– Вид еще тот, – изрек шепотом отец Ярви величайшее из когда-либо сказанных преуменьшений.

Кругом тишина. Не кружат птицы над головой. За кормой не плещется рыба. Лишь уключины скрипят, да команда бормочет молитвы. Испытанные не единожды гребцы пропускали взмахи и цеплялись веслами, оттого что глазели по сторонам в благоговейном ужасе, и Колл благоговел и ужасался сильнее прочих на этом судне.

Ведали боги, он никогда не притязал зваться храбрым. Но, похоже, отвага не заведет тебя в ту беду, куда втянет трусость.

– Та, Что Выпевает Ветер гневается, – проворчала мать Скейр, вглядываясь в истерзанное небо – вселенскую воронку лиловых кровоподтеков, разрезанной алой плоти и полночной черни, без единой звезды. Тучи готовились рухнуть и сокрушить весь мир своим весом.

– В этом краю ветер – всего лишь ветер. – Скифр сняла с себя и отбросила в сторону спутанные талисманы, святые знаки, намоленные обереги и зубы, приносящие удачу. – Здесь богов нет.

Колл куда охотнее согласился бы на гневных богов, чем на то, что богов нету вовсе.

– О чем вы говорите?

Скифр выпрямилась у штевня и раскинула руки. Рваный плащ реял, будто она – огромная, не от мира сего птица, носовое чудовище из безумного сна, что указывает им гибельный путь.

– Это – Строком! – раздался ее пронзительный крик. – Величайшая из разрушенных обителей эльфов! Приглушите бесполезные молитвы, ибо сами боги боятся ступить сюда!

– Умеешь утешить, – пробурчал отец Ярви.

Команда выпучила на нее глаза, иные втянули головы, словно собирались с концами скрыться между собственных плеч. Все, как один, матерые, лихие бойцы, но ни битвы, ни невзгоды, ни лишения не могли подготовить их к этому.

– Не надо было сюда соваться, – прохрипел старый, косоглазый гребец.

– Над этим местом проклятие, – бросил другой. – Кто забредет – заболеет и помрет.

Отец Ярви встал перед Скифр, спокоен, как хозяин у себя в доме.

– Один взмах за раз, други! Я понимаю ваши страхи – и они пусты! А шкатулки, которые раздаст вам королева Лайтлин, когда мы вернемся, наоборот – будут полны деньгами до краев. Эльфов не стало тысячи лет назад, а Бродяга По Руинам укажет нам безопасный путь. Здесь нечего опасаться. Положитесь на меня. Я хоть раз вас вел неверным курсом? – Остережения сменились ворчанием, однако даже посулами богатства не удалось добиться ни единой радостной улыбки.

– Туда! – выкрикнула Скифр, показывая на поднимающиеся из воды скошенные ступени, до того большие, что могли быть сооружены для ног великанов. – Высаживай нас на берег.

Ральф скомандовал грести пореже, налег на рулевое весло и плавно подвел их к цели. Киль проскрежетал о камешки.

– Отчего вода так спокойна, разве такое бывает? – услышал Колл его бормотанье.

– Оттого, что здесь все мертво, – сказала Скифр. – Даже вода. – И спрыгнула на ступени.

Как только отец Ярви положил руку на планширь, мать Скейр перехватила его увечное запястье.

– Еще не поздно отказаться от этого безумия. Один шаг на проклятую землю, и мы нарушим самый священный запрет Общины.

Ярви вырвал руку.

– Мать Скейр, любой запрет, не гнущийся перед бурей, обречен быть порушен. – С этими словами он соскочил с корабля.

Колл набрал побольше воздуха и, не дыша, ринулся через борт. Не будучи немедленно сражен насмерть, как только сапоги коснулись камня, он существенно подуспокоился. Собственно, земля как земля. Впереди, в тенистых низинах меж зданий, никакого движения, разве что болтался трос или отслоившийся кусок обкладки раскачивался под нестихающим ветром.

– Мох не растет, – проговорил он, садясь на корточки у кромки моря. – Ни ракушек, ни водорослей.

– В этих морях не живет ничего, кроме снов, – ответила Скифр. Она выудила что-то из-под ветхой хламиды. Диковинную бутылочку, и, когда перевернула ее, на розоватую ладонь вывалились пять продолговатых бусин. Они были похожи на червивые семена фасоли, наполовину белые, наполовину красные и, присмотревшись вблизи, Колл на каждом заметил истертую надпись, выбитую крошечными буквицами. Рунами эльфов – едва ли стоило добавлять. Колл захотел осенить себя божьим знаком, как вдруг вспомнил, что боги отсюда далеко, и довольствовался тем, что сквозь рубашку ощупал гирьки. Это его хоть немного утешило.

– Каждый должен съесть по фасолине, – заявила Скифр и тут же запрокинула голову, бросила в рот одно зерно и проглотила.

Мать Скейр уставилась на них еще более едко и насмешливо, чем обычно:

– А если я не съем?

Скифр пожала плечами:

– Я никогда не была такой дурой, чтобы отвергать святое правило моих учителей о том, что надо всегда сьедать одну фасолину, когда идешь в эльфьи руины.

– А вдруг они ядовиты?

Скифр наклонилась к служительнице:

– Хотела бы я тебя убить – просто перерезала б глотку и отдала труп Матери Морю. Веришь, нет, но я часто об этом задумывалась. Быть может, здесь ядовито все вокруг, а это – лекарство?

Отец Ярви хватанул фасоль с ладони Скифр и быстро проглотил.

– Хватит стонать, ешьте фасолину, – сказал он, угрюмо взирая в глубь суши. – Нашу стезю мы избрали, и она будет виться вперед еще долго. Ральф, пока нас нет, народ пусть ждет и не волнуется.

Пожилой кормчий закончил подвязывать носовой канат к здоровому валуну и заглотил свою фасолину.

– Не волноваться – это ты многого просишь.

– Тогда пусть просто будут здесь, – ответила Скифр, подсовывая Коллу ладонь и то, что на ней лежало. – Будем надеяться, дней через пять вернемся.

– Пять дней в этом краю? – Фасоль застряла на полпути к его раскрытому рту.

– Если повезет. Развалины тянутся на многие мили, и не так легко отыскать нужные тропки.

– Как ты их выучила? – спросила Скейр.

Скифр расслабленно свесила голову набок.

– А как люди учат все остальное? Слушая тех, кто ходил туда прежде. Двигаясь по их стопам. А со временем – прокладывая собственный путь.

Скейр поджала губы.

– В тебе, ведьма, и правда один лишь дым да загадки?

– В свое время, быть может, увидишь во мне и другое. Бояться тут нечего. Кроме Смерти уж точно. – Она опять наклонилась к матери Скейр и шепнула: – А разве она не стоит за плечом каждый день?

Фасолина неприятно протолкнулась в глотку, но вкуса не имела и на самочувствие не повлияла никак. Ею явно не вылечить ни боль от тоски, ни вину, ни гнетущую обреченность.

– А что с остальною командой? – шепнул он, мрачно косясь на судно.

Скифр подернула плечами:

– Фасолин у меня только пять. – Она повернулась и пошагала навстречу руинам, за ней по пятам тронулись служители Ванстерланда и Гетланда.

Боги-боги, и почему он не остался с Рин? Все, что он в ней любил, затопило его волною страдания. Уж лучше выйти против десяти армий Верховного короля, чем проникнуть в проклятое безмолвие Строкома.

Колл перекинул через плечо поклажу и пустился за остальными.

Люди валялись на полу, плюясь и корчась от боли. Молили о помощи и, бормоча, звали маму. Сыпали бранью сквозь стиснутые зубы, рычали, кричали и истекали кровью.

Боги, сколько же в человеке крови! Скара поверить не могла, что так много.

В углу поставили прядильщика молитв, бубнить молебны Тому, Кто Сращивает Рану и кадить сладковатым дымом из чаши, в которой тлела кора. Несмотря на это, вонь пота, мочи и всех жидкостей, что содержит тело, удушала. Скаре пришлось прижать ладонь ко рту, к носу, почитай к глазам – и глядеть, раздвинув пальцы.

Мать Ауд, вовсе не высокая женщина, царила здесь, возвышаясь над всеми – похожая уже не на персик, а на древо с глубокими корнями, что ими плодоносит. Лоб ее избороздили морщины, негустые волосы липли от пота к скулам, рукава закатаны, и видно, как под красными пятнами на предплечьях вздуваются крепкие мышцы. Мужчина, которым занималась целительница, стоило ей ощупать рану на бедре, выгнул спину, а потом заметался и завизжал.

– Кто-нибудь, держите его! – зарычала она. Рин оттерла Скару, поймала запястье раненого, не церемонясь, придавила его к столу. Мать Ауд извлекла из растрепанного пучка волос костяную иглу, зажала в зубах, продела нитку и принялась зашивать. Мужчина ревел, всхрапывал, брызгал слюной.

Скара припомнила, как мать Кире рассказывала про разные органы, поясняла их назначение, называла богов-покровителей. Она повторяла: принцесса должна разбираться, как устроен ее народ. Однако если даже знать, что внутри человека кишки, их лицезрение способно повергать в ужас.

– Они шли на приступ, взяв лестницы, – рассказывал Синий Дженнер. – Довольно храбро. Я б на их месте поостерегся. Видать, Яркий Йиллинг положил немало денег-колец тем, кто одолеет стены.

– Одолеть сумели немногие, – заметил Рэйт.

Скара смотрела, как над кучей грязных бинтов роятся мухи.

– Достаточно, чтобы натворить нам бед.

– Нам? – Она и не знала, что Дженнер умеет хихикать. – Видели б вы, что мы творили с ними! Если до возвращения отца Ярви нас не постигнет горести хуже, скажу я вам – нам крупно свезло. – Должно быть, Скару перекосило от ужаса, потому как он замялся, встретившись с нею взглядом. – Ну, это… может, да – не этим парням…

– Он нас проверял. – Лицо Рэйта бледно, на щеках царапины. Скара и знать не хотела, как он их заработал. – Прощупывал, где мы уязвимы.

– Что ж, мы прошли проверку, – сказал Дженнер. – Во всяком случае, в этот раз. Надо бы опять выйти на стены, моя королева. Такой малый, как Яркий Йиллинг, не отступится после первой запинки.

К тому времени на стол сестры Ауд клали уже нового пострадавшего, пока служительница отполаскивала руки в лохани с трижды освященной водой, уже розовой от крови. Этот был крупнотелый гетландец, чуть постарше Скары, о том, что он ранен, говорило только темное пятнышко на кольчуге.

На шее Ауд побрякивал набор маленьких ножиков, нанизанных на шнур. Одним из них она рассекла сейчас ремешки доспехов, потом Рин стянула их со стеганым поддоспешником. Показался едва заметный порез на животе. Мать Ауд склонилась, надавила, следя, как сочится кровь. Мужчина охнул и распахнул рот, но издал только беззвучный выдох, задрожали одутловатые щеки. Сестра Ауд принюхалась к ране, чертыхнулась и выпрямилась.

– Здесь мне ничего не поделать. Кто-нибудь, спойте ему отходную.

Скара вытаращилась. Человека походя приговорили к смерти. Но лекарю не избежать страшного выбора. Кого еще можно спасти. А кто уже мясо.

Тем временем мать Ауд двинулась дальше, а Скара на трясущихся ногах, с желудком, подкатившим ко рту, еле заставила себя подойти к умирающему. Заставила себя взять его за руку. Спросила:

– Как тебя зовут?

Шепот его был не громче придыхания.

– Сордаф.

Она стала выпевать молитву Отче Миру о даровании беспечального покоя этому воину. Молитву, которую в детстве на ее памяти пела мать Кире по умершему отцу. Слова с трудом покидали горло. Она наслушалась о доблестных смертях на поле брани. Больше не надо строить догадки, что это значит.

Раненый не сводил с нее выпяченных глаз. А может, не сводил с кого-то за ней. Со своих родных, к примеру. С недоделанного и недосказанного за короткую жизнь. С тьмы за порогом Последней двери.

– Что мне для тебя сделать? – прошептала она, столь же крепко сжимая его руку, как и он сжимал руку ей.

Он попытался заговорить, но вышло лишь проскулить, губы оросила кровь.

– Кто-нибудь, принесите воды! – заверещала королева.

– Нет нужды, государыня. – Рин осторожно разомкнула их сцепленные пальцы. – Его больше нет. – Тут Скара осознала, что рука молодого мужчины обмякла.

Она поднялась.

Закружилась голова. Колючий жар охватил ее.

Кто-то орал. Надсадно, бурливо, не по-людски. В промежутках меж воплями она слышала, как дудит прядильщик молитв. Курлычет, курлычет, выклянчивает помощь, вымаливает милость.

Она шатко двинулась к двери. Чуть не упала, вывалилась во двор. Стошнило. Чуть не упала в рвоту. Смяла в горсти подол, убирая с пути новой рвоты. Смахнула со рта длинную сосульку желчи. Привалилась к стене. Затряслась.

– Худо вам, государыня? – Мать Ауд вытирала тряпицей руки.

– Мой желудок вечно слаб, – выкашляла Скара. Опять скрутил позыв, но на этот раз наружу вышли лишь едкие слюни.

– Всем нам приходится где-то запирать наши страхи. Особенно когда никому нельзя их показывать. По-моему, свои вы прячете в животе. – Ауд тихо положила руку на плечо королевы. – Место как место. Не хуже других.

Скара посмотрела на двери. Оттуда, из полумрака, стоны раненых долетали смутно и неразборчиво.

– Это случилось из-за меня? – потерянно прошептала она.

– Королеве не избежать трудных решений. Но при этом должно достойно сносить их последствия. Чем быстрее вы убегаете от прошлого, тем скорее оно вас настигнет. Остается одно – повернуться к нему лицом. Объять его. С его помощью мудрее подготовиться к будущему. – Служительница отвинтила с фляжки колпачок и протянула ее Скаре. – Воины равняются на вас. Чтобы им увидеть отвагу, вам не нужно сражаться.

– Я не воспринимаю себя королевой, – залепетала Скара. Она отхлебнула глоточек, и спиртное донизу обожгло ее разъеденную глотку. – Внутри я трусиха.

– Тогда ведите себя, будто вы смелая. Внутри никто не чувствует себя опытным. Никто не чувствует себя зрелым. Поступайте так, как поступала бы великая королева. Тогда вы ею и будете, кем бы себя ни воспринимали.

Скара выпрямилась и расправила плечи.

– Вы мудрая женщина и великий служитель, мать Ауд.

– Я ни то ни другое. – Служительница наклонилась к ней, подворачивая рукава выше. – Но я стала неплохо притворяться ими обоими. Вас опять тянет блевать?

Скара покачала головой, сделала новый жгучий глоток из фляжки и, передав ее обратно, смотрела, как вливает питье в себя Ауд.

– Говорят, в моих жилах кровь Бейла…

– Забудьте про Бейлову кровь. – Ауд стиснула предплечье королевы. – Ваша собственная ничем не хуже.

Скара судорожно перевела дух. И за своей служительницей последовала во тьму.

Рэйт стоял на возведенном людьми участке стены возле башни Гудрун и разглядывал исполосованный, вытоптанный, утыканный стрелами дерн перед кольями, отмечавшими порядки солдат Верховного короля.

Он толком не спал. Кемарил за Скариной дверью. Снова в полудреме видел ту женщину, ее детей, и вскакивал в холодном поту, сжимая кинжал. Вокруг ничего, тишина.

Пять дней с начала осады, и каждый день враги шли на стены. Несли лестницы, ивовые загородки – закрываться от ливня стрел, града камней. Шли храбро, с лихим задором в глазах, с лютой божбой на устах – и, разбитые, храбро отступали назад. Из тысячи защитников они положили немногих, но все равно их атаки не прошли бесследно. От бессонницы каждый воин Мыса Бейла красноглаз, от страха – серолиц. Перевидаться со смертью один шальной миг – это одно. Но шеей чувствовать ее ледяное дыхание вчера, сегодня, изо дня в день – людям вынести не под силу.

Почти на границе выстрела лука набросали огромные горбы свежей земли. Могильники для каждого павшего за Верховного короля. Копают до сих пор. Отсюда слышно, как скребут почву лопаты, как жрец мелодично голосит песнопения – по-южански превозносит южного Единого бога. Рэйт вскинул голову, провел плашмя ногтями по старому порезу на шее, поморщился. Воину пристало ликовать над вражьими трупами, но никакого ликования внутри него давно не осталось.

– Борода мешает? – зевая, подковылял Синий Дженнер. Он приглаживал непослушные жидкие пряди, а те после этого лохматились хуже прежнего.

– Чешется. Странно, почему посреди такой заварухи нас все одно донимают разные мелочи?

– Жизнь – череда вредных пакостей, включая Последнюю дверь под конец. Побрился бы ты, да и все.

Рэйт продолжал чесаться.

– Мысленно я всегда умирал бородатым. И, как бывает с мечтами, здесь меня ждет подвох.

– Борода – это борода, и только. – Дженнер заскреб в своей собственной. – В метель харю греет, иногда не дает еде упасть на пол, но, слушай, знавал я одного мужика. Он отрастил бородищу длиннее некуда, и она попала в узду его коня. Мужика протащило через изгородь и переломило шею.

– Погиб от собственной бороды? Стыдоба-то какая.

– Мертвые сраму не имут.

– Мертвые вообще ничего не имут, – молвил Рэйт. – Из Последней двери возврата ведь нет?

– Может, и нет. Зато на этой стороне от нас чуточек, да остается.

– А? – вяло откликнулся Рэйт, равнодушный к наблюдению старика.

– Наши призраки селятся в памяти тех, кто нас знал. Тех, кто нас любил, ненавидел.

Рэйт подумал о лице той женщины, в слезах, крупно сверкавших в отсветах пламени. Прошло столько времени, а лицо не тускнеет. Он поработал кистью – тут же прорезалась застарелая боль.

– Тех, кто нас убил.

– Айе. – Взгляд Синего Дженнера устремился куда-то вдаль. Может, к личным зарубкам, отмечающим покойников. – Тех особенно. Ты как сам, ничего?

– Однажды сломал руку. До конца так и не вылечил.

– Такого не бывает, чтобы вылечил и забыл. – Синий Дженнер всморкнулся, громко прохаркнулся, пожевал губами и закрутил плевок через стены. – Кажется, этой ночью Колючка Бату познакомила с собой наших гостей.

– Айе, – согласился Рэйт. Сквозь крыло лагеря Яркого Йиллинга пролегал выжженный шрам, и, судя по запаху горелой соломы, она хорошо потрудилась над его обозами с сеном.

– С этой девкой здорово дружить и очень, очень плохо ссориться. – Дженнер хихикнул. – Она мне понравилась, еще когда в первый раз наткнулся на них у Запретной.

– Ты ходил по Запретной? – спросил Рэйт.

– Три раза.

– На что она похожа?

– Сильно смахивает на большую реку.

Рэйт уже глядел мимо, на покосившийся проход в башню Гудрун. Оттуда только что вышел Рэкки. Морской бриз ерошил светлые волосы, пока он тревожно всматривался в Йиллинговые огромные погребальные насыпи.

Дженнер вопросительно поднял бровь.

– Давай, может, помогу?

– Некоторые вещи положено делать самому. – Минуя старичину-разбойника, Рэйт потрепал его за плечо.

– Брат.

Рэкки не взглянул на него, только на виске его вздрогнула жилка.

– Кто – я?

– Не знаю, но ты обалденно здорово на меня похож.

Рэкки не улыбнулся.

– Иди лучше своей дорогой.

– Почему? – Но, не успев это произнести, Рэйт ощутил присутствие некой могучей силы и нехотя развернулся. Крушитель Мечей пригнулся в проеме прохода и шагнул под утреннее солнце. За его плечом следовал Сориорн.

– Смотри-ка, кто тут рассекает, – пропел Горм.

Сориорн тщательно поправил свой гранатовый невольничий ошейник.

– Это Рэйт. – Он, как обычно, произносил мало слов, да и те очевидны.

Горм прикрыл глаза и стоял, вслушиваясь в отдаленные распевы жрецов Единого Бога.

– Вот настоящая музыка! Что еще так успокаивает по утрам, как не псалмы врага по погибшим?

– Может, арфа? – бросил Рэйт. – Я люблю слушать арфу.

Горм открыл глаза.

– Ты серьезно считаешь, будто шутки срастят сломанное тобою?

– Они не повредят, государь. Я хотел бы вас поздравить с помолвкой. – Хоть и трудно представить, от чьей бы помолвки он был в наименьшем восторге. – Скара будет королевой всему миру на зависть, а в приданое принесет с собой Тровенланд.

– Бесспорно, выигрыш высок. – Горм простер руку и взмахом обвел воинов, что со всех сторон окружали крепость. – Но перед тем, как я предъявлю на него права, остается одна ерундовинка – разбить здесь Верховного короля. Твоя неверность вынудила меня поставить все на изворотливость отца Ярви взамен наших с матерью Скейр планов замириться с праматерью Вексен.

Рэйт кинул взгляд на Рэкки, но брат не отрывал глаз от камней под ногами.

– Я и не думал…

– Я развел псов не для того, чтобы они думали. Я держу их ради послушания. Мне ни к чему беспородные шавки, которые не желают прибегать по свистку. Которые не рвут клыками, когда я велю рвать. Таким никудышным созданиям под моим кровом приюта нет. Я предупреждал тебя, когда разглядел в тебе зернышко жалости. Я предвидел: придет время – и ты им подавишься. Так и вышло. – Горм отвернулся, качая головой. – Столько ребят, готовых сто раз убить, только б оказаться на твоем месте, – и угораздило же меня взять тебя!

– Одно расстройство, – добавил Сориорн и с прощальной ехидной усмешкой двинулся за хозяином.

Рэйт остался стоять в тишине. Было время, он выделял Гром-гиль-Горма среди прочих людей, восхищался им. За его силу. За безжалостность. Мечтал стать на него похожим.

– С трудом верится, что когда-то я боготворил этого козла.

– Вот здесь мы отличаемся, – протянул Рэкки. – Я-то всю жизнь его ненавидел. Тут, однако, другой расклад. Мне без него по-прежнему не обойтись. Что ты задумал провернуть?

– Ничего я не думал. – Рэйт насупился на брата. – Не так-то легко убивать того, кто не сделал тебе ничего плохого.

– Никто и не обещал, что будет легко.

– Ладно, все нетрудно, если не тебе этим заниматься. Я смотрю, ты у нас любитель серьезных дел, – отчеканил Рэйт, пытаясь понизить голос, а заодно опустить кулаки, – вот только делать их приходится мне!

– Ладно, значит, ты мне уже не помощник? – Рэкки ткнул пальцем в сторону Бейловой залы. – Раз выбрал эту сучку вместо родного…

– Не называй ее так! – рявкнул Рэйт, кулаки его набухли. – Я просто выбрал ее не убивать!

– И вот куда нас занесло. Вовремя ты решил помучиться совестью. – Рэкки повернул голову к могилам. – Буду молиться за тебя, братик.

Рэйт хмыкнул:

– Вспомни селян на границе. Как думаешь, они молились, когда мы явились в ночи? Молились, да так горячо, как только хватало сил!

– Ну и что?

– Молитвы не уберегли их от меня. С какой стати молитвы спасут меня от какого-нибудь другого подонка? – И Рэйт отправился вдоль стены, назад к Синему Дженнеру.

– Неприятности? – спросил старый налетчик.

– Выше крыши.

– Семья есть семья. Полагаю, рано или поздно брата ты переубедишь.

– Возможно. Правда, Крушитель Мечей не настолько уступчив.

– По нему заметно – уступать он не любит.

– Я с ним завязал. – Рэйт плюнул со стены. – И с собой завязал. С тем, кем я был.

– Тебе нравилось им быть?

– В то время – еще как. Хотя, сдается мне теперь, я был самым настоящим гадом. – Лицо той женщины не хотело его отпускать, и он проглотил ком и уставился на старые плиты под ногами. – Откуда люди узнают, что поступают правильно?

Дженнер устало пшикнул, сдувая щеки.

– Я полжизни прожил, делая все вкривь и вкось. Почти всю оставшуюся половину старался кривить хоть малость ровнее. Те пара-тройка раз, когда я действительно правильно поступал, удались в основном по случайности.

– А ты среди всех моих знакомых, наверно, будешь… самый лучший человек.

Глаза Синего Дженнера выскочили на лоб:

– Ну, спасибо за похвалу. И как мне тебя жаль!

– И мне, и мне, старикашка. – Рэйт наблюдал, как по стану Яркого Йиллинга елозят маленькие фигурки. Бойцы выползали из постелей, собирались у костров, раскладывали завтрак. Может, где-то там старик с юнцом смотрят, задрав головы, на их стену и тоже мелют какую-то чушь.

– Как считаешь, сегодня они навалятся снова?

– Айе, и это меня почему-то странно тревожит.

– Лестницам ни за что не одолеть эти стены. До скончания века.

– Не одолеть, и Йиллинг знает об этом. Тогда зачем тратит силы впустую?

– Держать нас в страхе. Держать на взводе. Осада это или нет? Как-то же ему надо до нас добраться.

– Желательно так, чтоб горела звездой его слава. – Дженнер кивком указал на могилы. – Вы после битвы роете большие курганы для каждого ратника?

– В большинстве кучей сжигаем, но эти Единобожьи поклонники чудно обходятся с покойниками.

– И зачем так близко к нашим стенам? От врага прячут боль. Потери не подсовывают под нос неприятелю, даже если они на тебе не сказываются.

Рэйт поднял руку и вытер с уха старую запекшуюся корку.

– Правильно понял, у тебя объяснение готово?

– Вижу, ты начал уважать мое мнение. – Дженнер вытянул подбородок и почесал шею. – Я тут сообразил, что, вполне вероятно, Йиллинг командует идти на штурм лишь для того, чтобы обзавестись телами для похорон.

– Он – что?

– Он поклоняется Смерти, ведь так? А людей у него полно – отстегнуть не жалко.

– На черта убивать людей только ради того, чтоб похоронить?

– А чтоб мы думали, будто он ничем больше не занят. Но, чует моя шея, ночи напролет всего лишь в выстреле из лука от самого неукрепленного участка он роет не только могилы.

С минуту Рэйт пялился на него, потом на бурые горбы за стеною. По спине пронеслась холодная дрожь.

– Они прокладывают подкоп под стены.

Для мальчишки, которого против воли заставили возмужать, Колл насмотрелся на разные города. На суровый Вульсгард по весне и бурливый Калейв летней порой, на славный и мощный эльфьими стенами Скегенхаус и прекрасный Ялетофт до того, как тот был предан огню. Он побывал в долгом путешествии по извилистой Священной, пересекал волоки и открытую степь, а под конец, раззявив очи, замирал от чудес Первограда, величайшего людского поселения на свете.

Рядом с эльфийскими руинами Строкома все они – ничтожная мелюзга.

Колл ступал, не отставая от Скифр и двух служителей, по черным дорогам шириной с рыночную площадь Торлбю. Дороги то вгрызались в землю наполненными эхом туннелями, то громоздились одна над одной на могучих опорах из камня, сплетаясь в бредовые, исполинские узлы, а сверху разбитые глаза из стекла печально взирали на запустение. Искатели шли в безмолвии, каждый наедине с собствнными тревогами. За судьбы мира, за тех, кого любит, за самого себя. На пути ничего живого. Ни травинки, ни птицы, не проползло ни жука. Лишь тишина и вековечный распад. Все вокруг, миля за милей, невероятные достижения прошлых эпох – ветшало, разлагалось в прах.

– Каким этот город был при эльфах? – зашептал Колл.

– Неописуемым в своем размахе, свете и шуме, – ответила Скифр, торя путь с высоко вскинутой головой. – В упорядоченной суматохе жителей, в их ожесточенном соперничестве. А тысячи лет, как умолк.

Она вскользь провела пальцами по завитым перилам – поднесла к лицу, присмотрелась в облепившую их серую пыль, лизнула, растерла и сурово сощурилась вдаль, на потресканную и вспученную дорогу.

– Что ты видишь? – спросил Колл.

Скифр скособочила опаленную бровь.

– Пыль – и ничего больше. Здесь не бывает других примет, ибо здесь нет будущего, в которое можно вглядеться. Только пыль.

С высокого помоста, соединявшего два здания, обвалился металлический змей и сейчас лежал, изогнутый, поперек дороги.

– Эльфы мнили себя всемогущими, – заговорила Скифр, когда они перелезали через змея. – Мнили себя выше Бога. Думали, им по плечу сотворить заново все вещи мира по своим грандиозным лекалам. Взгляните же воочию на их наивное недомыслие! Не имеет значения, сколь велико и славно творение – время уничтожит его. Не имеет значения ни сила слов, ни сила мысли, ни сила заповедей – все неотвратимо возвратится в хаос.

Скифр рывком запрокинула голову, и ее плевок взмыл в воздух, описал правильную дугу и размазался по проржавелому металлу.

– Король Атиль утверждает, что последнее слово за сталью. Скажу вам – его взгляд недалек. Пыль – вот за чем последнее слово, вот ответ на любые вопросы – сейчас и всегда.

Колл испустил вздох.

– А вы просто кладезь бодрости.

Лающий смех Скифр разорвал тишину, отразился от мертвых фасадов зданий и заставил Колла подпрыгнуть. Чуждое здешнему краю созвучье. Ученик даже по-глупому испугался, что проводница навлекла на них чью-то злобу, хотя здесь некого злить уже тысячи и тысячи лет.

Старуха похлопала его по плечу и поспешила за отцом Ярви и матерью Скейр.

– А это смотря что тебя бодрит, паренек.

По вечерней заре они осторожно пробирались между сооружений, настолько высоких, что улица между ними превратилась в ущелье. Даже их развалины пронзали шпилями небо, несчетные квадраты эльфова стекла до сих пор переливались, перемигивались с закатными сумерками лиловым, оранжевым и розовым цветом. Перекрученные металлические жерди отростками высовывались с вершин зданий, словно колючки чертополоха.

Тут Коллу на ум пришла Колючка, и он про себя о ней помолился, несмотря на то что здесь его не слышал никто из богов. Когда умер Бранд, что-то умерло и в ней. Наверно, никому нельзя пройти через войну столь же живым, как в мирные дни до нее.

На дороге стали появляться провалы и выбоины, путь перегораживали помятые железные громадины, на них шелушилась пузырчатая краска. Попадались мачты высотой как десять мужчин, увешанные мотками шнуров. Эти шнуры свисали меж зданиями, как тенета пауков-великанов. Везде начертаны эльфийские знаки: буквицы намалеваны на дорожном камне, прицеплены к гнутым шестам, над каждым разбитым окном или дверью горделиво развернуты полотна знамен.

Колл засмотрелся на один ряд знаков, с грозным вызовом нанесенных вдоль всей крыши строения. Последняя, с рост человека, руна уныло покачивалась, прихваченная за один уголок.

– Повсюду одни письмена, – негромко произнес Колл. Шея затекла их рассматривать.

– Эльфы не запирали слова для избранных, – сказала Скифр. – Они позволяли знанию расходиться средь всех, как огню. И с радостью раздували его пламя.

– И сами сгорели в нем, – прошипела мать Скейр. – Сгорели дотла.

Колл удивленно таращился на громадный символ.

– Вы понимаете, что он значит?

– Допустим, я смогу определить эти буквы, – сказала Скифр. – Может даже, разберу слова. Но мир, в котором они звучали, ушел безвозвратно. Кто же теперь проникнет в их смысл?

Они миновали расколотое окно, по краям рамы по-прежнему торчали пластины стекла, и Колл увидал, что изнутри на них скалит зубы женщина.

До того потрясенный, что не сумел заорать, он на ходу врезался в Скифр, бешено тыча пальцами в очертания призрака. Но старуха лишь посмеялась.

– Она, малыш, тебя не тронет.

И Колл разглядел, что это лишь картина – изумительно точная в мелочах, но оплывшая и блеклая. Женщина подняла локоть и показывала золотое эльфийское запястье, с широкой улыбкой, будто ей невероятно радостно его носить. Высокая и стройная, необыкновенно одетая, но тем не менее женщина.

– Эльфы, – пробормотал он. – Были такие… такие, как мы?

– Ужасно схожи и до жути отличные, – ответила Скифр. Ярви со Скейр подошли и встали рядом. Все пристально изучали выцветшее лицо, лицо из-за пелены веков. – Они были гораздо мудрее, многочисленнее и могущественнее, чем мы. Но, как и мы, чем более могущественными становились, тем желаннее стремились обрести еще большую мощь. Как и у людей, внутри эльфов имелась пустота, которую невозможно было заполнить. Ничем из этого… – Скифр простерла руки к необъятным развалинам, беспокойное дуновение волновало ее плащ. – Ничем из этого они довольствоваться не могли. Да, такие же, как мы, завистливые, честолюбивые, безжалостные. Точно такие же жадные.

Она вытянула длинное предплечье, длинную кисть, длинный палец и указала на лучезарную улыбку женщины.

– И жадность их уничтожила. Ты меня слышишь, отец Ярви?

– А то, – ответил он, поправил мешок на плече и, как обычно, целеустремленно двинулся прочь. – И спокойнее проживу без эльфийских уроков, зато с эльфийским оружием.

Мать Скейр нахмурилась ему в спину, перебирая пальцем свой набор древних браслетов.

– Лучше б, скажу я вам, наоборот.

– Что же будет потом? – окликнул наставника Колл.

Отец Ярви оглянулся не сразу.

– Мы поднимем орудия эльфов на Яркого Йиллинга. Мы пронесем с собой их колдовство через море в Скегенхаус. Мы разыщем праматерь Вексен и Верховного короля. – В его голосе зазвучала смертельная грань. – И я исполню то, в чем поклялся луною и солнцем. Отомщу убийцам отца.

