23 января 2003 года,

Сен — Тропез

Джузеппе шёл первым. Хотя был давно и безнадёжно кастрирован. Но всё–таки не зря его назвали в честь Гарибальди, героя освободительной борьбы итальянского народа.

Серый заморыш с белой отметиной на лбу, вчерашний котёнок, попытался опередить Джузеппе, но он шикнул на серого так, что тот отскочил в хвост колонны. Хвостатой колонны. Не любил Джузеппе таких вот выскочек — только из живота матери, а уже вперёд лезет, в лидеры. Сам — никто и звать его никак.

Хотя имя наглого задохлика Джузеппе знал. Того звали Васко — не иначе как в честь того безумца, что открыл не то Америку, не то что–то в этом роде. Пробовал однажды Джузеппе американскую еду из жестяной баночки — ну чистая отрава! Что ж, «малыш» тогда «мамочке» всё сказал, что думает по поводу заморской еды. Спрятался так, что та с полицией его искала, а он с дерева знай себе посмеивался. Больше «мамочка» консервами его кормить не решалась, исправно заставляла повара варить свежую, прямо с рынка, рыбу.

Ветер дул с моря, и божественный, зовущий запах становился нестерпимым. Так не пахла даже обожаемая Джузеппе треска — это был запах совсем иного свойства, иного калибра. От этого запаха с моря Джузеппе на миг забыл, что не является мужчиной в полном смысле этого слова. Он был готов на подвиги так же, как и его верная кошачья армия, нетерпеливо дышащая в спину.

Резкий порыв ветра — о боги! Джузеппе подпрыгнул и прибавил скорости. Цель была уже близко. Трёхэтажный особняк с высокой башней, обнесённый железной решёткой, благоухал, как самый настоящий рай. Серый нахал с белой отметиной, истошно воя, уже возле самой решётки одним отчаянным прыжком опередил Джузеппе и упал, сражённый ударом электричества. Запахло палёной шерстью. Серый комочек, жалобно мяуча, царапал неокрепшими коготками землю.

Мы пойдём другим путём! — решил Джузеппе, презрительно огибая бросившегося на амбразуру юного соплеменника.

Серого звали не Васко, как ошибочно полагал европеец Джузеппе, а Васька. Совсем недавно, с месяц назад его привезли из далёкой холодной России русские хозяева. Русских вообще теперь было много в этом приморском французском городке. Всё своё они везли с собой: домочадцев, включая писклявых младенцев; привычку долго и шумно жарить жирное мясо на костре; дурно пахнущие пачки денег с изображениями хмурых дядек; его вот привезли, оторвав от милых сердцу российских ленивых голубей, которых так славно ловить и терзать…

Васька вынес многое, что и не снилось другим, свободным российским собратьям. И мучительные прививки, и перелёт в самолёте в отвратительной клетке. Василий смирился даже с хитрым широким ошейником, который, как он подозревал, шпионил за ним и доносил хозяевам о малейших Васькиных телодвижениях. Теперь–то Васька понимал, что все эти мучения он принял на пушистую грудь исключительно ради того блаженства, что обещал ветер с моря. И вот теперь, когда счастье было так близко…

Васька очухался, встал и поплёлся на дрожащих лапах за удаляющейся стаей. Он отстал, безнадёжно отстал, к тому же ныл подпалённый бок. Оставалось надеяться только на то, что кайфа, настоящей кошачьей «дури» много — на всех хватит.

Один за другим, словно тени, кошаки через тайный подземный лаз пробрались в сад возле волшебного замка. Этот подкоп под бьющей током решеткой прорыли уже два дня назад кошки, что жили по соседству. Они первыми учуяли запах, который лишь сегодня к вечеру ветер разнёс по всему городку, и уже были пьяны и счастливы.

Джузеппе пометил ближний к решётке куст, укутанный грубым серым холстом, и радостно взвыл. Это была его ночь! Протяжный безумный вопль подхватили остальные, мгновенно охмелевшие кошки.

Мы сделали это!!! — орали они на весь мир. И мир отвечал им столь же громко. Или это было эхо?

Герцензон с досадой щёлкнул пультом.

Как же достали эти новости! Как будто ничего хорошего в мире не происходит. Одни лишь катастрофы, взрывы, убийства и стихийные бедствия. Да хотя бы рассказывали об этом по–человечески: с чувством, толком, расстановкой. Так нет — тараторят, как укушенные. Ничего не понять, а кадры мелькают как в калейдоскопе. Манера американских телекомпаний подавать новостные блоки в скорости, близкой к космической, ужасно раздражала Ивана Адамовича Герцензона.

Разве что выступление своего Буша америкосы показали чуть помясистее. Товарищ Джордж, выступая на каком–то форуме по правам человека, в очередной раз изрядно покусал товариШШа, президента ЛукаШШенко. Буш–младший безапелляционно поставил Беларусь в один ряд с такими странами, как Зимбабве, Иран, Куба и Северная Корея. ТовариШШ ЛукаШШенко, наверное, задохнулся в очередной раз от праведного гнева и в очередной же раз завернул гайки тоШШей белорусской демократии. И всё же — единственный светлый момент в новостях. А то помельтешили, поговорили возмущённо–трагическими голосами, показали пару кадров, похожих на постановочные — и всё. До следующих ужасов, господа! А о том беспределе, что творился в Москве вокруг Сибирской Нефтяной Компании, вообще ни слова!

Европейцы, хотя и подражали штатовским ужимкам, всё ж были поподробнее. Забастовке нефтяников в далёкой, казалось бы, Венесуэле посвятили целых несколько минут. Забастовка длилась уже десять дней, и цена барреля нефти на мировом рынке в результате выросла с двадцати шести долларов до двадцати восьми. А за ту неделю, что хорошо профинансированная арабскими шейхами из ОПЕК забастовка ещё будет длиться, цена подрастёт, возможно, и до тридцатника. Но это сегодня, как ни удивительно, не слишком волновало Герцензона.

Вот! Пошёл всё–таки краткий сюжет о выемке бумаг в головном офисе СНК. В кадре показали людей в полувоенной форме, которые выносили из родного Герцензоновского офиса коробки с документацией. Налоговая полиция, маски–шоу, твою мать! Комментатор за кадром объяснял зрителям, что руководству СНК, Сибирской Нефтяной Компании, предъявлены многочисленные обвинения. Прежде всего, в уходе от налогов. Далее картинка сменилась: показывали сюжет про каких–то бельгийских трансвеститов, которые наконец смогли пожениться… Нам бы их проблемы…

Иван Адамович поправил наушники и вновь переключил телевизор на другой канал.

Местные новости порадовали. Ночью на Лазурном берегу ожидалось четыре–пять, а днём — девять–десять градусов выше, естественно, нуля. Ветер южный. Молодцы, французы, угодили. Хотя могло бы быть и потеплее.

Хотя… Уже одно то, что Иван Адамович успел «соскочить» в самый последний момент, есть хорошо. Два его зама, Петя Иваницкий и Олег Милосердов, были арестованы прямо накануне Старого Нового года. И уже больше недели сидели в лефортовских камерах. А «Лефортово» это вам не Сен — Тропез…

За день до ареста соратников сам Герцензон вылетел в Париж. Чуяло его сердце беду, ох как чуяло! Интуиция — в который раз — не подвела. Теперь–то его не достать! Хотя и путь в Россию заказан. Пока заказан. Может, оно всё как–то разрулится?

Но сам Иван Адамович себе не верил. Если уж так накатили, то размажут по полной! В России запрягают долго, но едут быстро, слишком быстро, не разбирая дороги.

Люди из правительства дали понять, что всё очень серьёзно. Вопрос о СНК решался на заоблачном уровне премьера. И никакой Демьянов, будь он хоть трижды «вице», тут теперь не поможет.

Хотя в недавнем телефонном разговоре прикормленный Демьянов, он же «Миша пять процентов», что–то вяло обещал. Типа посодействовать. Впрочем, срочно возвращаться в Москву не звал, обойдя скользкий вопрос молчанием. И на том спасибо.

В общем, всё рушилось.

Не надо, не надо было тогда расслабляться! Не довёл дело до конца — вот тебе и результат!

Сидоров! От этой фамилии у Герцензона сводило челюсти. Похоже, Георгий Валентинович начал наступление на Ивана Адамовича, используя явно превосходящие силы и засадные полки заодно. Кто б мог подумать, что этот мальчишка окажется хитрее самого Герцензона! Эх, знал бы прикуп… Ладно, в Сочи он уже и так прожил достаточно. Детство, отрочество и даже, блин, юность.

Неслышно вошла служанка Коринна и поставила на низкий стол тарелки, налила в высокий бокал тёмное пиво. Герцензон окинул скептическим взглядом коротконогую крепкую фигуру Коринны. Нет, здешние женщины ему активно не нравились — слишком корявые.

Где же Ляля застряла? Ведь обещала приехать, как только эти долбанные съёмки закончатся. Иван Адамович потянулся было к телефону, но в последний момент звонить раздумал, решив перенести разговор с женой на самый вечер: благо, по времени у него всё равно будет на два часа меньше, чем в далёкой и ставшей недоступной Москве.

Надо было хоть немного расслабиться. Герцензон в очередной раз щёлкнул пультом.

Иван Адамович любил старые советские фильмы. Особенно — комедии. Коллекция у него была самой полной. Притом — в каждом доме, будь то во Франции, Испании или Лондоне. Старые, смешные и немного глуповатые комедии его всегда успокаивали. Терапевтический, что называется, эффект.

Сегодня на ужин в дополнение к лазанье со шпинатом и тёмному пиву он поставил себе на видео Шурика. Того, который «Операция «Ы». Раннего, совсем молодого Шурика в коротких чёрных техасах и в неуклюжих, постоянно сползающих очках.

В детстве у Герцензона были точно такие же техасы, только голубые. Он гордо называл их джинсами и пытался сделать потёртыми, тайком стирая в зверском растворе соды. В результаты штаны стали расползаться на коленях и заднице, отчего мама сердилась и сочно ругала индийскую лёгкую промышленность, хотя надо было хвалить отечественную соду.

На большом плоском экране уже начинался третий фрагмент фильма, собственно «операция». Сидя в низком мягком кресле, Иван Адамович не спеша раскурил сигару и поправил наушники. Фильм демонстрировался для него одного и это тоже было реализацией детской мечты. Только море за окном было не Чёрное, а Средиземное. И городок Сен — Тропез, хоть и поухоженней, чем родной Сочи, но гораздо, гораздо скучнее. Впрочем, скука — это, очевидно, стандартная нагрузка к взрослой жизни.

Жизнерадостная троица — Никулин, Вицын, Моргунов — готовилась к ограблению склада. Моргунов колотил боксёрскую грушу, Никулин фомкой боролся с крючками и дверными ручками. Вицын, потряхивая красным носовым платком, «тренировался на кошках». Опять кошки! Толстые гипсовые коты, уложенные в ряд, терпеливо сносили все нападки, улыбаясь грубо нарисованными ртами.

Интересно, а что там во внешнем мире?

Герцензон снял наушники и ужас последних дней ворвался в уютный просмотровый зал.

Уличные коты вопили, как спятившие младенцы. Или — дикие любовники, дорвавшиеся друг до друга через сто лет одиночества. Особенно старался, выл как упырь на луну, один, наверняка самый облезлый, хвостатый тенор. Он, выкаблучиваясь перед стадом, выводил рулады а ля Басков с особым остервенением. Нескончаемая ария облезлого цепляла обнажённые нервы и била по мозгам молотком.

Со всех сторон обложили!

Это кошачье нашествие длилось уже третий день. Вчера пришлось спать в наушниках, от воплей животных не спасали даже плотно закрытые и зашторенные окна. Злобные охранники–доберманы, позорно поджав купированные хвосты, давно и надёжно спрятались от взбесившихся кошек где–то за дальними пристройками. И ведь даже капканы нельзя было поставить — здесь, в Европе, самого нахального кошака и пнуть–то как следует не получится без риска для жизни и свободы. Защитники животных растерзают вмиг.

Что же это за напасть такая? Откуда взялась вся эта кошачья орава? Прямо Хичкок наяву.

Герцензон, морщась, допил пиво и набрал номер внутренней связи:

— Утром выезжаем в Испанию! — беспрекословно приказал он.

24 января 2003 года,

Москва

Всё–таки триммер — великое изобретение для бородатых мужчин. Стрижёт быстро, ровно, аккуратно и чаевых не ждёт.

Жемчужников включил аппарат, но тот, жалобно потрещав, работать отказался.

— Щ-щёрт побери! — пробормотал Питер и поплёлся на кухню.

Там в холодильнике всегда хранился запас новых батареек. Стратегический запас мужчины двадцать первого века: упаковка презервативов, початая бутыль «рашн водки» и батарея батареек. А что? Каламбур, однако — Питер довольно улыбнулся. Как он любил русский язык за многогранность и вечную радость всё новых и новых открытий!

И ещё Питер Жемчужников был большим поклонником Козьмы Пруткова. Встречаясь в России с людьми образованными и не обделёнными чувством юмора, он даже иногда представлялся его прямым потомком. Что было в некотором роде чистой правдой.