У Колла пересохло во рту.

– Я имею в виду – что потом?

Учитель окинул подмастерье недобрым взглядом.

– Поищем брод, когда дойдем до реки. – Он повернулся и продолжил путь.

Вполне вероятно, он и правда не задумывался наперед. Вот только Колл знал, что отец Ярви не из тех, кто покидает пажить будущего, не посеяв семена новых замыслов.

Боженьки, неужто Скифр права? И они ничем не отличаются от эльфов? Игрушечная флотилия в необъятном кильватере бовых кораблей, но плывет тем же курсом? Он представил опустевший Торлбю, исполинскую усыпальницу, где народ Гетланда сгорел без следа и оставил после себя лишь тишину да пыль. Хорошо, если сохранится обломок его резной мачты, призрачный отголосок для тех, кому придется ломать над ним голову в будущем.

Колл бросил последний взгляд на счастливое лицо тысячелетней покойницы и заметил, как что-то блеснуло среди осколков стекла. Золотое запястье, совершенно такое же, как на картинке, и Колл просунул руку и положил его себе в карман.

Едва ли эльфийская женщина станет по нему тосковать.

– Там опасно, – угрюмо напомнила Скара.

Удачный момент Рэйту, чтоб задрать нос и отбахвалиться геройским присловьем. Не так давно его было бы не заткнуть. «На это я и рассчитываю», или «с опасности я обычно начинаю завтрак», или, лучше, «для врагов»! Но получилось только сдавленное:

– Айе. Но мы должны остановить подкоп, пока его не подведут под стены…

Добавить нечего. Они и так знали, что стоит на кону.

Все.

Рэйт обернулся к добровольцам – лица, кромки щитов, лезвия мечей в целях ночной скрытности обмазаны золой. Две дюжины самых проворных гетландцев, две дюжины самых пылких ванстерцев – и он.

Крушитель Мечей тянул против короля Атиля жребий за право возглавить их – и выиграл. Пока они ждали своего часа, великан стоял и улыбался, смакуя каждый вдох, словно ночь была пропитана цветочным ароматом. Не выказывал ни малейшего страха – как не выказывал никогда, Рэйт отдавал ему должное. Но то, что раньше казалось храбростью, теперь выглядело настоящим безумием.

– К тебе не станут относиться хуже, если ты не пойдешь, – проговорила Скара.

– Я стану хуже к себе относиться. – Если только такое возможно. Рэйт на мгновение встретился взглядом с братом, и Рэкки отвернулся, его темное от пепла лицо отвердело. Со всех сил доказывает, что готов быть тем из них, кто суровый боец, пускай оба знали: нет, не готов. – Надо присмотреть за спиною брата.

– Даже если он не желает, чтобы ты ему помогал?

– Раз так, то особенно.

Рэкки держал на плече один из здоровых глиняных кувшинов, в которых плескался южный огонь отца Ярви. Другой у Сориорна. Рэйт припомнил, с каким ослепительным жаром это вещество пожирало суда Верховного короля, как выбрасывались в воду горящие моряки. Затем представил, каково смазывать им лесовины в подземном проходе и подносить туда факел, – и его отвага получила весомую оплеуху. Интересно, сколько еще ударов она сможет выдержать? Не так давно его не страшило ничего. Или он себя так постоянно обманывал?

Боги, скорее бы выйти.

– Хуже нету долго ждать, – пробубнил он.

– Хуже, чем получить ножом, сгореть или остаться под завалом?

Рэйт сглотнул.

– Нет. Не хуже.

– За меня не бойтесь, о моя королева. – Горм шагнул к ним, сунув большие пальцы за неохватный пояс, – он все любил принимать на свой счет. Короли, что поделать. В их донебесном самомнении, как правило, причина как восшествия на престол, так и падения. – Матерь Война дохнула на меня в колыбели, – затянул он свою воистину припевку. – Предсказано, что ни один муж не в силах лишить меня жизни.

Скара вопросительно сдвинула бровь:

– А как быть, если на вашу голову рухнет гора земли?

– Э, Отче Твердь тоже меня обожает и не станет давить в Йиллинговой яме. Я буду охранять вход, пока другие отправятся надрываться с лопатами. Но советую вам научиться чихать на смертельную угрозу.

Судя по бледности, Скара скорее на нее наблюет.

– Почему?

– Не будь Смерти, заниматься войной глупо и скучно. – Горм стянул через голову великую цепь и передал ей. – Окажите честь, сохраните сие в целости до окончания дела. Некрасиво, если она загремит прямо у прикорнувшей Смерти над ухом.

Как только владелец цепи грузно отошел, Скара растерянно уставилась на ниспадавшие с ладоней навершия мечей. Серебро, золото и прелестные камни сияли в факельном свете.

– Так вот оно: каждый из них – мертвец, – с придыханием прошелестела она, бледная, словно глядела им в лица. – Десятки, дюжины.

– Не считая тех, кто был без меча. Или совсем безоружны. Когда он их убивал.

Не так давно при виде этой цепи Рэйт раздувался от гордости – состоять при таком достославном воителе! Не так давно он мечтал выковать свою. А теперь задумался, на какую длину уже б протянулась его цепь, и от этой мысли испытал мерзкое недомогание, не слабее, чем было на лице у Скары, когда та подняла взгляд:

– Этого я не хотела.

Боги, она красавица. Точно внутри нее свет, и чем темнее вокруг, тем ярче суждено ей сиять. Он задумался, и не впервые: что бы случилось, будь они другими людьми, встреться они в другом месте, в другое время? Она – не королева, и он – не убийца. Но ничего не поделать, ты тот – кто ты есть.

– И никто бы не хотел, – хрипло каркнул он.

– Пора. – Горм аккуратно куснул последний каравай, передал хлеб дальше и скрючился, помещая огромное тело в узкий проход.

Каждый, следуя за ним, отхватил по куску, каждый, без дураков, гадал – не последний ли он в его жизни. Рэйт шел в конце, сжевал, что влезло в рот, а остаток раскрошил в кулаке и бросил за спину – дар детям Войны-Матери, воронам. Он хоть не шибко верил в удачу, но понимал – сейчас нельзя пренебрегать ничем.

Вниз по спуску, сквозь эльфийские стены, под общий гул дыхания в каменной галерее. Той самой, по которой Рэйт ломился на штурм без страха и сомнений, в упоении боевой горячкой – каких-то несколько недель назад. У двери, толщиной с ладонь, стоял Синий Дженнер, готовый запереть ее на три засова за ними. Он хлопал по спине каждого вылезавшего из тьмы воина.

– Вернись живым, – шикнул старик-налетчик. – Остальное побоку. – И втолкнул Рэйта под арку и далее, в прохладную ночь.

Покров тумана стелился с Матери Моря, и Рэйт прошептал ей спасибо. Он воспринял туман как дар, утраивающий его шанс пережить эту ночь. Слева во мраке мерцали сумеречными мазками костры солдат Яркого Йиллинга. Справа темнели утесы стен Мыса Бейла.

Чтобы бежалось быстрее, они не надели кольчуг, черные, как уголь, согнулись вдвое, призраки во мгле, стремительные и неслышные. Точило опасности заострило все Рэйтовы чувства, любой вздох и поступь шагов казались ударами в барабан, в носу стояли ночная сырость и гарь далеких костров.

Один за другим они проскальзывали в канаву рва, пробирались по ее заболоченному дну. Сапог Рэйта стукнулся о нечто твердое. Труп. Трупы повсюду – несобранные, несожженные, непогребенные, вперемешку с обломками лестниц, камнями-снарядами, щитами погибших.

Вот тьме он увидел Гормову улыбку. Король наклонился к Сориорну и прошептал:

– Здесь Матерь Война поработала на славу.

От последнего каравая во рту кислило, и Рэйт сплюнул – они уже выкарабкивались из канавы, мужчины молча протягивали руки, помогая друг другу подняться. Шипели проклятия, оскальзываясь, оступаясь. Сапоги месили почву в липкую грязь.

Они скользили вперед, по траве, истыканной стрелами – урожаем неудачных атак Йиллинга Яркого – густо, как стелющейся по ветру осокой с верховых болот Ванстерланда. Когда крепость осталась позади, Рэйт услышал отдаленные крики, лязг стали. Король Атиль отправился на вылазку, надеясь отвлечь внимание Яркого Йиллинга от раскопа.

Очертания предметов зыбко трепетали во мгле, движения бойцов превращали их в тени-обманки. Змеи сплетались воедино и распадались. Волчьи пасти. Человечьи морды. Лица тех, кого он убил, беззучно вопили о мести. Рэйт разогнал их взмахом щита, но они опять собрались перед взором. Он убеждал себя: мертвое мертво, но признавал правоту Синего Дженнера. Людские призраки селятся в памяти тех, кто их знал. Кто их любил, ненавидел. А особенно тех, кто убил их.

Точеные колья нарисовались во мраке, Рэйт боком проскочил между ними и сжался во тьме по ту сторону ограды, во все глаза всматриваясь в ночь.

Он разглядел бугры свежих могил – или выработки Йиллинговых шурфов. По краям горели огни. Горм указал на них мечом, и отряд разделился, молниеносно убравшись за ближний отвал. Не сказано ни единого слова. Ни в едином слове нет надобности. Свое дело они знали.

У костра отдыхали двое бойцов. Так сиживали и Рэкки с Рэйтом. Один иглой ковырял ремень, другой, с попоной на плечах, настороженно следил за шумом ложного нападения Атиля. И обернулся как раз, когда примчался Рэйт.

– Что за…

Стрела Сориорна неслышно вошла ему в рот. Его спутник, хватаясь, зашаркал, замешкался с поясом. Прошелестело пепельно-черное лезвие Горма, и голова воина завертелась, падая в темноту.

Рэйт перескочил опрокинутый труп, нырнул в траншею между кучами вынутой почвы. Присел у темного входа с факелами по бокам.

– Пошли, – шепнул Горм, и его воины растеклись полумесяцем. Рэкки коротко помолился Той, Что Освещает путь, и чрево Отче Тверди поглотило его, с кувшином южного огня на плече. Сориорн и Рэйт отправились сразу следом.

Тьма, и пляшут тени от гнутых бревен, подпорок нависшей почвы. Волосы притирают корни растений. Он не горняк, но мог сообразить, что этот ход копали в спешке – струйки земли осыпались по стенкам, пока бойцы забирались все глубже в его недра. Глаза Рэйта прикованы к ссутуленной спине Сориорна.

– Боги, – шептал тот, – да оно готово и без нашей помощи рухнуть.

Жарко, и жара все росла, пот капал с бровей, одежда липла от влаги, пока Рэйт пробирался вперед. Он сунул секиру в петлю на поясе и извлек кинжал. Если дойдет до драки, то здесь, внизу, негде размахнуться. Придется схватываться вплотную, чуя дыханье противника.

Они протиснулись в камору, освещенную одной тусклой лампой. На земляном полу раскиданы кирки, лопаты и бочки. Грубо, сикось-накось сколоченный горбыль держал потолок. Остальной лес свален в кучу. Два неосвещенных туннеля уходили вглубь, к основанию башни Гудрун, не иначе, и Рэйт просеменил к одному из них, буравя взглядом темноту.

Слышно или нет, как там кто-то скребется? Роет? Рэкки уже выкрутил затычку кувшина и расплескивал его содержимое на все вокруг, сделанное из дерева.

– Огня берегись! – рявкнул Рэйт на Сориорна, когда тот задел лампу, и сам повесил светильник на крюк. – Один недогляд, и нас тут похоронит.

– Верно подмечено, – закряхтел знаменосец и усадил свой смертельный сосуд на широкий локоть, другой рукой прикрывая лицо. Боги, в застойном воздухе от вещества несло. Жгучая вонь, от которой всех троих пробрал кашель. Глаза щипало. Рэйт сунулся во второй туннель, утирая рукавом слезы. Поднял голову и увидел двоих, таращившихся на него. Один с мотыгой, второй с лопатой, оба раздеты по пояс и перепачканы сажей.

– Вы новые землекопы? – спросил первый, косясь на Рэйтов щит.

Лучшие из бойцов долго не размышляют. Недолго думают перед дракой, недолго после и совсем не думают во время. Обычно бьющий первым и есть тот, кто в конце на ногах. Поэтому Рэйт щитом выбил у работяги мотыгу и с ходу нанес укол в шею. По подземелью брызнула кровь.

Второй горняк взмахнул лопатой, но Рэйта вынесло вперед, и они столкнулись. Удар слетел со щита, мужика втащило в стену. Оба храпели друг другу в лицо – так близко, что Рэйт мог высунуть язык и лизнуть его. Вместо этого он пробил под кромку щита, дико, остервенело, бил кулаком с острой сталью на конце – и копатель храпел и булькал под каждым ударом, а потом Рэйт отступил, и тот съехал вниз. И остался сидеть, с руками на вспоротом животе, черная кровь на щите, кинжале и на ладони Рэйта.

Рэкки таращился, раззявив рот, как всегда, когда брат вступал в смертельную схватку. Но время копить сожаления о прошлом придет позже.

– Завершайте! – Рэйт торопливо вбежал в земляной ход, по которому они пришли, глотнуть чуточку свежего воздуха. От едкого смрада кружилась голова. Снаружи слышался неясный шум боя. – Скорей!

Рэкки опрокинул вверх дном кувшин, кашляя, пропитывал жидкостью опоры, стены и землю. Сориорн выбросил свой – там до сих пор бурлило масло – протолкнулся мимо Рэйта и рванул наружу. Шум наверху стал громче.

– Боги! – услышал Рэйт надломленный вскрик Рэкки и резко повернулся.

Один из горняков, с выкаченными, сумасшедшими глазами, шатаясь, ступил в камору. Алая рука до сих пор стискивала разорванные внутренности. Другой рукой он поймал Рэкки и зарычал сквозь зубы, брызжа красной харкотиной.

По всем законам, он уже должен отправиться за Последнюю дверь. Но Смерть – любовница ветреная, и вечно придумывает свои правила. Только она в силах объяснить, чем этот работяга ей приглянулся настолько, что получил пару лишних минут.

Рэкки не удержал кувшин, борясь с раненым горняком – глина разлетелась о бревно. Оба пошатнулись, обоих окатило масло.

Рэйт сделал шаг, уронив челюсть, но слишком далеко он стоял.

Сцепившиеся наткнулись на стойку опоры, и Рэкки отвел кулак для удара. Локоть его попал в лампу и сорвал ее с крюка.

Она падала медленно-медленно, отрисовывала перед взором Рэйта яркое пятно, и не сущестововало того, что он мог бы поделать. Он расслышал, как сам поперхнулся воздухом. Увидел, как свет от крохотной лампы разливается по маслянистому полу. Успел заметить, как повернулся Рэкки, и разглядеть его широченные глаза.

Рэйт упал за щит и вжался в землю. Что он еще мог поделать?

Затем в узеньком подземелье стало светлее, чем днем.

Разумеется, женщине полагается рыдать от облегчения, когда ее нареченный жених живым приходит из боя. Однако, стоило Крушителю Мечей первым показаться в калитке, очи Скары не увлажнились ничуть.

В его громадном щите, у обода, торчал отломленный наконечник стрелы, а в остальном – король невредим. Он сбил ладонью стрелу и словно поискал взглядом, кому бы вручить щит. А потом помрачнел.

– Эхе. – И поставил щит у стены.

Скара выдавила улыбку.

– Рада вашему возвращению, государь. – Хотя с большей радостью поздравила бы с возвращением другого.

– Говоря по правде, королева Скара, я рад, что вернулся. Драться ночью – веселого мало. Тем не менее подкоп мы обрушили.

– Спасибо богам! Что будет дальше?

Он улыбнулся, белозубо на зачерненной пеплом роже.

– Дальше они пойдут копать новый.

Тайные бойцы стягивались в крепость. Все измотанные. Некоторые не без потерь. Мать Ауд тут же бросилась помогать, рядом Рин присела на корточки с тяжелыми щипцами в руке и уже срезала окорвавленную куртку с раны первого воина.

– Где Рэйт?

– Они с братом находились в туннеле, когда загорелось масло. – Невольник передал Горму воды, и великан принялся стирать с лица пепел.

У Скары перемкнуло горло, почти лишив ее способности к речи:

– Он мертв?

Горм сурово кивнул:

– Я научил его сражаться, убивать и умирать. И он применил сразу три своих умения.

– Только два, – тут же выпалила она. От прилива радости закружило голову.

Рэйт, волоча ноги, выполз из тени. На голове его запеклась грязь, зубы скрипели, рука покоилась на плече Синего Дженнера.

– Эхе! – Горм не поверил глазам. – Да, бойцом из них всегда был он.

Скара бросилась навстречу, подхватила Рэйта под локоть. Его рукав был разорван, опален и в каких-то непонятных пузырях. Потом с ужасом дошло – это не рукав, это его кожа.

– Ваша рука, о боги! Мать Ауд!

Рэйт ничего не замечал.

– Рэкки погиб, – прошептал он.

Раб подал Горму миску с мясом, только с вертела. Мясо походило на руку Рэйта – мать Ауд уже сорвала горелую ткань – и еда внутри Скары взболтнулась.

А Крушитель Мечей если и хранил где-то страхи, то не в желудке, определенно.

– После боя у меня аппетит хоть куда, – промычал он с полным ртом мяса, разбрызгивая жирые капли. – Так на так, этим вечером мы у Матери Войны в любимцах.

– А как насчет Рэкки? – повысил голос Рэйт.

Ауд раздосадованно цыкнула – он вырвал из ее рук свое недозабинтованное предплечье.

– Я обещаю вспоминать о нем с любовью. В отличие от других он доказал свою преданность.

Скара подметила, что кулак Рэйта сомкнулся на топорище секиры, подрагивали проступившие жилы – и быстро пробралась к нему, загораживая собой.

– Ваша цепь, государь. – Руки тряслись от тяжести гремучих железяк, отнятых у мертвецов.

Горм нагнул голову, и это приблизило их друг к другу так, как никогда ранее. Ее руки заведены ему за шею, словно в неловком объятии. Пахло сырыми шкурами, как от дедушкиных собак.

– С годами цепь разрослась, – распрямляясь, произнес он.

Вот так, вплотную, он еще больше. Ее макушка едва ли дотягивалась до его шеи. Станет ли она носить с собой табуретку, чтобы целовать мужа? В другой раз шутка вышла б – обхохотаться. Сейчас ей не до смеха, скорее наоборот.

– Хранить ее было честью. – Она страстно хотела попятиться, но не могла и, опустив руки, стала располагать на его груди эти кричащие, отвратительные поминальные принадлежности.

– Когда мы поженимся, я отрежу кусок и вам.

Похолодев с головы до пят, она с ужасом уставилась на него. Навек оказаться опутанной цепью мертвецов…

– Я не вправе ее носить, – подавленно пролепетала она.

– Пожалуйста, не скромничайте понапрасну! Лишь полвойны – звон мечей, а другую половину вы великолепно отвоевали своей отвагой и мастерством. – С улыбкой он повернулся и отошел. – Ваш храбрый труд стоит сотен убитых недругов.

Скара пробудилась рывком, руки вцепились в меховые одеяла, уши стягивала тишина.

Ничего.

Она теперь плохо спит. Каждую ночь воины Йиллинга Яркого приходят по два, по три раза.

Они пробовали заплыть в бухту, в кромешной темноте храбрые ратники сражались с приливными волнами. Но часовые на башнях напичкали их стрелами, и тела смельчаков остались болтаться на цепях входа в гавань.

Они срубили дерево, забрали в железо торец ствола и бросили на штурм, как таран. Храбрые ратники сверху прикрывали щитами, и звон оголовья о врата разбудил бы и мертвых. Но створки ворот почитай даже не поцарапались.

Они засыпали крепостной двор ворохом горящих стрел, острия летели сквозь ночь, как падающие звезды. В основном безо всякого вреда отскакивали от песчаника и сланца, однако некоторые угодили в солому. У Скары грудь разодрало от дымной тучи, голос осип от визгливых приказов пропитывать крыши водою. Ладони стерты о ведра, что сама таскала с колодца.

От конюшен, где она девочкой впервые села на пони, остался обугленный остов, но остановить огонь удалось. Под конец она залезла на стену – пусть и перемазанная сажей. Зато победно провизжала вслед отступавшим лучникам:

– Спасибо за стрелы!

Огнем и водой, через стены и под ними – не срабатывало ничего. Мыс Бейла был сильнейшей крепостью моря Осколков, его защита – отборные воины трех народов-воителей. За одного их павшего Яркий Йиллинг терял двадцать своих.

Но подкрепления все прибывали. Каждое утро Матерь Солнце вставала над новыми бойцами из Ютмарка, Инглефолда и Нижеземья. Над новыми костеносными, лютоглазыми шендами. Над новыми кораблями у бухты, отрезавшими оборону от любой подмоги. Боевой дух защитников после мелких побед, как буек, подлетал кверху, но жуткий итоговый подсчет с каждым днем ухудшался. Подвалы матери Ауд через край наполнились ранеными. От причала дважды отправлялись подожженные ладьи с командами из мертвецов.

Скаре казалось, будто они копают канавы, чтобы остановить прилив. Одну волну они отразят. Может быть, отразят десять. Но прилив все равно победит.

Она влажно и кисло отрыгнула, загнала тошноту назад и скинула ноги с постели. Зажала голову в ладонях и утробно, протяжно завыла.

Она – королева. Ее кровь дороже всякого золота. Ей полагалось скрывать страх, а напоказ выставлять глубокомыслие. Она не способна орудовать мечом, поэтому должна вести другую половину войны и воевать лучше Яркого Йиллинга. А заодно – лучше отца Ярви и матери Скейр. На нее смотрит народ. Народ, который связал с ней свое будущее. Ее обложили со всех сторон чаяниями, нуждами и ожиданием – и живых и мертвых людей. Она словно продирается сквозь терновый лабиринт. Учитывать дюжину мнений, помнить сотню наставлений, обязательно выполнить тысячу задуманных блистательных дел, и еще десять тысяч дел, никем не предусмотренных и неприглядных…

Ее глаза скользнули к двери. С той стороны, у порога, спал Рэйт. Или просто лежал.

Она не понимала, что именно к нему чувствует. Но знала одно: ни к кому другому она не чувствовала ничего подобного никогда. Вспомнилось, как ее бросило в холод от вести о его гибели. И радостное тепло, когда он вернулся живым. Огненная искра, стоило пересечься их взглядам. Сила, которой она наполнялась с ним рядом. Голова ее четко осознавала – он ей никудышная пара, во всех, как ни крути, отношениях.

Но все остальное в ней чувствовало иное.

Она встала – тяжело ухало сердце; беззвучно пересекла покои – босые ноги холодил камень. Покосилась на комнатушку, где спит невольница, но у той хватит соображения не соваться в дела хозяйки.

Уже у самой двери рука ее замерла, закололо кончики пальцев.

Его брат погиб. Она убедила себя, что нужна ему, а ведь на самом деле это он нужен ей. Нужен, чтобы забыть о долге. Нужен, чтобы забыть о стране и народе и сделать что-то для себя. Нужен, чтобы узнать, на что похоже, когда тебя целует, обнимает и хочет тот, кого ты избрала сама. Узнать, пока не стало поздно.

Мать Кире повырывала бы ей все волосья при одной только этой мысли, но Мать Кире ушла за Последнюю дверь. Сейчас, среди ночи, когда Смерть скребется в стены, не так уж важно, что прилично, что нет.

Дрожащими пальцами Скара отомкнула задвижку, прикусила губу, только бы не нарушать тишину.

И потихоньку, потихоньку приоткрыла дверь.

После Рэйт закрыл глаза и перевел дух. Кого-то обнять и чтобы обняли тебя – а больше ничего не надо. И он скользнул забинтованной рукой по ее голой спине и крепко прижал к себе.

Рэкки погиб.

Это вновь и вновь открывалось ему, как впервые. Вновь он кидал последний взгляд на лицо брата перед огненной вспышкой – и земля рушилась.

Она поцеловала его. Не резко и не поспешно, но он понял, это – поцелуй на прощание, и, как мог, пытался его продлить. Ему доводилось целоваться нечасто. Может, больше уже и не доведется. Он растратил уйму времени не пойми на что, и теперь каждый зряшный миг казался невыносимой потерей. Она прислонила ладонь к его груди, мягко надавила. Отпустить было нелегко.

Сдерживая стон, Рэйт скинул ноги на тростниковую циновку, схватился за ребра, бок – одна большая вмятина. Он смотрел, как она одевается: черная, перед белой занавеской. При тусклом свете глаз выхватывал мелкие подробности: перекаты мускулов на спине; жилки на стопе; румянец вдоль скулы, когда она отвернулась. Нельзя понять, улыбается она или хмурится.

Рэкки погиб.

Рэйт опустил взгляд на завязанную руку. На минуту он позабыл о боли, теперь она вернулась вдвойне. Он потрогал предплечье и вздрогнул, вспоминая, как в последний раз мелькнуло лица брата, так похожее и непохожее на его лицо. Словно они – две звериных головы на носу и корме одного корабля, вечно глядящие в разные стороны. А теперь голова только одна и корабль без курса отдан на волю течения.

Она подсела рядком.

– Болит?

– Будто до сих пор обгорает. – Он шевельнул пальцами, и предплечье ожгло до локтя.

– Может, чем помогу я?

– Никто ничем не поможет.

Они сидели бок о бок, в молчании, ее ладонь неподвижно лежала на его руке. Сильные, но нежные, ее ладони.

– Оставаться нельзя. Прости.

– Я знаю.

Он собрал раскиданную одежду, но пока одевался – начал плакать. Вот пытался непослушной обожженной кистью застегнуть пояс, а через миг зрение расплылось, и плечи сотряслись от беззвучных всхлипов.

С таким надрывом он не плакал никогда. Ни разу в жизни. Сколько бы ни был бит, сколько бы ни терял, сколько бы надежд ни развеялось прахом, рядом всегда стоял Рэкки.

Но Рэкки погиб.

И теперь, начав плакать, как остановиться? Как возвести запруду заново, когда поток уже хлещет в разлом? Вот в чем беда с твердым и несгибаемым характером. Если однажды твоя закалка треснет, обратно ты себя уже не соберешь.

Она обхватила его голову, уткнула лицом себе в плечо. Тихонько баюкая, покачиваясь вперед-назад.

– Шшшш, – зашелестела она ему на ухо. – Шшшш.

– У меня не было родных, кроме брата, – прошептал он.

– Я знаю, – отвечала она. – И у меня.

– Станет ли легче?

– Наверно. Понемногу.

Она приладила на нем пояс – протащила потерую лямку сквозь потертую пряжку, пока он стоял, свесив руки. Он никогда не мечтал быть рядом с женщиной, которая бы застегивала ему ремень, но это оказалось приятным. Никогда рядом не было того, кто бы за ним ухаживал. Разве что Рэкки.

Но Рэкки погиб.

Она подняла голову – слеза прочертила полосу и на ее лице. И он потянулся утереть слезу, стараясь быть мягким, как она. В его кривых, ноющих, коростовых, сбитых пальцах совсем не ощущалось ласки. Не ощущалось, будто руки его сгодятся на что-то, кроме убийств. Брат то и дело твердил, что любовник из него никакой. Но он все равно старался.

– Я не знаю даже, как тебя зовут, – проговорил он.

– Я – Рин. – И она отодвинула занавеску алькова, где притулилась ее койка.

Он похромал из кузницы вверх по ступеням, одна рука прислонена к стене. Миновал круглую печь, где три женщины пекли хлеб, а мужчины с деревянными тарелками стояли у раздачи голодной толпой. Прохромал через двор, светло сиял высокий, толстый Отче Месяц. Миновал выгоревшие конюшни. Как и он, выгоревшие дотла.

Рэйту послышался чей-то смех. Он мотнул головой в ту сторону, прорезалась улыбка. Голос-то Рэкки!

Но Рэкки погиб.

Он обхватил себя руками и брел мимо мертвого пня крепостного древа. Сегодня не зябкая ночь, но его знобил холод. Наверно, чересчур тонка порванная рубаха. А может, порванная кожа.

По длинной лестнице вверх, ноги шаркали в темноте, вдоль длинного коридора, окна глядят на мерцание Матери Моря. Там движутся огоньки. Фонари на судах Яркого Йиллинга: следят, чтобы к Мысу Бейла не подоспела подмога.

Он застонал, опускаясь медленно, как старик, у двери Скары. Ломота во всем теле. Натянул поверх колен одеяло, затылком откинулся на прохладный эльфийский камень. Ему удобства без надобности. Тем из двоих, кто мечтал о рабах и расшитых тканях, был Рэкки.

Но Рэкки погиб.

– Ты где был?

Он дернулся, оборачиваясь. Щелочка приоткрытой двери, и оттуда выглядывает Скара. На голове клубок темных локонов, лохматый после сна, как в тот день, когда он впервые ее встретил.

– Простите, – запинаясь, выговорил он, стряхивая одеяло. Поднялся и всхрипнул от боли, схватился за стену, чтоб обрести устойчивость.

Неожиданно она выпорхнула в коридор и взяла его под локоть.

– Тебе лучше?

Он – испытанный воин, меченосец самого Гром-гиль-Горма. Он – губитель жизней, высечен из ванстерландского камня. Ему неведома жалость, неведома боль. Вот только никак не выходит это произнести. Слишком плохо ему. Так плохо, что кости не держат.

– Нет, – прошептал он.

Он поднял взгляд и осознал, что на ней одна ночная сорочка и что при пламени факела ее стройный силуэт просвечивает сквозь ткань.

Он заставил себя сосредоточиться на лице. Стало хуже. Она смотрела на него живо и жадно, будто волчица на тушу коровы, и его вдруг бросило в жар. От взгляда ее он почти потерял зрение. От ее запаха занялся дух. Он слабо пошевелился, надеясь убрать ее руку, но вместо этого подвел девушку ближе к себе, впритык. Она слегка отстранила его, втиснула руку под разбитые ребра – он только охнул, – а другую опустила ему на лицо и потянула вниз.

Она поцеловала его, ничуть не нежно, впилась в рот, прошлась зубками по рассеченной губе. Он распахнул глаза – она смотрела на него, словно оценивала произведенный эффект. Большой палец прижимался к его щеке.

– Хера себе, – прошептал он. – В смысле… государыня…

– Не зови меня так. Не сейчас. – Ее рука скользнула к его затылку, зацепила крепко, кончик носа притерся к его носу – вверх, потом с другой стороны – вниз. Она снова поцеловала его, и в голове стало легко, как у пьяного.

– Идем со мной, – протянула она, обжигая дыханием щеки, и повлекла его к двери, едва не волоком – ноги до сих пор опутаны одеялом.

Рэкки то и дело твердил, что любовник из него никакой. Рэйт представил, что сказал бы брат, услыхав про эту ночь.

Но Рэкки погиб.

Он резко остановился.

– Мне нужно рассказать одну вещь… – Что еще слезы не высохли, как он плакал в чужой постели? Что она помолвлена с Гром-гиль-Гормом? Что недавним вечером он ее чуть не убил и до сих пор прячет в кармане яд? – На самом деле, не одну.

– Позже.

– Позже может быть слишком поздно.

Она скрутила в горсти его рубаху и подтащила к себе. В ее руках он был беспомощней тряпичной куклы. Он и не думал, что у нее столько сил. А может, сам оказался куда слабее, чем возомнил.

– Хватит с меня разговоров, – зашипела она. – Хватит с меня пристойных поступков. Возможно, завтра все мы умрем. Идем же.

Возможно, завтра все они умрут. Если Рэкки преподал ему хоть один урок, то наверняка об этом. Ладно. Люди редко выигрывают схватки, в которых хотят проиграть. И он погрузил пальцы в колыхливое облако ее волос, поцеловал, укусил ее губки, почувствовал язычок у себя во рту, а неудержимый гнет всего остального куда-то схлынул. Он и она сейчас здесь, в темноте. Мать Скейр, Крушитель Мечей, Рин и даже Рэкки далеко-далеко отсюда. Там, где рассвет.

Она ногой пихнула к стене одеяло, втолкнула Рэйта в дверь и клацнула задвижкой.

– Вот оно, то самое место, – произнесла Скифр.

Оно представляло собой просторный чертог с вознесенными ввысь ярусами – усыпанный обломками кресел, тусклый от грязевой корки на окнах. Входящих встречал закругленный стол, над ним висела некая штука наподобие огромной монеты, по краю отчеканены эльфийские письмена. За ним целая стена из стекла, но оно побито – хрустнуло под башмаками Колла, стоило ему ступить под свод арки. Одна дверная створка выломана, вторая висит на гнутых петлях. Вскоре зал канул в тень, в темноте журчала вода.

– Неплохо бы посветить, – тихо попросил он.

– Конечно. – Послышался щелчок, и в одно мгновение весь чертог затопило белое сияние. Послышался шорох – это отец Ярви вырвал из ножен свой кривой ятаган, а Колл вжался в стену, нашаривая кинжал.

Одна Скифр весело ржала:

– Здесь не с кем драться. Разве только с самим собой в бесконечной схватке – ну, тогда и клинки не нужны.

– Откуда поступает свет? – буркнул Колл. Трубы на потолке горели чересчур ярко, не выдерживал глаз, словно по склянкам рассовали кусочки Матери Солнца.

Скифр пожала плечами и прошествовала в зал:

– Колдовство.

Потолок оказался обрушен, другие трубы висели на спутанных шнурах, свет мигал и искрился, озаряя вытянутые лица служителей, с опаской кравшихся за Скифр. Везде раскидана бумага. Нарезанная стопками, высотой по щиколотку. Влажные, но не гнилые листы теснились от слов поверх слов.