Корреспондент солидного американского журнала «Фэйс», Питер Жемчужников происходил из семьи русских эмигрантов первой волны. И воспитан был, что называется, в русском духе. По–русски он говорил практически без акцента. Особенно теперь, когда год прожил в Москве. Иностранца в нём выдавали иногда проскальзывающие в речи старомодные слова и сочетания, и слишком правильная артикуляция сложных русских окончаний.

Насчёт Козьмы Пруткова всё было вовсе не шуткой. Как известно, образ великого поэта, директора пробирной палатки, создали Алексей Константинович Толстой и два брата Жемчужниковых. Один из которых, Алексей Михайлович, и имел честь быть прапрадедом Питера по мужской линии.

К большому удивлению Питера знаменитые афоризмы Козьмы Пруткова были до сих пор очень популярны в России. Правда, далеко не все знали, кому именно принадлежат те или иные крылатые слова.

Любимых афоризмов у Питера было три, из самых известных: «Если хочешь быть счастливым, будь им»; «Бди!», ну и самое классическое «Никто не обнимет необъятного!». Ещё один, гораздо менее известный афоризм Питер примеривал непосредственно «на себя»: «Перо, пишущее для денег, смело уподоблю шарманке в руках скитающегося иностранца». И очень надеялся, что высказывание предков устарело. По крайней мере, по отношению к нему. Конечно, ему платили очень хорошую зарплату, но свою работу в России он любил не только за это.

Ещё с начала девяностых Питер приезжал в Москву в качестве разового корреспондента от разных газет и журналов. Но год назад ему предложили стать собкорром «Фэйса» в Москве. Как выяснилось совсем недавно, это оказалось предложение, от которого нельзя было отказываться. В феврале этого года должен был выйти первый выпуск русской версии «Фэйса», главным редактором которого и был, естественно, назначен Питер Жемчужников.

Первый русский выпуск «Фэйса» обещал стать событием. Потому как в нём впервые должен был появиться список первой сотни самых богатых людей России. Материалы готовились под покровом тайны.

Однако, как выяснилось, в России никакая редакционная тайна вовсе не тайна, когда о ней знают более двух человек. Так что по поводу намечавшейся публикации Питер уже сейчас получал массу комментариев как по телефону, так и в виде электронных писем. Ему даже пришлось прикупить в книжном на Тверской словарь ненормативной лексики, чтобы докопаться до смысла некоторых из этих посланий. Хотя словарь помог мало. Если смысл отдельных слов прояснялся, то общий смысл некоторых фраз всё равно оставался загадкой. Понятнее всего были прямые, не прикрытые даже матом, угрозы.

Но: волков бояться — в лес не ходить. Питер так и объяснил по телефону своей сестре Марии, которая пока не решилась перебраться на родину предков. Побывала лишь два раза в качестве туристки, накупила книг и матрёшек с лицами американских президентов, но приехать на более долгий срок отказалась наотрез.

Несмотря на все издержки опасной журналистской профессии выпуск был уже свёрстан и отправлен в финскую типографию. В Финляндии печатать было не в пример дешевле. И сей факт являлся одним из тех удивительных парадоксов, которые были неподвластны русско–американскому уму и сердцу Питера Жемчужникова.

Многих из «золотой сотни» Питер знал лично. У кого–то брал интервью, с кем–то познакомился на приёме в посольстве, третьим был представлен на очередной светской вечеринке.

Сегодня Питер договорился о встрече с Георгием Сидоровым, который значился в списке «Фэйса» под девятым номером. А поговорить с ним Жемчужников хотел о проблемах номера восьмого, господина Герцензона, нефтяная империя которого, кажется, трещала по всем швам. Встречу Сидоров назначил на подмосковном аэродроме «Мячиково».

Питер переключил триммер на «троечку» и начал подравнивать бороду, всматриваясь в худощавое лицо в зеркале. Пожалуй, ему нравилось это лицо. Триммер, снабжённый новыми батарейками, жужжал, как рассерженная пчела.

Сен — Тропез

— Эй, кто–нибудь есть живой? — в дверь садового домика колотили так, будто хотели её напрочь высадить.

— Иду, иду! — закричал Патрик Мерсье. Что ж за напасть такая! Кошки со всей округи с ума свернулись. Хозяин, считай, с ночи, всех гоняет. Так, в общую копилку, ещё кого–то принесло с утра пораньше! — Уже открываю!

Открыв дверь, Патрик остолбенел — перед ним стоял толстяк Жан — Марк по прозвищу «Свинья Садовая». А он–то уже успел чуть ли не всему посёлку раззвонить, что Свинья, толстый и ленивый работник фирмы «Гарден» из Ниццы, похоже, помирает.

— Ты что, уже выздоровел? — спросил Патрик.

Краснорожий Жан — Марк нагло расхохотался ему в лицо, брызгая слюной:

— А с чего ты решил, что я болен? — нагло заявил абсолютно, даже слишком здоровый Свинья, выгружая из кузова своего мини–грузовичка два мешка с удобрениями. — Не дождёшься! Принимай–ка побыстрее, что заказывал, Мерсье!

Патрик промолчал, перехватывая увесистые мешки. Он, кажется, уже начинал понимать, в чём дело. Недаром по логике у него в школе всегда был высший балл.

Несколько дней назад от фирмы «Гарден» ему привезли два точно таких же мешка с удобрениями. Он действительно их заказывал — подкормить землю ещё по зиме, задолго до настоящей весны. Так их учили на факультете.

Патрик был не просто садовником, а садовником почти дипломированным. Если бы он тогда не вынужден был уехать из Парижа, был бы дипломированным. Но дурацкая история с наркотиками, которые в неумеренных количествах потребляла его тогдашняя подружка Софи, и…

Свобода — всё же лучше, чем диплом, — решил тогда Патрик и не прогадал. В Сен — Тропезе он работал уже пятый год и работой был доволен. До сегодняшнего дня. До дня, когда появление живёхонького и непристойно здоровёхонького Свиньи подтвердило его догадки.

Недаром та женщина в тёмных очках и такой тонкой талией, что её хотелось обхватить ладонями, показалась ему подозрительной.

Во–первых, акцент. Патрик сразу удивился, что иностранка — не то англичанка, не то шведка — согласилась на такую тяжёлую работу, как развозка удобрений, саженцев и садового инвентаря по заказчикам. Хотя теперь Парик склонялся к мысли, что женщина была из России. Раз уж припёрлась именно сюда, на виллу мсье Герцензона вместо «тяжело заболевшего» по её выражению постоянного сотрудника «Гардена». «Он так плох, что, наверное, скоро умрёт», — поведала женщина, рассматривая сломанный о тяжёлый мешок ноготь.

Во–вторых, у неё были слишком холёные руки. Да и возраст слишком солидный — совсем не юный — именно поэтому Патрик всё же не обнял её за вызывающе тонкую талию.

В-третьих… это было самое паршивое. Ведь именно после того, как Патрик из нового мешка начал подкармливать сад, началось это кошачье паломничество. Сначала — вялое, а вчера, когда прошёл дождь и ветер подул с моря, кошки им устроили настоящую варфоломеевскую ночь… И вот теперь хозяин уехал, хотя планировал жить здесь по крайней мере до весны.

Наскоро распрощавшись со Свиньёй, Патрик помчался к мешкам, которые привезла та сучка. Захватив горсть гранулированного удобрения, Патрик метнул его в суповую тарелку и подставил под кран. Через минуту садовый домик наполнился удушливым запахом валерианы… Странные эти русские! И шутки у них дурацкие.

Ну что же он за человек такой! Не везёт, хоть тресни! То пакет с кокой, который Софи без тени сомнения хранила в ящике с его бельём, теперь эта дрянь!

Патрик торопливо спустил содержимое тарелки в унитаз, а «сучьи» мешки заставил новыми, которые так вовремя привёз Свинья.

Ну да ладно. Хозяин всё равно уже уехал, не выдержав кошачьего нашествия. До весны всё дождями вымоет. И он, Патрик, тут совсем не при чём. Ну, ни капельки! Ищите женщину. Если хотите, конечно.

Москва

— Надеюсь, мы не будем совершать фигуры высшего пилотажа? — с некоторой опаской поинтересовался Жемчужников.

Гоша, удостоив Питера улыбкой, уверенно взял штурвал на себя, и маленький самолётик стал набирать высоту. Под крылом замелькали верхушки деревьев и заснеженные крыши.

— Только без вас, Питер! Я слишком ценю вашу жизнь! — сообщил Гоша, мельком глянув на своего пассажира.

Жемчужников ему нравился. Гоше казалось, что главный редактор «Фэйса» будто материализовался с дореволюционной открытки. Узкое лицо с высокими скулами; крупный нос; светлые, серые грустные глаза, в которых плещется предчувствие беды; коротко стриженая бородка; узкие, скобочкой губы под усами а-ля Николай II; чересчур правильная речь. Плюс деликатность в жизни и бескомпромиссность в профессии. От всего облика Жемчужникова так и веяло Россией, которую мы потеряли…

— А свою жизнь вы разве не цените? — ухватился за нечаянно сказанные слова Жемчужников.

— Во всяком случае, не настолько, — серьёзно ответил Гоша.

Самолётик выровнялся и стал делать разворот. Из остеклённой кабины открылся широкий, до всех горизонтов обзор. Справа, чуть боком, виднелись жилые кварталы. Дома отсюда, с высоты, не казались такими однообразными как с земли. Их чёткие геометрические пропорции были даже красивы. Внизу змеилась Москва–река. Почти прямой линией стремительно уходило на юго–восток Ново — Рязанское шоссе. Словно мелкие разноцветные жучки по нему медленно двигались автомобили.

— А парашюты в таких полётах не положены? — зябко поёжившись, спросил Жемчужников.

Господин Сидоров в самом начале полёта имел неосторожность признаться, что не может признать себя профессиональным лётчиком, потому Питеру было немного не по себе. Хотя Россия с высоты птичьего полёта нравилась ему чрезвычайно. По меньшей мере, здесь, в воздухе, никто не нарушал правил движения и не бросал окурки и фантики прямо на землю.

— Парашюты на такой высоте бессмысленны, — деловито пояснил Гоша. — Мы основную часть полёта совершаем на эшелоне двухсот метров. Если что, то никакой парашют не поможет.

Это прозвучало столь оптимистично, что Жемчужников вновь поёжился.

— Да вы не беспокойтесь, Питер, — Гоша одной рукой ловко достал из–под сиденья плед и передал Жемчужникову. — Эта машина обладает замечательными планирующими свойствами. А сесть может просто на шоссе. Или даже на просёлок. Так что расслабьтесь и просто смотрите вокруг! Главное нам — не залететь сдуру в саму Москву, а то…

— А то — что? — напрягся Жемчужников.

— Собьют. Доблестные ПВО, — усмехнулся Гоша.

Жемчужников укутался в плед и моментально согрелся. И в самом деле, можно не очень–то и волноваться. Во всяком случае, так ему теперь казалось. Георгий Валентинович, пусть и не профессиональный лётчик, но за штурвалом этого маленького «Сонекса» выглядит не менее уверенно, чем за рулём обычного автомобиля. Хотя после слов о ПВО широкая полоса МКАД казалась достаточно опасной. Этакая спящая змея.

— Итак, приступим? — Жемчужников достал из кармана диктофон. Скорее всего, бесполезный. Двигатель самолёта стрекотал не оглушительно, и всё же достаточно громко. Но журналистская привычка брала своё. Память — памятью, запись в блокноте — само собой, а вот диктофон — если собеседник не был против — Питер включал всегда. Потом, если что, звук можно пропустить через компьютер и отделить, что называется, зёрна от плевел.

— Спрашивайте, — кивнул Гоша, поворачивая штурвал чуть вправо.

Оговорённый заранее маршрут пролегал вокруг Москвы, по абрису МКАДа. Справа, вдалеке, на фоне выцветшего зимнего неба хорошо прорисовывался контур московского Университета. Непременно надо будет сделать специальный выпуск про высшее образование, — подумал Жемчужников. — И про московское строительство. Второе, пожалуй, поинтереснее. Но пока главной темой оставалась нефть и околонефтяные баталии.

— Кому так сильно «наступил на ногу» господин Герцензон? — голос Жемчужников стал другим. Более жёстким, что ли. Теперь рядом с Гошей сидел не любезный заморский гость, а журналист–профи. Который может вытянуть из собеседника даже то, что тот совершенно не собирался рассказывать.

— Многим… — как можно более конкретно ответил Гоша. Он никогда не отказывал в интервью и старался быть с журналистами как можно более честным. Но ведь если журналистов не обо всём информируешь, это же не означает, что ты их обманываешь?

— И вам в том числе? — попытался уточнить Питер.

Гоша бросил быстрый взгляд на Жемчужникова. Брови его на мгновение сошлись близко–близко:

— У меня нет особых претензий ни к Герцензону лично, ни к СНК в целом. Хотя…

— Что хотя? — подхватил Жемчужников.

— Хотя мы с ним и расходимся во взглядах на философию бизнеса…

— Интересно…

— Я не хочу говорить банальностей, — продолжил Гоша, — но есть в этой жизни какие–то простые и очень значимые вещи. Ответственность, например…

— То есть, вы в данном случае — на стороне государства, а не бизнес–сообщества?