– Эльфы думали, что написанным захомутают весь мир, – пояснила Скифр. – Что есть мера знаний, которая поставит их выше Бога.

– Вот они, плоды их самонадеянного невежества, – пробормотала мать Скейр.

Они пересекли гулкий зал, полный верстаков, на каждом по странному коробу из стекла и металла, вырваны выдвижные ящики, опрокинуты ларцы – их чрева изрыгали новые кучи бумаг.

– Здесь до нас побывали воры, – заметил Колл.

– Другие воры, – поправила Скифр.

– Влекомая наживой отвага преодолеет любые опасности.

– Молод ты еще умничать, – молвила Скифр. – Сдается, все, что эти молодчики отсюда унесли – свою смерть. Сюда.

Вниз ниспадали ступени, залитые красным светом. Далеко внизу что-то мычало. Прохладное дуновение коснулось лица, и Колл перегнулся через поручень и увидал, как квадратная заверть лестницы уходит в бесконечную глубину. Он выпрямился, от головокружения стало нехорошо. Просипел:

– Донизу долго переть.

– Тогда пораньше начнем, – бросил отец Ярви, беря две ступеньки за раз. Сухая рука шуршала о перила.

Они молчали. Внутри каждого толклось слишком много собственных опасений, чтобы нашлось местечко чужим. Чем ниже они опускались, тем громче звенели шаги, тем громче странный гул изнутри стен, изнутри самой земли – у Колла от него уже стучали, отдавая в голову, зубы. Все ниже сходили они, ниже и ниже, в самые недра Строкома – и вдоль стен на глади эльфийского камня, красными эльфийскими рунами были выведены грозные предостережения. Колл не мог их прочесть, но об их смысле догадывался.

Назад! Бросьте это безумство! Еще не поздно!

Не ясно, как долго спускались они, но лестница кончилась, как все в этом мире. На дне протянулся новый коридор, сумрачный, холодный и голый, но с красной стрелой-указателем на полу. Стрела привела их к закрытой двери. Узкой двери матового металла. Рядом с ней на стене торчала выпуклая плитка с заклепками.

– Что тут за помещение? – придыхнула мать Скейр.

Что-то в жуткой основательности этой двери навеяло Коллу вход в казначейскую палату королевы Лайтлин, где, гласит молва, она держала свое безграничное богатство.

– Хранилище, – шепотом ответил он.

– Оружейная. – И Скифр затянула напев. Вначале мягко и обволакивающе, на языке эльфов, затем быстрее и звонче, совсем как в степи, в верховьях Запретной, когла народ коневодов явился за их кровью. Голодно сверкали глаза Отца Ярви. Мать Скейр покачала головой и с омерзением сплюнула. Затем Скифр левой рукой сотворила знак над придверной плиткой, а правой начала давить на заклепки, сплетая узор, за которым не мог уследить даже Коллов зоркий глаз.

Зеленый самоцвет над притвором внезапно ярко вспыхнул. Раздался лязг освобожденных задвижек. Колл попятился и едва не столкнулся с матерью Скейр, когда дверь распечаталась с дуновением спертого воздуха – наподобие откупоренной старой бутылки.

Скалясь в усмешке через плечо, Скифр широко раздвинула створки.

За ними раскинулась палата, размеченная рядами стоек. Они напомнили Коллу подставки для копий, которые он мастерил в Торлбю. На стойках, лоснясь при блеклом освещении темными боками, возлежали эльфийские талисманы. Дюжины их. Сотни. Сотни за сотнями, ряды уходили дальше и дальше, по мере того как над ними поочередно вспыхивали все новые огни.

– Оружие эльфов, – объявила Скифр. – Все, как я обещала.

– Его хватит снарядить на войну целое войско, – выдохнул отец Ярви.

– О да. Его ковали для войны против Бога.

Рядом с чудом древних ремесленников горделивые поделки и Колла, и Рин казались куличиками из грязи. Каждое оружие являлось близнецом своего соседа, красота проступала в их безукоризненной простоте. Каждому оружию тысячи лет, но любое из них совершенно, как в день своего создания.

Колл тихонько переступил порог, таращась на изделия эльфов – изумлен, очарован и в первую очередь напуган.

– Столь ли могучи они, как то, что применили вы на Запретной?

Скифр прыснула.

– Сравнил! То против любого из этих – иголочка против копья в руке витязя!

За считаные секунды там, на просторе ветреной степи, тот талисман уложил шестерых табунщиков – разорванных и опаленных, а еще несколько дюжин обратил в позорное бегство.

– Что же умеют эти? – прошептал Колл и осторожнейше, робчайше потрогал одну из диковин кончиками пальцев. Безупречно ровная поверхность походила скорее на взращенную, а не откованную: не грубая и не гладкая, не холодная и не теплая.

– Взяв их, горстка выбранных бойцов сможет свести на нет всю армию праматери Вексен, – проговорила Скифр. – Да хоть десять армий. Еще здесь хранятся приспособления, от которых посох, что ты несешь, станет насылать Смерть. – Она бросила отцу Ярви сплющенную коробочку, и, когда тот ее поймал, внутри загремело, словно у шкатулки, набитой деньгами.

– Посох служителей Гетланда? – Колл оторопело заморгал. – Тоже оружие?

– Зацени шутейку! – Скифр безрадостно хохотнула, стаскивая со стойки один талисман. – У себя под носом хитроумные мудрецы прошляпят что угодно.

– Они могут сейчас нам навредить? – спросил Колл, одергивая ладонь.

– Сперва их надо пробудить, но я научу вас нужным обрядам, так же как учили меня и как учили моего учителя. Один день с командой «Южного ветра» – и мы подготовим их. Чтобы овладеть мечом, требуются годы, и за эти годы ученик усваивает уважение к оружию, узнает, как сдерживать его. Но это… – Скифр приложила затупленный торец волшебного изделия к плечу и всмотрелась вдоль его длины, и Колл подметил, что отверстия и прорези были особыми держаками. Сваянные для рук, они прилегали удобно, как рукоять меча. – С этим в руках человек, будь он слабак слабаком, в мгновение ока станет воином, который превзойдет короля Атиля, Грома-гиль-Горма и самого Яркого Йиллинга.

– Окажется на полдороге к Богу, – пробурчала мать Скейр, горько качая головой. – С такой мощью не справились даже эльфы. Верно ли будет вручать ее людям?

– Как бы то ни было, мы обязаны принять ее. – Отец Ярви бережно поднял со стойки другой талисман. И, похоже, класть обратно не собирался.

Поджав колено, Скифр уперла оружие в бедро:

– Как имя Бога содержит семь букв, так и мы должны взять лишь семь орудий.

Отец Ярви приподнял свой талисман повыше, указывая им на бессчетные ряды стоек.

– Здесь никаких богов нет, забыла? – Его увечная кисть не так ловко легла на держатель, как у Скифр, но направляла древнее оружие не менее твердо. – Мы заберем, сколько хватит сил унести.

Отче Твердь содрогнулся, и Рэйта пронзил ужас. Он неловко вскочил, хватая свою миску, разбрызгивая похлебку по двору.

Йиллинг Яркий обрушил подкоп.

Все понимали, что так и произойдет. С того дня, как Рэкки погребло под завалом прошлого подземного хода и люди Верховного перестали скрывать, что принялись копать следующий.

Король Атиль позаботился, чтобы защитники не сидели сложа руки. Он приказал строить новую стену, внутри крепости. Стену из изъеденных червями балок мелких построек, из шпангоутов и мачт с разобранных кораблей, из облепленного ракушками бруса со сломанных причалов, из стропил, колес телег, бочарных клепок и щитов убитых. Дуга из дерева, чуть выше взрослого мужчины, проходила от эльфийской стены на одной стороне до эльфийской стены на другой. Сверху имелась хлипкая боевая дорожка, где парни будут держать оборону, сражаться и умирать. Не совсем пригодная стена, чтобы остановить десять тысяч солдат.

Но гораздо лучше, чем ничего, если башня Гудрун падет.

Те из тысячи обороняющихся, кто способен бежать, сейчас рванули к новому укреплению. Бойцы толкали друг друга, орали, на ходу вытаскивали оружие, и Рэйта захватил их поток. Синий Дженнер подал руку, помогая забраться на боевую дорожку, и как только ванстерец встал у загородки, земля снова встряхнулась, мощнее, чем прежде.

Все круглили глаза на кургузую громаду башни Гудрун и примыкающий отрезок пористой стены, возведенной людьми. Все страстно желали им выстоять. Молились. Знать бы Рэйту нужных богов, к кому обратиться! Осталось только стиснуть кулак и надеяться.

С проломленной крыши слетели птицы. На этом и все. Тянулась тишина, напряженная, как никогда на памяти Рэйта.

– Устояла? – заголосил кто-то.

– Тихо! – рявкнул Горм и поднял меч, который прежде носил за ним Рэйт.

Словно прозвучал сигнал: тут же бабахнул, раскатился хруст, бойцы аж присели, когда с тыльной стороны башни Гудрун посыпались пыль и осколки щебня. Камень величиной с человечью голову запрыгал через двор и, как кувалда, врезался в деревянную стену неподалеку от Рэйта.

Затем разнесся всеслышный стон, и плющ, покрывший башню, начал будто жухло сворачиваться, мгновенно каменную кладку пробили трещины, крыша накренилась набок, птицы волной взмыли в небо.

– О, боги, – шептал Рэйт, вывалив челюсть. С пробирающей до костей жуткой медлительностью башня начала складываться сама в себя.

– Ложись! – истошно завопил Синий Дженнер, тягая Рэйта рядом с собой на боевой ход.

Грохнуло так, словно весь мир протрясло и развалило на части. Рэйт зажмурился, камешки стучали по спине, как град.

Он готов умереть. Хотелось одно – умереть возле Скары.

Открыл глаза – все заплыло мглой. Корабль вошел в туман.

Что-то его ущипнуло, он отмахнулся не глядя. Увидел выцветшее лицо Синего Дженнера – старик что-то кричал, а Рэйт не слышал. Уши звенели, как колокол.

Он подтянулся к загородке, кашляя пялился в рукотворную мглу. Слева виднелся блеклый контур эльфийской башни, справа – эльфийской стены, но промеж них, где стояла башня Гудрун, простиралась великая брешь. Свалка булыжников и переломанных лаг. Двор между нею и деревянной стеной весь замусорен щебнем.

– Хорошо, хоть упала наружу, – пробубнил Рэйт, но и себя он не слышал.

Оказывается, он забыл у порога Скары искусной работы шлем, что снял с капитана на море, но теперь назад за ним не пойдешь. Придется любезно просить, чтобы его не били по голове. От такой мысленной ерунды он едва не проржался.

Потом в серой пелене проступили тени. Людские очертания. Воинов Верховного короля – они перелезали через нагромождения обломков, тянулись проникнуть в брешь. Их дюжины, крашеные щиты подернуты серой пылью, мечи и секиры тускнеют в тумане, раззявые рты исторгают безмолвный боевой клич. Не дюжины, сотни.

В медленно перекатывающуюся человечью массу запорхали стрелы. С гребня оборонного края, с высоты эльфийских стен. Стрелы мчались со всех сторон, и, преодолевая развалы булыжников, люди Верховного короля, захотев, не смогли бы выставить приличную щитовую стену.

Ратники падали во дворе, падали в камни, ползли, откатывались, садились с выпученными глазами на землю. Здоровенный старый воин грузно ковылял вперед, невзирая на четыре или пять оперенных древков в его кольчуге. Рыжеволосый ратник, с ногой, застрявшей в кусках порушенной кладки, сорвал шлем, остервенело швырнул его. Другой воин, в золотых обручьях, хромал, пособляя мечом, как клюкой.

Наступление продолжалось, подкатило к деревянной заграде, боевые кличи мутно клокотали сквозь звон в ушах. Наступление продолжалось, а сверху разили копьями, метали камни, наклонялись, рубя топорами. Наступление продолжалось, кто-то припадал на колени, держа над головой щит, пока другие, ломая ногти, лезли на самодельную стену. Их смелостью стоило восхищаться – не будь вся она направлена на то, чтобы лишить Рэйта жизни.

Он закрыл глаза, сунул меж зубов свой бывалый щербатый колышек. Сегодня упоительная радость схватки куда-то делась. Раньше Рэйта охватывала жажда вершить насилие, и ее ничто не могло утолить. Наконец-то он напился насилием вдоволь, но Матерь Война продолжала ему подливать. Мысленным взором он представил Скару. Представил ее смех. Услышать его еще хоть разок – да, за это есть смысл сражаться. И он велел глазам открыться.

Воинство Верховного короля лавой хлынуло на штурм, на половине стены бурлила схватка. Один молодец занес меч – рубануть Дженнера, и Рэйт ударил его в висок обухом секиры. Шлем смялся, воин растянулся на земле. За край загородки уцепилась рука, Рэйт полурассек ее, ободом щита двинул в рот, отбросил противника назад. Тот завалился со стены, в воздухе завертелся его нож.

Глаза Дженнера расползлись вширь, и Рэйт крутанулся и увидел, как на него прет громадный нижеземец, в обеих руках громадная секира, на ремешке вокруг шеи подскакивает солнце о семи лучах – Единого Бога. Иногда верное избавление от опасности – броситься ей навстречу. Рэйт поднырнул, топорище попало в плечо, лезвие едва не причесало спину, оружие вырвалось из рук нижеземца и ударилось о двор внизу.

Они сцепились, враскоряку, драли друг друга ногтями, пускали слюни. Рэйт выронил топор, заставил обожженную руку нащупать эфес кинжала. Нижеземец боднул, попал в челюсть, получив достаточно места, чтобы отвести кулак для удара, но и Рэйту хватило места сдернуть нож с пояса.

Пусть никакого упоения насилием, но стелиться перед ними он не собирался.

Он прижал подбородок к груди, и кулак нижеземца попал ему в лоб вместо носа. Он научился этой уловке, когда дрался с парнями намного крупнее его. Колышек рванулся изо рта, в ушах, естественно, зазвенело громче, но костяшки противника хрустнули. Рэйт уколол его в бочину, лезвие проскоблило кольчугу, не насквозь, но вполне ощутимым тычком, чтобы нижеземец, с присвистом, согнулся пополам. Он облапал разбитой кистью руку Рэйта, но тот вырвался и вогнал нож противнику чуть ниже шлема, под самое ухо.

Нижеземец, казалось, несказанно изумился, когда на его святой оберег полилась кровь. Видать, верил, что воюет за правду, под сенью правильного бога, в войске праведного короля. В конце концов, всяк придумает, как себя убедить, что его дело правое. Теперь же, пытаясь соединить лоскуты разорванной шеи, нижеземец спохватился, что побеждают не праведники, а тот, кто крепче бьет и бьет первым.

Рэйт присел, ухватил его между ног и перевалил через загородку, по пути сверзив им другого ратника на трупы под стеной. Наверняка все они тоже считали, что правда на их стороне.

Рэйт выпрямился, стараясь перевести дух и осмотреться. Заметил, как за стеной мать Ауд тащит раненого. Разглядел, как Синий Дженнер пытается высвободить из головы убитого облепленный кровавыми волосами меч. Увидел, как Гром-гиль-Горм взмахом щита отправляет врага в полет. Первых воинов Верховного короля отбросили от деревянной стены, но сквозь пролом по-прежнему вливались орды новых.

Потом Рэйт заметил, как нечто валится с высоты настоящих стен, и вздрогнул, когда жидкий огонь окатил давилку в узком месте пролома. Он чувствовал тепло на лице и вспоминал жар огня в подземелье. Даже сквозь звон в ушах слышались вопли.

Упал очередной сосуд, новый взрыв пламени, и люди Верховного короля рассыпались и побежали. Ничья храбрость не длится век, каким бы правым себя он ни мнил. Гетландцы куражились, ванстерцы изгалялись, тровены улюлюкали, нараспев восхваляли имена короля Атиля, короля Горма и даже корлевы Скары. Рэйт молчал. Он знал – очень скоро враги вернутся.

– Нормально? – услыхал он вопрос Синего Дженнера.

– Айе, – буркнул Рэйт, но, по правде, его мутило. Мутило от драки, хотелось назад, к Скаре в постель.

Повсюду трупы, вонь масла и мяса на огне, скулили раненые, и помощь к ним не шла. Вместо оседающей пыли плыл дым, и оттуда, из мглы, донесся чистый голос:

– Эх, славно начался денек! Кровь разогнали, а то засиделись совсем!

Что-то шевельнулось в проломе. Дверь – на ней до сих пор висят петли, угол отколот. Донесся тройной стук, и сбоку от двери возникло добродушное лицо Яркого Йиллинга.

– Можно войти, поговорить? Только стрел не насувайте в меня, ладно? – Прорезалась та скромная улыбка. – А то песня выйдет ни о чем.

– Скара, пожалуй, все равно спела бы ее с удовольствием, – пробормотал Рэйт. Да и он бы подтянуть не побрезговал.

Но Горм увлекался доблестью намного серьезнее:

– Входи, Йиллинг Яркий! Послушаем.

– Покорно благодарю! – Воитель Верховного короля столкнул дверь с горки курящейся кладки и ловко спрыгнул следом на разбитый, устланный стрелами пятачок двора.

– Что привело тебя сюда? – окликнул его Атиль. – Захотел сдаться? – Сопровождалось это кое-каким смехом, но в кругу суровых гримас лыбился один только Йиллинг.

– Чего давно хотел, того и захотел. Драться. – Йиллинг взялся за крестовину своего меча, обнажил клинок и изысканно почесал навершием над верхней губой. – Кто-нибудь из вас, короли, выйдет со мной потягаться во владении мечом?

Шум стих – настороженный шепоток разбегался по деревянной стене. Приподняв бровь, Атиль задал Горму безмолвный вопрос. Легкое дуновение трепало его седую гриву вкруг оплетенного рубцами лица, и Горм вскинул бровь в ответ, потихоньку накручивая в руке одно из звеньев своей цепи. Потом вызывающе глубоко зевнул и отмахнулся.

– У меня полно хлопот поважнее. Дерьмо по утрам само себя, знаешь, не срет.

Йиллинг лишь шире заухмылялся.

– Придется подождать с проверкой вашего знаменитого предсказания. По крайней мере, пока мои люди не раскидают эту вязанку хвороста. А вы, Железный Король? Что вам по вкусу – дерьмо или меч?

Долгую минуту Атиль напряженно изучал Йиллинга. Бормоткам хватило времени развернуться в оживленную болтовню. Встреча в поединке двух столь прославленных воинов была событием, которые выпадают раз в жизни. Но король Гетланда не собирался спешить. Он оглядел свой меч, лизнул мизинец, бережно стер с клинка какой-то крошечный изъян.

– Давненько меня не испытывали в деле, – сказал Йиллинг. – Я посетил Торлбю, надеясь на бой, но там и убивать было некого! Мальчишек только да баб.

И вот тогда Атиль невесело улыбнулся. Как вроде и рад произнести иное слово, но ясно наперед – другого не будет.

– Тот камень, у тебя на эфесе, сгодится поиграть моему сыну. Я выйду драться с тобой. – Он передал меч мастеру Хуннану, несколько одеревенело перелез через загородку и съехал на булыжники двора.

– Это лучшая весть за весь месяц! – Йиллинг заскакал вприпрыжку, как маленький. – Мне полагается сражаться правой рукой или левой?

– Той, с которой скорее подохнешь, – ответил Атиль, ловя на лету брошенный Хуннаном меч. – Твоя атака прервала мой завтрак. Жду не дождусь, когда снова за шпикачки усядусь.

Йиллинг прокрутил меч в левой руке – сноровисто, на загляденье, точно портниха управлялась с иглой.

– Сочувствую, да. У старых людей питание по часам.

И слаженно, будто много лет готовились к встрече, два знаменитых воина начали обходить друг друга по кругу.

– Сейчас будет живая песня! – затаив дыхание, вымолвил Дженнер.

Рэйт поработал незажившей кистью.

– Я уже не тот поклонник баллад, каким был.

С быстротой змеи Йиллинг метнулся вперед, клинок – смазанный блеск. Рука Рэйта судорожно дернулась – он прикинул, как бы блокировал сам, как бы ударил в ответ. А потом сообразил, что уже был бы мертв.

Яркий Йиллинг извернулся с нечеловеческой быстротой, меч хлестнул, рубя низом. Но Атиль был равен по скорости. Лязгнула сталь – он отбил удар, без особых усилий шагом обогнул клинок, полоснул в ответ. Столь стремительно, сколь и сошлись, они расцепились. Йиллинг с ухмылкой развел руками. Атиль насупился, меч короля вольготно покачивался где-то сбоку.

– Кто бы ни выиграл, – сипло кхекнул Рэйт, буравя поединок глазами, – война продолжится.

– Айе, – согласился Дженнер, вздрагивая вместе с бросками бойцов. – Ни у них, ни у нас нет другого выхода.

Снова обмен, сталь жалила резче, чем воспринимал Рэйтов глаз, – укол, укол, наискось и парирование, и оба бьющихся, с заворотом, отпрянули на простор, осмотрительно ступая меж тел, кусков плит, разного хлама.

– И все это ради какой-то воинской славы?

– Некоторые люди ценят славу превыше всего.

Неторопливое затишье, и плавный шаг, плавное рысканье, плавное кружение. Йиллинг припадает в низком приседе, перетекает, как Матерь Море, из стойки в стойку, из обличья в обличье, подхихикивает всякому обмену ударами, как новой забавной шутке. Атиль стоит прямо и жестко, прочен, как Отче Твердь, и хмурится, словно обходит похоронный круг. Оба следят друг за другом, стараются прочувствовать момент, разгадывают противника. Тишина натянута и тянется дальше, и такого напряжения не вынести ее нитям. Затем без всякого предвестья – лязг, звон, скрежет стали, Смерть поманила из-за плеч обоих мужей, Смерть налипла на грани обоих клинков, сталь вопрос задала, и сталь преподнесла свой ответ, а затем быстрый разрыв – и плавное рыскание, плавное кружение, неторопливое затишье.

– Неимоверно жаль, что один из нас обязан проиграть. – Йиллинг увернулся от рубящего сверху, чуточку потупил взор, глядя, как острие Атиля мелькнуло у самого носа. – Я могу многому у тебя научиться.

– Боюсь, у нас есть время лишь на один урок. Всех нас ждет Смерть.

Йиллинг скакнул вперед, не успел король изречь слова до конца, но Атиль был наготове, увел выпад, перекрутил запястье, и его меч проскоблил вдоль рукава кольчуги Йиллинга и поперек тыльной части его ладони.

Йиллинг отдернулся, кровь порошила без того кровавый булыжник двора. Смертепоклонник хохотнул и беззаботно перекинул меч в правую руку.

Кто-то в башне заорал:

– Пусти кровь этой мрази!

И все вдруг заголосили, заулюлюкали, заревели себе на задор и на срам врагу. Почуяли победу. Почуяли кровь.

Атиль наступал, металл играл, меч отражал солнце. Убийственый укол за уколом, такие не остановить ни одной кольчуге. Его враг уклонялся, изворачивался. Вот он с вызвизгом стали едва сумел оттолкнуть клинок Атиля вбок, повернулся – и меч короля хлестнул впритык с другим боком. Йиллинг зашатался, попятился и оступился.

Атиль подскочил для завершающего удара, и нога его подвернулась на камне. Небольшая заминка перед тем, как просвистел его меч. Мельчайшая заминка, но Йиллингу хватило ее, чтобы упасть на колени и отшатнуться – королевский клинок порезал его гладкую щеку и лязгнул о камни – на волосок от врага.

Меч самого Йиллинга остался в пробитом насквозь теле Атиля, омытое кровью лезвие вышло на всю длину со спины.

Шумная похвальба поперхнулась онемелым безмолвием.

– Всего лишь камень, – прохрипел Атиль, взирая на примкнутую к груди рукоять. – Подвела в бою удача.

И повалился, как подкошенный. Яркий Йиллинг в прыжке подхватил его и сразу выдернул меч.

– Нет! – в сердцах буркнул Дженнер, стукнув ладонью по загородке.

По всей дуге деревянной стены понеслась ругань, шипенье, стоны уныния. Яркий Йиллинг уложил Атиля на пыльные камни двора, сложил ему руки так, чтобы Железный Король земли Гетландской прижимал к груди меч. Сталь – его последнее слово в смерти, как и было при жизни.

– Славная смерть, – прошептал Синий Дженнер.

Матерь Солнце пробилась сквозь тучи, полыхнул алмазный эфес – Яркий Йиллинг вытер меч. На лице его заискрились блестки крови. Он, верно, и выглядел самим избранником Смерти – стоял средь жнивья трупов над телом Атиля и улыбался.

– Я вернусь позже, за всеми вами! – крикнул он, уходя обратно в брешь.

С тем и пришел конец сегодняшнему смертоубийству.

Скара полюбила делить с ним свое ложе.

Учитывая всю непременную возню и нервотрепку, не совсем ясно, нравилось ли ей соитие как таковое. Казалось, оно происходит неряшливо, чуждо и неудобно. Даже малость смехотворно. В первый раз ее удержала от хохота лишь его зверская серьезность. Кое-как липко пощупались. Кое-как невпопад поурчали. Кое-как неуклюже пошелухались. Никакой красоты, никаких возвышенных чувств. В ее мечтах они оба знали, чем заниматься в постели. Когда доходило до дела, она едва ли сознавала, что ей надо самой, не говоря о том, чего хотелось ему.

Но она полюбила чувствовать рядом, после всего, его тело. Ей нравилась его сила, его суровая жесткость, его тепло. Нравилось уютно прильнуть грудью к широкой спине, свиться ногами, в такт дыханию прикасаться к вздымающемуся торсу. Ей нравилось, как он вздрагивает во сне, словно псы у очага в дедушкиных палатах. Ей даже нравился кисловатый запашок его пота – вот уж чему не полагается быть приятным, но по неясной причине она им никак не могла надышаться.

Она полюбила быть не одна.

Она притронулась к его плечу. Под подушечками пальцев ороговелый нарост старого шрама. Спустилась вдоль, туда, где шрам пересекал еще один рубец, потом еще один и еще.

– Столько шрамов, – прошептала она.

– Мы, в Ванстерланде, зовем их воинскими наградами, – услышала она его голос. Значит, не спит. Она удивится, если на Мысе Бейла хоть кто-нибудь спит. Какой смысл проспать последнюю в жизни ночь?

– Похоже на отметины от кнута.

Он молчал, и она задумалась – не стоило ли промолчать и ей? Уже не разобрать, какие правила должны соблюдаться меж ними. Но одно она начала постигать: оголить тело не поможет тебе оголить сердце. Может быть, помешает.

Ключицы Рэйта зашевелились – он пожал плечами.

– Перед тем как стать слугой Горма, я был плохим мальчишкой. После вечно выяснялось, что для него я недостаточно плох.

– Прости, – быстро произнесла она. Прости за то, что тебя пороли кнутом. Прости за то, что я не знаю, что тебе на это сказать. Они совсем разные, куда ни глянь. Верить, что они подойдут друг другу, – бессмыслица. Но когда ее рука скользнула по его боку и он сплел пальцы с ее пальцами, то подошли они довольно неплохо. Может, все живые руки становятся подходящи, когда Смерть протягивает свою?

– Что же мы с тобой делаем?

– Держимся за руки.

– Сегодня ночью – да. А завтра?

– Тебя же вроде не слишком заботило завтра? И мне в тебе всегда это нравилось.

– Тогда я считал, что завтра – за семью горами. Не ждал я, что оно подберется так близко.

Правда заключалась в том, что она понятия не имела, что они делают – что сегодня, что завтра. Досель она провела много времени, представляя, каково будет заполучить его. И совсем не думала о том, что станет делать, как заполучит. Это все одно, что шкатулка из Каталии, головоломка, которую посол привез дедушке в подарок. Четыре дня она билась, чтобы открыть ее, и когда открыла, внутри оказалась другая шкатулка.

Несмотря на тепло от Рэйта, ее зазнобило, когда она прошептала над его потрепанным ухом:

– Как считаешь, Яркий Йиллинг придет нынче ночью?

– Ему не горит. Думаю, дождется рассвета.

– Король Атиль мертв, – пробормотала она. Король казался неразрушимым, человеком, выкованным из железа. Но она сама видела его уложенным в Бейловой зале – холодным и белым.

– Всех нас ждет Смерть, – сказал Рэйт. – Один скользкий булыжник – и ни имя, ни слава, ни боевое умение не заслонят от нее.

Скара бросила взгляд на дверь – края притвора обрамлял факельный свет. Там, снаружи, ей приходилось быть сильной. Приходилось не проявлять ни сомнений, ни страха. Но никто не способен оставаться сильным навечно.

– Мы обречены, – прошептала она.

Наконец-то он развернулся к ней, но в темноте лицо его вряд ли поведает больше, нежели спина. Лишь заметен слабый отсвет глаз, устремленных к ней, да твердый изгиб скул.

Он не заговорил. Не стал отрицать.

Она прерывисто вздохнула:

– Ох-ох-ох, упустила я свой шанс броситься с башни Гудрун.

– Согласен, теперь она низковата.

Она прикоснулась к его груди, подушечки пальцев пробежали по нечастым белесым волоскам.

– Полагаю, пора готовиться броситься с другой башни.

Он ухватил ее руку своей забинтованной.

– Быть может, Синий Дженнер выведет тебя, как в тот раз.

– И буду я вечной беглянкой? Королевой без страны? Мишенью насмешек?

– Только не моих. Ты, наверно, лучшее, что было в жизни со мной.

Судя по той капле, что он ей поведал, жизнь его была просто ужасна.

– А на втором месте что?

Она четко разглядела его улыбку.

– Пожалуй, тушеный кролик.

– Льстец.

Улыбка его медленно гасла.

– Быть может, Дженнер выведет нас обоих.

– Гудрун и конюшонок скоротают свой век, выпасая коз у горного ручья?

Он снова пожал плечами:

– Я против коз ничего не имею.

– Конечно, у вас же много общего. – Она стиснула его ладонь, заглянула в глаза, стараясь втолковать свою мысль. Стараясь втолковать ее и себе. – Я – королева, нравится это мне или нет. Мне никак нельзя быть тем, кем захочу. Я должна вести выживших за собой. Я должна защищать Тровенланд. В моих жилах течет Бейлова кровь.

– Слышал, не забыл. – Он потер неприметный шрамик на ее ладони. – Мне б только хотелось, чтобы там эта кровь и осталась.

– И мне. Но мой отец погиб, защищая этот мыс. – Она отняла свою руку. – Я не побегу.

– Да знаю. Но помечтать приятно. – С полустоном усталости он приподнялся, чтобы сесть. – Мне пора.

Она успела обхватить его, притянуть к себе, послышался вздох, и все его сопротивление обмякло. Ей нравилось над ним властвовать. Не королевской властью. А ее собственной.

– Не угодно ли остаться? – прошептала она ему на ухо.

– Нет другой королевы, чье ложе было б желаннее. – Он повернул голову и поднял на нее взгляд. – Ну, впрочем, Лайтлин симпатичная баба… ай!

Она поймала его за плечо и толкнула на постель, нога скользнула, раздвигая его бедра. Он поцеловала Рэйта, целовала его медленно, неспешно, пока у них еще есть время, пока они еще дышат, с каждым разом отстраняясь чуточку дальше, и улыбалась, чувствуя, как он тянет к ней…

– Государыня!

Загорись постель, она не спрыгнула бы с нее скорее. В дверь загромыхали тяжелые удары.

– Что такое? – отозвалась она. Застрявший локоть едва не порвал ночнушку, которую она ринулась спешно натягивать.

– Государыня! – голос Синего Дженнера. – В море за бухтой суда!

– Куда, на хрен, запропастился этот Рэйт? – выругался Дженнер, сопровождая Скару на стены. Стояла морось, ей пришлось накинуть капюшон.

«Прячется в моей постели» оказалось бы не лучшим ответом, но хорошую ложь как можно больше разбавляют правдой, а лгать у Скары с каждым днем получалось все лучше и лучше.

– С недавних пор он не всю ночь напролет проводит у моего порога, – развела она руками. – Чует сердце, ищет утешения у какой-нибудь девицы.

Дженнер хрюкнул:

– Сдается, не мне его винить.

– Ага. – Скара помчалась по лестнице на крышу Приморской башни. – Надо утешаться тем, что имеем.

– Это были гетландцы. – Мастер Хуннан стоял у бойницы, вперив в ночь угрюмый взгляд. – Шесть кораблей.

– Где? – выпалила Скара, подбегая к нему. Она всмотрелась в Матерь Море, стараясь не думать о долгом, долгом полете в пучину. К северу отсюда виднелись далекие огоньки на воде. Кем бы ни были моряки тех судов, они зажгли фонари, но уже развернулись и медленно удалялись во тьму. Ее плечи поникли.

– Корабли пытались прорваться к крепости, но их сразу отбросили, – проворчал Хуннан. – И вот гребут со всей прыти на север, а дюжина ладей Верховного у них на хвосте, как гончие мчат за лисой.

Надежда потухла, как тлеющие угли подо льдом. Скара уткнула кулаки в каменный зубец и уставилась в черные воды. На волнах тускло мерцал лунный свет.

– Видать, корабли королевы Лайтлин. – Синий Дженнер задумчиво побередил бороду. – Но если они метили попасть в нашу гавань, то зачем такой яркий свет?

Какая-то тень мелькнула, порхая среди темных вод, и угольки надежды внезапно вспыхнули ярче прежнего.

– Потому что они лишь отвлекли сторожей. Вон, смотри! – Она закинула руку на плечи Дженнера, а другой показала на море. Уже различимо, как погружаются весла – корабль скоро и ровно шел прямиком в гавань.

– У королевы же носовая фигура – голубь, – забеспокоился Хуннан.

– Это «Южный ветер»! – Скара со всей мочи стиснула Синего Дженнера в объятиях. – Приказывай опустить цепи!

– Опустить цепи! – заревел старый моряк, обнимая ее ничуть не слабее. – Отец Ярви вернулся!

Взвыли петли, солнечная щель прорезала середину ворот, потом разрослась. Заря выплеснулась на суровые, напряженные лица в привратном проходе. На шрамы Горма. На изрытые непогодой щеки Ральфа и Дженнера. На кислую смуру отца Ярви. Заря сверкающим краем коснулась глаз Скары. На шее задвигались жилки, королева сглотнула.

– Оставались бы вы тут, – высказался Рэйт, заранее зная, что она откажется наотрез.

Отказалась.

– Если мы решили сдаться, то я должна непременно присутствовать.

Рэйт покосился на мать Скейр, забившуюся в тень. Что-то громоздкое пряталось под ее балахоном. Служительница переминалась с ноги на ногу, на секунду тускло блеснуло металлом.

– Мы решили кое-что иное, – возразил он.

– Надо, чтобы было похоже на сдачу. Но главное в другом. – Скара ерзнула плечами под весом кольчуги, сощурилась на сиянье рассвета. – Я собираюсь смотреть Яркому Йиллингу в лицо, когда он будет умирать.

Рэйт мог объяснить ей, что никаких важных тайн на лице умирающего не прочесть, пускай он – твой заклятый враг. Лишь страх и боль. Отблеск того страха и боли, который почувствуешь и ты, когда придет твой черед. А черед каждого приходит ох как рано. Но те, кто с этим знаком, не нуждаются в объяснениях, а те, кто нет – должны это выучить сами. Поэтому Рэйт промолчал.

Ворота распахнуты на полную ширь, впереди раскинулся изрытый сапогами, устланный обломками, пронзенный стрелами военный край, холодный и пустой. В траве проблескивали росинки. Вдалеке, едва проглядывая из утренней дымки, заостренные колья отмечали порядки Верховного короля.

Синий Дженнер прочистил глотку:

– А мы точно правильно все решили?

– Как-то поздновато придумывать другой способ, – ответил Рэйт.

– Мы по шею увязли в болоте, – прорычала сквозь зубы мать Скейр, служительница покрутила шеей, внутри хрустнули косточки. – Одна дорога – вперед.

– Все точно и правильно. – Отец Ярви, нисколько не собираясь передумывать, двинулся по привратному проходу. Эльфийский камень звонко отражал стук его посоха. Бодро вперед, в Последнюю дверь – и вся надежда лишь на колдовство эльфов. Другого броска рун не будет – все поставлено на этот окончательный, сумасбродный кон. Богам вестимо, от Рэйта молитв не дождешься, но тут даже он пробежал одну, шевеля беззвучными губами.

– Стой рядом, – шепнул он через плечо.

Глаза Скары устремлены лишь вперед.

– Сама знаю, где мне быть.

На залитом солнцем поле они раздвинулись в стороны, образуя наконечник стрелы. На острие шел отец Ярви с гордо поднятой головой. Рэйт, Дженнер и Ральф взяли влево, Горм, Сориорн и Хуннан – вправо. Все шестеро несли самые большие щиты, какие только удалось найти. Скара с матерью Скейр шагали сзади. Замыкающий Доздувой насадил на шест и нес за ними носовую фигуру – голубя, в знак того, что они идут с миром.

Несмотря на то, что это – несусветно наглая ложь.

Колл стоял на площадке над воротами и хмурился под ветром. Хмурился на десятерых крошечных человечков, ковыляющих по нейтральному полю. Хмурился на нескольких моряков с «Южного ветра» – те рассредоточились по стенам, сжимая в руках талисманы из Строкома. Хмурился на армию Верховного короля, окружившую Мыс Бейла со всех сторон. Она походила на готовые сомкнуться челюсти пожирающего мир волка.

Повсюду рассветный переблеск стали. Знамена витязей плещутся на ветру. Здесь величайшие воины из Ютмарка, Инглефолда и Нижеземья. Самые свирепые из народа шендов. Наиболее жестокие из наемников, стянутых со всех уголоков мира обещаниями грабежей и резни. Вся неисчислимая мощь Верховного короля, собранная праматерью Вексен в одном месте и под единым началом. Величайшая рать со времен войны эльфов против самого Бога. И у нее одна цель – стереть Колла с лица Отче Тверди.

Верно, не его одного, но если затея обернется бедой для отца Ярви, то и судьба его подмастерья будет расписана не слишком яркими красками.

Колл обнаружил, что со всей силы стискивает камни зубцов, и заставил занывшие ладони разжаться. Таким напуганным он не был с тех пор, как… в последний раз был так же напуган. Не так и давно, если вспомнить. Был же и Строком, а перед тем – князь Варослав, а перед ним он карабкался на стену, как раз неподалеку от той, где сейчас стоял.

– Боженьки, – пробормотал он под нос, следя, как десять человечков в ожидании неминуемого остановились на травяном бугорке. – Надо было мне зубрить храбрость.

– А еще лучше, – промурлыкала Скифр, – непопадание в передряги.

Он покосился вниз. Старуха сидела, подобрав ноги, голова прильнула к прохладному эльфийскому камню. Рваный клобук свисал на лицо, оттуда виднелся один рот, слегка скривленный улыбкой.

– Мы взаправду сумеем победить столько народу? – прошептал он, потягивая себя за руки от волнения.

Скифр развернула длинные конечности и встала. Мотнула головой, откидывая капюшон.

– Столько-то? Ха! – Она погрузила палец в нос, потом заправским щелчком отправила извлеченное содержимое через стену в сторону солдат Верховного короля. – Мне уже почти охота, чтоб их было больше. – Она протянула руку, и Колл, робко и осторожно, словно боялся, что жар, который охватил его изнутри, перекинется на ладонь, передал ей первый барабанчик. – Ни одно человечье войско не устоит перед мощью эльфов. – Скифр постучала барабанчиком по виску, а потом запихала его в тупоносый эльфий талисман, который носила с собой. – Вот увидишь.

– Не хочу.

– Но увидят все, желают они того или нет. – И Скифр уперлась в бойницу сапогом, локоть твердо прижала к колену и направила эльфье оружие в серое небо. Высоко над головой неспешно кружили птицы. Скоро им должны накрыть обед. – Гляди веселей, мальчонка. Если только знаешь, как. – Скифр втянула носом воздух и с улыбкой выдохнула: – Приметы благоприятные.

Мягко и обволакивающе она начала нараспев перебирать слова на языке эльфов.

Скара увидала врагов, и сердце забилось еще быстрее. Кучка воинов, собранная в виде такого же, как у них, наконечника стрелы, покинула стан людей Верховного короля и направилась по открытому полю навстречу. Время сочилось по капле. Скара кипела внутри: срочно вопить, срочно бежать, срочно драться, делать что угодно, только не ждать, не стоять на месте.

Здесь не было простых ратников. Их доблесть заявляла о себе на весь свет сиянием гривен-колец на запястьях и пальцах. Их победами похвалялось золото на рукоятях мечей, янтарь на кромках щитов, искусная роспись на шлемах.

– Красавцы, – буркнул Рэйт, не размыкая губ.

– Побрякушек больше, чем на королевской женитьбе, – проворчал Синий Дженнер.

Враги улыбались. Точь-в-точь как улыбались, когда убивали всех тех, кого она любила. Точь-в-точь как улыбались, когда сожгли чертог, город и страну, где она родилась и выросла. Желудок сдавило до боли. Под кольчугой защипало от пота.

– Сколько их? – негромко пробормотал Горм.

– Я насчитал двадцать пять, – ответил Рэйт. – И служитель.

– Мать Адуин, – зарычала Скейр. – Посыльная девка праматери Вексен.

Где-то позади Скара услышала странные распевы.

– Что двадцать, что двадцать тысяч. – Отец Ярви покрутил кистью на своем эльфийском посохе. – Исход все един.

Скара гадала, о каком исходе идет речь, и тут увидела Яркого Йиллинга. Предводитель легкой походкой вышагивал во главе своего отряда сподвижников.

Исключая свежий надрез, последний подарок от Атиля, лицо его не изменилось со смерти дедушки. Та самая вежливая, предупредительная улыбка была у него, когда он срубил голову матери Кире. Те самые неживые глаза осматривали принцессу во тьме многоколонного Леса. Закипела отрыжка. У Скары свело кулаки, свело челюсть, свело ягодицы, когда Йиллинг с отмашкой остановился в паре шагов от отца Ярви.

– Жаль, жаль, – проговорил он. – Я предвкушал, как сам за вами приду.

– Мы тебя избавили от хлопот, – отрезала Скара.

– Никаких хлопот, королева Скара. – Дыхание замерло, как только взгляд встретился с глазами Йиллинга. Он озадаченно насупился. – Постой-ка… а раньше мы не встречались? – И он подпрыгнул в ребячьем восторге. – Узнал! Я тебя узнал! Ты – рабыня из палат Финна! – Он восхищенно похлопал себя по ляжкам. – Той ночью ты меня знатно провела!

– То ли еще будет, – бросила она.

– Боюсь, время нынче не то. – Йиллинг заблуждал глазами. – Вы пришли ко мне, Крушитель Мечей? Сразиться, как Атиль?

Горм обозрел сподвижников Йиллинга: их руки с грозной уверенностью ласкали рукояти мечей, топорища секир, ратовища копий – и покачал головой.

– Боюсь, не время сейчас и для этого.

– Напрасно. Я мечтал порадовать Смерть еще одним знаменитым воителем, включить вашу песнь в свою, чтобы ярче сияла ее слава. – Йиллинг сощурился через плечо на восходящую Матерь Солнце, от вздоха его пошел пар. – Будем надеяться, сейчас из ниоткуда выскочит Колючка Бату. Знаете, в один из своих набегов она убила моего любимого коня. – Он вопросительно глянул на человека рядом. Высокого мужчину с рогом на поясе. – Невоспитанно с ее стороны, да, Воренхольд?

Зубы Воренхольда белоснежно сверкнули в бороде.

– Ее невоспитанность – притча во языцех.

– Ох уж эти воины! – Яркий Йиллинг надул гладкие щеки и пшикнул. – Просто одержимы своей славой. А ты, должно быть, отец Ярви.

– Это он. – Губы Адуин в лиловых пятнах презрительно скривились. – Я удивлена, встретив вас здесь. По моим сведениям, как только грянул бой, вы, как червяк, уползли отсюда подальше.

Служитель Гетланда равнодушно развел руками.

– Вот приполз назад.

Кровь Скары долбила в череп. Мать Скейр пошевелила плечами, что-то сдвинулось под ее балахоном.

Яркий Йиллинг не расставался с улыбкой:

– Рад наконец-то пообщаться с тобой вживую. Для столь молодого человека ты заварил чересчур огромную кашу.

– Про тебя можно сказать то же самое, – ответил Ярви. Отдаленный напев стал громче. Один из сподвижников угрюмо уставился на привратную часть крепости. – Правда, что когда ты убил короля Братту, то сделал чашу из его черепа?

– Сделал. – Йиллинг весело пожал плечами. – Только вино оттуда все вытекло через ноздри.

– Здесь важный урок, – молвил Ярви и, заметила Скара, так стиснул посох, что сухожилия окостенели на бескровной тыльной стороне кисти. – События не всегда идут так, как нам хочется.

– И ты этот урок должен усвоить, – отрубила мать Адуин. – Не так давно праматерь Вексен подарила тебе второй шанс, но ты отшвырнул ее руку. Скара оскалила зубы. Она не помнила никаких вторых шансов, лишь трупы на полу Леса. Лишь Ялетофт в огне на черном краю окоема.

– Теперь тебе нечем торговаться. Вас всех закуют в цепи и доставят в Скегенхаус, предстать перед правосудием Единого Бога.

– Правосудие грядет! – Перед взором Скары дедушка повалился в очаг. Пит-пат, пит-пат – капала кровь с острия меча Йиллинга. Сердце билось так сильно, что сдавливало речь. – Но не Единого Бога! И не нам предстать перед ним!

Улыбки сподвижников подувяли, руки как бы случайно легли на оружие. Яркий Йиллинг поправил за ухом локон.

– С виду красива, да на язык ретива. – И он пристально пригляделся к крепостным стенам, где неведомый вой до того разросся, что нельзя было не обратить на него внимания.

Мать Адуин сверкнула очами на Ярви:

– Вы с королевой Лайтлин изобличены в использовании эльфийского колдовства и неотвратимо понесете ответ за свое преступление!

– Неотвратимо? – Отец Ярви издал лающий хохот. – Тогда дайте я покажу вам, что такое эльфийское колдовство.

Он вскинул посох, опер его на сухую руку, торцом наставил на грудь Яркого Йиллинга.

Лицо воителя Верховного короля выражало озабоченность в смеси со скукой. Он махнул отцу Ярви рукой, словно предлагал прекратить этот вздор.

– Приветствуй владычицу! – заорала Скара.

Раздался сухой резкий треск. Что-то вылетело из торца посоха Ярви. Пальцы Йиллинга исчезли, лицо оросилось кровью.

Он сделал пьяный шаг назад, опустил омраченный взгляд. Прислонил к груди обезображенную ладонь. Скара увидела в его кольчуге маленькое отверстие. Его уже заволокло темной кровью.

– Ух, – буркнул поединщик, от удивления вздернув брови. И повалился навзничь.

Кто-то проговорил:

– Боги!

Прошелестел вынимаемый из ножен меч.

Обод щита отразил солнце, вспыхнул перед глазами Скары.

Ее двинули в бок – мать Скейр отпихнула локтем, скидывая с плеча балахон.

Послышалось биение крыл, словно птица где-то в траве пыталась вспорхнуть в небеса.

Воренхольд поднял копье, переносицу воина сморщило лютым гневом.

– Вероломные…

Мать Скейр встала между Сориорном и Гормом, и оба подняли щиты. На покрытой наколками руке проступили жилы – служительница приставила к плечу большой эльфийский талисман.

– Нет! – закричала мать Адуин.

Рэйт уже вскидывал руку, чтоб отразить позолоченное копье, как вдруг щит копейщика разорвало на куски, плюхнулась на землю железная кромка. Сам воин отлетел назад, будто от удара молотом великана. Дорогой зеленый плащ загорелся на нем, сломанное копье перекувырнулось в воздухе.

И грянул гром.

Шум, оглушительный, словно само Сокрушение Господне, грохочущий рокот, скорый, как стрекот дятла. Вопль матери Скейр сменился обрывистой песней-трелью, эльфийское оружие рвалось из рук, как живое, от его неистовства сотрясалось все ее тело, с верхней части орудия брызнули металлические осколки, а пасть его заплевалась огнем.

У Рэйта на заслезившихся глазах сподвижники Йиллинга Яркого, все как один доблестные, именитые воины, были в мгновение ока расплющены, как букашки о наковальню, скошены, как колосья серпом. Кровь, ошметки и кольчужные кольца пролились дождем, расщепленное, погнутое оружие раскатилось в стороны, оторванные конечности разлетелись, как сено в безумстве беснующегося урагана.

Хоть рот его и был раззявлен, Рэйт услышал треск и сзади себя. Пламя рванулось вперед с крепостных стен. Он отпрянул от его шлейфа, и в рядах Верховного короля расцвела чудовищная вспышка – сломанные колья, земля, доспехи, люди, куски людей взвились высоко в воздух. Вздрогнула почва, сам Отче Твердь затрепетал – мощь эльфов обрела свободу.

Теперь секира стала казаться бесполезной ерундовиной, и Рэйт ее уронил, схватил Скару за руку и утянул под свой щит. С одной стороны к нему примкнул Синий Дженнер, с другой Ральф – втроем они составили дохленькую щитовую стену, жались за ней в ужасе, пока служители метали Смерть на вытоптанные пажити Мыса Бейла.

С великим «чвак» оружие снова дернулось в руках Скифр. Дымный хвост повихлял по небу, устремляясь к порядкам Верховного короля. И коснулся земли у лошадиного стойла. Колл поперхнулся, когда к небу выплеснулось когтистое пламя, закрыл ладонями уши от продирающего до кишок раската.

Кони полетели в воздух, как игрушки из рук набалованного ребенка, некоторые вставали на дыбы, объятые огнем, или скакали прочь, волоча горящие повозки. Колл, пришибленный паникой, издал звук, похожий на стон. До этого он не представлял, что именно станут делать эльфийские приспособления, но и догадываться не смел, что все может случиться вот так.

Вестимо богам, драться он не любил, но понимал причину, почему барды воспевают сражения. Там воины меряются силой с другими воинами. Умение против умения, и отвага против отваги. Здесь же никакого умения или отваги не надо. Слепому разрушению не требуется ничье благородство.

Но Скифр интересовалась не благородством, но местью. Она стукнула по боку орудия, барабанчик выпал, перекатился через край стены и запрыгал в канаве рва. Она протянула руку.

– Еще.

Эльфийские талисманы повсюду стучали, рвали, терзали, осекали слух Колла, ученику едва удавалось соображать.

– Я… – заикнулся он, – я…

– Пфф. – Скифр сунула руку в его мешок и вытащила новый барабанчик. – Ты же, было дело, просил, чтоб я показала тебе колдовство! – Она закрепила барабан в дымящейся щели, где и сидел предыдущий.

– Я передумал. – В конце концов, не он ли мастак постоянно менять решения? Но сквозь шум визжащего оружия, людей и животных его никому не услышать – тем более некому обращать на него хоть каплю внимания.

Он, моргая, глазел через перила, носом почитай уткнулся в камень. Пытался хоть малость разобраться в творящемся хаосе. Кажется, к северу начался бой. Сквозь облако дыма высверкивала сталь. Над бурливой людской массой закачались эмблемы из шкур и костей.

Колл сильнее прежнего вытаращил глаза:

– Шенды обратились против Верховного короля!

– Именно об этом с ними условился отец Ярви, – сказала Скифр.

Колл уставился на нее.

– Мне он ничего не говорил.

– Если ты до сих пор не выучил, что отец Ярви никогда не сообщает больше необходимого, ты безнадежен.

На востоке люди Верховного короля, не жалея сил, пытались выстроиться в щитовую стену. Колл увидел, как воин побежал вперед, подняв меч. Беспримерное мужество, но пользы от него, как от заслона из паутины. Лающий грохот от кучки щитов вкруг носовой фигуры «Южного ветра» – и неудавшийся герой упал, а щиты из шеренги позади него разлетелись, как горсть монеток.

– Не поможет, – отозвалась Скифр, прижимая эльфийское оружие к щеке. Колл заткнул уши пальцами, хотелось рыдать. Снова тупо чвакнуло. Новый мглистый хвост. Еще один землетрясный взрыв, в отрядах противника выкосило громадную дыру. Сколько человек не стало в одно мгновение? Сгорело, как не бывало, или изувеченными унесло прочь, закружив, как искры над наковальней Рин?

Их порядки, конечно, начали крошиться. Как могут люди воевать против силы, что сокрушила Бога? Мечи и луки бесполезны. Доспехи, щиты – тоже. Бесполезны отвага и доблесть. Неуязвимая армия Верховного короля бросилась бежать, растекаясь по тракту и по полям в обезумевшей сутолоке, не разбирая, куда – лишь бы подальше от Мыса Бейла. Затоптаны шатры, разбросано добро – вопли бешеных шендов и беспощадное оружие эльфов гнали воинов, превратив из людей, объединенных общей целью, в бесцельно удиравших животных.

Вперив взор в утреннюю дымку, Колл разглядел сзади них новое движение – из-за леса, около покинутой деревеньки, высыпали конные.

– Всадники, – показал он.

Скифр опустила эльфье орудие и гаркнула:

– Ха! Коли глаз не обманывает меня на предвестья, то взялась за дело моя лучшая ученица. Колючка не из тех, кто упустит драку.

– Это не драка, – пролепетал Колл. – Это бойня.

– Колючка не упустит и бойню.

Скифр выпрямилась, потянулась и огляделась, на шее оголились складки после ожогов. Могучее воинство праматери Вексен раскидало в одночасье, как ветер мякину. Скопление бегущих прорезали конники Колючки, рубили под вспышки стали, гнали по закопченным остаткам деревни, гнали на север.

– Ха. – Она сняла барабанчик со своего эльфийского оружия и бросила его Коллу обратно. Тот сразу не поймал, пожонглировал в панике и, наконец, отчаянно прижал смертоносный кругляш к груди. – Кажись, сегодня верх наш.

Медленно, слабо, нерешительно, как мотылек, прорываюший кокон, Скара отодвинула поникшую руку Рэйта и, опираясь на его щит, как на костыль, встала на расползающиеся ноги.

На поле стоял, казалось, чужеродный шум. Крики, вопли, голоса птиц. Снова и снова взахлеб лаяло эльфье оружие. Но все это будто бы вдалеке, будто бы происходило в ином месте, в иное время.

Мать Скейр растирала синяк на плече. С гримасой отвращения она швырнула свой курящийся талисман на землю.

– Моя королева, вы ранены? – обратился к кому-то Синий Дженнер. До Скары не сразу дошло, что к ней. Она глупо оглядела себя. Кольчугу перекрутило на теле, Скара попыталась подтянуть ее и отряхнуть с бока грязь.

– Вымазалась, – выдавила она изо рта эти важные сведения. Язык не слушался. Она заморгала, осматривая поле битвы. Если можно было назвать это битвой.

Ровный частокол был теперь рван и прогнут. На месте бревен кое-где разрытые ямы. Изломанная почва, изломанная утварь и изломанные тела смешались в тлеющие груды. Армия Верховного короля, считаные минуты назад величавая и грозная, сгорела, как утренний туман под лучами Матери Солнца.

Отец Ярви взирал на развороченные тела сподвижников Йиллинга, зажав под мышкой эльфийский посох – свое эльфийское оружие. Он не хмурился, не улыбался. Не смеялся, не всхлипывал. На лице выверенное спокойствие. Словно он – мастеровитый ремесленник и хорошо потрудился с утра.

– Вставайте, мать Адуин, – сказал он.

Служительница высунула голову из-под горы мертвых тел, рыжие волосы свалялись от крови.

– Что ты сотворил? – Она все никак не могла расстаться с неверием. По грязному, провисшему лицу потекла слезинка. – Что ты сделал?

Ярви сгреб увечной рукой ее плащ и вздернул служительницу на ноги.

– Именно то, в чем меня обвиняли! – рявкнул он. – Ну и где ваше судилище? Где обвинители? Кто огласит приговор? – И врезал ей по лицу эльфийским посохом – своим эльфийским оружием. Адуин упала и в страхе припала к земле за грудой трупов.

Один из них, непонятно как, шевельнулся. И даже попытался привстать, недоуменно озираясь, точно разбуженный от кошмарного сна. Это Воренхольд, хотя сейчас Скара с трудом его узнавала. Кольчуга разлохмачена, как рубище нищего, на гнутом ободе висят щепки щита. С одного боку на голове рубцы, кровь и нет уха, и рука, что сжимала копье, по локоть оторвана.

Он нашарил на поясе рог, поднял – видно, хотел послать сигнал, – а потом увидел, что мундштук отбит и сорван.

– Что это было? – прошамкал он.

– Твоя смерть. – Горм положил руку ему на плечо и мягко опустил на колени. Затем взмахнул мечом, и голова витязя покатилась в сторону.

– Где же Йиллинг? – прошелестела сама себе Скара, пошатываясь среди трупов. Боги, как отличить одного от другого? Пять минут назад горделивые мужи, ныне отходы мясобойни. Видимо, ей полагалось торжестовать, но ничего, кроме ужаса, она сейчас не испытывала.

– Это конец мирозданья, – шептала она. Во всяком случае – конец того мирозданья, в котором жила она. Что было крепко, более не крепко. Что было непреложно, окутано мглою сомнений.

– Осторожнее, государыня, – тихо бубнил Рэйт, но она не обращала на него внимания, вообще едва ли слышала.

Она увидела тело Йиллинга Яркого с остальными вповалку, одна нога сложилась, руки раскинуты, кольчуга темна и сыра от крови.

Она тихонько подкралась ближе. Вот его гладкая щека, вот отметина, награда от Атиля.

Еще ближе – и боязно, и влекуще. Вежливая улыбочка на пухлых губах, даже по смерти.

Она наклонилась над ним. Те самые пустые глаза, что являлись в ее кошмары с последней ночи Леса. С той ночи, когда она принесла клятву мести.

Показалось или его щека дернулась?

Она задохнулась, когда его глаза моргнули на нее, ошарашенно пискнула, когда рука уцепилась за кольчугу. Он повалил Скару на себя, ее ухо вмялось в его лицо. Отчетливо слышалось его сиплое дыхание. Но не только дыхание. Слова тоже слышны. И слова стали оружием.

Ее кинжал тут, под рукой. Можно было вынуть его. Можно одним быстрым изгибом запястья отправить врага за Последнюю дверь. Нередко ей снилась эта минута. Но тут она вспомнила дедушку. Будь великодушна к врагу, как к другу. Не ради него, но ради самой себя.

Она услышала, как зарычал Рэйт, увидела, как тень его пала на них – и выбросила руку назад, останавливая его. Кисть Яркого Йиллинга опала – и девушка оттолкнулась от него, глядя на красные крапинки на лице.

Он что-то вложил, слабея, Скаре в ладонь. Кожаный кошель, внутри торчат обрывки бумаги. Полоски наподобие тех, что мать Кире отворачивала от перьев посыльных орлов праматери Вексен.

Она склонилась над Йиллингом. Страх ушел, а с ним ушла и ненависть. Она взяла умирающего за руку, просунула ладонь под голову и осторожно приподняла.

– Скажи мне его имя, – проурчала она и подставила ухо к его губам. И отчетливо услышала его последний вздох. Его последнее слово.

Мероприятие проводили с размахом.

Многие владетельные дома Гетланда, из тех, кто не пошел на войну, придут в ярость от того, что короля Атиля положили в курган на Мысе Бейла, и им не удастся блеснуть величием на событии, которое поселится в людской памяти надолго.

Но Лайтлин процедила сквозь зубы:

– Их гнев для меня – пыль. – Смерть мужа сделала ее королевой-регентшей, юный король Друин цеплялся за мамкину юбку – а значит, власть ее достигла невиданной прежде вершины. Колючка Бату высилась за ее плечом, и только самые смелые могли хоть на миг выдержать злобный и мстительный взгляд Избранного Щита. Раз Лайтлин сказала – значит, дело почитай сделано.

В конце концов, погребение короля Атиля не испытывало недостатка в именитых персонах.

Здесь присутствовала юная королева Скара Тровенландская, еще недавно жалкая скиталица, ныне восхваляемая за отвагу, сострадание, а пуще всего – за острый ум. Ее белоголовый телохранитель молчаливо угрюмился за спинкой кресла.

Здесь присутствовал ее нареченный жених, Гром-гиль-Горм, Крушитель Мечей, Творитель Сирот – цепь из наверший разрослась длиннее прежнего. Его наводящая ужас служительница, мать Скейр, застила солнце сбоку от повелителя.

Здесь присутствовала знаменитая чародейка Скифр, которая за несколько секунд убила воинов больше, чем король Атиль за всю кровавую жизнь. Она сидела в плотно запахнутом плаще-рванине и разгадывала приметы-знамения в грязи под ногами.

Здесь присутствовала Свидур, главная жрица народа шендов, с зеленой эльфийской табличкой на шнурке вокруг шеи. Оказалось, некогда после шторма отец Ярви вымолил право быть гостем у ее костра, а уже после уговорил ее заключить союз с праматерью Вексен, а затем, в нужный для него час – расторгнуть его.

Здесь присутствовал, конечно, и сам хитроумный служитель Гетланда. Тот, кто привез эльфье оружие из недр запретного Строкома и уничтожил им воинство Верховного короля и навек изменил море Осколков.

И здесь был его ученик-подмастерье Колл, не по погоде в тоненьком плащике. И этот гость замерз и печалился на морском ветру – кажется, он тут лишний.

Не сравнимый ни с чем в запруженной судами гавани Мыса Бейла королевский корабль, двадцать и четыре весла на борт, отобранные ратники волокли на уготованное место. Киль скрежетал о камни крепостного двора. Тот самый корабль, на котором король Атиль переплыл море Осколков во время знаменитого набега на Острова. Тот самый, который на обратном пути ковылял по воде, проседая от веса рабов и награбленного.

На палубе лежало тело покойного короля, обернутое в захваченный штандарт Йиллинга Яркого. Вокруг него, в особом порядке, какой, по мнению Брюньольфа Молитвопряда, наиболее угоден богам, уложены богатые подношения.

Ральф положил подле тела единственную стрелу, и Коллу показалось, будто старый вояка сдерживает слезы.

– Из ничего – в ничто, – просипел старик.

Отец Ярви накрыл руку кормчего своей увечной ладонью.

– Зато есть что вспомнить про путешествие между ними.

Королева Лайтлин облачила плечи короля в плащ черного меха, помогла сынишке вложить украшенный драгоценными каменьями кубок в мертвые ладони, а затем прислонила руку к бездыханной груди и глядела на покойного, не размыкая губ, пока Колл не услышал, как отец Ярви, прислонившись к ней, подал голос:

– Мама?

Без единого слова она повернулась и повела прощавшихся к скамьям и креслам. Там, где проходило сражение – или творилась резня, – бурые травы трепетали у ног под ударами морского ветра.

По доскам застучали копыта – на корабль завели три дюжины взятых в бою коней и всех до одного забили, омыв кровью палубу. Все согласились, что смерть проведет короля Атиля сквозь Последнюю дверь с надлежащим достоинством.

– При известии о его прибытии задрожат мертвые, – протянул Крушитель Мечей и оглушительно сморкнулся, и Колл заметил слезы на седых волосках его щек.

– Отчего вы плачете? – спросила Скара.

– Проводы за Последнюю дверь дорогого врага наполняют великой скорбью, как проводы дорогого друга. Атиль был мне и тем и тем.

Отец Ярви помог юному королю Друину поднести факел к просмоленной растопке. Стон скорби долетел от воинов, собранных в огромные полукольца-шеренги. Они пересказывали грустные предания о доблестной удали Атиля, пели грустные песни о его несравненной удаче в бою, поминали о том, что подобного владения мечом больше никому не увидеть.

Его наследника, не доросшего и до трех лет, усадили на высокое сиденье, ноги болтались в воздухе, как у карлика. Меч, который сковала Рин, а отец-государь носил с собою повсюду, лежал, обнаженный на детских коленях. Клинок сиял над вереницей воинов, что потекла мимо короля. Всяк хотел выразить ему соболезнования и покорность, вручить могильные дары, снятые с убитых солдат Верховного короля. Мальчик всякому говорил: «Привет» – и ел пирожки, которые дала мать, пока не перепачкался медом по уши.

Отец Ярви блымнул на короля.

– Всего два года, а справляется уверенней, чем я в свое время.

– Возможно. – Королева Лайтлин растрепала бледно-соломенные волосенки Друина. – Сидит он ровнее, зато такую великолепную клятву, как ты, не принес.

– И хорошо, коли так. – Ярви пожевал, глядя в огонь. – Узы моей клятвы до сих пор опутывают всех нас.

Они все сидели в безмолвии и холоде, когда взошел Отче Месяц и показались его дети – звезды, а пламя горящего корабля, горящих сокровищ и горящего государя осветило сотни сотен печальных лиц. Сидели, пока вереница воинов не сошла на нет, а король-мальчишка тихонько не засопел на руках королевы Скары. Они сидели, пока пламя не стихло до пышущего жаром мерцания, резной киль-дракон осыпался в вихре пепла, а ткань облаков испачкало первое пятнышко рассвета, сверкнув на неспокойных водах и неся щебет птиц среди трав.

Королева Скара наклонилась и положила руку на ладонь королевы Лайтлин, и Колл разобрал ее вкрадчивую речь:

– Мне очень жаль.

– Не стоит жалеть. Он умер, как и мечтал, со сталью в руке. Железный Король! И все-таки… в нем было много иного, помимо железа. Мне б только хотелось… под конец быть с ним рядом.

Лайтлин встряхнулась, убрала руку от Скары, чтобы поспешно промокнуть глаза.

– Однако мне ли, племянница, не знать цену вещам. За одно хотение нам ничего не купить.

И тогда королева хлопнула в ладоши, и рабы с перезвоном цепей принялись набрасывать над курящимся кострищем землю, воздвигая великий курган, которому суждено выситься подле курганов отца королевы Скары, погибшего в битве, ее прадеда Хорренхода Красного и прочих королей и королев, потомков Бейла Строителя, что умалялись по мере погружения во мглу веков.

Лайтлин встала, поправила великий ключ от казны Гетланда и заговорила – и ни сомнений, ни скорби не выдавал ее голос:

– Собирайте людей. Мы отплываем в Скегенхаус.

Выше по тракту пленные воины Верховного короля до сих пор укладывали павших воинов Верховного короля на крады победнее. Кострища для дюжин, кострища для сотен, их дым пачкал небо на многие мили отсюда.

Колл пошел в служители, чтобы учиться, а не убивать. Чтобы изменять мир, а не ломать его.

– Когда же это кончится? – бормотнул он.

– Когда я исполню клятву. – Отец Ярви смотрел в Матерь Море, и глаза его оставались сухими. – И ни мгновением раньше.

Колл спорил с собой, стоит ли ему спускаться, до тех пор пока не добрался до нижней ступеньки.