— Я на стороне здравого смысла. Ведь как говорил наш уважаемый Козьма Прутков? — Гоша прекрасно знал, что любое упоминание о «предке» вызывает у Жемчужникова приливы положительных эмоций. — Человеку даны две руки на тот конец, дабы он, принимая левою, раздавал правою.

— Ну, в общем, сей пафос мне понятен, — согласился Жемчужников. — Но…

— Жадность, — перебил его Гоша. — Вот корень всех бед господина Герцензона. Вы меня понимаете, Питер?

— Думаю, что да, — кивнул Жемчужников. — Но ведь кто–то должен был спровоцировать ситуацию, чтобы она так резво покатилась под откос? Кто это мог сделать конкретно? Вице–премьер Демьянов? Коллеги по нефтяному бизнесу. Вы, наконец?

— Питер! Я похож на провокатора? — Гоша расплылся в широчайшей улыбке.

— Да нет. Я не хотел этого сказать…

— Возьмите интервью у Демьянова…

— Брал. Он уходит от вопросов как лис. И этак поворачивается всем телом из стороны в сторону, — Питер очень похоже изобразил всем известную манеру вице–премьера. — Да и вы вот уходите!

— Ладно, Питер, не обижайтесь. Мне просто тема Герцензона неинтересна.

— А солидарность? — погладил короткую бородку Жемчужников.

— Нет уж! — жестко отреагировал Гоша. — Пусть он сам из этого дерьма выкарабкивается. Без меня!

Жемчужников понял, что больше на интересующую его тему Сидоров не скажет ни слова. Надо было менять тактику:

— Но мы могли бы ещё вернуться к этому разговору? Позже, позже. Если возникнут новые обстоятельства, — поторопился объяснить Питер.

— Если возникнут, я всегда готов вас видеть у себя в офисе, — пообещал Гоша.

— И всё же… — попытался ухватить за хвост уходящую тему Жемчужников. — Вернётся ли господин Герцензон в Россию?

— Разве что через задницу! — жестко бросил Гоша.

Жемчужников в ответ понятливо кивнул. Слово «задница» он знал. Многозначное такое слово. Ёмкое.

Справа под крылом вновь угадывался изгиб Москвы–реки. Блестели на солнце купола храма Успения в Троицо — Лыкове. А впереди маячили, загораживая часть неба, громады жилых многоэтажек Строгино.

Половина маршрута вокруг Москвы была пройдена. Можно было поговорить и о чём–нибудь приятном.

— Согласно латинской поговорке — деньги не пахнут. А нефть — пахнет? — как можно более светски поинтересовался Жемчужников.

25 января 2003 года

Марбелья

Жизнь снова налаживалась. Инесса Червинская чувствовала это не только душой, но и телом. Утренняя массажистка с волосатыми руками, похоже, прежде была боксёршей. Зато после сеанса жёсткого массажа Инесса помолодела лет этак на несколько и была готова к любым подвигам. Предпочтительнее — постельным.

Качалов прилетал сегодня дневным рейсом из Барселоны. И он, Слава, ведь специально оговорил, чтобы она заказала апартаменты на двоих. Значит, они снова будут не только соратниками, но и любовниками! А ведь до этого Инессе казалось, что вообще всё рухнуло. И что Качалов её бессовестно кинул. Но — нетушки! Она ещё ого–го как пригодится!

После работы у господина Сидорова в почётной должности гувернантки, точнее, после позорного изгнания с той работы, Инесса ни в какие няни, естественно, не пошла. Решила отдохнуть. Без исполнения тайной миссии, то есть без сверхзадачи, которую ей ставил Качалов, обычные и нудные обязанности няни ей были нужны, как позапрошлогодний снег. Инесса решила выждать — и не ошиблась.

Качалов позвонил ей из Парижа в день Старого Нового года. И вызвал в Париж. Немедленно. Сегодня, завтра, а ещё лучше — вчера: «Шенгенская мультивиза у тебя ведь имеется, дорогая?». За «дорогую», особенно за интимную интонацию, с которой это было произнесено, Инесса сразу простила Качалову всё. Всё плохое, кроме хорошего. И то, что он исчез из России в неизвестном направлении, и то, что отключил все известные ей телефоны на целых два с лишним месяца.

В Париже, впрочем, пообщались они исключительно по–деловому. Интим не вписался по времени — тем же вечером Инесса должна была улететь в Ниццу. С заданием. Качалову надо было «выкурить», как он выразился, опального Герцензона из Сен — Тропеза. И для начала следовало хотя бы разведать обстановку.

— Он обязательно отправится в Испанию, в Марбелью. Не в Лондон же! Он никогда не живёт в Лондоне зимой. В Москву же ему сейчас дорога и вовсе заказана. И, похоже, надолго. А в Марбелье у него ещё один дом. Подходы к которому я идеально знаю. Сам всю систему безопасности организовывал. Иначе нам к нему не подобраться. Только вот как его выкурить из Сен — Тропеза? Да чтоб он ничего не заподозрил, — говорил Качалов, держа руку Инессы в своей руке и глядя ей в глаза. Сидели они в кафе на Монмартре рядышком с Секре — Кёр.

Вид у Качалова был бодрый, но несколько растерянный. Похоже, он и вправду не знал, что предпринять. Таким, прирученным, Слава нравился Инессе даже больше, чем когда он играл роль крутого начальника.

Именно Инессе и пришла гениальная идея. Когда Качалов сказал эту фразу про кошек. А почему они вообще заговорили о кошках? Ах да, возле стола крутился уличный кот и Качалов ему бросил кусок эклера. Кот понюхал сладкий кусочек и брезгливо отвернулся. Наверное, был всё же не уличным, а здешним, прикормленным.

— А, кошек Герцензон, видно, с детства ненавидит! — глядя на зажравшегося кота, сообщил зацикленный на Герцензоне Качалов. — Он же собачник! Там, в Сен — Тропезе, у него охранные доберманы. Чудовища с отрубленными хвостами… Ничего, на каждого добермана найдётся питбуль…

Стоп! — сказала себе Инесса, стараясь не слушать антисобачьих речей Качалова. Она лихорадочно думала, поглощая одно за другим калорийные пирожные. Сладкое обычно хорошо стимулировало мыслительный процесс. Мысль, вооружённая шоколадным кремом и взбитыми сливками, крутилась вокруг кошек и детских дачных воспоминаний.

…Однажды они с соседскими ребятами на даче в Малаховке замечательно пошутили с соседом, который держал на участке трёх здоровенных кавказцев. Препротивный был дядька, отставной полковник конвойных войск. Сначала хотели дрожжей в дачный сортир подкинуть, чтобы полковничье дерьмо залило участок. Но — кавказцы, блин! Они бы их и на выстрел не подпустили бы к священной дощатой будочке в глубине владений полковника.

Кому пришла в голову эта сумасшедшая идея насчёт кошек, Инесса не помнила. Но в осуществлении мести участвовала. Они купили в аптеке десятка три пузырьков валерьянки. Перелили их содержимое в целлофановый пакет и перебросили эту «бомбу» на участок отставника.

Бомба сработала: в гости к полковнику собрались кошки со всей округи. Грозные кавказцы жалко ретировались, поджав хвосты. И потом даже носа не казали из своих фанерных будок. От кошачьего концерта пол Малаховки не могло тогда спать аж несколько ночей…

Качалов идею оценил. Так что в Сен — Тропез Инесса отправилась не просто разведать обстановку, но проводить реальную операцию. Которая удалась на все сто! Коты–то, оказывается, во всём мире одинаковы. Герцензон ещё вчера сбежал из Сен — Тропеза и благополучно объявился в Марбелье. Что и требовалось. Инесса ликовала.

Вслед за Герцензоном в Марбелью перебралась и Инесса. Она сняла просторный трёхкомнатный номер с огромной двуспальной кроватью и видом на Пуэрто Банус, порт, у причалов которого на зимнем приколе стояли роскошные яхты сильных мира сего и прочих поп и кинозвёзд. До усадьбы Герцензона отсюда езды было от силы двадцать минут.

Рейс «Барселона — Малага» прибыл ровно в тринадцать двадцать. Встречающих было немного. Да и вообще, зимой знаменитый курорт Коста дель Соль, самый Солнечный берег Испании, многолюдьем не отличался. И цены на всё по местным меркам упали до точки замерзания. Зато еда в местных ресторанах, средиземноморский воздух и ощущение свободы радовали несказанно. Инесса была почти счастлива. Если же ещё и выгорит с Герцензоном!

Тьфу–тьфу–тьфу! — с чувством поплевала Инесса через левое плечо и тут же вынуждена была извиниться: прямо за нею, оказывается, шёл пожилой испанец. Испанец что–то недовольно пробормотал, отшатнувшись. Сам виноват, нечего так вот подкрадываться!

И тут же Инесса забыла обо всех испанцах на свете: на выходе из зала прилёта показался Слава Качалов. Высокий, русоволосый, в тёмных очках, он выгодно выделялся среди толпы. Качалов приветливо помахал Инессе рукой.

Обнялись они и расцеловались прямо как настоящие, соскучившиеся безумно любовники. Инесса даже не поверила, что вечно сдержанный и суровый Качалов способен на такую страсть. Ох, то ли ещё будет!

…Стеклянные двери аэропорта раскрылись, выпустив женщину в белоснежном плаще и с осиной талией, и широкоплечего мужчину в плаще бежевом, с длинным зонтом и кейсом в левой руке. Багаж катил на тележке мальчишка–носильщик.

Несмотря на вроде бы солидный и даже счастливый вид, Качалов с Инессой напоминали парочку из всеми в детстве любимого «Золотого ключика», а именно — лису Алису и кота Базилио.

На стоянке их ждал арендованный Инессой простенький «опель–астра», а всего в нескольких километрах отсюда жил–поживал тот самый Буратино, которого предстояло хорошенько потрясти. И вытрясти из него не каких–то там жалких пять золотых, а несколько настоящих лимонов. Самых зелёных в мире.

Икотка

Василий Полубояринов стал пить меньше, гораздо меньше. Положение обязывало. Всё–таки — вице–губернатор. А в отсутствие на Икотке Котова — и вовсе полный губернатор. Если учесть, что Станислав Евгеньевич Котов появлялся в Ондыре исключительно редко, всё больше управляя регионом из Москвы, то настоящим губернатором, де–факто, стал именно Вася.

Это была головокружительная карьера. По этому поводу Василий даже попробовал отрастить бороду, но борода росла плохо, клочками. Видимо, в связи с местным климатом. У самих икотов бороды и вовсе едва пробивались — как чахлая растительность на просторах тундры. Пришлось Васе сбрить постыдную растительность и добирать солидности за счёт дорогих галстуков и рубашек с блестящими запонками.

К нынешнему визиту Станислава Евгеньевича верный Вася подготовил супер программу. В недавно открывшемся в Ондыре банно–оздоровительном комплексе были готовы к эксплуатации и даже уже единожды опробованы настоящие турецкие бани. Обслуживали восточную парную хорошо обученные специалисты из местных.

Как из икота сделать турка? Да очень просто: послать на практику в Турцию наиболее смышлёных и амбициозных парней из местного медицинского техникума. Полубояринов остался доволен — избранные оправдали высокое доверие. Новые, облицованные прохладным мрамором банные залы обслуживали настоящие, если, конечно, не всматриваться в лица, вкрадчивые, обходительные и жизнерадостные турки.

К баням добрались лишь к ночи, которая обещала быть бессонной. В первые дни после многочасового перелёта Котов обыкновенно спал днём, привыкая к разнице во времени и полярным ночам. Так и не привыкнув окончательно, губернатор столь же обыкновенно улетал назад в Москву.

— Ну что, Василий, хвастайся! — добродушно сказал Котов, пропуская Васю в холл комплекса «Афродита», празднично украшенный искусственной хвоей, специально завезённой с Большой земли.

— Нет, Станислав Евгеньевич, губернатор должен войти первым, — возразил Василий, краснея от собственной смелости.

Котов вступил в мраморное царство «Афродиты» и уткнулся прямо в трёх девушек в национальных икотских костюмах. Девушки изрядно вспотели в меховых одеяниях — ждали губернатора в натопленном помещении уже с тех самых пор, как только самолёт приземлился в Ондырском аэропорту.

— Добро пожаловать! — мелодично и громко поприветствовала Котова девушка центральная. Правая и левая девушка тянули навстречу губернатору блюда, где вместо хлеба была рыба, а вместо соли, как ни странно, — соль, только очень грубого помола. Щепоткой колючей соли губернатор присыпал рыбу, стараясь, чтобы рука не коснулась рыбы. Рыба пахла оглушительно.

— Твоя идея? — спросил Котов довольного, как слон, вице–губернатора.

Полубояринов расплылся в улыбке. Главный сюрприз ждал Станислава Евгеньевича после водных процедур, к бокалу светлого турецкого пива «Эфес», доставленного спецрейсом из Москвы.

…Распаренное и отмассажированное руководство Икотки сидело в глубоких кожаных креслах. Полубояринов сделал знак своему референту, и в момент на низком столике рядом с батареей «Эфеса» оказалась синяя папка с тиснёной золотом надписью «Совершенно секретно».