Он услышал перестук молота Рин. Ее тихий напев без слов, как всегда во время работы. Были дни, когда Коллу казалось, что безыскусное звучание приветствует его на пороге. Казалось песней, спетой для него одного. Теперь же напев превратился в соглядатая, без спросу подслушивающего личную беседу между нею и наковальней.

Она работала сосредоточенно, без улыбки. На лицо падал теплый желтый отсвет, рот сжат в суровую линию. Ключ, который она носила, закинут за плечо, цепочка стягивала ее потную шею. Она ничего не делала наполовину. Колл всегда в ней это любил.

– Ты решила заняться работой по золоту? – окликнул он.

Она подняла голову, и, когда их взгляды встретились, его дыхание пресеклось. Как же он скучал по ней! Как же ему хотелось держать ее в объятьях! Оказаться в ее объятьях. Еще недавно его преследовала одна неотвязная мысль, в которой самому себе противно признаться: быть может, Рин далеко не прелестница? Быть может, какая-нибудь дева покраше напнется на него и упадет ему в руки? Теперь же он и поверить не мог, что задумывался о такой ерунде. Боженьки, ну и придурком он был!

– У короля Друина голова меньше отцовской. – Рин клещами подняла ужатый Королевский венец, потом положила обратно и снова взялась за молот.

– А я думал, ты только по стали? – Он попытался ввалиться в кузню на свой прежний беззаботный манер, но в этот раз каждый шаг испытывал его нервы. – Мечи королям, королевам – кольчуги.

– После того что понаделало оружие эльфов, у меня предчувствие – заказы на мечи и кольчуги заметно уменьшатся. Встречай неудачи с улыбкой? – Рин громко усмехнулась. – Так сказал бы Бранд.

Колла передернуло от имени силача. От мысли, что Бранд относился к нему, как к брату, а Колл его так подвел.

– Колл, скажи, зачем ты сюда пришел?

Он поперхнулся. Да, ходит молва, что он обладает даром слова. Но истина заключалась в том, что дар его – лишь к словам пустым, ничего не значащим. А поведать о том, что на сердце – тут никаким даром не пахло. Он просунул руку в карман, ощутил холодный вес золотого эльфийского браслета из Строкома. Его искупления, если она его примет.

– Я думал, наверно… может быть, я… – Он прокашлялся, рот сух, как в пыли, – и виновато посмотрел на нее: – …сделал неправильный выбор? – Он намеревался заявить об этом твердо. Открыто признать ошибку. На деле прозвучал лишь вялый писк самооправдания.

Рин выглядела отнюдь не впечатленной его потугами.

– Ты сообщил отцу Ярви о том, что сделал неправильный выбор?

Он скривился, глядя под ноги, но у башмаков его ответа не нашлось. Башмаки не любят решать проблемы хозяев.

– Еще нет… – Ему не хватило духу ответить, что сообщит, если она попросит об этом.

Она просить не стала.

– Последнее, что мне нужно, это расстраивать тебя, Колл. – На это он скривился сильнее. Так говорят, лишь когда намереваются тебя расстроить по-крупному. – Но по-моему, при любом своем выборе ты вскоре приходишь к мысли, что этот твой выбор – неверный.

На это он бы уверенно ответил, что она рассуждает нечестно. Высказал бы без обиняков, что попал в ловушку, стиснут между желаниями отца Ярви, желаниями Рин, последним желанием Бранда и последним желанием матери, и сам уже не понимает, чего хочет на самом деле.

Но сумел лишь просипеть:

– Айе. Я собой не горжусь.

– Как и я. – Она отбросила молот, и когда он перехватил ее взгляд, в нем не было злости. Грусть. И даже вина.

Он уже начал надеяться: быть может, это знак ее прощения, как вдруг она сказала:

– Я легла с другим.

Некоторое время он не мог уловить смысл ее слов, а когда все-таки понял, пожалел об этом. И до боли в кулаке сжал эльфий браслет, не вынимая из кармана.

– Ты… С кем?..

– Какая разница? Дело не в нем.

Он стоял и смотрел на нее, внезапно вскипев от ярости. Он чувстовал себя ужаленным исподтишка. Опороченным. И понимал, что притязать на ревность не вправе, и от этого становилось лишь гаже.

– Думаешь, я рад это слышать?

Она заколебалась, на перепутье между виной и гневом.

– Надеюсь, тебе это слышать ненавистно.

– Тогда зачем ты так поступила?

И гнев победил.

– Да потому, что я без тебя не могла, самодовольный ты хер! – гаркнула она. – Не все в мире крутится вокруг твоих огроменных способностей, твоего охрененно важного выбора и твоего блистательного, да провались оно, будущего. – Она ткнула пальцем ему в грудь. – Мне нужно было только одно, один раз – а ты выбрал уйти от меня! – Она повернулась спиной. – Если ты снова выберешь уйти от меня, никто не заплачет.

Перестук молота гнал его вверх по ступеням. Назад во двор Мыса Бейла, к войне, к смрадной копоти мертвых.

От тяжелой работы раскалывалась спина, ныла грудь. Давным-давно ломаная рука и рука, обожженная совсем недавно, грызли Рэйта каждая на свой лад. Он уже перелопатил грязи на добрых десять могил, не нашел и намека на Рэкки, но копал дальше и не хотел останавливаться.

Раньше его всегда поедала тоска при мысли: что же брат без него будет делать? Ни разу не случалось задумываться: что же он будет делать без брата? Вероятно, в действительности Рэйт не был тем из двух, который сильней.

Штык поднять, штык воткнуть, размеренные глухие тычки, лопата входит в почву, и неуклонно растут кучи земли по бокам. Пока идет работа, случай задуматься ему не грозит.

– Ищешь клад?

Долговязая девица стояла, руки в боки, над выступом ямы, загораживая Матерь Солнце. На невыбритой половине волос искрилось серебро и золото. Последняя личность, на кого он надеялся здесь наткнуться. Но так с надеждами и бывает.

– Раскапываю тело моего брата.

– Какая в нем теперь ценность?

– Для меня ценность есть. – Он отшвырнул землю так, чтобы засыпать ей сапоги, но Колючка Бату была не из тех, кого отпугнет щепотка грязи.

– Ты ни за что его не найдешь. А если найдешь – что тогда?

– Сложу как надо погребальный костер, как надо сожгу и как положено похороню.

– Королева Скара надумала как положено похоронить Яркого Йиллинга. Говорит, надо быть великодушной к врагам.

– И что?

– Я переломила надвое его меч и зарыла его. А тушу разрубила на части и бросила воронам на расклев. Считаю, он и это-то великодушие не заслуживал.

У Рэйта запершило в горле.

– Не люблю я рассуждать о том, что люди заслуживают.

– Мертвым, парень, уже не поможешь. – Колючка пальцем зажала ноздрю, а из второй высморкнула длинную соплю на Рэйтовы раскопки. – Можно только взыскать должок с живых. Поутру я отплываю в Скегенхаус. Взыскать с Верховного короля должок за моего мужа.

– И какую цену ты примешь в уплату?

– Для начала – сойдемся на его голове! – рявкнула Колючка, с искаженных губ слетела слюна.

Честно говоря, ее свирепость немного пугала. А совсем честно – бешено поднимала дух.

Напоминала его собственную свирепость. Напоминала то простецкое время, когда было ясно, кто он. Когда было ясно, где враги, и все, что хотелось от жизни – поубивать их.

– Неплохо бы взять тебя с собой, ты как? – произнесла Колючка.

– По-моему, я не слишком тебе по душе.

– По-моему, ты – кровожадный кобелюка. – Она носком сапога скатила в яму камень. – Именно такого я и ищу.

Рэйт облизнул губы. В нем уже занималось былое пламя, словно он оказался сухим трутом, а Колючка – кресалом.

Она права. Рэкки погиб, и, сколь ни копай, этим ему не поможешь.

Он всадил лопату в мясистую почву.

– Я с тобой.

Скара заметно переменилась. Или, может статься, менялась она постепенно, а он заметил это только сейчас.

Она отказалась от кольчуги и стала менее походить на Ашенлир на огромном полотне сзади себя. Но длинный кинжал она по-прежнему носила на поясе, как носила и обручье с красным камнем, что Бейл Строитель надевал в сражении. И меч, что изготовила Рин, тоже при ней. Только с мечом на месте Рэйта преклоняет колено какой-то мальчишка из беженцев со спаленных хуторов.

Сейчас она – настоящая королева, окруженная умудренными советниками. Синий Дженнер не растерял разбойничьих повадок, но зато подровнял жидкие волосы, коротко постриг бороду, раздобыл богатый меховой камзол и водрузил на него золотую цепь. Ауд со времен ученичества у матери Скейр сбросила вес и прибавила в чопорности. Ее заострившееся лицо недовольно насупилось, когда Рэйт прокрался в палату аудиенций, с трофейным шлемом под локтем.

Скара посмотрела на него сверху вниз. Подбородок вскинут, плечи отведены назад, осанка прямее стрелы. Великий престол Бейла для нее как родной, а надменностью она не уступит и Лайтлин. Неужели эта девушка делила с ним постель всего несколько дней назад? Неужели по шрамам на спине пробегали ее пальцы? Неужели ухо щекотал ее шепот? Сейчас все это казалось сновидением. Может, сновидением и было?

Он нерешительно поклонился. Дурак дураком, но куда деваться?

– Я, э-эм, тут думал о…

– «Государыня» было бы подобающим обращением, – заметила мать Ауд, и Скара не стала ее поправлять.

Рэйт поморщился.

– Государыня… мне предложили место в команде Колючки Бату. Вместе с ними возглавить нападение на Скегенхаус.

– Ты надумал принять его? – спросил Дженнер, распушив кустистые брови.

Рэйт заставил себя посмотреть Скаре прямо в глаза. Словно они тут только вдвоем. Как мужчина и женщина, а не убийца и королева.

– Только если вы сможете меня отпустить.

Возможно, на лице ее промелькнул отголосок затаенной боли.

Возможно, ему просто хотелось это увидеть. Так или иначе, голос был гладок, подобно стеклу:

– Ты ванстерец. Ты никогда мне не присягал. Ты волен идти.

– Я должен идти, – произнес Рэйт. – Ради моего брата.

В груди у него закололо – он отдал сердце надежде, что она ответит: Нет, останься, ты нужен мне, я люблю тебя…

Но Скара только кивнула:

– Тогда мы благодарим тебя за верную службу. – Рэйт не совладал с собой, щека дернулась. Верную службу – вот и все, что он ей дал. Как обыкновенный пес. – Нам очень сильно будет тебя не хватать.

Он попытался прочесть по ее лицу, будет ли ей его не хватать хоть немного, но лицо стало маской. Он бросил взгляд назад и увидел посланницу князя Калейвского. Женщина нетерпеливо мяла в руках меховую шапку в ожидании приема.

Мать Ауд вперилась властным взглядом:

– Что-нибудь еще?

Само собой, она отчасти догадывалась о том, что у них было, и теперь служительнице неймется скорее помахать ему на прощанье. Рэйт ее не винил.

Он повернулся, плечи поникли. Знать, сам себя перехитрил по итогу. Раньше его судьбой руководил единственный интерес – почаще раздалбливать головы людям. Со Скарой он одним глазком взглянул на что-то большее в жизни, а теперь променял это на возмездие, которого даже не хочет.

Синий Дженнер догнал его в дверях.

– Отправляйся и сделай все, что надо. А здесь тебе всегда отыщется местечко.

Рэйт в этом не был уверен.

– Скажи, старче… если некто понаделал злых дел… пропащий ли он злодей после этого?

Дженнер изумился:

– Хотел бы я, мальчуган, знать ответ. Но скажу тебе одно – вчерашний день уже не изменишь. Можно только стараться не ошибиться завтра.

– Айе, наверное, так. – Захотелось обнять старого разбойника на прощание, но с золотой цепью тот выглядел чересчур уж сиятельно. Поэтому Рэйт довольствовался неуклюжей ухмылкой – куда-то в сторону своих грязных от рытья сапог – и был таков.

Рассвет выдался ясным и зябким, и выдохи Скары, а с нею выдохи Лайтлин, и выдохи Друина, и стражников, и рабов, и зевак соединились и потихоньку расползались дымкой, пока собравшиеся глядели вниз со спуска, ведущего в гавань.

Король Атиль стал пеплом, король Друин еще мал, поэтому вести флот в Скегенхаус, вершить воздаяние Верховному королю, выпало отцу Ярви. Тропа Отче Мира не увела молодого служителя Гетланда от несения наряду с каждым из воинов тягот Матери Войны.

Как только Матерь Солнце показалась над мрачными стенами Мыса Бейла, от дюжин носовых чудищ отделились длинные тени. Корабли стояли точно в ряд, как на торжественном смотре, каждый гребец спокоен и собран. Отец Ярви с каменным лицом взмахнул рукой королеве Лайтлин, потом его чистый, звучный глас прозвенел над сонной бухтой, и, будто все сотни мужей обладали единым телом и разумом, корабли начали отходить.

– Похоже, отец Ярви становится нашим предводителем, – поделилась мыслями Скара.

– Война – хороший способ обнажить сокрытое в человеке. – Лайтлин, не тая гордости, наблюдала, как гетландские суда парами устремляются в открытое море. – Иные храбрятся, иные – споткнутся. Но про стержень внутри у Ярви я знала всегда. Куда сильнее удивил меня твой.

– Мой?

– Не ты ли не дрогнула перед бесчисленным воинством Верховного короля? Ты очень, очень изменилась, племянница, в сравнении с той замученной и мокроглазой девчонкой, которую привели в мои покои.

– Мы все изменились, – тихо проговорила Скара.

Колючка Бату попирала ногой планширь на носу своего корабля и щерилась, словно негодовала от невозможности добраться до Скегенхауса так быстро, как ей хотелось. Ладья прежде принадлежала одному из сподвижников Яркого Йиллинга и несла вместо носовой фигуры золоченый таран. Колючка обожгла его начерно, и теперь он воплощал ее траур и, если смотреть со стороны Верховного короля, ее черную славу.

Скара скользила взглядом по команде, расположившейся на рундуках: страшных, горящих местью бойцах, пока не увидела, как в такт гребкам подпрыгивает белая голова, и не заставила себя отвернуться.

Вчера в Бейловом зале ей хотелось попросить его остаться. Приказать остаться. И она открыла рот, но в последний момент отпустила. Заставила уйти. И даже не сумела по-настоящему попрощаться. Это бы вышло за рамки пристойности.

Она не знала, вправе назвать это любовью иль нет. С тем, что воспевают барды, ничего общего. Но, как ни назови, чувство оказалось чересчур властным, чтобы испытывать судьбу, позволив Рэйту день и ночь проводить у ее порога. Поступи она так, и каждую минуту от нее требовалась бы вся сила, и рано иль поздно она бы ослабла. Сейчас же ей пришлось быть сильной лишь раз.

Боль язвила ее. Боль от того, что она его оттолкнула. Язвила сильней от того, что она понимала, как больно ему. Но мать Кире постоянно твердила: страдания – часть нашей жизни. Ничего не поделать – лишь взвалить их на плечи и продолжать идти дальше. Она в ответе за свою страну. В ответе за свой народ. Ее долг – в первую очередь думать о них. Взять Рэйта к себе на ложе было глупостью. Прихотью себялюбия. Опрометчивой ошибкой, и непозволительно допускать новые.

Синий Дженнер попрощался со Скарой кивком с крутого мостика «Черного пса». И, когда она подняла в ответ руку, все команды моряков Тровенланда вознесли ей приветственный клич. Со дня победы люди стекались на Мыс Бейла – склонить перед ней колени и принести клятву верности, и хотя корабли были взяты у Верховного короля, воины на них ее собственные.

– Должно быть, тебя славят уже не менее двадцати команд, – отметила Лайтлин.

– Двадцать две, – сказала Скара, глядя, как ее корабли вслед за гетландцами покидают гавань.

– Отнюдь не захудалые силы.

– Когда я появилась у вас, у меня не было ничего. Я никогда не забуду, чем вам обязана. – Желая впечатлить королевским поступком, Скара поманила невольницу. – Вы должны принять обратно рабыню, которую я у вас позаимствовала.

– Она не угодила тебе?

Скара прочитала страх в глазах девушки.

– Нет-нет. Я просто…

– Оставь ее. – Лайтлин жестом отослала рабыню. – Это подарок. Первый в череде многих. В конце концов, скоро ты станешь Верховной королевой всего моря Осколков.

Скара вытаращила очи:

– Что-что?

– Раз ветер задул в нашу сторону, то скоро праматерь Вексен сверзится со своего высокого сиденья в башне Общины. Жрецов Единого бога прогонят на юг. Верховный король будет низложен. Ты хоть раз задумывалась, кто займет его место?

– Меня ежедневно отвлекали разные мелочи, наподобие: как бы выжить.

Лайтлин прыснула со смеху, будто слова Скары были детской отговоркой от невнимания к вращению жерновов власти. Пожалуй, ею и были.

– Крушитель Мечей – ныне самый знаменитый воин на свете. Из тех, кто остался в живых. Единственный из королей, кто ни разу не был побежден ни в битве, ни в поединке. – Она кивнула на пристань, и Скара увидела, как он поднимается к ним по длинному скату. Другие мужчины разбегались перед ним, как спугнутые голуби. – Гром-гиль-Горм – наш новый Верховный король. А ты станешь его женой.

Скара положила руку на живот – взвихрилось в желудке.

– Я и королевой Тровенланда стать вряд ли готова.

– Кто-нибудь бывает к этому готов? Я стала королевой в пятнадцать лет. Мой сын – король в два.

– Он трет, – проканючил Друин, сдергивая с головенки Королевский венец.

– Уже ощутил бремя короны, – проворчала Лайтлин, бережно укладывая венец на соломенные волосенки. – Двух мужей похоронила я. Мои браки начинались с поступка во благо Гетланда, однако у меня осталось два сына. Знаешь, исподволь, почти незаметно, уважение к супругу может перерасти в большее. В привязанность. И даже в любовь. – Голос Лайтлин, казалось, вдруг надломился. – Почти… незаметно.

Скара ничего не ответила. Быть Верховной королевой и носить ключ ко всему морю Осколков. Не склоняться более ни перед кем, никогда. Служить примером для подражания целым народам. Девчонка, которой нет и восемнацати. Неспособная держать в повиновении и собственный живот. Она постаралась успокоить взбудораженное нутро, когда Крушитель Мечей встал перед ними. Ведь было бы дурной приметой сблевать на сапоги будущего мужа.

– Королева Лайтлин, – отвесил он неуклюжий поклон. – Королева Скара… Я пришел обменяться парой слов, прежде чем отправлюсь в Скегенхаус. Нам предстоит… – Он поморщился и обернулся на спешащие корабли, рука перебирала рукояти кинжалов, топорщившихся на поясе.

– Пожениться? – закончила за него Скара. Известно было всегда, что ей не суждено самой выбрать мужа. Однако юная принцесса воображала, что к ней приведут хорошего собой принца, и ее сердце сольется с умом в благословенном согласии. Теперь-то прежняя наивность как на ладони. Ум ее понимал, что Горм – превосходная партия. А сердцу придется с этим примириться.

– Прошу извинить, – сказал он, – коль обольстительные речи не хотят покинуть мой рот. Я больше по воинским делам…

– Ни для кого не секрет. – Странно, его взволнованность ее, наоборот, успокаивала. – Вы же носите цепь не из ключей плененных дам.

– О нет, такую не наденем ни я, ни моя супруга. – Крушитель Мечей поднес к ней какую-то цепь, низкое солнце отразилось в серебре и золоте, засияло на гранях драгоценных камней. – Это навершия мечей Йиллинга Яркого и его сподвижников, – произнес он, поднимая их над головой Скары. – Вы потрясли мир отмщением за деда. – Он водрузил цепь на плечи Скаре, поверх меховой накидки. – И вправе носить их с гордостью, как я свои.

Скара удивленно поглядела на лучистый самоцвет в середине – алмаз величиной с желудь, обвитый золотым когтем. Она его отлично помнила. Видела во сне каждую ночь. Он переливался отсветом очага, когда меч Яркого Йиллинга отнял жизнь матери Кире и короля Финна.

Она почувствовала отвращение, захотелось сорвать цепь, выбросить в море – вместе с памятью о той ночи. Но, к добру или к худу, эта память стала ее частью, да и от подарка она не могла отказаться. Она выпрямилась, отвела назад плечи и прислушалась к себе – так ли уж плох вес этой цепи на ней?

Ей самой он нашептывал уверенность. Она прошла сквозь пламя и, как закаленная сталь, стала сильнее и крепче.

Другим он оглашал грозное предупреждение. Не имеет значения, сколь могуч ты, сколь знаменит: сделаешь эту женщину своим врагом – и закончишь очередным огрызком металла на ее цепи.

– Подарок, достойный Верховной королевы моря Осколков, – сказала она, прижимая его к груди.

– Мне от души хотелось бы рассеять ваши тревоги по поводу того, что я… возможно, не тот человек, кого бы вы избрали спутником жизни. Хочу вас уверить, я искренне намереваюсь стать вам хорошим мужем. Внимать вашим решениям в делах ключа и монеты. Подарить вам сыновей.

Скара сглотнула ком, но слово сказано, достойное слово, и мать Кире не простила бы ей, не сочини она надлежащий ответ:

– Столь же искренне, как и вы, я желаю быть хорошей и верной супругой. Внимать вашим решениям в делах меча и сохи. Подарить вам дочерей.

Морщинистое лицо Горма пересекла сдержанная ухмылка.

– Надеюсь на вас. – Он быстро опустил взгляд на Друина. Тот, словно у подножья горы, пялился на громадину-ванстерца. – Маленький человек с тобой рядом, и ты ему даришь будущее. По-моему, это прекрасно.

Скара постаралась не выказывать опасений. Постаралась ответить ослепительной, сердечной улыбкой:

– Мы пройдем наш путь рука об руку, вместе. – И протянула руку ему.

Малюсенькая она, бледная, в его громадной, заскорузлой лапище. С виду – ручка ребенка. Однако пожатие ее оказалось тверже – у него, кажется, дрожала ладонь.

– Вместе мы станем неодолимы, как Матерь Море и Отче Твердь. – Он просветлел, ступая на более знакомую почву. – И начну я с того, что привезу вам свадебный подарок – голову Верховного короля!

Скара содрогнулась.

– Я бы предпочла мир.

– Мир наступает тогда, когда все ваши враги мертвы, моя королева. – Горм убрал руку, опять поклонился и зашагал к кораблю.

– Если цепь на шее и должна была чему-то его научить, – проворчала Лайтлин, – так это тому, что всегда появляются новые враги.

– Тебе кажется – впереди еще уйма времени, – говорила Скифр, разглядывая пламя. – Много достойных побед, много несжатых колосьев. Попомни мои слова, голубок, опомниться не успеешь, как твое славное будущее станет чередой старых баек, а впереди веет лишь пылью и прахом.

Колл невесело шикнул. Отблеск костра на лице Скифр напомнил ему отсвет горнила у Рин на щеках. И последнее, позорное свидание с ней не замедлило явиться на ум. Двух столь несхожих женщин еще поискать, но когда у тебя горе, все на свете навевает лишь горькие воспоминания.

– Ну что, почаевничаем? – с деланой боевитостью начал он и потянул с огня котелок. – Глядишь, все будет не так беспросветно…

– Хватайся за жизнь двумя руками! – рявкнула Скифр. Колл аж подпрыгнул и едва не облил себя чаем. – Радуйся тому, что имеешь. Власть, слава, богатство – все это призраки! Дуновение ветерка, попробуй, ухвати! Нет никакого великого предназначения. Любой путь кончится у Последней двери. Грейся от искр, что высекает близость двух людей. – Она закуталась в лохмотья плаща. – Это твой единственный свет во тьме времени.

Колл плюхнул котелок обратно, чай расплескался и зашипел на костре. Ну что, почаевничали? И он оставил Скифр наедине с ее тьмой, а сам со своей вышел на склон холма и уставился на Скегенхаус, вотчину Верховного короля.

Посередине города поднималась башня Общины Служителей. Эльфийские камень и стекло, само совершенство, воспаряли выше и выше и обрывались, отсеченные Сокрушением Господним. Сверху, на этой страшной ране, как отвратительная короста, запеклись человечьих дел стены, башенки, крыши и купола. Вокруг высочайших надстроек мелькали неясные пятнышки. Наверное, голуби наподобие тех, за которыми ухаживал Колл, несли ужасные вести от разбросанных по свету служителей. А может, орлы, посланные праматерью Вексен с последними, безнадежными приказаниями.

Неслыханных размеров храм Единого бога, новострой Верховного короля, присел в тени великой эльфийской башни. Уродливая, несмотря на все вбуханные средства, колобаха до сих пор скрыта сеткой лесов – после десяти лет строительства. Половина несущих балок голы, как ребра скелета. Король строил храм, чтобы показать, что и люди способны на великие сооружения. Но доказал одно: что самые невероятные их усилия – бледная немощь по сравнению с пережитками эльфийских эпох.

Во всех направлениях от башни и храма разбегались крыши, лабиринт узких улочек петлял меж построек из камня, построек из дерева и построек из прутьев и шкур. Знаменитые эльфийские стены ограждали снаружи. Протяженностью в мили. Кое-где в трещинах, укрепленные людскими бастионами и увенчанные людскими зубцами. Но по-прежнему прочные. Очень прочные.

– Нам надо проникнуть внутрь, – прорычала Колючка, эльфий браслет тлел краснотой. Она проедала город глазами, как волчица скотный двор. Колл не удивился бы, завой вдруг она по-волчьи, алча возмездия.

– Разумеется. – Глаза матери Скейр сузились в привычные злые прорези. – Вопрос только: как?

– С нами по-прежнему оружие эльфов. Давайте расколем раковину и выковыряем праматерь Вексен из обломков.

– Даже эльфийскому оружию потребуется время, чтобы превозмочь эти стены, – сказал отец Ярви. – Кто знает, какую дрянь успеет нам сварганить праматерь Вексен?

– Мы могли бы закидать их горящими стрелами, – предложил Ральф и похлопал черный роговый лук. – На это сгодится человечье оружие, и большое пожарище мы устроим довольно быстро.

– Теперь это мой город, – произнес отец Ярви. – И я не желаю сжигать его до основания.

– Твой, значит, город? – плотоядно усмехнулась мать Скейр.

– Ну конечно. – Ярви оторвал взгляд от Скегенхауса и бесстрастно перевел на нее. – В конце концов, ведь я стану праотцом Общины Служителей.

Скейр зафырчала от такой невероятной наглости.

– Да неужели?

– Коли Ванстерланд получает престол Верховного короля, а Тровенланд – ключ Верховной королевы, справедливость требует отдать Гетланду башню Общины.

Мать Скейр сощурилась еще сильнее, угодив в ловушку между недоверием, опасавшимся возвышения отца Ярви, и честолюбием, жаждавшим возвести на престол Горма.

– Мы должны собрать сход в надлежащем порядке.

– Должны ли и впрямь столь мудрые люди, как мы, обсуждать очевидное? Давайте еще соберем сход, чтобы решить: идти ли Матери Солнцу за Отче Месяцем по небу?

– Только дураки устраивают спор из-за того, чего у них нет, – пробурчал Колл. Похоже, из всех служителей лишь один пытается торить путь Отче Миру, да и то – не принявший обет подмастерье.

Ральф протолкнул большой палец за потертую перевязь меча.

– Под нашими эльфьими стенами они торчали много недель. Теперь мы торчим под ихними.

– Яркий Йиллинг совершил ошибку, пытаясь перебраться поверху или под низом прокопаться, – заявил Ярви.

– Чего ж он должен был сделать? – отрезала Колючка.

Колл уже знал ответ. И ответ ему очень не нравился:

– Проболтать их языком.

– Истинно. – Отец Ярви взялся за посох и направился к спуску с холма. – Воители могут остаться. Ныне вы на поле битвы служителей.

– Лишь до тех пор, пока на этом поле колосится наша месть! – зарычала ему в спину Колючка.

Ярви обернулся, оскалив зубы.

– О, урожая мести здесь хватит на всех, Колючка Бату. Клянусь.

У врат Скегенхауса дорогу развезло в хлюпающее болото. Навалены кучи мусора – затоптанное тряпье, порваная холстина, сломанная утварь и дохлые животные. Имущество простонародья, пытавшегося набиться в Скегенхаус в поисках безопасного уголка. Или тех, кто пытался из него удрать. Как бы ни было – попытки плачевны. Когда простирает крылья Матерь Война, безопасных уголков не бывает.

У Колла словно застрял в горле камень. Приближаясь к Строкому, он и то не был напуган сильнее. Он поймал себя на том, что чем выше нависали над ним эльфийские стены, тем ближе он жался к Ральфу и его крепкому щиту – над бойницами реяли широкие, в пятнах от непогоды, знамена Верховного короля и его Единого бога.

– А че, не ты у нас залез на Мыс Бейла один и в ненастье? – скособочив рот, рыкнул кормчий.

– Я и перетрусил тогда выше стен.

– Не ведают страха глупцы и чокнутые. Герои боятся, но все равно идут навстречу опасности.

– Если я никто из трех, то можно мне пойти домой? – пробормотал Колл.

– Обратной дороги нет! – отрубила мать Скейр, поправляя под балахоном эльфийский талисман.

– Не страшись, друже. – Доздувой продернул шест, который нес, чуточку выше. К концу жердины прикреплена носовая фигура «Южного ветра». – С нами служительский голубь, он охранит нас от стрел.

– Образчик резьбы искусный, – ответил Колл, косясь на шевеление теней в бойницах, – но как-то он узковат, чтобы остановить все летящие наконечники.

– Служительский голубь предназначен, – зашипел через плечо отец Ярви, – останавливать стрелы до того, как их выпустят. Теперь заглохни.

– Стоять на месте! – прозвучал резкий окрик, и отряд переговорщиков, громыхнув оружием, замер. – В вас целят три дюжины луков!

Отец Ярви выпятил грудь, будто предлагал удобное ложе для стрел, однако Колл подметил, как крепко его здоровая рука стиснула посох.

– Уберите оружие! – Голос служителя не вышел бы ровнее и тверже, будь это он на стене. – Мы – служители. Услышьте от нас речь Отче Мира!

– С вами пришли вооруженные люди!

– Если нас вынудят, мы поведем речь Войны-Матери, да в придачу гласом грозы и бури. – Отец Ярви поднял руку и указал на вооруженных бойцов, растекшихся по слякотным полям вокруг города. – Ваши стены окружены воинами Тровенланда и Гетланда. Сам Крушитель Мечей приближается с моря. А позади, на холме, бдит волшебница Скифр. Та, чье колдовство повергло армию Верховного короля. Она ждет лишь моего слова. О том, что вы согласны на наши условия и примете от нас мир. – Руки Ярви обвисли. – Или о том, что не согласны, и примете то, что получил Яркий Йиллинг.

Когда голос вновь донесся со стен, всякий вызов из него улетучился.

– Ты отец Ярви?

– Да, это я, со мной и мать Скейр из Ванстерланда.

– Мое имя Атнир. Я избран говорить от имени народа Скегенхауса.

– Приветствую тебя, Атнир. Убежден, мы с тобой сможем сберечь немало жизней. Где же праматерь Вексен?

– Она заперлась в башне Общины Служителей.

– А Верховный король?

– Его не видали – с тех пор как пришла весть о поражении у Мыса Бейла.

– Любая победа непременно чье-то поражение, – пробормотал Колл.

– Как любой герой для кого-то непременно злодей, – отозвался Ральф.

– Ваши вожди покинули вас! – возвестила мать Скейр.

– Пора и вам отказаться от них, – сказал отец Ярви, – пока они не уволокли за собой в Последнюю дверь весь Скегенхаус.

Опять молчание. Наверху вроде бы зашептались. Хлестнул порыв холодного ветра, встрепенулись полотна знамен поверх плит эльфийского камня.

– Ходил слух, что вы заключили союз с шендами, – прорезался голос Атнира.

– Так и есть. Мы с их верховной жрицей, Свидур, старые друзья. Если нам окажут сопротивление, я отдам город ей, и, когда он падет, всех горожан вырежут или обратят в рабство.

– Мы не участвовали в войне! Мы вам не враги!

– Тогда докажите вашу дружбу и сделайте шаг к примирению.

– Мы слышали, как ты соловьем заливался перед Ярким Йиллингом. С чего мы должны тебе верить?

– Яркий Йиллинг – бешеный пес, поклонявшийся Смерти. Он злодейски умертвил короля Финна и его служителя. Он сжигал матерей с детьми в Торлбю. По кончине Йиллинга я не испытываю сожалений и не пророню ни слезинки. – Отец Ярви поднял высохшую руку – голос тверд, лицо открыто. – Но я – служитель, и я на стороне Отче Мира. Если вы пожелаете пойти по его стопам, то увидите меня, идущего рядом. Отворите ворота, и я клянусь, клянусь луною и солнцем, что сделаю все, что смогу, чтобы сберечь и обезопасить жизни и достояние людей Скегенхауса.

После столь обильно пролитой крови Колл с гордостью наблюдал, как учитель старается разжать кулак вражды в открытую ладонь мира. Неверху шептались все оживленней. Наконец Атнир вроде бы остался доволен. Или, по крайней мере, удовольствовался тем, что выбора у него нет:

– Ладно! Мы отдадим твоим людям ключи от города!

– Память поколений отблагодарит вас! – воскликнул отец Ярви.

Оказывается, Колл, сам не осознавая, задержал дыхание и лишь теперь облегченно вздохнул. Мать Скейр что-то утробно буркнула и запахнула балахон. Доздувой с веселой ухмылкой склонился над ухом:

– Говорил же я, что голубь охранит нас от стрел!

– По-моему, сегодня наш щит – речи отца Ярви, – ответил ученик.

Сам служитель отвел в сторонку Ральфа для тихого разговора.

– Собери своих лучших людей и принимай командование воротами.

– Их осталось не очень много, – предупредил Ральф. – Некоторые из тех, кто были с нами на «Южном ветре», слегли.

– Из тех, что ходили в Строком? – негромко спросил Колл.

Отец Ярви и бровью на него не повел.

– Бери тех, кто есть, и проследи, чтоб обезоружили стражу. Мне нужен строгий порядок и послушание.

– Так точно, отец Ярви, – сказал пожилой кормчий.

Он повернулся к воинам и взмахом широкой ладони велел им выдвигаться вперед.

– А потом запускай в город шендов.

Ральф обернулся и вытаращил глаза.

– Ты серьезно?

– Они требуют мести за все страдания от набегов Верховного короля. Я дал слово Свидур, что она первая войдет в город. Но оставь по куску и для Колючки Бату с Гром-гиль-Гормом. Это наименьшее зло.

– Вы же дали клятву, – пробормотал Колл, когда Ральф, почесывая лысину, пошел отдавать приказы.

– Я поклялся сделать все, что смогу. Я ничего не могу для них сделать.

– Но эти люди…

Ярви скрюченной рукой вцепился Коллу в рубаху.

– Эти люди жалобились, когда горел Ялетофт? – прорычал он. – Или Торлбю? Когда убивали короля Финна? А может быть, Бранда? Нет. Они пели и пели здравицы Яркому Йиллингу. Так пускай теперь за это заплатят. – Он выпустил Колла и бережно разгладил на нем одежду. – Помни. Властвовать означает одним плечом навсегда окунуться в сумрак.

Хоть отец Ярви и велел не жечь, но где-то все равно что-то горело.

Зыбкой пеленой расстилался смог, что превратил белый день над Скегенхаусом в мутные сумерки. У Рэйта царапало в горле. Каждый вдох требовал усилий. Тени-призраки мелькали во мгле. Бегущие силуэты. Мародеры или жертвы мародерства.

Удивительно, насколько четкие образы и картины может вызвать из прошлого запах. Смрад копоти опять вернул Рэйта в ту приграничную деревеньку между Ванстерландом и Гетландом. Халлебю, вроде так она звалась? Ту, где они ни за что поставили под факелы все дома, а Рэйт утопил в свином корыте одного мужика. В тот момент это казалось отличной забавой. Он и потом этим хвастался, а Гром-гиль-Горм хохотал вместе с воинами и называл его кровожадным кобелюгой и сиял от удовольствия держать на поводке такого злющего пса.

Сегодня во рту Рэйта кисло от страха, сердце бабахало в больную голову, а ладонь липла от пота к топорищу. Откуда-то раскатился грохот, а за ним долгий вопль, будто не человека, а скорее животного. Рэйт испуганно дернулся и крутнулся, всматриваясь в полумрак.

Пожалуй, ему стоило возносить Матери Войне благодарную хвалу, ведь он заодно с победителями. Не так ли он отвечал брату, когда Рэкки качал головой над пепелищем? Тем не менее команда убийц Колючки Бату слабо смахивала на воинство света.

Нет, он вступил в отряд черных душ. Их глаза горели, как у лис, а крались они по-волчьи, заботу о себе отвергали напрочь, зато оружию, не ленясь, каждый день устраивали чистку до блеска. В большинстве уроженцы Гетланда, но Колючка привечала кого угодно, лишь бы имелись несведенные счеты и отсутствовали колебания, какими методами их сводить. Рэйт почти не знал соратников по именам. Все они друг для друга никто и ничто, спаянные одной лишь ненавистью. Люди, потерявшие друзей и родню. Люди, утратившие себя. И с этим ничего не поделать – только отнимать у других то, что было отнято у них самих.

Некоторые вытаскивали жителей из домов, пока другие громили все внутри: расшибали сундуки, вспарывали перины, опрокидывали мебель. Как бы в поисках припрятанных сокровищ, а на деле просто ради радости все крушить. Жертвы давали отпор не более, чем овцы, которых тащат под нож мясника. Прежде Рэйта все удивляло: почему они не примут бой? Их безропотность выглядела странной до отвращения. Но теперь он их хорошо понимал. В нем самом теперь не осталось ничего, способного биться.

Люди – не просто трусы или герои. Они – те и те, а также ни те ни другие, смотря какой выпадет расклад. Смотря кто сегодня за них, смотря кто – против. Смотря как сложилась их жизнь.

И какова им обещана смерть.

Горожан поставили на колени вдоль улицы в ряд. Кого-то толкнули силой. Кого-то швырнули. Большинство же сами пристраивались в конце шеренги и кротко опускались на мостовую. Пинок или затрещина, когда надо было кого-нибудь подогнать, но в целом обходились без насилия. В конце концов, избитый раб ведь дешевле здорового, а если он и так ничего не стоит, зачем вообще тратить на него силы?

Рэйт закрыл глаза. Боги, он измотан вконец. Так изможден, что на ногах держится с трудом. Он представил лицо брата, потом лицо Скары, но не мог толком разглядеть ни одно. Единственное лицо, которое стояло сейчас перед ним, было лицом той женщины, что рвалась в горящую усадьбу и выкрикивала имена детей сорванным, обезумевшим голосом. Под веками защипало от слез, и глаза сами собой распахнулись.

Ванстерец с кольцом из серебра в носу волок за подмышку женщину, похохатывая. Однако смех получался вымученным, неровным – будто он сам себя убеждал, что в этом есть нечто забавное.

По виду, Колючке Бату не до смеха. С обритой стороны перекатывались желваки, шрамы багровели на бледных щеках. На руке, что сжимала топор, проступили жилы – решимо, безжалостно.

– Да здесь одни те, кого на продажу везти дороже встанет, – проговорил воин, здоровый гетландец с кособокой челюстью, толкая на колени старика в конце ряда.

– Ну и что с ними делать? – добавил другой.

Колючка равнодушно бросила:

– Пожалуй, убьем их.

Одна из женщин сквозь всхлипы начала бормотать молитву, и кто-то заткнул ее оплеухой.

Сейчас, на его глазах, воплощалась мечта. Ограбить до нитки громадный город. Рыскать, как вожак диких псов, по улицам богачей, где в мирное время отыскал бы только издевки. Властвовать безраздельно – ведь у тебя есть меч, и в тебе хватит дряни, чтобы запросто пустить его в ход.

Глаза Рэйта наполнились влагой. То ли от дыма. То ли он плачет. Он думал о той, сожженной усадьбе, и его сплющивало, заваливало, как брата, с трудом удавалось вдохнуть. Похоже, все достойное спасения в нем погибло вместе с Рэкки или осталось далеко позади вместе со Скарой.

Он нащупал ремешок шлема и стянул его, а потом отбросил. Смотрел, как, пустотело цокнув, шлем перекатывается на бок. Прокорябал ногтями примятые им волосы, ничего при этом не чувствуя.

Рэйт опять покосился на горожан, стоящих посреди улицы на коленях. Заметил, как один мальчишка стиснул кулак, зачерпнув горсть уличной грязи из сточной канавы. Заметил, как на носу одной женщины болталась слеза. Услышал, как горло старика с краю с каждым выдохом душит страх.

Заскрипели сапоги Колючки – она направилась как раз к этому старику.

Она не спешила. Может, набиралась храбрости. Может, продлевала удовольствие. Позволила топорищу скользнуть в кулаке, прежде чем ухватиться за отшлифованную ладонью рукоять.

Старик вздрогнул, когда шаги замерли у него за спиной. Она подвигала подошвами, упираясь потверже, точно дровосек перед колодой для колки.

Встряхнула плечами, прочистила горло. Повернула голову и сплюнула.

Подняла топор.

И Рэйт, наконец, выпустил из легких дыхание, содрогаясь от сиплого вздоха. И шагнул вперед, между стариком и Колючкой. И встал, глядя ей в лицо.

И не произнес ни слова. Даже не знал, сумеет ли выдавить хоть одно – так расцарапано было горло, так тяжело ухало сердце. Просто стоял, и все.

Тишина.

Воин со скошенной челюстью потянулся к нему:

– Сдвинь свою задницу, дурило, пока я…

Не отрывая взгляда от Рэйта, Колючка пошевелила длинным пальцем:

– Шшш.

Больше ничего, но здоровяк застыл, как неживой. А она пристально разглядывала Рэйта. Глаза провалились в тень, в их уголках отражался багряный, злобный пульс эльфьего браслета.

– С дороги, – велела она.

– Не могу. – Рэйт стряс с руки щит, и уронил его наземь. Поверх, со стуком, бросил секиру. – Это не возмездие. А обыкновенное убийство.

Рубцеватая щека Колючки судорожно натянулась, в голосе прорезалось бешенство:

– Паренек, я два раза не прошу.

Рэйт развел руки в стороны, ладонями к ней. По щекам побежали слезы. Какая разница.

– Если ты собралась убивать – начни с меня. Я заслужил смерть всяко больше их.

Он закрыл глаза и стал ждать. Он все-таки не полный дурак и не рассчитывал, будто это искупит хоть сотую часть его «подвигов». Просто больше не мог стоять в стороне и смотреть.

Хруст, и на лице вспыхнула белая, горячая боль.

Он обо что-то споткнулся и треснулся головой о камень.

Мир опрокинулся. Во рту солоно.

Он какое-то время лежал. Лежал и размышлял: забрызгал мозгами всю улицу или нет? Размышлял – а не все ли ему равно?

Но дыхание не останавливалось, несмотря на кровавые пузыри из ноздри при каждом выдохе. Он поднес одеревенелую руку. На ощупь нос вырос вдвое. Не иначе, сломан – дотрагиваясь, он чувствовал тошноту. Невразумительно буркнул, переваливаясь набок. Приподнялся на локте.

Мрачные лица, жестокие лица плывут перед взором, глядят сверху вниз. Старик по-прежнему на коленях, губы неслышно шепчут молитву. Колючка по-прежнему нависает над ним, в руке топор. Эльфий браслет тлеет краснотой, будто уголек костра. По кровавому пятну на ее лбу Рэйт сделал вывод, что она боднула его в лицо.

– Тьфу, – хрюкнул он.

Приложив гору усилий, он перекатился, кровь из носа кропила ладони. Вот так, на колено… его занесло – чтоб удержать равновесие, он выбросил руку, но все-таки не упал. Головокружение утихало. Он сперва запнулся, подымаясь, но, в конце концов, сумел встать. И опять между стариком и Колючкой.

– Такие дела. – Он лизнул зубы и сплюнул кровь, потом раскинул руки, по новой закрыл глаза и замер – немного враскачку.

– Боги мои, ну ты и падла, – услышал он, как зашипела Колючка.

– Он, что, псих? – сказал кто-то другой.

– Да заруби ты его, и все, – прорычал здоровяк с кособокой челюстью.

Снова тишина. Казалось, длиться ей вечно, и Рэйт сморщился и плотнее зажмурил глаза. С каждым выдохом что-то невнятно пищало в сломанном носу – как бы унять этот писк?..

Потом где-то заскребло, зашуршало. Он отважился приоткрыть полглаза. Колючка засунула топор в петлю на поясе и стояла, уперев руки в бока. Он глупо уставился на нее.

Значит, не умер.

– И что будем делать? – вскинулся мужик с кольцом в носу.

– Отпустим их, – ответила Колючка.

– С какой стати? – Воин со скошенной челюстью зарычал, брызжа слюной. – С какой стати нам их отпускать? А мою жену они отпустили, а?

Колючка повернула голову и поглядела на него.

– Еще слово, и встанешь сам посреди улицы на колени. Пусть идут. – Она за воротник вздернула старика на ноги и как следует подтолкнула в сторону дома.

Рэйт медленно опустил руки. Вместо лица – большая шишка.

Что-то брызнуло по его щеке. Он оглянулся и понял – здоровяк на него плюнул.

– Гад ты и сука. Это тебя надо было убить.

Рэйт устало кивнул, утирая его слюну.

– Айе, ты прав. Но не за это.

Отец Ярви шествовал во главе. Звонкое эхо гнало по коридорам перестук эльфийского посоха, которым он убил Яркого Йиллинга. Наставник двигался так проворно, что Коллу пару раз приходилось припустить трусцой, чтобы держаться рядом. Оборванный плащ Скифр хлопал по эльфийскому оружию – она пристроила его на боку. Грохот доспехов Ральфа и его воинов поспевал следом. Мать Адуин, спотыкаясь, плелась позади. Ее рыжий гребень свалялся в бесформенный ком, а рука то и дело натягивала веревку, чтобы хоть немного ослабить захлест вокруг натертой шеи.

Широкий коридор был обставлен оружием: погнутым, в пятнышках ржи. Это оружие носили воины армий, побежденных Верховными королями за последние сотни лет. Но сегодня победа не осияла Верховного короля. Сквозь прорези окон Колл слышал шум разорения Скегенхауса. Обонял дым. Чувствовал заразный, как чума, страх.

Он свесил голову, пытаясь не думать о том, что сейчас творится снаружи. Пытаясь не думать о том, что произойдет внутри, когда отец Ярви и праматерь Вексен наконец сойдутся.

– А если она сбежала? – прервала его мысли Скифр.

– Здесь она, – проговорил Ярви. – Праматерь Вексен не из породы удиральщиков.

Коридор заканчивался высокими дверями темного дерева. Резные створки повествовали о житии Бейла Строителя. Как Бейл покорил Тровенланд. Как подчинил Ютмарк. Как потом забрался на холм из трупов убитых врагов и завоевал целиком все море Осколков. В другой раз Колл отдал бы должное пусть не завоеваниям, но хотя бы их тонкому исполнению, но сейчас даже ему было не до столярных работ.

Дюжина стражников преградила им путь. Доспешные, с каменно-мрачными лицами и копьями наперевес.

– Посторонитесь, – молвил им отец Ярви. Воины Ральфа рассредоточились, насколько позволял коридор. – Скажите им вы, мать Адуин.

– Пропустите! Молю вас, пожалуйста! – слова будто душили Адуин сильнее веревки, однако она не умолкала: – Город пал. И теперь любая пролитая кровь прольется впустую!

Колл от души надеялся, что они к ней прислушаются. Но, как обычно, не тут-то было.

– Не выйдет. – Капитан стражи был воителем далеко не из захудалых. На его проклепанном серебром щите красовался орел – эмблема первого из служителей. – Праматерь Вексен приказала держать на замке эти двери. А я принес ей обет.

– От этих обетов, – пробормотал Колл, – одно горе.

Скифр оттерла его, выдвигаясь на середину, с эльфьим талисманом у плеча.

– Или прощай, клятва, – или здравствуй, Смерть, – предоставила выбор она.

– Умоляю! – Мать Адуин попыталась пасть перед Скифр на колени, но воин с веревкой оттянул ее назад.

Капитан поднял щит и горделиво взглянул на них поверх кромки:

– Я не убоюсь тебя, ведьма! Я…

Оружие Скифр единожды гавкнуло – подобно удару грома, здесь, на узком пространстве. Полщита сдуло, рука капитана отлетела в огненных брызгах и ударилась о другого стражника. Самого предводителя швырнуло на дверь, потом откинуло на пол лицом. Одна нога дрыгнулась и застыла. Кровь растеклась под задымившимся телом, кровь оросила на дверях резные картинки. На пол упал, зазвенел и откатился в угол кусочек металла.

– Кто-нибудь еще желает сохранить преданность праматери Вексен? – поинтересовался Ярви.

Все стражники бросили оружие в тот же миг, будто сговорились заранее.

– Боже, смилуйся, – прошептала мать Адуин, когда Ральф переступил мертвого командира и взялся за железные ручки на двери – безрезультатно.

– Закрыто, – прорычал он.

Скифр снова подняла талисман.

– У меня есть ключ.

Ральф бросился на пол. Колл прижал ладони к ушам, и оружие выплюнуло огонь, вырвав куски прекрасной отделки на стыке двух дверей. Жалящей тучей взметнулись щепки. Не успело затихнуть эхо, как Скифр подошла, занесла ногу и сапогом раскинула искалеченные створки.

Палата Шепота закружит голову кому угодно – даже тому, кто навидался чудес Строкома. Стекло и камень работы эльфов простирались вдаль. Над ними замыкался в кольцо балконный ярус на высоте в пять человеческих ростов. Настолько же выше отстоял еще один ярус, а над тем еще. Повсюду скакали шальные блики: посередине необозримого круга полов горел огромный костер. Погребальная крада из книг, разных записей, свитков встала бы вровень с королевским могильником. От жара ревущего пламени брови Колла покрылись испариной.

Сверху нависали изваяния шестерых Высоких богов, языки огня переливались в их гранатовых очах. Еще выше воздвигся новый кумир – Единый бог. Не мужчина, не женщина, божество мягко и равнодушно взирало на уничтожение слов. На фоне пламени проступали фигурки поменьше. Серорясые сестры Общины – иные из них в ужасе вылупились на двери, иные продолжали рьяно подпитывать огонь, обгорелая бумага воспаряла в гулкую высь и плавно снижалась, как облетевшая листва.

– Остановить их! – истошно проверещал Ярви сквозь рев пламени. – Заковать их! В ошейники! Позже разберемся, кого казнить, кого миловать!

Дружинники Ральфа уже заполняли зал. Их кольчуги, клинки и нетерпеливые глаза сияли цветами пожара. Вот поволокли упирающуюся бритоголовую девочку, оскаленный рот в крови. Подмастерье, как и Колл, она лишь выполняла приказы. Он почесал старые отметины, давным-давно натертые собственным рабским ошей- ником.

Кто-то мог изумиться тому, как человек, сам настрадавшийся в рабстве, столь нынче скор обращать в рабов других, но Колл понимал, что к чему. В конце концов, какие уроки нам преподали, те мы и выучили.

– Где праматерь Вексен? – взъярилась Скифр, роняя слюну с обгорелых губ.

– Наверху! – взвизгнула съежившаяся служительница. – На втором ярусе! – Верности в Скегенхаусе больше не было – только огонь и хаос.

По широкому полу, на ту сторону, в узкий проход – вокруг, как черный снег, сыпался пепел. Вверх по витой лестнице, выше и выше – дыхание разносит эхо, во тьме пляшут их тени. Мимо одной двери, в проем другой – навстречу слепящему свету.

У перил эльфийского металла стояла старая женщина в ниспадающей на пол рясе. Коротко стрижены белые волосы, рядом большая стопка книг – переплеты вышиты золотом, инкрустированы самоцветами. Она сгребла, что уместилось в руках, и бросила через перила: годы труда, десятилетия учения, века исследований отправились в пламя. Но таков ход вещей, когда Матерь Война расправляет крылья. В миг ликования она в клочья рвет пряжу, которую много поколений спрядал ее хныкливый муж Отче Мир.

– Праматерь Вексен! – позвал ее Ярви.

Она застыла, ссутулила плечи – затем медленно обернулась.

Женщина, которая правила морем Осколков, вершила судьбы бессчетных тысяч, повергала в трепет воителей и вертела королями, как куклами, оказалась не тем, что ожидал увидеть Колл. Не безумной каргой. Не стихией несокрушимого зла. Лицо ее было круглым, с густыми морщинами, и матерински заботливым. Мудрая. И дружелюбная. Никаких украшений, кричащих о ее верховенстве. Только на шее висела тонкая цепочка с нанизанными на нее листками записей. Предписания, вердикты, долги к взысканию, приказы к исполнению.

Она улыбнулась. Совсем не улыбкой затравленной жертвы. Нет, так смотрит наставник, чей своенравный ученик наконец-то явился на зов.

– Отец Ярви. – Голос спокойный, глубокий и ровный. – Добро пожаловать в Скегенхаус.

– Сжигаете книги? – Ярви медленно-медленно приблизился к своей старой госпоже. – Разве служитель не обязан беречь знания?

Праматерь Вексен легонько цокнула языком. Разочарование многоопытного учителя недальновидностью ветреного ученика.

– Ты взялся поучать меня обязанностям служителя? – Она кинула вниз последнюю охапку книг. – Тебе не принесет пользы накопленная мною мудрость.

– Она не нужна мне. – Он приподнял посох эльфов. – Я обладаю другим.

– Эльфы тоже обладали этим – и посмотри, что с ними стало.

– Я научился на их примере. Не говоря о вашем.

– Боюсь, ты ничему не научился.

– Плевать на учение, – прорычала Скифр. – Ты истечешь кровью за пролитую кровь моих детей, за пролитую кровь детей моих детей. – Она навела свое эльфийское орудие. – Жалею об одном – крови в тебе маловато.

Праматерь Вексен перед ликом Смерти даже не дрогнула.

– Если ты решила, что кровь твоих детей на моих руках, – значит, ведьма, тебя обманули. Когда донесли, что тебя заметили в Калейве, я обрадовалась тому, что ты убралась с моря Осколков. С меня довольно было б никогда тебя здесь не видеть.

– Ты – сама ложь, служительница, – рявкнула Скифр, пот заблестел на бороздах морщин. – Ты послала за мной воров и убийц!

Праматерь Вексен вздохнула, сожалея.

– Сказала убийца и вор, которая лижет пятки принцу лжецов. – Она окинула взглядом Колла, Скифр и, наконец, Ярви. – С той минуты, как ты поцеловал мою щеку после испытания, я знала, что ты – змея. И должна была тебя раздавить, но решила сжалиться.

– Сжалиться? – расхохотался Ярви. – Вы понадеялись, что заставите меня кусать других вам на пользу, а не во вред.

– Возможно. – Праматерь Вексен с омерзением поглядела на эльфье оружие в руках у Скифр. – Но мне и во сне б не приснилось, что ты посмеешь прибегнуть к этому. Нарушить древнейшую заповедь Общины? Ради честолюбия поставить весь мир под удар?

– Поговорку вы знаете. Пускай Отче Мир льет слезы от выбранных средств. Матерь Война улыбается достигнутой цели.

– Поговорку я знаю, но ее произносят уста душегубов, а не служителей. Ты – сам яд.

– Давайте не притворяться, будто только один из нас окунулся в сумрак. – В зрачках отца Ярви полыхнуло отраженное пламя, когда он чуточку придвинулся вперед. – Я – яд, который вы замешали по собственному рецепту. Отрава, что вы сварили, велев убить моего отца и брата. И не догадывались, что придется самой испить этого яду.

Плечи праматери обмякли.

– И у меня есть свои сожаления. Они – единственные плоды, что приносит власть. Но заносчивость Лайтлин втянула бы нас в войну рано иль поздно. Я попробовала убрать камень преткновения. Я пыталась выбрать наименьшее зло и наибольшее благо. Но ты призвал хаос.

Первая из служителей разорвала бумажные листки на шее и швырнула их в Ярви.

– Проклинаю тебя, предатель. – Она воздела руку, и Колл увидел наколотые на ладони круги внутри кругов из маленьких букв. – Проклинаю, именем Одного бога и многих. – Ее голос звенел, наполняя эхом простор Палаты Шепота. – Да изменит тебе все, что ты любишь! Да сгниет все, что ты сотворишь! Да падет все, что ты возведешь!

Отец Ярви только пожал плечами.

– Нет ничего бесполезнее, чем проклятия проигравших. Если бы вы ступили на запретную землю Строкома, вы бы поняли это. Все на свете падет.

Он резко шагнул вперед и внезапно толкнул праматерь Вексен своей скрюченной ладонью.

Ее глаза потрясенно округлились. Пожалуй, как бы мы ни были мудры и как широко б ни зияла Последняя дверь, пересекать ее порог для нас всегда неожиданно.

Она нечленораздельно ойкнула, переваливаясь через перила. Эхо разнесло грохот, а потом долгий вопль ужаса.

Колл бочком подобрался к перилам, сглотнул, заглядывая через край яруса. Внизу все так же полыхал огонь, вился дым, мерцающий жар давил на лицо – тяжело, как гиря. Всемогущая первая из служителей разбилась у самого пламени. С такой высоты ее перекрученное тело казалось маленьким. Все на свете падет. Мать Адуин медленно опустилась рядом с ней на колени, прижимая ладонь к своим лиловым губам.

– Итак, я выполнил клятву. – Отец Ярви насупился на свою сухую руку, словно не веря, что же она сотворила.

– Да. – Скифр со стуком бросила эльфье оружие на пол террасы. – Мы оба свершили нашу месть. Как ощущения?

– Ждал большего.

– Месть – наш способ цепляться за то, что утрачено. – Скифр откинулась к стене, съехала вниз и села, скрестив ноги. – Клин в Последнюю дверь, и там сквозь щель проглядывают лица мертвых. Мы тянемся к мести изо всех сухожилий. Мы рвем все законы и заповеди. Но когда вот она, здесь, – в наших руках ничего. Только горе и скорбь.

– Надо найти себе новую цель, к которой тянуться. – Отец Ярви положил сморщенную руку поверх перил и перегнулся. – Эй, мать Адуин!

Рыжая служительница медленно поднялась, поглядела на них, вверх, – в свете костра на щеках ее блеснули слезы.

– Пошлите орлов к служителям Ютмарка и Нижеземья, – выкрикнул Ярви. – Пошлите орлов к служителям Инглефолда и Островов. Пошлите орлов ко всякому служителю, покорному праматери Вексен.

Мать Адуин недоуменно моргнула на тело повелительницы, затем подняла голову. Вытерла слезы ладонью и, как показалось Коллу, уже без сучка и задоринки приспособилась к новой действительности. А какой у нее был выбор? Какой выбор у любого из них?

– С каким сообщением? – спросила она с коротким, сухим поклоном.

– Передайте, что теперь они покорны праотцу Ярви.

У дверей грудой лежали мертвецы. Жрецы Единого бога, прикинул, судя по рясам с солнцем о семи лучах, Рэйт. У каждого расколота голова. Кровь струилась из-под тел, собираясь темным ручейком на ступенях белого мрамора, – и дождь разбавлял ее в розовый цвет.

Пожалуй, надо было им попросить пощады. Хорошо известно, что Крушитель Мечей предпочитает рабов, а не трупы. И то правда – зачем убивать то, что можно продать? Но сегодня, кажись, Горм в настроении все уничтожить.

Рэйт шмыгнул расквашенным носом. Хрустнули щепки, он перешагнул обломки дверей и ступил в великий храм Верховного короля.

Крышу закончили только наполовину, голые стропила торчали под белесым небом, дождь накрапывал на мозаичный, тоже наполовину уложенный пол. Стояли длинные скамьи, наверно, чтобы единоверцы усаживались в молитве, но сейчас тут верующих не оказалось. Одни ванстерландские воины – пьют, ржут и ломают.

Один уселся на лавку, закинул сапог на сапог. Нацепил вместо плаща парчовую занавеску, голову запрокинул и ловил на язык капли дождя. Рэйт прошел мимо, между двух колонн, высоких и стройных, как стволы деревьев. Шея затекла – пялиться вверх на узоры лепнины.

На столе посреди просторной палаты лежало тело. Его окутывал и струился по полу красный с золотом плащ. В пальцах, иссохших в бледные крючья, украшенный драгоценностями меч. Рядом стоял, угрюмо опустив глаза, Сориорн.

– Совсем коротышка, – сказал знаменосец, похоже, где-то посеявший знамя. – Для Верховного-то короля.

– Это он и есть? – пробормотал Рэйт, недоверчиво всматриваясь в морщинистое лицо. – Величайший человек на свете, восседавший между богами и королями? – Больше похож на старого барыгу-работорговца, чем на правителя моря Осколков.

– Он мертв уже много дней. – Сориорн выдернул клинок из безжизненных рук – одна ладонь мертвеца хлопнула о столешницу. Он приставил острие к полу и достал долото, собираясь сбить навершие – гроздь самоцветов. Замешкался.

– У тебя есть молоток?

– У меня ничего нет, – сказал Рэйт чистую правду.

На дальнем конце палаты высокие стены были расписаны розовым, синим и золотым. Роспись повествовала о крылатых женщинах. Рэйту ни за что не понять ее смысла, но работа над ней явно заняла многие часы. Дни, недели. Ратники Горма со смехом упражнялись на этих женщинах в меткости. Швыряли топоры – откалывали, раскидывали по полу облицовку. Некогда эти люди ухохатывались вместе с Рэйтом, глазея, как сгорают усадьбы по всему приграничью. Теперь они не уделяли ему и беглого взгляда.

В задней части храма высился мраморный помост, на помосте огромная плита черного камня. Гром-гиль-Горм стоял, уперев в плиту кулаки, и угрюмо разглядывал окно в вышине. Там пластинами разноцветного стекла была выложена картина. Фигура в солнечных лучах что-то протягивает человеку с бородой.

– Красиво, – прошелестел Рэйт. Превосходно придумано – Матерь Солнце, пронизывая стекло, испускала лучи причудливых красок на пол и на каменную плиту. На свечи, чашу и кувшин с вином, что стояли сверху на ней.

Горм покосился на него:

– Помню время – ты считал красивым только доблесть и кровопролитие.

Рэйт не в силах был этого отрицать.

– Видимо, люди меняются, государь.

– И редко к лучшему. Что у тебя с лицом?

– Высказал женщине не то, что нужно.

– Внушительный довод она тебе привела.

– Так точно. – Рэйт поморщился, тронув стреляющий болью нос. – Колючка Бату кого хошь переспорит.

– Ха-ха! Не говори, что тебя не предупреждали на ее счет.

– Боюсь, я часто бываю неосмотрителен, государь.

– Грань между смелостью и безрассудством нелегко определить и мудрому глазу. – Горм задумчиво поиграл одним из яблок мечей на шее – интересно, клинку кого из мертвых оно служило противовесом? – Я тут ломаю голову, но так и не вник, о каком событии гласит нам это окно?

– Наверно, о том, как их Единый бог дарует престол Верховному королю.

– Точно! – щелкнул пальцами Горм. – Но это наглая ложь. Я как-то видал мужика, который смастерил этот престол – и он никакой не бог, а раб из Сагенмарка, и изо рта у него ужасно несло. Никогда не считал это кресло образцом столярного искусства, и мнение мое неизменно. Вычурное какое-то. Пожалуй, сделаю-ка я новое.

Рэйт удивленно вскинул бровь:

– Новое, государь?

– Скоро, скоро я сяду в Палате Шепота, Верховным королем надо всем морем Осколков. – Горм прищурился с хитроватой улыбочкой. – Еще ни один муж не был облагодетельствован столь великими недругами, как я. Три брата – Атрик, Одем и Атиль. Хитроумная королева Лайтлин. Йиллинг Яркий. Праматерь Вексен. Наконец, сам Верховный король. Я одолел их всех. Силой, иль хитростью, или удачей в бою. Благосклонностью Матери Войны и коварством отца Ярви.

– Великий воин – тот, кто еще дышит, когда на пир слетаются вороны. Великий король – тот, кто увидит, как горят трупы его врагов. – Ничего, кроме пустоты, не звенело для Рэйта теперь в этих словах, но Горм умилился. Мужчин всегда умиляет, когда кто-то вторит их поучениям.

– О да, Рэйт, да! Твой брат умел говорить складно, но ты всегда был тем из двоих, кто умен. Тем, кто понимал истинную подоплеку! Все верно, Скара станет королевой всему миру на зависть, будет умело распоряжаться моей казной и принесет мне здоровых детей, а ее искренние и праведные речи помогут завести друзей и союзников на других берегах моря. Ты оказался прав, когда отказался ее убивать.

Рэйт до боли стиснул кулак.

– Вы действительно так считаете, государь? – Его голос надломился и превратился в ничто, его тошнило от ревности, мутило от несправедливости, но Горм принял его подкатывающие слезы за слезы искренней благодарности.

– Истинно говорю, и… я тебя прощаю. – Крушитель Мечей просиял так, словно богаче его прощения на свете не существовало даров. А уж Рэйту не мечтать о большем и подавно. – Матери Скейр подавай во всем постоянство. Но мне в приближенных нужны мужчины, а не беспрекословные рабы. По-настоящему верный слуга порой должен оберегать хозяина от его собственных опрометчивых решений.

– Боги и врямь возлюбили вас, государь, и даровали больше, чем любой мог бы только желать. – Больше, чем любой бы заслуживал. Особенно такой, как этот. Рэйт вгляделся в это сияющее лицо, в шрамах от сотен боев и схваток. Омытое яркими переливами цветных лучей. В лицо человека, которого он некогда чтил, кем восторгался. Лицо того, кто сделал Рэйта таким, какой он есть.

Убийцей.

Он снял с алтаря золотую чашу.

– Позвольте наполнить бокал в честь вашей победы! – И наклонил кувшин, и густое вино расплескалось – красно, как кровь на мраморном алтарном помосте. Он сделал глоток, полагавшийся чашнику – удостовериться, что вино не опасно для губ достойней, чем у него.

Позади грохнуло, посыпалась громкая брань, и Горм повернулся на шум. Рэйт запустил пальцы в цепь на поясе и почувствовал прохладу стекла.

Усохлый, волокнистый труп Верховного короля столкнули с прощального ложа. Он шмякнулся на пол, а двое воинов Горма дрались за его алый саван. Как собаки, не поделившие кость, они тянули, надрывая, драгоценную ткань – каждый к себе.

– В этом есть своя песня, – пробубнил Горм, глядя на голое тело того, кто правил морем Осколков, а ныне в унижении валялся на своем недостроенном полу. – Все-таки сегодняшний день вдохновит множество песен.

– Баллад о падениях столиц, о погибели королей! – произнес Рэйт. Он преклонил колено и протянул своему господину золотую чашу. В точности, как всегда по окончании поединка либо сражения. После всякой победы. После каждой сожженной усадьбы. После любой завалящей смертишки.