— Это — вёрстка первого выпуска русской версии «Фэйса», — сообщил Котову Полубояринов и пригладил так и не выросшую бороду.

— Ну? Молоток! — похвалил расслабившийся Котов. — В Москве мои не смогли достать, а ты — смотри–ка! Дорого обошлась?

Василий написал на листке цифру, от себя добавив всего лишь один нолик. Справа, конечно. Вёрстку ему достал однокашник по институту Игорь Белых, которому подфартило получить место штатного сотрудника в новом журнале. У Игоря было «золотое перо», но карьера его пошла в гору лишь после того, как Игорёк зашился. От старой нетрезвой жизни у Белых осталось столько долгов, что он, почти не думая, согласился «помочь» институтскому корешу. И помог оперативно, переслав по «мылу» готовую вёрстку прежде, чем её отправили в типографию.

Котов просмотрел вёрстку. В сотне самых богатых людей России ему досталось лишь пятьдесят второе место. Красавчик Сидоров смотрел исподлобья с девятой позиции. Нурмухамет Сафин оказался тоже впереди — сорок пятым. Однако старый «друг» Кобрин нашёлся лишь в конце списка под номером девяносто шесть. Настроение Котова, и так вполне приличное, стало ещё более лучезарным. Хотя он был бы более доволен, если бы акулья Лёвкина улыбка и вовсе не появилась в первой сотне «Фэйса».

— Значит так, Василий, — Котов сложил листки в «совсекретную» папку. — Я тебе выдам сумму под личную ответственность. И за этот номер, — Стас кивнул на папку, — и за следующие два вперёд. Только — чтобы без фокусов!

— Какие фокусы, Станислав Евгеньевич! — искренне возмутился Василий. Он уже жалел, что приписал всего один ноль. Судя по реакции, шеф и на два ноля расщедрился бы без проблем.

Куршевель

Соня как полководец осмотрела гору. Они с Лёвкой сегодня были на этой трассе первыми, и потому Соня в глубине души чувствовала себя хозяйкой гостеприимной горы. К полудню народу на трассе Мармот заметно прибавилось. Это означало только одно — скоро Соне с Лёвкой пора обедать. Как раз, когда остальные позавтракают. Эта «красная» трасса для лыжников среднего уровня считалась одной из самых популярных, поэтому днём здесь начинался настоящий час–пик.

С вершины Куршевель был виден как на ладони: маленькие, со спичечный коробок домики под оранжево–красными черепичными крышами; движущиеся точки — автомобили; извилистая главная улица, в магазинчиках которых цены выше, чем даже в самой Москве — в Петровском Пассаже или бутиках Третьяковского проезда. «Станция, избранная звёздами», как поэтично именовали Куршевель‑1850, не могла позволить себе разочаровать российский туристов скромными ценами и старалась в этом смысле вовсю.

— Я — первая, — решительно заявила Соня и поправила горнолыжные очки. — А ты через пару минут. Не раньше!

— Боишься, что увижу, как ты грохнешься? — Лёвка потопал лыжами, стряхивая прилипший снег.

— Не боюсь, но опасаюсь, — независимо ответила Соня и, оттолкнувшись, устремилась вниз.

Дождавшись, когда тонкая фигурка в ярко–красном комбинезоне скроется за первым поворотом достаточно пологой, но извилистой трассы, Лёвка начал спуск. Он чувствовал себя чрезвычайно ловким и мужественным — катался он и вправду на порядок лучше Софьи. Но на более серьёзные и крутые горы, исключительно из джентльменских соображений, перебирался лишь когда Соня уезжала в отель.

Он совсем не жалел, что на эти зимние каникулы взял с собой именно её, Софью Перовскую, ведущую ток–шоу на НРТ. Нормальная девчонка, без комплексов и без притязаний на его, Лёвкину, независимость.

После того, как Катя окончательно вернулась к Петухову, Лёвка не заводил постоянную возлюбленную. Все женщины, с которыми у него складывались какие–никакие отношения, не могли сравниться с его ураганной Катериной. Да он и не сравнивал — решил вопрос о женитьбе отложить на некоторое, весьма неопределённое время.

Софья Перовская работала на НРТ уже больше года, но Лёвкиного внимания удостоилась недавно. А именно — когда осенью ток–шоу «Женская империя», которую Соня вела вместе с немолодой красавицей–актрисой, вдруг стало стремительно набирать рейтинг. Тогда–то Лёвка и начал присматриваться к агрессивно–рыжей, острой на язык ведущей.

Хотя знал её, естественно, раньше. Ещё когда только задумывалась женская передача и Соня прошла кастинг, именно Лёвка предложил для неё яркий псевдоним. Звонкая Перовская вместо простенькой Пёрышкиной — это был первый шаг. Второй — когда блеклую гладковолосую блондинку по настоянию хозяина канала Кобрина перекрасили в рыжую, а прямые волосы закрутили в пружинки. Так что в каком–то смысле Софья Перовская была его личным творением.

На предложение скатать в Куршевель размяться Софья согласилась сразу. Хотя и понимала, что это будет не совсем деловая поездка.

С нею было легко и просто, но всё же Лёвка не был влюблён. Прививка «Екатерина Чайкина» ещё действовала.

…И всё–таки она шлёпнулась! Обидно–то как — в самом конце. А всё из–за толстяка, который на широко расставленных ногах пытался выписать вираж в стиле «умирающий горнолыжник».

Толстяк рухнул вместе с нею, извиняясь на дурном английском и матерясь на виртуозном русском. Соня выругалась на английском, а по–русски посоветовала:

— Вам лучше на трассу Пралонг или Белькот поехать, они более пологие, как раз для начинающих.

Поднявшийся толстяк совсем смутился и, сняв шапочку с помпоном, вытер рукавом лицо и протянул руку:

— Простите, я и не думал, что вы русская!

— А знали бы, уступили бы дорогу? — уже не сердясь, спросила Соня. Она приняла помощь, стараясь не слишком опираться о руку горе–лыжника. А то ещё шлёпнется снова и её собьёт!

И тут толстяк расплылся в улыбке, узнал, значит:

— Вы же ведущая «Женской империи», верно? — радостно воскликнул он и взмахнул палкой, едва не задев Соню по лицу.

— Верно! — подтвердила Соня. — Если вам нужен автограф, то я совершенно случайно не захватила с собой ручку.

— Нет, автограф не нужен, — расхохотался толстяк. — Надо же! Чуть саму Софью Перовскую не сбил!

Обхохотаться, право слово… Соня криво улыбнулась.

— Помощь нужна? — Лёвка щегольски объехал отряхивающихся спортсменов, с интересом посматривая на толстяка.

— Нет, всё в порядке. Бай! — Соня махнула на прощание толстяку. Тот мужественно двигался в сторону подъёмника в поисках новых приключений.

— А откуда ты Моргалова знаешь? — немного ревниво спросил Лёвка.

— Какого Моргалова? — удивилась Соня.

— С которым ты сейчас любезничала. Главный русский металлург, — объяснил Лёвка. И, поняв, что Соня не врубается, попенял: — Эх ты, журналист! Людей с таким состоянием надо знать в лицо.

— Ну, я же веду женскую передачу! — вывернулась Соня. — Я — в отель, а ты?

— Я ещё пару раз с Солира скачусь, и приду. Жди меня и я вернусь!

…Она ждала его в постели. Сполоснулась под душем, влезла под одеяло и включила телевизор.

Лёвка пришёл с горы через полтора часа:

— Сонька! — открыв дверь номера, заорал он. — Давай, собирайся скорее, а то я от голода умру!

— Сначала помойся, а я уже готова, — сообщила Соня, не выходя из спальни.

В шале «Дуглас» нового отеля «Килиманджаро» они занимали номер на втором этаже с роскошным видом на горы. Прямо рядышком с «Килиманджаро» находился кресельный подъёмник, с верхней станции которого начинались сто две трассы. Это было лишь одно из многочисленных преимуществ отеля, хотя Лёвка выбрал его исключительно из–за знойного африканского названия. Ки–ли–манд-жаро — слово пахло мандаринами и киви, смертельной опасностью и изнуряющей жарой. Это было слово из Лёвкиного детства, из старой книжки с подклеенной обложкой.

Лёвка заглянул в полутёмную спальню: Соня, в чём мать родила, лежала поперёк двуспальной кровати и смотрела телевизор. Из телевизора неслась до боли знакомая мелодия.

— Александра, Александра, этот город наш с тобою, стану я твоей судьбою, трам–пам–пам–пам–пам–па-па, — путая слова, приятным голосом подпевала ящику ведущая элитарного ток–шоу Софья Перовская. Она, похоже, и не думала спасать от голодной смерти своего непосредственного начальника.

— Софья! Признавайся: ты что это там смотришь? — Лёвка не хотел верить собственным ушам.

— «Москва слезам не верит» показывают, — доложила Соня.

— И ты смотришь ЭТО?

— Знаешь, Лев… — чуть приглушив звук, серьёзно ответила ему Соня. — Можно я хотя бы на отдыхе побуду не Софьей Перовской, а Соней Пёрышкиной, а?

— Да бога ради, без проблем, — разрешил Лёвка. — А что, Пёрышкина любит фильмы про любовь?

— Пёрышкина любит фильмы про нормальную жизнь, — отрезала Соня. — Потому что Пёрышкиной до смерти надоело видеть на всех экранах одно и то же: как стреляют, убивают, догоняют и орут друг на друга из–за денег. Понятно?

— Понятно, — миролюбиво согласился Лёвка и вкрадчиво поинтересовался. — А Пёрышкина разве не патриот своей родимой НРТ? И не фанатка суперпроекта канала «Пацаны»?

— Повторяю для даунов, — тоном ведущей отозвалась Соня. — Пёрышкина. Любит. Фильмы. Про. Нормальных. Людей. Людей — не монстров. Угу?

— Угу. Я пойду мыться, ладно?

Соня вместо ответа прибавила звука.

— Про нормальных, говоришь? — бормотал Лёвка, наслаждаясь горячей водой.

— Про нормальных… А что? Это — мысль, — сообщил он, выходя из ванной в огромном белоснежном полотенце.

Раскинувшись на шёлковых простынях, его ждала восхитительно обнажённая… Пёрышкина?

Нет, Перовская! Пирсинг — это ведь немного из другой оперы, не так ли? Из аккуратного пупка Софьи прямо на Лёвку смотрел зелёным камешком–глазом серебряный слоник.

1 февраля 2003 года

Марбелья

Хуан — Карлос Перейрос страшно гордился своим королевским именем, хотя чуть ли не четверть мужчин Испании были тёзками действующего монарха. Но Перейрос и в самом деле был королём. Правда, с двумя «но».

Во–первых, его королевство было совсем маленьким — всего одна вилла с гордым названием «SIBIR».

Во–вторых, полноправным королём «SIBIR» и Хуан — Карлос мог считать себя лишь в отсутствие настоящего хозяина, сеньора Герцензона.

У Герцензона было достаточно простое для русского имя — Иван — Адам, но Хуан — Карлос предпочитал называть его просто сеньор. Обычно сеньор Герцензон приезжал в «SIBIR» поздней весной и ненадолго, почти сразу отправляясь в морское путешествие на своей шикарной яхте под тем же названием, что и вилла.

А теперь вдруг примчался в январе, свалился, как говорят русские, как снег на голову. Хуан — Карлос не так давно начал учить русский язык и уже знал наизусть несколько фразеологизмов и поговорок.

Хотя хозяин и повёл себя, как снег, Хуан — Карлос успел к его приезду подготовить виллу по высшему разряду.

Герцензон был страшным чистюлей, и не потерпел бы и намёка на пыль в своей трёхэтажной «SIBIR» и. Дюжина уборщиц скребла и чистила дом все те полдня, которые были отведены Хуану — Карлосу для достойной встречи хозяина. И Перейрос — как это там у русских? — в грязь лицом не ударил.

Хозяин на сей раз, похоже, собирался прожить на вилле достаточно долго. И теперь, хотя каждый день две горничные проводили на вилле полноценную влажную уборку, Хуан — Карлос должен был возродить традицию генеральных уборок по субботам. Это было настоящее мучение — по субботам испанцы работать не любили, но Герцензон настаивал именно на этом дне недели.

— Это называется «subbotnik», — объяснил он несколько лет назад Хуану — Карлосу, тогда ещё не учившему этот сложный русский язык.

Ну, subbotnik, так subbotnik. Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Если хозяин готов платить уборщицам втридорога, как специалистам–дизайнерам, — это его неотъемлемое право.

Десант уборщиц прибыл вовремя — ровно в десять часов. Возглавляла своих работниц бригадирша Тереза — упитанная молодая женщина с арбузными грудями.

— Ну что, птички, за работу! Где инвентарь, Тереза покажет, — Хуан — Карлос осмотрел знакомых уборщиц. Пятерых он знал, а вот шестую видел впервые. Так себе птичка. Не первой свежести и слишком худая, ущипнуть не за что, косынка повязана по самые брови, халат сидит мешком…

— Кто такая? — спросил он у Терезы, большим пальцем показывая на новенькую.

— Кузина Мануэллы, — охотно объяснила бригадирша. — Мануэлла приболела, ну, по–женски, — она многозначительно покачала густыми бровями.