– Пьем за нового Верховного короля! – провозгласил он. – Из принадлежавшей старому чаши!

– Соскучился я без тебя, Рэйт. – Горм потянулся к чаше с радостной улыбкой, совсем как у Скары, когда кольчуга пришлась ей впору. Однако сегодня руки у Рэйта не дрожали. – Я проявил мелочную неблагодарность, а сам видишь, что бывает с неблагодарными государями. Ты вернешься ко мне и снова встанешь с моим мечом, за моей чашей. – И Горм поднес напиток к губам.

Рэйт основательно перевел дух и со вздохом выдавил:

– Это все, о чем я в жизни мечтал.

– Бве. – Крушитель Мечей наморщил нос. – Мерзковатый привкус у этого вина.

– Здесь у всего мерзковатый привкус.

– Воистину. – Горм сделал новый глоток и сузил глаза на Рэйта над краем чаши. – Ты очень заметно изменился. Время, проведенное с моей королевой, научило тебя проницательности и терпению.

– Королева Скара помогла мне на многое взглянуть с другой стороны, государь. Мне сейчас следует отправиться к ней и доложить об уходе на прежнее место службы. Так полагается поступить.

– Ты решил поступить как полагается? У тебя в самом деле зашел ум за разум! – Горм осушил чашу, со звоном бросил ее на алтарь и вытер с бороды пару капель. – Ну что ж, ступай к королеве. Она, должно быть, уже на берегу. В конце концов, завтра утром наша свадьба. Полагаю, ей будет грустно потерять ее любимого пса! – Крушитель Мечей потянулся и скубнул Рэйта за волосы. – Зато я буду рад вернуть назад своего.

Рэйт согнулся в поклоне.

– Ваш пес обрадован гораздо сильнее, государь. – На этом он повернулся и сошел с помоста – вразвалку, почти как встарь. Кивнул Сориорну – тот как раз входил сюда с навершием, отколупанным от меча Верховного короля.

– Велите сжечь это сооружение, государь? – услышал Рэйт вопрос знаменосца.

– Зачем сжигать то, что можно использовать? – ответил Горм. – Пара ударов резцом переделают эти убогие изваяния в статуи Матери Войны, и мы одним махом соорудим здесь ее великий храм! Наш справедливый ответ той, что подарила своему возлюбленному сыну целое море Осколков…

Рэйт с улыбкой вышел в ночь. На этот раз он не сожалел ни о чем.

Скара смотрела на себя в зеркале.

Вспомнилось, как точно так же она стояла у зеркала в Торлбю после бегства из горящих развалин дедушкиного дворца. Кажется, прошло сто лет. Тогда она с трудом узнавала хрупкую девчушку за стеклом. Теперешняя остролицая женщина тоже ей едва ли знакома. У этой женщины гордый и независимый взгляд, непреклонно сжатые губы, и видно, что ей не терпится пустить в ход кинжал, что висит на поясе с дорогими каменьями.

Скара повернула обручье, которое некогда надевал Бейл Строитель. Алый рубин подмигнул ей. Это – дедов. Она представила, как бы дед сейчас ею гордился, нарисовала перед собой его улыбку. А затем вздрогнула от воспоминания о том, как его тело ткнулось в очаг, и опять сглотнула знакомую тошноту, закрыла глаза и попыталась утихомирить глухую колотьбу сердца.

Раньше она внушала себе: когда Яркий Йиллинг умрет, ты станешь свободна.

Невольница осторожно надевала ей на шею цепь из яблок клинков. Скоро на ней закачается и ключ Верховной королевы. На плечи легла холодная тяжесть звеньев. Груз совершенных поступков, груз сделанного выбора.

Вместо того чтобы изгнать призраков матери Кире и короля Финна, она подселила к ним призрак Яркого Йиллинга с его сподвижниками вместе. Вместо свободы от касания его хладных пальцев там, в затененном чертоге Леса, она приковала к себе его предсмертную хватку на поле у стен Мыса Бейла.

Права была мать Ауд. Чем быстрее вы убегаете от прошлого, тем скорее оно вас настигнет. Остается одно – повернуться к нему лицом. Объять его. С его помощью мудрее подготовиться к будущему.

В дверь увесисто стукнули. Скара отрывисто перевела дух и открыла глаза.

– Входите.

Синему Дженнеру на церемонии выпало место отца невесты. По-честному – нынче он для нее ближайший к тому, что может считаться семьей. Новый рвотный позыв посетил ее при взгляде на священную ткань на плече у налетчика. Этим мотком ее руку припутают к руке Горма – на всю жизнь привяжут их друг к другу.

Старый разбойник встал рядом с ней. Его изрытое, потрепанное лицо в зеркале казалось вдвое потрепанней – он покачал головой:

– Смотритесь вы настоящей Верховной королевой. А как себя чувствуете?

– Как будто сейчас проблююсь.

– Говорят, девушкам в день свадьбы именно так и положено себя ощущать.

– Все ли готово?

Если она уповала на то, что великий потоп смоет гостей далеко в море, то ожидания не оправдались.

– Невиданно и бесподобно! Королева Лайтлин привезла мили белого полотна на драпировку, всю Палату Шепота разукрасили гирляндами осенних цветов и устлали осенней листвой. Истукана Единого бога обезглавили, а скоро и тела лишат. Теперь, как и положено, здесь заправляют Высокие боги. О праотце Ярви говорите что хотите, но он раз берется за дело – доведет до конца.

Скара с изумлением пшикнула:

– Праотец Ярви, ничего себе!

– Да, в последнее время полно народу забралось наверх.

– Забралось на холм из трупов. – Она поправила цепь наверший. Прямо на груди вспыхивал алмаз Яркого Йиллинга. – И выше всех залезла я.

Дженнер не вслушивался.

– Со всего моря Осколков люд понаехал. Из Гетланда, Тровенладна, с Ванстерских земель. С Инглефолда, Нижеземья, с Островов. Шенды, и баньи, и боги, а вовсе не я, знают, с каких земель кто еще. Даже с Каталии прибыли посланцы на встречу с Верховным королем – и надо же: пока плыли, он уже поменялся.

– Как у людей настроение?

– Многие раны не зажили, и всегда найдутся те, кто не прочь затеять бучу. Однако в основном люди счастливы, что Война-Матерь сложила крылья, и на лице Отче Мира опять улыбка. Много кто презирает Горма, еще больше, кто не доверяет Ярви, но любовь к вам перевесит и тех и этих.

– Ко мне?

– Вширь и вдаль разошлась ваша слава! Королева-воительница в одиночку встала на защиту страны! Женщина, что повергла в бою самого Йиллинга Яркого, но утешила и поддержала его перед кончиной. Слыхал я, вы есть сочетание величия и милосердия. Ашенлир возрождается.

Скара обалдело уставилась в зеркало. Не помнила она утешений между собой и Йиллингом. Только мошну с бумагами. Она отрыгнула кислым воздухом, положила ладонь на живот. Изводили ли желудок Ашенлир ее страхи?

– Песни и настоящая правда редко садятся за один стол, согласны? – тихо шепнула она.

– Почитай никогда, даже в самой тесной комнате, но скальдов нанимают не за правдивые речи. – Помедлив, Синий Дженнер взглянул на нее из-под бровастого лба. – Вы уверены, что хотите этой свадьбы?

Она была очень, очень далека от уверенности, но нельзя же громоздить еще и его сомнения поверх собственных.

– Я приняла уговор. Отвернуть я не в силах, если бы и хотела.

– Но тем не менее хотели бы? Пускай Крушитель Мечей не самый плохой человек, но, по-моему, я знаю вас, моя королева. Если б вы были вольны выбрать сами, вряд ли он стал бы вашим мужем…

Скара сглотнула. Та девчонка, какой она была до того, как дедушкин чертог поглотило пожарище, могла бы мечтать об ином избраннике. Та девчонка, которая во тьме прижималась поближе к Рэйту, – тоже. Но она уже совсем не девчонка.

Она вскинула подбородок и внимательно окинула советника сощуренным взором. Весь вид ее выразил уверенность. Так надо.

– Значит, вы не настолько хорошо меня знаете, Синий Дженнер. Сегодня Гром-гиль-Горм взойдет на трон Верховным королем. Он самый прославленный воин вокруг моря Осколков. Союз Ванстерланда с Тровенландом сделает нас сильными и сделает сильным наш народ, и больше никогда ночью захватчики не придут, неся огонь, в Ялетофт! – Она невольно едва не сорвалась на крик и опустила голос. Заставила сердце утихнуть и продолжала говорить от ума: – Горм – муж, которого бы я избрала. Горм – избранный мною муж.

Синий Дженнер потупился на свои башмаки:

– Нисколько не хотел в вас усомниться…

– Я знаю, что у вас на душе. – Скара ласково прикоснулась к его плечу, и ее взгляд встретился с его чуточку влажным взглядом. – Вы заступились за меня, когда никто не смел мне помочь, и вы по-прежнему за меня. Молюсь, чтобы вы всегда были на моей стороне. Но эта свадьба – мой долг. И я его не отрину. – Ей просто нельзя. Как бы ни было от этого больно.

Синий Дженнер ответил той щербатой улыбкой, которую она успела полюбить. Задубелое от невзгод лицо прорезали радостные морщинки.

– Ладно, пойдемте-ка, выдадим вас замуж.

Оба повернулись, когда бахнула дверь. Мать Ауд переступила порог, пуча глаза. Новый балахон длинен не по росту, ноги ее заплетались, одышливо вздувалась грудь, и на бледном лбу блестки пота. Не требовался великий ум, чтобы понять – ее сгибает гнет тяжкой вести.

– Не тяните! – выпалила Скара, тошнота щекотала у самой гортани.

– Государыня… – с круглыми на круглом лице глазами, мать Ауд глотнула воздуха. – Гром-гиль-Горм умер.

– Я знаю, это ты! – ревела мать Скейр, ее лютая ярость переполняла Палату Шепота до крыши и эхом лупила вниз так неистово, что Колл вжал голову в плечи. – Или эта твоя сука…

– Если вы о королеве Скаре, то она не сука и не моя. – Праотец Ярви улыбался, свирепость Скейр отскакивала от него без следа – как стрелы от эльфийского камня. – Если б вы знали, что это я, то представили бы улики, а их у вас нет, поскольку я-то знаю, что ничего подобного не делал.

Скейр отверзла рот, но Ярви перебил ее:

– Мы говорим о Гром-гиль-Горме, Крушителе Мечей, Творителе Сирот! Он вечно хвастался, что ни один мужчина не имеет столько врагов! Каждое навершие на цепи, что он носил, означало чьи-нибудь счеты, которые не терпелось свести.

– И, если на то пошло… – Колл развел руками, стараясь выглядеть солидно и серьезно. – Иногда люди просто берут и… умирают.

Теперь мать Скейр обратила к нему пылающий гневом взор:

– О да, за содеянное кое-кто просто умрет, попомни мое слово!

Мрачная охрана праотца Ярви зашевелилась. Лица стражников скрывали пластины забрал, зато оружие эльфов недвусмысленно торчало на виду. Гребцы с весел «Южного ветра», ходившие в Строком, заболели. Трое уже умерли. Похоже, без волшебных фасолин Скифр древние руины смертоносны в точности, как гласила молва. Выходит, в обозримом будущем никто не отправится за новыми талисманами; правда нацепить на себя те, что есть у праотца Ярви, охотников вдосталь. Немудрено – стоит только им взять в руки колдовские предметы, и они сильнее любых воителей всех преданий и песен.

– Вам действительно больше нечем заняться, мать Скейр, чем бросаться в моего ученика пустыми угрозами? – Отец Ярви равнодушно пожал плечами. – Горм умер, наследников у него нет. Ванстерланд погрузится в хаос, ведь каждый воин мнит себя сильнейшим и полезет это доказывать. Ваша обязанность поддержать там порядок и обеспечить появление нового короля без чрезмерного кровопролития.

– О, нового короля я отыщу, будь уверен. – Она обожгла Ярви взглядом и зарычала: – А потом докопаюсь до правды, и расплаты не миновать. – Служительница когтистым пальцем указала на изваяния Высоких богов. – Боги все видят! Их суд непременно свершится!

Ярви встопорщил бровь.

– Я на себе испытал, что им вечно недосуг вершить этот суд. Докапывайтесь до какой вам угодно правды, но отныне мы обойдемся без Верховных королей. Последний из них не принес нам ничего, кроме крови. Пришло время морю Осколков исцелять увечья. – Свою калечную руку он, немного замявшись, приложил к груди. – Отныне власть ложится на плечи Общины Служителей, и новым днем правит Отче Мир.

От отвращения мать Скейр с негодованием зашипела:

– Даже праматерь Вексен не помышляла усесться так высоко!

– Все это ради большего блага, и отнюдь не моего собственного.

– Как любят повторять притеснители!

– Если вам противен мой образ действий, отчего б не отказаться носить эльфье оружие? Не оно ли, воплощенное зло, с первых дней приводило вас в ужас?

– Порой со злом необходимо бороться злом. – Скейр поглядела на охранников Ярви и поправила эльфийский талисман под хламидой. – Если этот мир и обязан чем-то тебе, то единственно вот этим уроком.

Суровая гримаса Ярви окостенела.

– Вы бы проявляли надлежащее уважение, мать Скейр. Хотя бы к посту праотца Общины, если не к человеку, что его занимает.

– Вот тебе разом все мое уважение. – И она харкнула на пол, прямо под ноги служителю. – Наш разговор не окончен.

Стук шагов отдавался в необъятной шири под сводом, пока она шла на выход из Палаты Шепота.

– Беда. – Ярви невозмутимо растер плевок подошвой. – А мы-то так здорово с ней дружили. Тем не менее. – И он повернулся к Коллу с полуусмешкой: – Ведь враги – цена нашего успеха?

– Так меня учили, отец Ярви. – Колл быстро поправился: – То есть праотец Ярви.

– Учили правильно. Пошли, пройдемся.

С утра прошел дождь, и хотя Матерь Солнце стояла высоко и сияла ярко, серые мостовые Скегенхауса пестрели кружочками луж. Все пожары потушили, однако ветерок до сих пор навевал привкус гари. Убийству был положен конец, и все же острое ощущение творимого произвола не покидало город. Торговцы вполголоса окликивали прохожих, народ спешил по делам, не поднимая глаз. Даже собака вдалеке лаяла как-то испуганно. Матерь Война, может, уже и сложила крылья, но Отче Мир пока не спешил усесться за свое веретенце.

Под длинной тенью башни Общины собирались просители. Горожане шли бить челом за помилование арестантов или за снисхождение к своим грехам. Перед непоколебимо печатавшим шаг праотцом Ярви люди падали на колени, в жижу, пресмыкались, восклицая хвалу и благодарность за спасение города от свирепых шендов.

Никто не заикнулся о том, что именно он, Ярви, сперва шендам город и отдал. При нем, по крайней мере, об этом молчали.

– Прежде люди кивали вам при встрече, – пробормотал Колл. – Кланялись, если чего-то хотели от вас. Теперь становятся на колени.

– Просто перед праотцом Общины Служителей подобает преклонять колени, – проурчал тот. Взмахом усохшей руки он выразил признательность наиболее раболепным челобитчикам.

– Айе, но перед кем они преклоняются – перед ним или перед эльфьим оружием в руках его стражи?

– Какая разница, раз они так и так на коленях?

– Получается, уважение и страх – одно и то же?

– Разумеется, нет, – сказал Ярви, не замедляя ход, Большую часть стражи он отрядил расчистить толпу. – Уважение сметет, сдует в шторм. У страха корни покрепче.

Среди разрухи копошились группки невольников. Надрывались под недреманным хлыстом надзорных – придавали городу приблизительно прежний, до разграбления, вид. Некоторые из них, Колл ничуть не сомневался, прежде были вознесены и обласканы милостью праматери Вексен. Они теперь уяснили – чем выше ты заберешься, тем дальше падать тебе грозит.

Это заставило Колла задуматься: а вправду ль они по-настоящему изменили мир, пролив столько крови? Ладно, теперь ошейники носят другие люди, и другие люди держат их цепи, но жизнь осталась все той же жизнью. Те же вопросы. И те же ответы.

– Что-то ты странно притих, – заметил праотец Ярви, когда они подходили к порту.

– Порой, когда над чем-то слишком усердно трудишься, не понять, что с этим делать, когда работа готова.

– По итогу, в победе остается не так уж много победного. – Взгляд Ярви скользнул исподлобья и, как всегда казалось Коллу, прямиком в его мысли. – Причина лишь в этом?

– Есть кое-что, что мне, как сказать… докучает. – На самом деле оно прожгло дыру в разуме Колла с того дня, как там поселилось.

– Ты же вроде у нас не из тех, кто прячет беспокойство в себе.

Колл размял шею. Цокнули, придавая уверенности, кладовщицкие гирьки под рубахой.

– Матушка учила меня: лучший щит – это честность.

– Прекрасный совет, других твоя мать не давала. Стало быть – говори честно.

– Праматерь Вексен… – Он поскреб под ногтем. – Она сказала, что не посылала людей сжигать семью Скифр.

Ярви пристально посмотрел на Колла – сверху вниз. Словно теперь, став праотцом Общины, разглядывал его с недосягаемых высот.

– Ложь. Как ложь о предателе в рядах нашего союза. Праматерь Вексен отлично разбиралась, как посеять разлад среди своих врагов. И сеет по-прежнему, из-за Последней двери.

– Наверно… – Колл свел кончики указательных пальцев, надавил – они надулись, побелели. Слова давались с трудом. – Вы сами наставляли меня: спроси, кому выгодно?

Праотец Ярви встал как вкопанный, и Колл услышал, как сзади грохнула, останавливаясь, его стража. По булыжникам к нему дотягивались их тени. Тени эльфийского оружия в их руках.

– Ну и кому же выгодно?

– Вам, – квакнул Колл, не поднимая глаз с пальцев, и тут же скороговоркой понес: – вернее, нам. Гетланду. Вообще всем нам. Не сгори ее терем, Скифр не приехала бы на север. Без Скифр не состоялось бы путешествие в Строком. Без путешествия в Строком не было б оружия эльфов. Без оружия эльфов не было б победы у Мыса Бейла. Без победы у Мыса Бейла…

На плечо Колла опустилась ладонь отца Ярви и оборвала его лепет.

– Будущее – краина, затянутая туманом. Ты в самом деле считаешь, что я заранее продумал всю цепочку событий?

– Возможно…

– Тогда ты одновременно и льстишь мне, и оскорбляешь. Я всегда утверждал, что обладать властью означает окунуться плечом в сумрак. Но не обоими плечами сразу, Колл. Скифр была нашим другом. Ты серьезно решил, что я способен подослать к ней убийц? Сжечь ее детей?

Глядя в его блеклые глаза, Колл гадал: а есть ли на свете хоть что-то, на что первый из служителей окажется не способен? Но улик у него не больше, чем у матери Скейр, а шансов на правосудие еще меньше. Он наскоро натянул на лицо улыбку и покачал головой:

– Конечно же, нет. Просто эта мысль… докучала мне. Вот.

Отец Ярви отвернулся.

– Что ж, кому бы то ни было труднее станет тебе докучать, когда ты займешь мое место служителя Гетланда. – Он бросил это, как псарь швыряет кость, и Колл, бойкий щенок, тут же за нею погнался.

– Я? – От спешки ее схватить его голос стал по-девчачьи писклявым. – Стану служителем Гетланда?

– Как раз в твои годы я принял посох матери Гундринг. Знаю, ты не очень-то в себя веришь. Зато в тебя верю я. Давно приспела пора пройти испытание, принять обет и сделаться полноправным служителем. Ты сядешь подле Черного престола, и будешь зваться отец Колл, и примешь свое наследие: травы, и книги, и тихое слово.

Перед ним исполнение всех желаний. Почтение, власть, достойное применение его талантов. Отец Колл. Не мальчик – мужчина. Так отчего сейчас его накрыл ужас?

Причалы кишели славными отпрысками человечества. Народ торговался, грозил и спорил на шести языках, которые Колл знал, и еще шести, ему неизвестных. Мачты, снасти, приколы и сходни; корабли и другие корабли, приходят, отходят, снуют – все смешалось в спутанный клубок. Скрипели и клацали весла. Многие покидали Скегенхаус, после смерти Горма окутанный мглой взаимного недоверия. Шенды уже убрались с награбленным, недовольно ропща, что им досталась лишь часть от обещанного. Тровены держали курс домой: отстраивать поломанные усадьбы, разрушенные города, разоренную страну. Без сковывавшей их воедино Гормовой цепи ванстерцы уже разбились на клики и наперегонки мчались назад – сберечь свое или прибрать к рукам чье-то чужое, пока зима не сомкнула на севере ледяную хватку.

– Уезжает много народу, – заметил Колл.

– Верно. – Отец Ярви удовлетворенно вздохнул, наблюдая за сутолокой. – Но некоторые люди и прибывают.

То были востроглазые торговки из Гетланда, слуги Золотой Королевы, приплывшие выбивать подати со всякого судна, что пойдет через проливы. То были настырные прядильщики молитв, усердные в своей цели – выжить Единого из Скегенхауса и распевать славословия многим богам на всех углах. И каждый день заваливались все новые безземельные воины – праотец Ярви нанимал их со всех концов моря Осколков – со свеженамалеванными белыми орлами Общины на щитах.

– Мечей с собой навезли в изобилии, – протянул Колл.

– Обязательно. Мы должны хоть ненадолго сохранить на лице Отче Мира улыбку.

– С каких пор Отче Мир улыбается, глядя на мечи?

– Звон мечей – это лишь полвойны, Колл, но и скрип сохи – лишь полмира. – Ярви опер сухую руку на эфес кривого меча, который носил, как и прежде. – Клинок в правильной руке есть орудие добродетели.

Колл смотрел, как мимо идет строй хмурых ратников. Оружие они несли горделиво, как молодая жена свой ключ.

– Кто решает, чьи руки правильные?

– Решим мы. Мы обязаны. Долг облеченного властью отбросить детские измышления и выбрать меньшее зло. А иначе мир скатится в хаос. В тебе по-прежнему бродят сомнения, Колл?

– Сомнения? – Боженьки, да он из них и состоит. – Нет, нет, нет. Вовсе нет. – Колл прокашлялся. – Может, и так. Я знаю, сколь многим я вам обязан. Я лишь… боюсь подвести вас.

– Ты нужен мне здесь, рядом со мной, Колл. Твоему отцу я обещал тебя освободить – и выполнил обещание. Твоей матери я обещал за тобою присматривать – и занимаюсь этим сейчас. – Его голос смягчился. – Свои сомнения бродят и во мне, и ты… помогаешь мне выбрать правильный путь. – В голосе зазвучала слабость, которую Колл доселе не слыхивал и услышать не ожидал. Почти мольба. – Ральф уплывает в Торлбю, к жене. Мне нужен кто-то, на кого я могу положиться. Кто-то, кто напомнит о том, что добро мне по силам. Не наибольшее благо, а… добро. Прошу, помоги мне пребывать в свете.

– Мне еще столькому надо научиться… – замямлил Колл. Но как бы он ни изворачивался, ускользнуть было невозможно.

– Ты будешь учиться делом. Как учился я сам. Как должен учиться каждый. – Ярви щелкнул пальцами. – Давай-ка пошлем испытание подальше.

Колл заморгал на наставника:

– Пошлем подальше?

– Я праотец Общины, кто рискнет мне перечить? Ты можешь сразу принять свой обет. Можешь прямо здесь преклонить колени и стать отцом Коллом, служителем Гетланда!

Пускай в воображении Колла дело никогда не происходило на пристани, но что этот решающий миг рано или поздно настанет, он хорошо представлял. Мечтал о нем. Хвастался им. Охотно и назубок заучил слова обета.

Он, Колл-резчик, враскачку опустился на колени, сырость пропитала штаны. Над ним нависал праотец Ярви и улыбался. Ему не требовался угрожающий вид. Безлицые стражи, что скрывались где-то там, за плечом, справлялись за него с этой работой.

Стоит лишь произнести обет вслух – и он служитель. Не просто брат Колл, но отец Колл. И он встанет к плечам королей и начнет менять мир. Будет настоящим мужчиной, как мечтала мать. Никогда не будет изгоем. Никогда не будет слаб. Никогда у него не будет жены, не будет семьи, одна лишь Община Служителей. И в свете пребывать он больше не будет, но одним плечом окунется в сумрак. По меньшей мере одним.

Все, что для этого нужно, – произнести слова вслух и встать.

В середине особняка, который заняла Скара, располагался заросший внутренний двор. Он был забит сорняками, задушен плющом, однако в прошлом за ним ухаживали: поздние цветы по-прежнему распускали бутоны, поднимая под солнечной стеной ароматный мятеж против дикого запустения.

И хотя листья облетали, а год клонился к холодам, Скаре нравилось тут сидеть – на облепленной лишайником каменной скамейке. Дворик напоминал ей обнесенные стеной сады позади палат Леса, где мать Кире учила ее названиям лекарственных трав. С тем отличием, что лекарственные травы тут не росли. И не было в живых матери Кире.

– Погода в Скегенхаусе стоит…

– Нездоровая, – закончила за нее мать Ауд.

Как обычно, служительница подобрала удачное слово. Горожане погружены в пучину страха и недовольства. Остатки союза стран точат клыки, примериваются к глоткам недавних соратников. Повсюду рыщут воины праотца Ярви: на плащах пошит белый голубь Отче Мира, однако взвинченные, скорые на расправу руки не расстаются с орудиями Матери Войны.

– Пора отчаливать в Тровенланд, – сказала Скара. – Нас ждет много дел.

– Корабли уже готовят, моя королева, – произнес Синий Дженнер. – Я собирался предложить весло Рэйту…

Скара въедливо на него посмотрела.

– Он просился в команду?

– Он не той породы. Но, говорят, с Колючкой Бату у него не заладилось, и не то чтобы его теперь взяли носить меч за Гормом…

– Рэйт сделал свой выбор, – надтреснуто отрезала Скара. – С нами он не поедет!

Дженнер сморгнул.

– Но… он сражался в проливах за вас. Спас мою жизнь на Мысе Бейла. Я сказал ему, что у нас для него всегда есть местечко…

– Не следовало так говорить. Не от меня зависит исполнение вашего обещания. – Ее ранило то, как сильно уязвили его эти слова.

– Слушаюсь, государыня, – буркнул он и на негнущихся ногах прошел в дом. Скара осталась наедине со служительницей.

Ветер зябко вихрил во дворе. Листья гонялись друг за дружкой среди старых камней. Где-то в сухом плюще чирикала птица. Мать Ауд прочистила горло.

– Моя королева, я должна вас спросить. Ваша кровь исходит без перебоев?

У Скары внезапно тяжело стукнуло сердце. Лицо зарделось, и она потупилась в траву.

– Государыня?

– Нет.

– И… возможно, в этом причина… вашей неохоты дать весло Гормову меченосцу? – Да, Синий Дженнер сбит с толку, но мать Ауд, очевидно, догадалась о правде. Беда с прозорливыми советниками в том, что они легко раскусят как вражескую ложь, так и вашу.

– Его зовут Рэйт, – заворчала Скара. – Называйте его, хотя бы по имени.

– Тот, Кто Взращивает Семя благословил вас, – мягко произнесла служительница.

– Он меня проклял. – При этом Скара понимала: винить, кроме себя, ей некого. – Когда не знаешь, переживешь ли завтра, о послезавтрашнем дне не задумываешься.

– Никому не под силу постоянно совершать лишь обдуманные поступки. Как вы хотите разобраться теперь?

Скара уронила голову на руки.

– Спасите меня, боги. Понятия не имею.

Мать Ауд склонила колено.

– Вы можете выносить дитя. И даже оставить все в тайне. Но есть вероятность осложнений. Для вас лично и вашего престола.

Скара пересеклась с ней глазами.

– Или же?

– Мы можем заставить вашу кровь снова затечь. Существуют разные способы.

Язык лип к небу, когда Скара проговорила:

– При этом тоже возможны осложнения?

– Возможны. – Мать Ауд невозмутимо глядела в ответ. – Но их я расцениваю как меньшие.

Скара приложила ладонь к животу. Никаких изменений не ощущалось. С тошнотой все, как обычно. Не было и намека, будто внутри что-то растет. Скара представила, как это уйдет из нее – и мысль не принесла ничего, кроме облегчения. С оттенком вины за то, что больше она ничего не почувствовала.

Но она уже пообвыклась откладывать в сторону сожаления. И она прошептала:

– Я хочу это убрать.

Мать Ауд осторожно взяла ее за руки.

– Когда доберемся до Тровенланда, я все приготовлю. Больше не уделяйте этому мыслей. Вы и так несете свою непомерно тяжкую ношу. А эту – понесу я.

Скара еле смогла остановить слезы. Угрозы, и лютую ярость, и саму Смерть она встречала с сухими глазами, но от капельки доброты захотелось рыдать.

– Спасибо, – только и шепнула.

– Душещипательная картина!

Мать Ауд быстро вскочила на ноги, обернулась – и на дорожку их садика ступил праотец Ярви.

Он носил все тот же линялый плащ. Тот же потертый меч. Посох эльфийского металла по-прежнему с ним, хотя и исполнял совсем другую роль, с тех пор как им был убит Яркий Йиллинг. Только на шее висела цепочка праматери Вексен, и на ней уже шелестели бумагой собственные его записи. И переменилось лицо. Жестокий блеск в его глазах прежде Скара не замечала. Наверно, он вынужден был надеть маску суровости, после того как переехал в башню Общины. А может быть, коль в ней отпала нужда, позволил себе скинуть маску добродушия.

Когда мы низлагаем нечто нам ненавистное, но не сносим до основания и не начинаем свое с нуля, то часто оказываемся на его прежнем месте.

– Даже кремень с давними сколами в моей груди потеплел от подобной близости между владыкой и служителем. – И Ярви изобразил улыбку, в которой напрочь отсутствовало тепло. – Вы, королева Скара, женщина, которая вдохновляет на преданность.

– Волшебства тут нет. – Она и сама поднялась, аккуратно разгладила платье. Аккуратно разгладила и лицо, чтоб по нему ничего нельзя было прочесть – как наставляла ее мать Кире. Предчувствовалось, что в следующую пару минут ей понадобятся все уроки матери Кире без остатка. – Стараюсь относиться к людям так, как хотелось бы, чтобы они относились ко мне. Владыка не обязан быть исключительно жестоким, праотец Ярви. В нем должно присутствовать и великодушие. Должно найтись место и милосердию.

Первый из служителей заулыбался над такой ребячьей наивностью.

– Прекрасные чувства, о государыня! Скоро, я знаю, вы уплываете в Тровенланд. Но сперва мне бы хотелось переговорить с вами.

– Пожелать доброй погоды и попутного ветра, о достопочтеннейший праотец Ярви? – Мать Ауд сложила руки на груди и встала перед ним. – Или о делах государственных?

– О делах, обсуждаемых лично, – сказал он. – Оставьте нас.

Служительница вопросительно зыркнула исподлобья, но Скара подтвердила, едва заметным кивком. Есть вещи, которые полагается встречать в одиночку.

– Я буду тут, за дверью, – сказала мать Ауд, входя в дом. – Вдруг я вам понадоблюсь…

– Не понадобитесь! – Взгляд бледных глаз первого из служителей остановился на Скаре. Холодный, как свежий снег. Взгляд того, кто знает о своей победе еще до начала игры. – Расскажите, как вы отравили Гром-гиль-Горма?

Брови Скары взлетели.

– Я? С чего бы? По эту сторону Последней двери он был мне куда полезней. Это вы выгадали от его смерти больше всех.

– Не всякий заговор – моих рук дело. Но, признаюсь, кости выпали для меня удачно.

– Везунчик опасней хитреца. Так говорят, праотец Ярви?

– А значит, трепещите, когда перед вами тот и тот сразу! – Снова его улыбка, но на сей раз нечто плотоядное в ней заставило вздыбиться волоски на загривке. – Действительно, с последних наших с вами договоренностей у курганов на Мысе Бейла поменялось многое. Стало… проще. Не нужно рассусоливать о союзах, уступках и голосах.

Ты одолеешь страх, лишь выйдя ему навстречу, спрячешься от него, и он одолеет тебя, – говаривал дед. Скара попробовала подтянуться, смотреться величественно, как он сам, идя навстречу Смерти.

– Атиль и Горм ушли за Последнюю дверь, – молвила она. – Остался один голос, и он…

– Мой! – гаркнул Ярви, распахивая глаза. – Не могу выразить словами, какое наслаждение беседовать без обиняков с тем, кто зрит в корень вопроса. Поэтому не стану оскорблять вас расплывчатыми фразами. Вы выходите замуж за короля Друина.

Скара приготовилась почитай ко всему, но в ответ на это даже «ах» застряло в горле.

– Королю Друину только три.

– Значит, он окажется куда менее требовательным супругом, нежели Крушитель Мечей. Мир изменился, королева. И, как мне кажется, от Тровенланда… – Ярви поднял усохшую руку и повращал в воздухе кистью, – сейчас никакой пользы. – Раздался звонкий треск – служитель каким-то образом умудрился щелкнуть огрызком единственного пальца. – Отныне ему надлежит сделаться частью Гетланда, и, сдается, ключ от казны разумнее и дальше носить моей матери.

– А мне? – Скара едва сохраняла голос ровным, сердцебиение нарастало и нарастало.

– А вы, государыня, что б ни носили, будете выглядеть первой красавицей. – И праотец Ярви повернулся к двери.

– Нет. – Она поверить не могла, как определенно и окончательно прозвучало это слово. На нее снизошло странное спокойствие. Вероятно, его-то и ощущал Бейл Строитель перед сражением. Пускай она не воитель, но это – ее поле боя, и она готова к войне.