Хуан — Карлос поморщился. Ну и тупая эта Тереза! Могла бы и не посвящать его в столь интимные подробности физиологии Мануэллы. Кузина, так кузина, лишь бы работала не хуже остальных.

— Ты хоть перепоясалась бы, а то на чучело похожа, — сказал он новенькой. Та молча кивнула и послушно достала из кармана зелёного халата поясок.

Талия–то у новенькой — как у балерины, — про себя заметил Хуан — Карлос, и тут же забыл про Мануэллину кузину. Она была не в его вкусе. Он любил женщин пышных, чтоб было где затеряться. А на кости только собаки бросаются, да и то — голодные.

Москва

— Что это такое? А? Я вас спрашиваю: что? — грохотал голос Льва Викторовича Кобрина.

Сонные зимние мухи испуганно заметались по кабинету. Ответа на поставленный вопрос они наверняка не знали. Этих мух никак не удавалось ни выдворить, ни примитивно уничтожить. Видимо, им нравилось тёплое помещение и домашняя атмосфера отдела, где работали «серийники».

— Это сценарий. Про м–м–м… женщин, как вы просили, — осторожно и тихо, словно разговаривая с тяжело болььным, сообщил начальник отдела Куцик.

Начальнику «серийного» департамента Антону Андреевичу Куцику недавно исполнилось тридцать девять лет. Но выглядел он старше — на все сорок. Наверное из–за глубоких и неровных, будто выгрызенных мышами, залысин.

— Про женщин? — ехидно осведомился Лёвка, тыча пальцем в пухлую рукопись. — Которые прячут чемодан с баксами от бритоголовых? И дерутся как Джеки Чан? Я разве таких женщин заказывал? Это не женщины — это кони. А я заказывал женщин обыкновенных! Феминас вульгарис, если вы по–русски не понимаете. Мелодраму я заказывал, уважаемый Антон Андреевич!

Куцик потупился. У него был припасён ещё один сценарий, где главной героиней была как раз тоже женщина. Но та женщина и вовсе носилась по небольшому городку на автомобиле, в который — вот незадача — постоянно стреляли какие–то нехорошие парни. Он ещё не дочитал сценария, поэтому не смог бы объяснить шефу, почему стреляли и, главное, почему никак не могли попасть.

— Дело в том, Лев Викторович, — осторожно начал Куцик, — что все те м–м–м… любовные романы, которые я прочитал по вашей просьбе, практически бессюжетны. И на двенадцать и даже на восемь серий не тянут никак.

Куцик немного кривил душой — читать сам мелодрамы он не мог физически, засыпал на третьей странице. Книги со сладкими обложками читала его жена, которая, между прочим, закончила сценарное отделение ВГИКа.

— Ищите, — приказал Лёвка и газетой прихлопнул особо наглую муху. — И сделайте что–нибудь с этими насекомыми! Почему они только у вас в отделе?

— Наверное, любят сериалы, — предположил осмелевший Куцик. Он понял, что сегодняшняя гроза уже миновала. — Вот, Лев Викторович, посмотрите результаты кастинга…

— Для фильма, к которому ещё нет сценария? — уже беззлобно усмехнулся Лёвка. — Ну, давайте, посмотрим. Сценарий–то мы найдём, а вот что будем делать, если уж и женщин нормальных в нашей стране не осталось? Одни, понимаешь, кони…

— Остались, — успокоил его Куцик, протягивая пачку фотографий. Пока его жена исправно начитывала «любовные» километры, он провёл вполне удачные фотосессии с чрезвычайно миленькими молодыми актрисами. — Очень даже остались, — уверенно повторил он.

Лёвка быстро просмотрел десятка четыре снимков, отобрав из них три.

— Вот с этими и будем работать. В порядочной мелодраме на дюжину серий должно быть три главные героини, — заявил Кобрин, разложив перед собой снимки. — Три карты, три карты, — пропел он из арии Германа и довольно захохотал.

А что, Лев Викторович–то сечёт фишку, — одобрительно подумал Куцик. Три барышни, снимки которых отобрал начальник, были удивительно хороши. Каждая — по–своему.

Шатенка с испуганными огромными глазами уже снималась в большом кино, но в сериалах пока не засветилась. Разбитная хохотушка–блондинка мелькнула пару раз на СТС, но, в общем, была ещё не слишком замылена зрительскими симпатиями. А вот брюнетка с длинными волосами и аристократическими чертами лица была уже достаточно известна. Но не столько по сериалам, сколько по театральным постановкам и ещё по одному, весьма деликатному нюансу.

— С брюнеткой может выйти заминка, — откашлявшись, сказал Куцик.

— Это ещё почему? — нахмурился Кобрин.

— Ну, это же Ляля Гагарина, — многозначительно понизив голос, просветил шефа Куцик.

— Ну и что? — не понял Лёвка.

— Но она же жена этого… — Куцик состроил испуганную гримасу и закатил глаза.

— Господа бога, что ли? — грубовато пошутил Лёвка.

— Жена этого нефтяного, на которого сейчас прокуратура наехала…

— Герцензона? — обалдел Лёвка.

— Ну! — подтвердил Куцик.

— Будем снимать! — Лёвка припечатал ладонью к столу фотографию красавицы Гагариной. — Интересное, доложу вам, получится кино! Архиинтересное… Значит так, Антон Андреевич! Ищите под этих барышень историю. Не найдёте — сами писать будете. Ясно?

Ясен пень. Придётся засесть за телефон и не слезать с него, пока не задымится. Писать самому — это было из области фантастики. Сам Куцик мог написать разве что отчёт о проделанной непосильной работе или план перспективного развития отдела. Куцик горестно кивнул.

— Да, кстати, Антон, ты насчёт мелодрамы–то с Пёрышкиной свяжись, — посоветовал Лёвка.

— А кто это — Пёрышкина? — остолбенел вконец запутавшийся Куцик.

— Пёрышкина — это Софья Перовская. Ведущая «Женской империи», — пояснил Кобрин и поднялся.

— А она что — такое читает? — усомнился Куцик. Перовская слыла на НРТ не просто эстеткой, но эстеткой снобствующей.

— Перовская из «империи», конечно, не читает. А вот Пёрышкина — нормальная баба. И, как все они, жаждет возвышенной любви и красивых историй. Исключительно со счастливым концом. Перовская и Пёрышкина, сценический образ и реальная женщина. Чувствуешь разницу? — и, захватив с собой фотографию Гагариной, грозный директор НРТ наконец покинул мушиное логово «серийника» Куцика.

Марбелья

— Так, вот тебе тюбик и тряпки. Будешь чистить дверные ручки на первом этаже. И чтобы сияли. Шайнинг, поняла? — Тереза на всякий случай употребила английское слово.

Хрен её разберёт, эту Мануэллину кузину, что там она себе понимает. Мануэлла сказала, что та приехала из Англии. Да хоть бы из Америки, лишь бы работала хорошо. А тощая–то какая, того и гляди — переломится. Не кормят их там что ли, в этой Англии?

Кузина кивнула, поставила тазик с водой на пол, выдавила на мягкую тряпку полирующее средство и принялась за ручку.

Вроде толковая, — Тереза с минуту понаблюдала за старательной новенькой и помчалась на кухню. Там было много кафеля, а оттирать кафель она предпочитала сама. Чтобы без подтёков и разводов. Она знала, что кухню Хуан — Карлос проверит в первую очередь.

Оставшись одна, кузина наскоро вычистила затейливую ручку. Она кинула тряпки в тазик, засунула тюбик в карман халата и вышла из гостиной, словно не заметив ручки на другой стороне двери. Впрочем, на её взгляд, та была и так достаточно «шайнинг». Она быстро прошла вторую комнату, третью и оказалась в маленькой бельевой. Здесь в высоченных шкафах хранилось постельное бельё, а в центре стоял гладильный стол. Поставив таз на стол, кузина заперла бельевую изнутри.

Почти незаметная железная дверца в стене оказалась запертой. Кузина порылась в кармане брюк, и выудила оттуда связку ключей. Найдя среди ключей отмычку, она легко открыла дверь в стене и шагнула вовнутрь.

Дверь в бельевую затряслась — похоже, кто–то хотел войти. Кузина замерла, но не вышла из подсобки, пристально рассматривая в темноте переплетения проводов. Послышалось испанское ругательство и удаляющиеся шаги.

Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в воду, женщина включила в подсобке свет. Теперь оставалось лишь найти нужные провода. Синий, жёлтый и коричневый.

Она сняла резиновые перчатки и щипцами, которые болтались на связке ключей, ловко «перекусила» три провода. Синий, жёлтый и, соответственно, коричневый.

Несколькими минутами позже она уже старательно чистила дверную ручку в ненадолго оставленной гостиной. Похоже, её маленькая отлучка осталась незамеченной.

Спустя два часа, когда subbotnik подходил к концу, на вилле стало значительно холоднее.

Москва

— Свечи зажечь? — спросил официант, склоняя голову. Волосы его были «загелены» до такой степени, что казались искусственной нашлёпкой.

— Обязательно, — Катя откинулась на удобном кубическом кресле, с интересом осматривая помещение клуба «Кавардак».

Клуб оформили в стилистике раннего советского авангарда. Поэтому не только кресла, но и столы, и небольшая сцена были разного цвета и размера кубами. Даже светильники здесь имитировали детские кубики, в продуманном беспорядке разбросанные по помещению.

Отдельные кабинеты, чтобы посетители могли спокойно разговаривать, были сделаны в форме равнобедренных треугольников. Основание треугольника задёргивалось шторами, сшитыми из цветных, геометрически правильных лоскутков. Правда, никто из немногочисленных посетителей шторы не сдвигал — ждали представления.

Этот клуб Кате присоветовал светски подкованный Лёвка. Он упирал на то, что коктейли здесь просто божественные. Лёвка, правда, высказался несколько более конкретно — о…тельные. Ну, в смысле — офигительные.

Концертную программу вездесущий Лёвушка не слишком элегантно обозвал «последним писком» московской моды. Весь январь и февраль в «Кавардаке» давала концерты международная труппа лилипутов «Минимум». Международными лилипуты считались достаточно условно — за счёт артистов с Украины, из Молдавии, Белоруссии и армянского трио акробатов.

— Гоша! Я здесь! — Катя помахала рукой вошедшему Гоше. Она специально назначила Гоше встречу на чуть более раннее время, чтобы сказать ему несколько «ласковых» слов наедине.

Как только был сделан заказ, который, не записывая, унёс в блестящей голове лощёный официант, Катя приступила к чистке мозгов:

— Гошка, зачем ты запустил в СМИ реальные цифры по нефти?

— А это разве я запустил? — Гоша сделал брови «домиком» и посмотрел на Катю ясными карими глазами.

— Не строй из себя девственницу, Сидоров. Лёвка без твоей отмашки и не рыпнулся бы, — Катя вовсе не собиралась шутки шутить.

— Лёвка дал только ма–алюсенькую информашку мелким кеглем в комментариях к материалам съезда промышленников…

— И из этой ма–алюсенькой, как ты выразился информашки, журналисты раздули ба–альшой костёр, — Катя скопировала умильные Гошины интонации и добавила серьёзно. — Ты даже не представляешь, Гоша, насколько большой…

— Кать, не гони волну… Спасибо, — Гоша лучезарно улыбнулся официанту, принесшему закуски и бокалы со странными напитками кислотных оттенков. — Ну что, потушим костёр, Кэт, подсобными средствами?

Гоша взял ядовито лимонный напиток и чокнулся с Катиным бокалом, где плескалось что–то синее, похожее на разбавленные чернила.

— У меня нечто ментоловое, — Катя осторожно отглотнула коктейль. — Зубной пасты добавили, что ли? Так вот, Гоша, ты как декабристы, разбудил тех, кого не следовало бы будить. Всё правительство и наша горячо любимая Госдума теперь на ушах стоят по поводу ма–аленьких цифирек.

— А что правительство так разволновалось? — удивился Гоша. — Можно подумать, их колышет, что казна недополучила налогов.

— Дело не в налогах, — поморщилась Катя. — Просто узнав реальные доходы, они поняли, насколько их, лично их надувают с откатом.

— Н-да, это уже серьёзнее…

— Ну! Наконец–то дошло! — Катя махом допила своё синее зелье. — Они начали с Герцензона, который откатывал на пару порядков меньше, чем положено, а закончат тобой, хотя ты и платишь по–честному! Во вкус они войдут, Гошенька. Аппетит–то приходит во время еды. Позавтракают любезным Герцензоном, на обед отведают Бондаренко или Магомаева, а вот на десерт попросят тебя, мой дорогой!

— Если следовать твоей логике, то ма–а–аленькая информашка может спровоцировать четвёртую нефтяную войну… — Гоша задумчиво рассматривал остатки своего коктейля. На его вкус в этом подозрительном пойле было слишком много лимона.

— Боюсь, что уже спровоцировала, — вздохнула Катя.

— Ты не бойся Катерина, я с тобой! — незаметно подошедший Лёвка обнял Катю за плечи и дружески поцеловал в висок. — Чего ты боишься–то? Его, что ли? — Лёвка звонко хлопнул рукой по подставленной ладони Гоши.

— Его инициатив, — подчёркнуто строго сказала Катя и рассмеялась. — Как же я рада вас видеть, ребята!

— Надо чаще встречаться! — заявил Лёвка и попросил подскочившего официанта. — Нам синий, зелёный и красный. Каждого — по три, — уточнил он.

— Синего — два, — попросила Катя. — Я не люблю зубную пасту.

— Ты просто не умеешь её готовить! — радостно заржал Лёвка. — Слушайте, есть идея нового проекта! — он победным взором обвёл лица друзей. — Вы чего такие серьёзные? Мало, наверное, выпили?

— Что за проект? — Гоша отогнал дурные мысли. Война так война — пожалуйста, он готов. Бронепоезд завсегда на запасном пути.

— У меня на НРТ, уже решено, делаем новое политическое ток–шоу. «Вспышка» называется. Катя — ты наш почётный гость. Прикиньте, ребята. Прямой эфир, скандальные политики, коммунисты рубятся с демократами, а потом, объединившись, грызутся с партией власти. А? Каково?

— Никаково, — отрезала Катя. — Без меня, пли–из.

— А мне кажется — интересно, — не согласился с Катей Гоша.

И тут Катя взвилась:

— Вы что, совсем обалдели? Мальчики, проснитесь! Ау–у–у! — она раскинула руки и пощёлкала пальцами перед носами друзей. — Вы в какой стране живёте, а?

— Ну, типа в банановой республике… — начал было Лёвка, но Катя его оборвала:

— Не паясничай, Лев! Сейчас не время играть в демократию. Всё, приехали. Теперь надо играть по правилам.

— Катя, мы не играем, мы — живём, — миролюбиво возразил Гоша.

— Моё дело — предупредить, — Катя обиженно замолкла и взяла принесённый бокал. На этот раз — красный.

— Ладно, проехали, — Лёвка расставил перед собой на столике цветные коктейли. — Я вам лучше про другой проект расскажу. Расслабься, Кать, и получи удовольствие. Мы будем снимать мелодраму. Двенадцать серий, любовь–морковь, все дела. Сценария пока, правда, нет. Но на главную роль уже есть актриса…

Лёвка с таинственным видом достал из портфеля фотографию и положил на стол.

— Красивая, — одобрила Катя.

— Это же… — брови Гоши удивлённо поползли вверх.

— Точно, — подтвердил Лёвка. — Ляля Гагарина. Жена Герцензона, — объяснил он Кате. — Кстати, а где же обещанные лилипуты?

Словно услышав его вопрос, на сцену высыпали маленькие артисты в средневековых костюмах. Они картинно вздымали руки, приветствуя седовласого человечка в белом одеянии, сверкающем фальшивыми бриллиантами, и в «золотой» королевской короне. Король лилипутов выехал на сцену на аккуратном задумчивом пони.

Марбелья

Пока всё складывалось как по нотам.

Мастер из фирмы «Condiciones idealis», что в буквальном переводе означало «Идеальные условия», мог прибыть только завтра. И то не раньше десяти утра. Не помог даже взрывной испанский темперамент Хуана — Карлоса, оравшего по телефону так, что его, похоже, можно было слышать по всему побережью чуть не до самой Барселоны.

Об этом приятном для себя факте Инесса успела узнать, уже покидая виллу Герцензона. Так что сегодняшнее дежурство Качалова на повороте к вилле Герцензона можно было спокойно отменить. И потратить время на что–нибудь более приятное. Что Инесса с Качаловым и сделали, отправившись в один из многочисленных ресторанчиков возле Пуэрто Банус.

Ресторанчик выбрали совсем маленький, но уютный, стилизованный под рыбацкую хижину. Простые, без скатертей, столы, массивные деревянные стулья, рыбацкие сети, развешенные по выбеленным стенам, — всё было сделано со своеобразным вкусом, рассчитанным не столько на местных жителей, сколько на туристов.

Поглощая устриц и запивая их белым вином, Инесса время от времени поднимала глаза на Качалова. И ей казалось, что теперь уж она точно влюблена в него по–настоящему. Ведь это и есть настоящая человеческая любовь: устрицы, белое вино, заходящее солнце и глаза шефа, довольного выполненной работой.

— Слава! А куда мы поедем… Ну, если всё выгорит? — допытывалась она.

— Сплюнь через левое плечо! — шутливо погрозил пальцем Качалов. — Посмотрим…

— Ну всё–таки… — хитрая устрица хотела улизнуть от Инессы, но она поймала её на лету, над самой поверхностью выскобленного деревянного стола.

— Куда хочешь, — предоставил ей свободу выбора Качалов, специальной двузубой вилочкой выковыривая печёные улитки из раковины.

— Я хочу… — Инесса бросила взгляд на лес мачт за окном. — Для яхты пока не время… Я хочу… — повторила она. — Сначала, пожалуй, в Париж, а потом в Марокко, в Маракеш…

— В Маракеш? — поднял брови Качалов. — А что ты забыла в Маракеше?

— Там… Там происходит действие моего любимого романа. «Под покровом небес». Ну, и в самом Маракеше, и в пустыне…

— Будет тебе, Инна, пустыня. И поля Елисейские… Налить ещё вина?

Инесса кивнула. Качалов разлил по высоким бокалам остатки белого вина и, подняв свой, посмотрел на Инессу через тонкое стекло:

— А пока давай ещё раз повторим все детали…

Операция была назначена на завтрашнее утро.

2 февраля 2003 года

Марбелья

На охоту вышли с девяти утра. На всякий случай. Испанская пунктуальность не внушала им ни малейшего доверия.

Место для засады выбрали самое удобное. Именно здесь, в сторону от основной магистрали, соединявшей Малагу с Альмерией, шла дорога, завершавшаяся тремя тупиками. Точнее, тремя солидными автоматическими воротами, преграждавшими вход и въезд на территорию трёх солидных вилл, одной из которых, собственно, и была «Сибирь» господина Герцензона. Справа и слева от дороги рос довольно густой кустарник, а несколько дальше за ним, в глубине, начинались ограды частных владений.

Инесса остановила свой «опель» так, что с основной магистрали его заметить было невозможно. Зато, двигаясь по дороге к виллам, миновать Инессину машину было сложно — «опель» с открытым капотом перегораживал ровно половину проезжей части.

В мире и природе было прохладно, тихо и умиротворённо. Лишь какие–то птички покрикивали в кронах деревьев.

Наконец, послышалось шуршание шин. «Фордовский» фургончик с хорошо читающейся поперёк «лба» надписью «Condiciones idealis» свернул с магистрали и… тут же вынужден был притормозить возле Инессионого «опеля». Да и как ему было не остановиться, если ему семафорила такая классная дама — в белом коротком плаще, с тончайшей талией и роскошными ногами. Грех не помочь таким ножкам!

Усатый и вполне добродушный представитель фирмы «Condiciones idealis» выбрался из кабины, улыбаясь во все свои усы, поприветствовал даму и поспешил предложить ей свою помощь. Дама, похоже, только этого и ждала. Прощебетав что–то по поводу свечей, карбюратора и прочих малодоступных её понимаю вещей, она с удовольствием отстранилась от раскрытого двигателя. Усатый склонился над забарахлившим механизмом. Но толком осмотреть ничего не успел.

Что–то неожиданно его отвлекло. Усатый обернулся, но вместо миловидной дамочки увидел позади себя совершенно мужское лицо с тяжелым подбородком и в маске–респираторе.

Оценить ситуацию усатый не успел — ибо в то же мгновение мужчина прыснул ему в лицо из баллончика чем–то лимонно–едко–сладким. Перед глазами всё окружающее сразу поплыло. Как в детстве — если перекатаешься на карусели. Он потерял сознание и стал оседать на землю. Впрочем, его вмиг расслабившееся тело было вовремя подхвачено чьими–то заботливыми руками, которые не дали ему грохнуться с размаху наземь и повредить какие–либо свои члены.

Через тридцать семь секунд усатый уже лежал в тени кустов и спокойно дремал. И должен был оставаться в таковом состоянии примерно три часа. Лишился он лишь своей синей куртки и фирменной бейсболки. Ну, и фургончика «Condiciones idealis», соответственно.

Уфа

— Мам, а может всё–таки поедешь? — Нур уже побрился и уселся за стол.

Ну, мама в своём репертуаре! Сколько раз говорил ей, что утром ему нужен только чёрный кофе и бутерброд с сыром — и вот вам результат. На столе теснились и блинчики, и беляши, и свежайший творог, и густая сметана, и мёд. На плите что–то булькало, распространяя аппетитный мясной запах.

— Нет, Нурмухамет, езжай один, мне что–то нездоровится, — Ильмира Сафина зябко повела плечами. — Нет, нет, ерунда, просто полежать надо, — ответила она на беспокойный взгляд сына. — Ты мне всё расскажи, что увидишь, ладно?

— Обязательно, — Нур допил кофе и отставил тарелку с нетронутым творогом.

Жаль, что мама приболела именно сегодня, когда в Уфу привезли выставку яиц Фаберже. Тех самых, что нефтяной магнат Бондаренко выкупил на Сотбисе и вернул в Россию. Великий подвиг, что и говорить. Пётр Григорьевич не спрятал свои драгоценные яйца в закрома, а решил показать всей стране. Похоже, сильно испугался Бондаренко, что крушение империи Герцензона отрикошетит и в его сторону, раз решился на такой публичный акт доброй воли. Рассчитывает, поди, заручиться поддержкой широкой общественности.

Нура яйца Бондаренко — Фаберже интересовали не слишком. Именно мама настаивала, что они непременно должны пойти на этот уфимский показ. А показ обещал быть знатным, ведь приглашения на сегодня были разосланы только VIP-персонам. Яйца Фаберже — прекрасный повод для местного бомонда продемонстрировать новые наряды и украшения своих жён и подруг.

Когда Нур бывал в Уфе, он старался побольше времени проводить с матерью.

Старший брат Нура был давно женат и жил с семьёй в Казани. Младший братишка учился в бизнес–школе в Англии. Сам Нур постоянно мотался между Уфой, Москвой и севером, стараясь в каждый перелёт навестить стареющих родителей.

Отец работал в «Башконефти», а мама всё чаще болела. Правда, моментально выздоравливала, когда из Казани ей подбрасывали внучку. Она давно оставила свои попытки женить Нура на «хорошей девушке из татарской семьи». Видимо, поняла, что её «средненький», свободолюбивый Нурмухамет, если и женится, то без подсказки старших товарищей.

…Охрану Нур оставил возле машин. В здании оперного театра, где демонстрировались яйца Бондаренко, и своих охранников, республиканского значения, было на порядок больше, чем посетителей. Ждали президента республики.

Зал, где проходила выставка, был небольшим. Да и сами яйца занимали совсем немного места — три стеклянные витрины, в глубине которых на вращающихся подиумах блистали знаменитые яйца.

Яйцо «Московский Кремль», покрытое белой опаловой эмалью, было увенчано куполом Успенского собора. Подставка, выполненная из цветного золота и серебра, имела вид стилизованных кремлёвских стен и башен. На повторенной дважды — на собственно яйце — Спасской башне были изображены эмалью гербы Российской империи. А над воротами в киотах — миниатюрные иконы.

Яйцо с моделью яхты «Штандарт» можно было рассматривать бесконечно. Сделанное из горного хрусталя, оно состояло из двух частей, соединённых шарниром. Внутри яйца была модель яхты, укреплённая на имитирующей воду пластине из горного хрусталя. На мачте развевался императорский штандарт, были здесь и крошечные шлюпки, и золотой руль. Это была любимая яхта Николая II, на которой семья царя любила путешествовать по настоящему, а не по хрустальному Финскому заливу, пока яхта не потерпела крушение в прибрежных шхерах.

Но больше всего Нуру понравилось яйцо с действующей моделью сибирского поезда, состоящая из паровоза и пяти вагонов. Вагоны «Для дам», «Для курящих», «Для некурящих», «На 24 места». Не было только вагона «Для Бондаренко». Нур счёл это упущением. Пётр Григорьевич вполне мог подправить великих мастеров прошлого с учётом новейшего времени. Если бы Нуру пришла в голову столь дикая идея — не вкладывать деньги в производство, а скупать якобы для страны художественные ценности, — он бы непременно внёс коррективы. Кутить так кутить, чего уж там стесняться–то!

Осмотр занял минут двадцать пять, учитывая то, что приходилось всё время отвлекаться — слишком много было знакомых лиц. Из незнакомых Нур заметил только нескольких, в том числе и высокую худенькую девушку с асимметричной стрижкой. Девушка была в коротком чёрном платье и с ниткой серого жемчуга на шее. Около яйца–паровоза Нур практически столкнулся с нею, пробормотав:

— Извините!

Девушка подняла на него глаза и улыбнулась

— Ничего страшного, я сама виновата, — тихо сказала она и отошла к яхте. Нур проводил её взглядом — кого–то эта девушка ему напомнила… Лишь через несколько минут он понял, кого. Девушка, точнее, её весёлые светло–карие глаза были похожи на Нюшины. Но Нюши не сегодняшней, дружелюбной и равнодушной, а Нюши той давней поры, когда она была влюблена в него…

Нур машинально разглядывал надпись на поезде «Великий железный путь к 1900 году», боясь обернуться. Почему–то ему казалось, что девушка с Нюшиными глазами смотрит на него.