– Нет? – Ярви опять повернулся к ней, его улыбка подвыцвела. – Я пришел объявить вам, как будет, а не спрашивать вашего мнения. Или я переоценил вашу…

– Нет, – снова сказала она. Слова станут ее верным оружием. – Мой отец погиб за Тровенланд. Мой дед погиб за Тровенланд. Я все отдала ради того, чтобы драться за Тровенланд. Пока я жива, я не увижу, как его раздирают на части, как стая волков мертвую тушу.

Первый из служителей шагнул к ней, худощавое его лицо стянуло злобой.

– Не вздумай передо мной выступать, беспризорная блевалка! – зарычал он и сухой рукой ткнул ей в грудь. – Ты и понятия не имеешь, чем я пожертвовал, через какие страдания я прошел! Тебе и во сне не приснится, какой огонь меня закалил! У тебя нет ни золота, ни людей, ни мечей…

– Звон мечей – всего лишь полвойны. – Мать Кире всегда повторяла, что от улыбки с нее не убудет, – поэтому Скара сладко раздвинула губы и протянула сложенную в пальцах полоску бумаги, которую прятала за спиной.

– Подарок для вас, праотец Ярви, – молвила она. – От Яркого Йиллинга.

Быть может, на всем море Осколков и не сыскался бы человек, равный этому служителю в премудрости, но по лицам Скару читать научили. И, уловив, как слегка дрогнуло его веко, она поняла, что последний шепот Йиллинга на поле боя у Мыса Бейла был правдой.

– Да, я – беспризорная блевалка, чего скрывать? – сказала она, когда Ярви выхватил из ее пальцев бумагу. – Мне говорили, что я прячу страхи в желудок. Но и меня худо-бедно подзакалили последние несколько месяцев. Узнаете руку?

Он поднял голову, челюсти сжаты.

– Наверно, узнали. Потрясающе предусмотрительно со стороны матери Кире было обучить меня чтению.

На это его лицо снова дрогнуло.

– Разве пристойно распространять секрет рун вне Общины?

– О да, ведь мать Кире плевать хотела, что пристойно, что нет, когда речь идет о будущем Тровенланда. – Теперь она подпустила в голос железа. Пора показать свою силу. – Так же как я.

Отец Ярви скомкал бумажку в трясущемся кулаке, но Скара лишь улыбнулась шире.

– От души прошу, оставьте ее себе, – разрешила она. – Йиллинг надавал мне их полный кошель. Есть семеро моих доверенных людей в разных концах Тровенланда – и у каждого по листочку. Вы никогда не узнаете, кто. Вы никогда не узнаете, где. Но если вдруг меня постигнет несчастный случай – пошла гулять ночью, поскользнулась и выпала в Последнюю дверь, прямо как мой жених, – полетят послания, и по всем закоулкам моря Осколков молва разнесет весть о том… – Она наклонилась к нему и промурлыкала: – что отец Ярви был предателем нашего союза.

– В это никто не поверит, – ответил он, однако лицо сбледнело куда как сильно.

– Новость дойдет до мастера Хуннана и гетландской дружины. Им скажут, что это вы предали их любимого короля Атиля.

– Хуннана я не боюсь, – ответил он, однако рука дрожала на посохе.

– Новость дойдет до вашей матери, Золотой Королевы земли Гетландской. Ей скажут, что родной сын продал врагам ее город.

– Мать ни за что не выступит против меня, – ответил он, однако в глазах его блестел страх.

– Новость дойдет до Колючки Бату, чей муж Бранд был убит в ходе набега, который устроили вы. – Холоден стал голос Скары, неспешен и неумолим, как прилив. – Но, может быть, внутри она кротка и отходчива, не то что с виду. Вы-то всяко лучше моего ее знаете.

Словно палка, которая гнулась, гнулась и разом треснула, праотец Ярви сдавленно охнул, и в ногах его вмиг не осталось никакой силы. Он пошатнулся, напнулся на каменную скамью и грузно на нее повалился. Эльфийский посох заклацал, выпав из здоровой руки – служитель уцепился за камень, ища опору. Сел, неотрывно глядя пылающими глазами на Скару. Глядя сквозь нее, точно взор его блазнили призраки за гранью этого света.

– Я считал… что смогу управлять Ярким Йиллингом, – зашептал он. – Подумал, скормлю ему наживку из мелких секретов и подсеку крюком одного большого обмана. Но в проливах подсек меня именно он. – Из влажного глаза просочилась слеза и поползла по дряблой щеке. – Наш союз все топтался на месте, ни шатко, ни валко. Решимость короля Атиля шла на убыль. Мать больше выгод усматривала от примирения. Горму и Скейр доверять я не мог. – Он сложил в кулак-крючок левую руку. – Но я принес клятву. Я поклялся луною и солнцем отмстить убийцам моего отца. Я не мог смириться с миром. – Он глупо замигал, по бледному лицу покатились слезы, и Скара осознала, пожалуй, впервые, насколько он молод. Всего-то на считаные годы старше ее самой.

– И я велел Яркому Йиллингу напасть на Торлбю, – шептал он. – Учинить разгром, пробудить гнев, после которого обратной дороги не будет. Я объяснил ему, когда и как. Я не желал Бранду смерти. Ведают боги, не готовил ее, но… – Он подавил спазм, дыхание порывисто скрежетало в горле. Сгорбились плечи, голова повисла, будто тяжесть всего содеянного навалилась, давила его. – Я принял сотню решений, и всякий раз ради наименьшего зла и наибольшего блага. Отмерил тысячу шагов, и каждый шаг влекла необходимость. – Он уставился на эльфийский посох на земле, и губы скривились от отвращения. – Так как же они завели меня сюда?

Скара больше не испытывала к нему ненависти, одну только жалость. Она по горло засыпана собственными горькими сожалениями и понимала, что не накажет его ничем страшнее той муки, на какую он обрек себя сам. И вообще ничем его не накажет. Слишком отчаянно она в нем нуждалась.

Скара опустилась рядом с ним на колени, цепь яблок мечей постукивала ее по груди. Ладонями обхватила его лицо в подтеках слез. Теперь пора показать свое сострадание. Свое великодушие. Милосердие.

– Послушай. – И она встряхнула ему голову, чтобы пересечься с его остекленелым взором. – Ничего еще не потеряно. Ничего еще не разбито. Я все понимаю. Мне ведом гнет власти, и я не осуждаю тебя. Но мы с тобой должны быть вместе.

– Как раб на цепи у хозяйки? – буркнул он.

– Как верные союзники, связанные общими узами. – Она смахнула слезы с его щек кончиками пальцев. А вот сейчас приспело время проявить хитроумие и заключить сделку, которой гордилась бы и Золотая Королева. – Я стану королевой Тровенланда не только по имени, но и на деле. Я никому не буду присягать и кланяться и получу полную поддержку Общины Служителей. Вершить дела моего народа я стану единолично. Своего мужа я выберу сама и когда сочту нужным. Проливы принадлежат Тровенланду на равных правах с Ютмарком. Половина податей, взимаемых там твоей матерью, будет отправляться в мою казну.

– Мать никогда…

Скара снова встряхнула его лицо, тверже.

– Знаешь сам, одно верное слово рассечет моток любых «никогда». Тровенланд перенес самое худшее на твоей войне. Мне необходимо золото, чтобы отстроить, что пожег Яркий Йиллинг. Серебро – платить моим воинам, покупать моих союзников. И тогда ты останешься праотцом Общины, и твои тайны в моих руках будут храниться столь же надежно, как в твоих собственных. – Она наклонилась, подняла с дорожки посох и вручила ему. – Ты служитель, однако шел дорогой Матери Войны. Мы все сыты кровью. Кто-то должен встать на сторону Отче Мира.

Он обвил пальцами эльфийский металл, насмешливо изогнув губы:

– И мы с тобой под ручку потанцуем вперед, к твоему чудесному будущему, и между собой будем держать в равновесии все море Осколков.

– Вместо этого мы можем уничтожить друг друга – вот только ради чего? Если праматерь Вексен и научила меня одному уроку, так это тому, что ты – лютый враг. Нет, уж лучше мне с тобой подружиться. – Скара встала и поглядела на него сверху. – Может статься, тебе не помешает друг. Мне-то точно понадобится.

Бледные глаза первого из служителей снова сухие.

– Навряд ли у меня есть какой-либо выбор?

– Не могу выразить словами, какое наслаждение беседовать без обиняков с тем, кто зрит в корень вопроса. – Она отряхнула несколько листьев, приставших к платью. Дедушка сейчас бы очень ею гордился. – Остался один голос, праотец Ярви, и он – мой.

Рэйт услышал смех. Скарин, разудалый и разухабистый смех и тут же безотчетно заулыбался.

Он выглянул с крыльца под дождевые капли и увидел ее, идущую по улице. Развевался красивый плащ, капюшон закрывал от мороси. Рядом мать Ауд, вокруг невольники и охрана, подобающее королеве сопровождение. Он подождал, пока свита пройдет мимо, и, заглаживая назад волосы, выскочил на улицу.

– Государыня. – Хотелось непринужденно ее окликнуть, а вышло – проскулил, будто просил подаяния.

Она резко обернулась, и дух его занялся, как в тот миг, когда он увидел ее впервые – только горло перехватило много сильнее, и к встряске быстро подмешалась толика горечи. На лице ее не отразилось ни восторга от негаданной встречи, ни даже подавленного чувства неотвязной вины. Оно лишь болезненно скривилось. Точно он напомнил о чем-то, что ей хотелось забыть.

– Минутку, – бросила она матери Ауд. Та насупилась на Рэйта, словно на бочку, полную чумных трупов. Королева отстранилась от слуг, внимательно зыркающих в обе стороны мокрой улицы, подошла. – Мне нельзя говорить с тобой вот так.

– Может, попозже…

– Нет. Никогда. – Однажды она сказала ему, что слова пронзают глубже клинков, и он расхохотался. Но вот это ее «никогда» воткнулось в него, как кинжал. – Прости меня, Рэйт. Я не могу быть рядом с тобой.

Ему словно вспороли живот, и всю мостовую залила его кровь.

– А то вышло бы не очень пристойно? – прохрипел он.

– «Пристойно» катится на хер! – хлестнула она. – Вышло бы неправильно! Ни для страны, ни для моего народа.

Он отчаянно, из последних сил зашептал:

– А для тебя самой?

Она вздрогнула. Грусть. Или тоскливая вина.

– И для меня тоже. – Она приблизилась, глаза из-под бровей смотрели лишь на него. Однако слова ее были тверды, как железо, и, сколь бы охотно он себя ни дурачил, не оставляли места для иных толкований. – Лучше всего нам вспоминать наше время, как сон. Прекрасный сон. Но настала пора просыпаться.

Сейчас бы ему сказать что-нибудь умное. Что-нибудь возвышенное. Что-нибудь желчное. Сказать бы хоть что-нибудь. Но разговоры – не Рэйтово поле битвы. Он не имел ни малейшего представления, как увязать все это в пару слов. И беспомощно и молча смотрел, как она отворачивается от него. Беспомощно и молча смотрел, как она от него уходит. Возвращается к невольникам, охране и недовольной служительнице.

Теперь он знал, чем все это было. И вообще-то должен был понимать это с самого начала. Ей было хорошо и приятно греться в его тепле, пока шла зима. Но вот наступило лето, и она сбросила его, как старый плащ. И не ему ее осуждать. В конце концов, она же ведь королева, а он – простой убийца. То, что случилось, вышло неправильно. Ни для кого, кроме самого Рэйта. Он был бы рад довольствоваться тем, что уже при нем, если б оно так не жгло, не терзало и не лишало надежды, что вся эта боль когда-нибудь кончится.

Пожалуй, стоило устроить ей мстительное расставание. А то и воздушной походкой отправиться прочь – словно его заждалась сотня баб поинтереснее ее. Но беда состояла в том, что он слишком ее любил, поэтому не сделал ни того, ни другого. До того любил ее, что не сделал ничего – только стоял, потирал больную руку и сломанный нос и голодно пялился вслед, как продрогший пес, которого не впускают домой. Надежда теплилась: она остановится. Она передумает. Она хотя бы оглянется в последний раз.

Но – нет.

– Что между вами двумя произошло? – Рэйт обернулся и за плечом увидел Синего Дженнера. – И не говори мне, что ничего, пацан.

– Ничего, старикашка. – Он попытался улыбнуться, но не смог себя перебороть. – Спасибо.

– За что?

– За возможность исправиться. По-моему, я ее не заслуживал.

Он ссутулился и торопливо пошагал под дождем.

Рэйт стоял напротив кузницы и смотрел, как свет стекает по краям закрытых ставен, слушал мелодичный перестук по наковальне. Не Рин ли там поднимает молот?

С мастерицы станется, куда б ни занесло ее, быстро освоиться на новом месте. При этом хорошо тому, с кем она рядом. Она знала, чего хочет, и не боялась перетрудиться ради своей цели. Создавала нечто из ничего. Соединяла и сращивала сломанное. Была такой, каким не был Рэйт.

Он знал, что не вправе просить ее ни о чем, но все-таки она утешила его, как могла, когда погиб брат. Богам ведомо, ему необходима хоть толика утешения. И больше ему негде было его искать.

Он жалостливо шмурыгнул носом, о бинты вытер соплю и перешел дорогу, направляясь ко входу. Занес кулак постучаться.

– Что привело тебя сюда?

Это оказался тот мелкий служка, Колл. С кривоватой ухмылочкой ученик выпорхнул сюда из тусклых, предзакатных лучей. Эта ухмылочка на одно странное мгновение напомнила ту, привычную, на лице брата. Пацан смотрелся по-прежнему дерганым, хотя появилась в нем и какая-то вольная легкость. Как у человека, наконец помирившегося с собой. Рэйту очень бы хотелось узнать, как.

Он быстро зашевелил мозгами.

– Ну… подумал обзавестить новым мечом. Ведь здесь работает сейчас оружейница, верно?

– Ее зовут Рин, и да – она работает здесь. – Колл прислушался одним ухом и просиял, точно услыхал за дверью сладкоголосое пение. – Лучше Рин никто не сделает тебе меч. Никто и нигде.

– А ты здесь зачем? – спросил Рэйт. – Вроде мечи не по твоей части?

– Нет. – Колл ухмыльнулся до ушей. – Я пришел сделать ей предложение.

Вот тут у Рэйта глаза едва не вылезли на лоб.

– Э-э?

– Стоило давным-давно просить ее о замужестве, но твердо решить было не для меня. Понаделал кучу глупостей. Колебался. Думал только о себе. Слабый был. Не хотел никого огорчать, и кончилось тем, что огорчил всех и каждого. – Он испустил долгий вздох. – Но ведь всех нас ждет смерть. Благодарно принять, что уже обрел на пути, и примириться с этим – такова жизнь. Недовольный тем, что имеет, сдается, не будет доволен и тем, что получит потом.

– Золотые слова.

– Так и есть. В общем, иду молить ее о прощении. Если надо – на колени встану. И, насколько я ее знаю, придется встать. А потом попрошу надеть мой ключ, и страсть как надеюсь, она ответит мне «да».

– А я думал, ты метишь в Общину.

Колл покрутил шеей, почесал в затылке.

– Я тоже долго так думал, но, по-моему, изменять мир можно разными способами. Мать велела мне… быть настоящим мужчиной. – Глаза паренька неожиданно набухли слезами. Он хохотнул, потеребил ремешок на шее – что-то цокнуло под рубашкой. – Как жаль, что до меня все никак не доходил смысл ее слов. Но наконец-то я его понял. Надеюсь, не слишком поздно. Ну, что – заходи?

Рэйт воровато поглядел на окно и прочистил глотку.

– Нет. – Прежде он испытывал к пареньку одно лишь презрение. Сейчас он ему завидовал. – Твой заказ более срочный.

– Снова меня не боднешь?

Рэйт показал на свой расквашенный нос.

– Я уже не так рьяно люблю бодаться, как раньше. Удачи тебе. – И, уходя, хлопнул Колла по плечу. – Завтра приду.

Но понимал – не придет.

Вечерело, и в порту удлинились тени – Матерь Солнце опускалась над Скегенхаусом. Закат прощально сверкнул на стекле у Рэйта в ладони. На склянке, что дала ему мать Скейр – теперь пустой. Было предсказано, что убить Гром-гиль-Горма не под силу ни одному мужу. Однако пара капель в вине превосходно справилась с этой задачей. Колл был, конечно же, прав. Всех нас ждет Смерть.

Рэйт тяжко перевел дух. Сжал руку в кулак. Застарелая боль пронеслась по костяшкам – и его передернуло. Со временем боль должна утихать, но чем дольше ты с ней живешь, тем сильнее она тебя донимает. Прав и Дженнер. Такого не бывает, чтобы вылечил и забыл.

Он был меченосцем короля и телохранителем королевы. Первым бросался в бой и сидел на весле в дружине доблестного героя. А сейчас и сам не понимал, кто он. А кем хотел быть, понимал еще меньше.

Драка – вот и вся его жизнь. Казалось – Матерь Война наградит его славой, сияющей горкой колец-гривен и побратимами по стене щитов. Но она лишь отняла у него брата и не дала ничего, кроме ран. Он обхватил руками свои натруженные ребра, почесал под грязными бинтами обгорелое предплечье, наморщил разбитый нос, и тупая боль растеклась по всей морде. Таким тебя делает драка – если не делает мертвым. Голодным, больным, одиноким – перед копной сожалений высотою с макушку.

– Ничего, значится, не вышло? – Колючка Бату стояла над ним, руки в боки. За ее спиной сиял оранжевый нимб заходящей Матери Солнца, поэтому видел он только черный силуэт.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Чтоб ты там ни затевал, видок твой не похож на того, чье дело кончилось удачей.

Рэйт испустил вздох из самых печенок.

– Пришла меня убить или издеваться? Так и так я тебе мешать не стану.

– На этот раз – ни то ни другое. – Колючка не спеша присела рядом с ним на причал, поболтала над водой длинными ногами. Помолчала, с мрачным взглядом на располосованном шрамами лице. Крепчал ветерок, сухие листья помчались наперегонки по набережной. Наконец она снова заговорила.

– Таким, как мы, живется непросто?

– Похоже, что так.

– Тем, к кому прикоснулась Матерь Война… – Она помедлила, разглядывая переливчатый небокрай. – Нам нечем себя занять, когда приходит черед Отче Мира. Мы те, кто дрался всю жизнь, когда кончаются враги…

– …деремся сами с собой, – молвил Рэйт.

– Королева Лайтлин предложила мне прежнее место ее Избранного Щита.

– Поздравляю.

– Я не приму его.

– Не примешь?

– Если я останусь с ней, то передо мной будут вечно маячить утраты. – Она уставилась в никуда с печальной полуулыбкой. – Бранд не захотел бы, чтобы я себя изводила. В нем не было ревности и капли. Он пожелал бы сквозь пепел прорасти новым всходам. – Она шлепнула ладонью по камню. – Отец Ярви дарит мне «Южный ветер».

– Роскошный подарок.

– Ему сейчас плыть на нем некуда. А я задумала снова пуститься вдоль по Священной реке, потом по Запретной, до Первого Града, а может, и дальше. Если отчалю через пару дней, наверно, успею вперед заморозков. Поэтому я набираю команду. Мой старый друг Фрор будет кормчим, старый друг Доздувой – хранителем припасов, а старая подруга Скифр проложит нам курс.

– Ты, такая недружелюбная, одарена множеством верных друзей. – Рэйт следил, как заходящая позади Матерь Солнце играет золотом на воде. – Ты поднимешь парус и оставишь свои печали на берегу? Ну что ж, удачи.

– Я не поклонница веры в удачу. – Колючка глубоко сморкнулась и сплюнула в море. Но уходить не спешила. – Третьего дня я выучила нечто стоящее.

– Что мой нос ломается так же легко, как у всех?

– Что я из тех, кому порой надо говорить «нет». – Она искоса зыркнула на него. – А это значит, что кто-то не робкого десятка нужен мне, чтобы говорить это самое «нет». В наших краях с такими людьми туго.

Рэйт вскинул брови.

– А сейчас еще меньше, чем было.

– Паренек с повадкой кровожадного кобелюки мне везде пригодится, а на корме как раз свободное весло. – Колючка Бату встала и протянула руку. – Пойдешь?

Рэйт обескураженно заморгал.

– Ты хочешь, чтоб я пошел в команду гетландцев, которых всегда ненавидел, которые позавчера чуть меня не убили, и уплыл за полмира от всех, кого знал? Бросил все, о чем мечтал, за твердое обещание не разжиться ничем, кроме скверной погоды и непосильного труда?

– Айе, вот именно. – Она окинула его усмешкой. – А ты что, отсылаешь подальше предложения и получше?

Рэйт разжал кулак и посмотрел на пустой пузырек. Потом перевернул ладонь, и склянка выпала в воду.

– Не совсем.

Он взялся за протянутую руку, и Колючка помогла ему встать.

– Стой! – проревел Колл, тыча растопыренной пятерней погонщику, чтобы остановить дюжину напиравших волов. Скрипела, терзалась могучая цепь. Прозвучал дробительный скрежет, затем раскатисто грохнуло – это опоры каркаса широкого щипца встали в выдолбленные в камне гнезда.

– Подпирай! – закричала Рин, и артель плотников, не так давно воинов, а не так давно перед этим – пахарей, начала вколачивать колья, закрепляя натянутую паутину канатов, чтобы громадная рама не вздумала рухнуть.

У Скары заломило шею глазеть на невероятную высотищу, куда подняли раму из бревен. Каркас воздвигли над ступенями разноцветного мрамора – в прошлом мать Кире с них встречала гостей Ялетофта. Именно здесь вздымался щипец дедушкиного дворца. Тот самый, что запылал в ночь, когда пришел Яркий Йиллинг. Неужели все это произошло какие-то считаные месяцы назад? Казалось, миновало не менее сотни лет. Казалось, совсем другая девчонка насмотрелась на пожар и гибель совсем в другом мире, а Скара только слышала пересказ.

Синий Дженнер уставился ввысь и беззубо осклабился:

– Стоит аккурат на месте старых палат.

– Но выше и шире и смотрится намного изящнее, – добавила Скара. Оба опорных столба каркаса, как и оба стропила, выточили из ствола стройной, как копье, сосны. Сосну сплавляли по реке со всхолмий – там над землей тровенов высились самые старые, самые могучие деревья. Обнажили белесую древесину и наградили красой очертаний.

– Не работа – загляденье! – Скара положила руку в перчатке на плечо Рин. – Клянусь, на всем море Осколков мне не сыскать искуснее ни кузнеца, ни плотника.

Рин через плечо усмехнулась.

– Государыня, все и так прекрасно об этом знают. Ваше счастье, что нам надоело изготавливать мечи.

– И скромностью не уступят умению, – проурчала мать Ауд.

Рин разгладила фартук.

– Скромность – украшение тех, кому нечем похвастать.

– Держите волов на месте! – крикнул Колл погонщикам. Длинная цепь, что соединяла воловье ярмо с самой верхушкой огромной рамы, покачивалась под стропилами. Колл поймал ее звено.

Рин вытаращила глаза:

– Куда тебя понесло, балда?

– Вверх! – отозвался он и повис на цепи, потом закинул поверх ноги, уцепился и, извиваясь, пополз. Проворный, не знающий страха, как белка, – и скоро все, задрав головы, следили, как он раскачивается на ветру.

Рин схватилась за голову, клоки волос выбились между пальцев, два ключа на ее груди зазвенели друг о друга.

– Слазь, покуда не убился!

– Цепь отличная! – выкрикнул Колл, взбираясь выше и выше. – Гордись собой!

– Подавись ею, боги! – заорала Рин, едва не вприскочку потрясая ему кулаком, и с мольбой поглядела на Скару. – Моя королева, не могли бы вы приказать ему спуститься?

– Приказать бы могла. – Скара пронаблюдала, как он добрался до вершины связки, где перекрещивались две громадные лесины. На ум пришли слова, именно здесь сказанные матерью Кире. – Но секрет прочной власти в том, чтобы отдавать только те приказы, которые точно исполнят.

– Стыки в порядке! – Колл радостно стукнул по сочленению стропил. – Ни один из твоих новых винтов не вырвало, Рин!

– Когда ты слезешь, я ими твои чертовы ноги к земле прикручу!

– Как же я тогда конек резать буду? – откликнулся он, поглаживая пальцами светлую древесину на стыке. – Вам что по душе, королева? Драконы?

– Черные псы! – выкрикнула она, прижимая ладонь к плечу Синего Дженнера. – Как просоленный зверь на том корабле, что увез меня от беды, пронес сквозь шторм и невредимой вернул домой!

Синий Дженнер положил руку поверх ее ладони и тепло пожал. В это время стайка прядильщиков молитв собралась у подножья столбов каркаса и затянула воззвания к Той, Что Придает Дереву Облик, к Тому, Кто Стелет Кров и Той, Что Возносит Ввысь Камни – дабы не быть разрушену сию чертогу вовеки.

Колл поймал болтавшийся канат и поехал вниз.

– Решено – будут черные псы!

– Скажите, ну какого хрена не вышла я за крестьянина? – прошипела Рин, ногтями царапая в волосах.

Колл спрыгнул за пару шагов до земли и вразвалку подошел к ним.

– Не нашла никого, кто б захотел тебя взять?

– Сколько нам надо таких связок? – задала вопрос мать Ауд, всматриваясь в нависшие стропила.

– Пятнадцать составят костяк, – молвил Колл, набрасывая в воздухе пальцами расположение опор и перекрытий. Одним богам известно, как у него получилось, но он сумел передать вид готового здания. Огромные потолочные балки, окаймленный ими простор, и Скара поймала себя на том, что с улыбкой разглядывает теплый мерцающий полумрак, где под голосистое пение скальдов намащенные прически женщин и надраенные застежки мужчин сияют в отблесках главного очага, как во дни ее деда.

Мать Ауд негромко присвистнула, окинув расстилающуюся над головой пустоту.

– Этак мы до завтра не управимся.

– Лес строился все двадцать восемь лет, – напомнила Скара.

– Постараюсь закончить на щепочку быстрее, королева. – Колл подышал паром изо рта, горделиво глядя на проделанный труд. – Но путную постройку наспех не возведешь.

– Это Матерь Война скора, как молния, – заметила мать Ауд. – Отче Мир прорастает, как молодое деревце, и требует постоянного ухода.

– Ялетофт скорее растет, как семейка грибов. – Синий Дженнер рассматривал со ступеней город. – Проснулся с утреца после дождичка – они уже тут как тут!

Все верно, юный город тянулся к солнцу на пепелище старого. Стены новых, ладных домов распускались вдоль широких прямых улиц – мать Ауд проложила их от подножья дворца к морю. С зари до темна воют пилы, стучат молотки, галдят мастеровые.

Каждый день – вал поселенцев. Многие – уроженцы Ялетофта, бежавшие от пожарищ, но есть и гетландцы с ютмарчанами, инглинги и нижеземцы. Со всех краев моря Осколков стекаются люди, чьи прежние жизни погибли на войне. Простой народ в поисках новой судьбы – ведь, говорят, королева Скара не скупится на серебро за честный труд.

– Не все спаленное Ярким Йиллингом можно возродить заново, – тихо молвила мать Ауд.

– И мы будем вспоминать это с теплом и любовью и стремиться к новым свершениям. Терять всегда больно. – Скара повернулась обратно к могучим стропилам на столбах. – Но иногда новое получается лучше прежнего.

Колл излагал громадье планов, подсобляя себе размашистыми жестами, в то время как Рин навострила недоверчиво бровь, скрестила на груди руки и слушала.

– Надеюсь успеть поставить и стянуть вместе пять таких блоков, пока не грянут морозы. С остальным придется подождать до весны. Но сперва я отправлюсь в предгорья – надо выбрать подходящие деревья. – Он с невинным видом почесал макушку, подлезая поближе к Рин: – Может, жена поедет со мною и нежной лаской согреет в снегопад?

– В предгорьях снегопад втрое выше тебя! Мы до весны там застрянем.

– Вот именно. – Он подцепил золотой эльфий браслет на запястье супруги и потихоньку потянул, размыкая ее руки.

– Ты спятил!

– Я лишь стараюсь быть настоящим мужчиной. – Он приподнял цепочку жены и ловко поднырнул под нее – теперь ключи висели на шеях обоих. – Лишь пребывать в свете.

Она засмеялась, когда Колл сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе, переминаясь с ноги на ногу. Скоро они уже целовались, безо всякого стыда – глаза закрыты, он запустил руку в ее волосы, она взяла его под подбородок, оба мурлычут и чавкают. Ладно бы только на это смотреть – их чмоки слыхать со всех сторон, и те из работников, кто пока томился без дела, побросали инструмент и побрели отсюда, качая головами.

Мать Ауд закатила глаза:

– Нашлась проруха и на наших безупречных мастеров.

– У каждого свои недостатки. – Скара радовалась их судьбе, но, глядя на них, взгрустнула по своей.

Она отвернулась к морю, всмотрелась вдаль и невольно замечталась о Рэйте.

Сейчас ванстерец уже, наверное, гребет по Запретной реке – если, конечно, «Южный ветер» одолел льды Священной. Скара не желала ему ничего, кроме счастья. Вот только беловолосый не из тех, к кому счастье липнет само. Не из тех и она. И эта доля объединяла их – а что еще у них было общего? Она вообразила его лицо: в суровых складках лоб, как всегда твердо сжатые губы. Вспомнила тепло его тела под боком. Подумалось: а вспомнил ли он ее хоть разок? Пришло в голову: а может быть, если…

– От праотца Ярви прибыл орел, – сказала мать Ауд.

Скара встряхнулась. Некогда тешиться глупостями.

– Новости добрые?

– У ванстерцев теперь новый король. Мать Скейр устроила испытания поединками, и этот боец всех поверг. Имя его Йорн-гиль-Рам.

Дженнер почесал жидкую шевелюру:

– Мне это имя ни о чем.

– Он из вождей дальнего Севера, где не тают снега, и прозвали его Таран, потому что он лбом пробивает людям головы.

Скара утомленно буркнула:

– Очаровательно.

– Он объявил себя величайшим воителем на всем море Осколков и пообещал убить любого, кто дерзнет вступить с ним в схватку.

– Мне только восемнадцать, а я уже на всю жизнь сыта бахвальством воителей.

– Говорят, он пьет пиво пополам с кровью и сварганил себе цепь из костей вражьих пальцев.

Синий Дженнер подмигнул Скаре:

– Скоро и на свадебке спляшем, государыня.

Она прыснула со смеху:

– Передайте с птицей: Синий Дженнер млеет от счастья надеть его ключ.

– У этого короля на уме не женитьба, – сказала мать Ауд, твердо складывая руки. – Праотец Ярви беспокоится, что он уже замышляет набег на гетландское приграничье.

Дженнер неодобрительно покачал головой.

– Неужели ванстерцы успели оголодать по сражениям? И не боятся эльфийского волшебства?

– Равно, как лук стреляет, пока не кончатся стрелы, – промолвила Ауд, – так, видимо, и эльфье оружие способно призывать Смерть лишь конечное число раз. А поскольку Скифр-ведьма отчалила на юг, Строком вновь под запретом.

Синий Дженнер накрыл морщинистое лицо заскорузлыми ладонями и застонал:

– А кажись, мир-то изменился не так шибко, как мы себе возомнили.

– Под золой прежних войн пускают корни новые войны, – проворчала Скара. Старый ком нервов опять забурлил до самой глотки, она прижала ладонь к животу и попыталась сглотнуть. – Отправьте матери Скейр птицу с нашим поздравлением, а королеве Лайтлин – птицу с нашим сочувствием.

– А потом? – спросила мать Ауд.

– Смотрите в оба, говорите негромко, улыбайтесь мило, собирайте друзей, почаще молите Отче Мира о покое и держите мечи под рукой.

– Ваши распоряжения подходят к любым обстоятельствам.

– Пожалуй, разумно отстроить и стены Мыса Бейла, – добавил Дженнер, – и прочнее прежнего.

– Государыня! – Из порта бегом несся мальчишка, полупромерзлая грязь всасывала его сапоги. – К нам плывут три корабля! На парусах белый конь Калейва!

– Послы герцога Варослава, – произнес Дженнер. – Хотите встретить их на причале?

Скара взвесила то, как расценят это послы.

– Нельзя показывать Калейву, будто мы не в меру радушны. Поставьте кресло здесь, под щипцом. Это им приличествует искать со мной встречи.

Улыбнулась мать Ауд:

– Нам необходимо заботиться о приличиях.

– Обязательно. А когда надо, слать их подальше.

– Придет черед, вырежу вам лучший престол, моя королева. – Колл плюхнул перед ней грубо тесанный стул из тех, на которых плотники сидели за обедом. – Но пока сгодится и этот. – И он смахнул с сиденья комочки грязи.

Вещь была старой и безыскусной, слегка шаткой. Местами дерево почернело от копоти.

– Не престол творит королеву, – молвила мать Ауд, – а королева – престол.

– Должно быть, он остался с той ночи, как нагрянул Яркий Йиллинг, – и выжил, – поделился догадкой Синий Дженнер.

– Верно. – Скара с улыбкой постучала по подлокотнику. – Как выжил и Тровенланд. Как выжила я.

Она села к морю лицом. По левую руку – мать Ауд, одесную – Синий Дженнер. Грудь вперед, подбородок вверх, плечи опустить – как учила мать Кире. Надо же, неудобная и неуклюжая в прошлом посадка теперь казалась самой естественной.

– Предупредите послов, что в моем дворце немножко сквозит, – велела Скара. – Но тем не менее королева Тровенланда готова их принять.