— Нурмухамет, это вы? — услышал он незнакомый женский голос и отвёл глаза от паровоза.

Рядом стояла и, щурясь, разглядывала его немолодая женщина с гладко зачёсанными волосами. В тёмных, с сединой волосах был заколот черепаховый гребень с вкраплёнными бриллиантами. — Нурмухамет Сафин, не так ли? — дама светски улыбнулась.

— Именно так, — согласился Нур и поискал глазами девушку в чёрном платье. Оказалась, та была в другой стороне зала, возле фуршетных столов. Девушка сдержанно улыбалась республиканскому министру по транспорту и кивала, соглашаясь. Министр распинался что было сил — не иначе, как крупный специалист, объяснял принцип действия парового двигателя в одном, отдельно взятом яйце.

— А вы меня не узнаёте? — спросила дама с гребнем и рассмеялась: — Ах, конечно, нет! А я вас помню вот таким…

Дама опустила руку где–то на уровень табуретки и объяснила:

— Мы с вашей мамой, Ильмирой, вместе учились в институте и работали. А потом моего мужа перевели в Москву… Ну что ж, давайте знакомиться заново: Латыпова Гюзелла Альбертовна. В девичестве — Рамазанова. Неужели не слышали — Гуля Рамазанова?

Последнее имя Нуру было хорошо знакомо: про мамину институтскую подругу Гулю он слышал множество весёлых историй.

Как Гуля назначила свидание трём поклонникам, а сама пошла в кино с подругой Ильмирой.

Как Гуля с Ильмирой катались на лыжах и чуть не угодили в лапы медведю, а потом кормили его конфетами. Медведь был вовсе не диким, а ручным мишкой, сбежавшим из уфимского цирка.

Как Гуля с Ильмирой списывали на госэкзамене, а шпоры оказались совсем по другому предмету…

— Конечно, слышал! — обрадовался Нур и, склонившись, с чувством поцеловал душистую руку маминой подруги. — Вот мама расстроится, что не смогла пойти сегодня! Вы давно приехали?

— Позавчера, у моих родителей золотая свадьба, — объяснила Гюзелла Альбертовна. — А что с мамой?

— Кажется, простудилась немного.

— Передавай привет, мы постараемся заглянуть, ну, или, если не успеем, я позвоню обязательно, — пообещала Гюзелла Альбертовна. — Мы с дочерью завтра собирались обратно в Москву, но билетов нет, обещали из брони…

— Я как раз завтра вечером лечу в Москву на самолёте «Севернефти», — Нур почему–то постеснялся сказать, что у него личный самолёт. — Хотите, возьму вас пассажиркой?

— Да что вы говорите! — обрадовалась Гюзелла Альбертовна. — Только я не одна, а с дочерью…

— Хоть с тремя, — рассмеялся Нур. — Самолёт большой. Так я передам маме, что вы к ней заедете?

Он написал на листке домашний номер и протянул Гюзелле Альбертовне.

— Лучше я сама ей позвоню, — она аккуратно сложила листок вчетверо и спрятала в маленькую сумочку. — А вот, кстати, и моя дочь. Познакомьтесь, Нурмухамет — это Мадина.

Гюзелла Альбертовна глазами показала Нуру, что неплохо бы и обернуться.

Он послушно повернул голову на запах нежных, пахнущих свежескошенным сеном духов и обомлел: перед ним стояла девушка с Нюшиными глазами.

— Мадина, — согласилась девушка, теребя жемчужное ожерелье.

Марбелья

В отличие от остального дома в кабинете было тепло. С самого утра Иван Адамович топил камин. Без этого прямо–таки пальцы замерзали, не желая бегать по клавишам компьютера. А чем ещё другим мог здесь и сейчас заняться Иван Адамович, если не работой? С Россией он был связан исключительно виртуально — при помощи телефона да ещё оптико–волоконных сетей и Инетернета. Зато связь эта была практически беспрерывной.

Герцензон получал всю оперативную информацию по поводу ситуации, складывавшейся вокруг СНК. И ситуация эта Герцензону не нравилась. Как не нравилось ему и то, что жена его, Ляля, всё никак не могла собраться и приехать к нему. Вбила себе в голову, что хочет сниматься. И ладно бы ещё в большом кино, это Иван Адамович постарался бы понять. Но Ляля собиралась играть в очередном идиотском сериале.

Настроение было пресобачье. Словно подыгрывая холоду и Лялиному упрямству, разболелась левая нога, которую он вчера подвернул, спускаясь с лестницы.

Это была старая, ещё студенческая травма. Первый раз Герцензон повредил «крайнюю, мать её, левую» во время студенческого чемпионата по волейболу. Это их институтский тренер, крикливый Сан Саныч так выразился — «крайняя левая» с матерью по центру. Сан Саныч вообще любил сказать красиво, и по большей части нецензурно.

Студенческая травма давала о себе знать в «теннисные» времена. Когда ни один нормальный вопрос по бизнесу нельзя было решить без партии–другой. Те теннисные времена уже канули в Лету, а нога осталась и напомнила о своём существовании так вот подло, совсем не вовремя. Это же — курам на смех! Сидит один–одинёшенек в непротопленной вилле один из самых богатых людей России, и его нога считает себя хозяйкой ситуации!

Герцензон поморщился, оторвался от компьютера, плеснул в стакан виски и чуть, лишь на треть, разбавил его содовой.

Немного согревшись хорошим глотком, Герцензон вновь углубился в изучение последних компьютерных сводок со всех фронтов — как экономических, так и политических.

Кажется, проблемы у него грозили появиться не только в России, но и в Швейцарии. Российская прокуратура обратилась к своим швейцарским коллегам с просьбой заблокировать все счета Герцензона и СНК в швейцарских банках.

Швейцарцы пока сопротивлялись, старательно охраняя реноме своей традиционно надёжной банковской системы. Доводы и инсинуации российской прокуратуры на них не действовали. На них действовали лишь точные доказательства того, что через их банки отмываются неправедно заработанные деньги.

Деньги же Герцензона, если отчасти и были заработаны не самым праведном образом, легализованы были грамотно. Не зря же Герцензон кормил целую армию юристов и прочих аналитиков, плюс банковских специалистов!

Неясная тень на мгновение скользнула по экрану.

— Что т-такое?! — дёрнулся Герцензон, резко подняв голову от компьютера.

Прямо перед ним, а вовсе не в виртуальном пространстве стоял человек в затемнённых очках, синей куртке и бейсболке с логотипом «Condiciones idealis».

— Что… вам… тут… — судорожно вспоминал Иван Адамович испанские слова. Появление призрака из обслуги Герцензону не понравилось. Совсем, понимаешь, распустились! Да и вообще, что тут, в кабинете, делает этот грёбаный «Condiciones idealis»? Все коммуникации — на первом этаже. Какого же дьявола?..

— Здравствуйте, Иван Адамович! Давненько не виделись, — на чистом русском сказал очкастый, уставившись тёмными стёклами прямо в глаза Герцензону. Тот посмотрел через плечо незваного гостя: дверь в кабинет была закрыта. Герцензон потянулся к «тревожной» кнопке, установленной с изнанки столешницы.

— Не беспокойтесь, Иван Адамович. Сигнализацию я временно отключил, — улыбнулся очкастый и снял столь неуместные в помещении солнцезащитные очки.

И тут наконец–то Герцензон узнал человека — перед ним стоял Вячеслав Борисович Качалов. Собственной персоной. В карнавальном наряде мастера–теплохолодотехника.

Герцензон откинулся в кресле и попытался успокоиться — Качалов признаков явной агрессии не проявлял. Да и на кой ляд ему, собственно, эти признаки было проявлять? Не убивать же сюда пришёл его бывший сотрудник, специалист по особым поручениям, в самом–то деле! Повода он вроде бы не подавал…

— Правильно мыслите, — будто услышав его мысли согласился Качалов. — Вооружён, но не опасен. Что же вы не предложите мне присесть? В прошлой жизни вы были более вежливы с подчинёнными… бывшими.

— Да, присаживайтесь, Вячеслав Борисович. Извините, — Герцензон уже почти пришёл в себя. — А ведь и вправду давненько не виделись. С тех пор, как вы исчезли, как сон, как утренний туман… — окончательно взял себя в руки Иван Адамович. Быстро щёлкая «мышкой» он свернул все «окна», оставив на компьютерном мониторе классическую заставку. Успокаивающе забулькала вода и поплыли по тёмному экрану экзотические рыбы, мерно шевеля плавниками.

— Производственная необходимость, сами понимаете, — ответил Качалов, усаживаясь в кресло напротив стола. — Обстановка к тому располагала. А главное для людей нашей профессии…

— Вовремя смыться, — иронично подхватил Герцензон. — Уж простите за непарламентские выражения… Между прочим, вы бросили меня в самый сложный момент….

— Но вы ведь живы, как я погляжу? — Качалов забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, противно постукивая ногтями. — Насколько я понимаю, господин Сидоров не прислал вам ответку… уж тоже простите меня, грешного, за несколько специфическую лексику.

— Да, — задумался Герцензон. — Это ведь как сказать. Прислал — не прислал… Вы что, не понимаете, что всё это началось с его подачи? Всё, что творится сейчас вокруг меня и СНК? Вы ведь в курсе?

— Естественно. Я только что из России. И вот что скажу: на месте Сидорова так поступил бы каждый, — с издевательским пафосом заявил Качалов. И достаточно резко сменил тон. — Ну да я сюда пришёл не моральные качества господина Сидорова обсуждать. Я пришёл вам помочь. Для этого–то нам и надо было встретиться глаза в глаза. Не так ли, Иван Адамович?

— Помочь? — скривил губы Герцензон. Свежо предание — помог однажды волк овечке.

— Ну да, — согласился Качалов. — Помочь. Иначе зачем я здесь? Просто засвидетельствовать вам почтение?

— Излагайте, — кивнул Герцензон.

— Насколько я понимаю, у вас могут возникнуть проблемы с вашими швейцарскими счетами. И вы можете потерять много денег.

— Надеюсь, этого не произойдёт. Я работаю сейчас в этом направлении, — Герцензон сцепил пальцы.

— Обязательно произойдёт… — «успокоил» Качалов и предупредительно поднял указательный палец, — если вы не захотите тотчас же расстаться с их малой толикой. Мне нужно всего пять миллионов. Вам же их не жалко? Особенно, если учитывать, что вы всё можете потерять?

— То есть, вы хотите сказать, что я должен заплатить вам пять миллионов долларов? И за что, спрашивается, я должен платить? За красивые глаза? — искренне изумился Герцензон.

— За то, что я не передам швейцарской прокуратуре документы, имеющиеся у меня в наличии. Взгляните, — Качалов достал из кармана дискету и протянул её Герцензону. — Здесь схема, по которой вы и ваши структуры отмывали деньги из очередного транша МВФ. Я думаю, что уж эти–то факты будут достаточным основанием для ареста ваших счетов скрупулёзными швейцарцами.

Герцензон, прогнав рыбок, вставил дискету и быстро просмотрел файлы. Это было серьёзно. Даже более того. Все схемы увода денег МВФ прослеживались идеально. Похоже, Качалов хорошо поработал. Жаль, очень жаль, что не на него, а против. «Обшибочка вышла, кругом сплошной песец» — так, кажется, говаривал в таких случаях Сан Саныч. Может, надо было Качалова в экономических экспертах держать, а не по силовому ведомству?

— Так, стало быть, Вячеслав Борисович, — оторвал Герцензон взгляд от экрана, — вы собирали на меня компромат с самого начала?

Нога ныла нестерпимо, а от выпитого виски во рту было сухо и противно. Больше всего сейчас Герцензону хотелось проснуться и увидеть рядом с собой не наглую рожу в бейсболке, а, допустим… Да что угодно, лишь бы не Качалова! Но это был Качалов.

— Такова специфика нашей работы, — поправил бейсболку Качалов. — Учитывая суммы на ваших счетах, мне представляется, что пяти миллионов эта информация стоит. И, заметьте, я мог бы взять у вас гораздо больше…

— Да, кстати, а почему вы запросили именно пять? Почему не семь? — съехидничал Герцензон.

— Просчитал пределы вашей жадности, — в тон ему ответил Качалов.

— А где гарантия, что, получив деньги, вы меня всё равно не подставите? И будете продолжать шантажировать дальше?

— У вас в сухом остатке — лишь моё офицерское слово. Что правда, то правда. Ну, и ещё один добрый совет…

— Какой ещё совет? — вскинулся Герцензон.

— Сначала — деньги, потом — стулья. Согласны? Согласны, — махнул рукой Качалов и разгладил свои наверняка фальшивые усы. — Вот номера счетов. Вы переводите по миллиону на каждый из них. А вот на этот, в «АБН-банк», на имя госпожи Червинской, всего сто тысяч…

— Подождите, об этих ста тысячах мы не договаривались! — возмутился Герцензон. С потерей пяти миллионов он уже вроде как смирился, а тут — ещё? С какой–такой стати!

— Ну не мелочитесь, Иван Адамович! — Качалов по–мальчишески сдвинул бейсболку так, что козырёк теперь скрывал не половину наглого лица, а целиком правое ухо. — Давайте делать дело.

Герцензон, вздохнув, на несколько минут углубился в компьютер.

Наконец, ткнув в последний раз в клавишу, словно поставив жирную точку, он вновь поднял глаза на Качалова:

— Я всё сделал. Так что за совет, Вячеслав Борисович?

— Позвольте я сначала всё–таки проверю…

Герцензон не стал уступать Качалову своё место, а просто развернул ноутбук экраном в его сторону. Теперь уже Качалов защёлкал клавишами. Спустя несколько минут, он улыбнулся:

— Спасибо. Всё в порядке. Я рад, что мы друг друга так хорошо поняли, — он поднялся из кресла. — Дискету можете оставить себе. На память. Если вдруг вам понадобится со мной связаться, то пишите на этот электронный адрес…

Качалов взял со стола Герцензона ручку и написал адрес на листке для заметок, выуженном из лотка красного дерева.

— Да, и насчёт совета… — вспомнил он, вновь надевая тёмные очки. — Берегите себя! И не делайте глупостей! Вы и так их уже порядочно наделали. И не грешите на меня, если сведения об этих траншах всё же всплывут. Не я один такой умный. А лучше — купите себе какой–нибудь остров. Да побыстрее! Недвижимость — это ведь наверняка. Ну, да не мне вам объяснять!

Качалов резко повернулся и направился к двери кабинета.

— За совет — спасибо, уроженец страны советов, — пробормотал ему вслед Герцензон. — Нет, постойте! — Качалов обернулся. — А как же с отоплением и кондишином? Куда вы дели мастера из фирмы?

— Всё в порядке, Иван Адамович! Всё в порядке. Я выполнил его работу. Так что скоро уже согреетесь. И сигнализацию потом включите. А то мало ли что? — Качалов насмешливо сверкнул стёклами очков.

— Да идите вы! — неожиданно для себя улыбнулся Герцензон.

Всё–таки чувство юмора ему не окончательно изменило! Как там якобы сказано в уставе вооруженных сил Великобритании? По поводу насилия над женщинами–военнослужащими: «Если вам не удалось противостоять насильнику, то постарайтесь расслабиться и получить удовольствие». Вот именно!

Ведь по всему выходило, как на белом глазу, что за починку отопительной системы он заплатил пять миллионов сто тысяч долларов! Да, что и говорить, размах не миллионера — миллиардера.

Герцензон плеснул в стакан виски и выпил одним глотком. В кабинете было уже почти жарко.

Уфа

Ильмира Сафина волновалась. Она так долго ждала звонка, что, конечно, заснула прямо возле телефона. Но это был сон охотника, терпеливо выжидающего дичь подле капкана — едва телефон звякнул, Ильмира моментально проснулась.

— Всё идёт по плану! — услышала она торжествующий голос подруги.

— Гулечка, ты — просто чудо! — на глазах Ильмиры проступили слёзы. — Ну, рассказывай!

— Краткий отчёт: сегодня мы вместе ужинаем во французском ресторане. Я, к сожалению, не смогу составить им компанию на весь вечер — в последний момент позвонят мои престарелые родители.

— Во сколько звонить? — моментально поняла Ильмира.

— Без пяти девять. Без горячего я обойдусь, но хочу жульен здешний попробовать. Мне говорили — хорошо наши башкирские французы готовят… А вот завтра вечером… Завтра, значит…

— Гуля, не тяни, — взмолилась Ильмира.

— Завтра мы с Мадиной летим на самолёте твоего Нурмухамета в Москву!

— Получилось?! — ахнула Ильмира.

— Ну, обижаешь, Иля. Когда у меня что не получалось? — Гюзелла весело, совсем по–молодому расхохоталась. — Но я, конечно, полететь не смогу. В последний момент обнаружатся срочные дела… — она притворно вздохнула. — Так что примчусь к тебе, как только ребят провожу и помашу им платочком на прощанье!

Ильмира положила трубку и потёрла рукой грудь. Ну, наконец–то! Молодец Гулька! Ильмира–то хотела устроить большой банкет, посадить подружкину дочку рядом с Нурмухаметом. Правда, прежде эта тактика не приносила успеха. Сын вежливо ухаживал за подсаженной девушкой, подливал–подкладывал, а после извинялся и, сославшись на дела, покидал банкетный стол.

И всё–таки она рассчитывала, что Мадина должна понравиться сыну. Ильмира видела фотографию его бывшей подруги, Анны, сестры зятя Ирека Сафина. А Мадина, мало того, что умница и прехорошенькая, немного похожа на эту его бывшую.

Но мудрая Гуля решила иначе.

— Надо, чтобы они познакомились случайно, — сказала Гюзелла, когда они разрабатывали план по междугороднему телефону.

Ильмира ничуть не жалела, что пожертвовала своим пригласительным на выставку ради такого важного дела. Подумаешь, Фаберже! Что она, яиц не видела что ли? Наверняка по телевизору их уже в тысячу первый раз в сегодняшних «Новостях республики» покажут…

Марбелья

Качалов объяснил, что это чуть ли не единственный банк в ближайших окрестностях, который работает по–человечески, а не только в первой половине дня, до сиесты. И то только потому, что это не испанский банк, а голландский «ABN». Перерыв тут, впрочем, тоже был солидный — с часа до четырёх. Зато после четырёх он работал аж до шести вечера!

У Инессы было в запасе предостаточно времени. Приехав в Малагу, она первым делом разыскала улочку Сан Микель и убедилась, что Качаловская информация была абсолютно верна. Теперь оставалось только ждать.

Инесса прогулялась по набережной, пообедала в ресторанчике. В местном магазинчике купила кожаную сумку. Миленькую и подозрительно дешёвую — наверное, не слишком кожаную.

Ровно в пять минут пятого она вошла в отделение «ABN-банка».

Формальности уладились быстро. Хотя на протяжение всей процедуры с заполнением необходимых бумаг и компьютерных сверок Инесса порядком понервничала. Первый вопрос: «пришли деньги или не пришли» сменился другим: «дадут или не дадут?» Или арестуют, что называется, не отходя от кассы?

Деньги пришли. Музыка, туш! Это означало, что визит к Герцензону оказался успешным. Контрольная сумма была переведена оперативно. Стало быть, и остальное уже на их швейцарских счетах.

Арестовывать Инессу вроде бы тоже никто не собирался. Клерк в белой рубашке лишь дежурно улыбался ей, выслушивая пожелания клиентки. Пожелания были просты. Выдать всю сумму в сто тысяч долларов в наличной американской валюте.

И — удивительно — никто не напомнил ей о том, что с такой суммой лучше бы нанять охрану. В Москве бы точно с этим предложением достали. А здесь просто выложили на стойку десять пачек по десять тысяч, прямо в банковской упаковке. Аппетитные и одинаковые, как инкубаторские цыплята. Только не жёлтые, а серо–зелёные.

Качалов сказал, что эти деньги им понадобятся на самые ближайшие текущие расходы, связанные с намеченным планом отправиться сразу в Маракеш. Завтра же. Из аэропорта Малаги, правда, прямого рейса не было. Надо было ехать в Севилью. Ну, да это тоже не так уж далеко. Когда в загашнике куча денег — расстояния исчезают. Завтра вечером они уже будут по другую сторону Средиземного моря! Вместе, вместе, вместе! — стучало сердце, пока руки собирали «цыплят» в клетку.

Сто тысяч, как оказалось, это не так уж и много. Всё поместилось в новую сумку, даром что не кожаная.

Получив деньги, Инесса отправилась в Марбелью, в свой отель. Качалов, судя по тому, что деньги пришли и она их без особых хлопот получила, уже давно завершил свой «золотой» визит на виллу «Сибирь». И должен был ждать Инессу в номере. Билеты на завтрашний рейс можно будет заказать по телефону. А потом — отпраздновать победу. По полной программе!

— Слава! — негромко крикнула Инесса, войдя в номер.

К её удивлению, никто не отозвался. Тем не менее, она обошла гостиную, спальню и даже выглянула на балкон. Качалова нигде не было. Что его могло задержать? Или что–то случилось? Какие–то неприятности? Этого только не хватало. Ведь вроде бы всё складывалось исключительно гладко…

И только открыв платяной шкаф в спальне, Инесса поняла, что Качалов здесь уже побывал. И благополучно отбыл в неизвестном направлении. Прихватив свой ноутбук, дорожный саквояж и прочую одёжку, которая ещё утром аккуратно висела на плечиках.

Ситуация эта Инессе совсем не нравилась. Хотя, чего уж скрывать, такого варианта она с самого начала опасалась. Но ведь вроде бы…

Глядя сквозь окна на мачты яхт в Пуэрто Банус, Инесса достала мобильник и набрала номер Качалова, забитый в память под цифрой «один».

Через несколько секунд телефон зазвонил. Прямо у неё в номере. Инесса даже заглянула в ванную — уже не там ли спрятался её почти пропавший возлюбленный?

Нет, и в ванной Качалова не было. Его телефон надрывался классической мелодией «Широка страна моя родная!» откуда–то из прихожей.

На тумбочке лежала местная газетка. Под нею и обнаружился искомый аппарат, радостно разливавшийся бравурной песенкой и одновременно зудящий так, что аж шевелился из стороны в сторону, будто жук, перевёрнутый кверху лапками.

Инесса выключила Качаловский телефон. И только после этого снова обратила внимание на газету. Раскрыта она была на странице объявлений. Одно из объявлений в разделе «Услуги» было обведено красным фломастером.

Смысл подчёркнутого был прост и доходчив. Русская семья, постоянно проживающая в Марбелье, ищет няню для трёхлетнего ребёнка. Мальчика. Знание русского, английского и испанского обязательно. Рекомендации желательны. Шестидневная рабочая неделя. Помощь с видом на жительство…

Ну, спасибо, Вячеслав Борисович, удружил! Век не забуду! — Инесса, не выпуская газеты из рук, медленно сползла по стене. И, сидя на корточках, разревелась словно ребёнок. Так она не плакала, наверное, с самого детства. С того дня, когда её не взяли в поход с ночёвкой. На озеро Чёрное. Ту обиду она запомнила на всю жизнь.

Швейцарский счёт можно было не проверять — теперь Инесса знала наверняка, что его попросту не существует.

Плакала она недолго — та девочка, которую не взяли на озеро Чёрное, осталась далеко в прошлом…

Инесса позвонила на ресепшен и попросила заказать для неё билет в Москву на ближайший рейс.

10 марта 2003 года

— «Три птички»… А что? Название дурацкое, но мне почему–то нравится, — заявил Лёвка и похлопал по титульному листу толстенной рукописи.

Традиционное понедельничное совещание НРТ уже подходило к концу. Это было видно невооружённым глазом. Большая часть присутствующих сидела с пунцовыми лицами, что означало одно: отмучались. Лёвка любил «вставить пистон» сотрудникам и делал это со сладострастием. Сегодня особенно досталось утренним программам за переизбыток попсы и викторине «Угадай–ка» за компанию.

Спокоен был лишь руководитель проектов о живой природе, вальяжный профессор Ребров. У его программ всегда был хороший рейтинг, а Лев Викторович передачи о животных любил даже больше, чем мультфильмы, и почти столь же искренне, как рекламу.

Обсуждение нового сериала Кобрин оставил на закусочку. Но, в отличие от прошлых понедельников, вместо ожидаемого разноса наметился конструктивный разговор.

Антон Андреевич Куцик, в недавнем прошлом руководитель «серийного» отдела, а ныне, по совместительству, ещё и главный редактор НРТ, облегчённо вздохнул. Наконец–то Лев Викторович соизволил одобрить сценарий. А то Куцик уже начал подозревать что не существует на всём белом свете мелодрамы, которая могла бы покорить въедливое сердце хозяина НРТ. И он не ошибся. Ибо в следующее мгновение Лев Викторович всё же произнёс сакраментальное:

— Но… — и обвёл суровым взглядом присутствующих на совещании. Все привычно напряглись, а Ребров нарисовал в блокноте новые заячьи уши. Обычно к конце совещания он успевал создать целую роту зайцев.

— У нас всё–таки федеральный канал, — Кобрин поправил строгий тёмно–синий галстук, на изнанке которого была изображена голая девушка с развесистой грудью. — И посему — мы обязаны предъявлять особо строгие требования к материалу, — так и неясно было куда он, собственно, клонит. Лёвка, между тем продолжал:

— Особенно строгие требования у нас должны быть к сериалу. Который пойдёт в самый прайм–тайм. И что это значит? — он вновь поправил галстук.

Галстук этот Лёвке на двадцать третье февраля подарил Нур, причём прежде долго извинялся, что девушка — всего одна.

— Рекламы будет много, — предположил Куцик, поглаживая правую залысину. И похоже, не слишком попал в масть.

Да, иногда с хозяином НРТ было сложно. Кобрин, как правило, определял лишь стратегические приоритеты и направления телекомпании. И редко влезал в текущий процесс, передоверяя его своим сотрудникам. Но уж зато если западал на какую–то конкретную новую программу или проект, то спасения от Льва Викторовича не было. Он влезал в каждую мелочь, цеплялся к деталям и вынуждал всех работать едва ли не в круглосуточном режиме.

Впрочем, надо отдать должное чутью Кобрина. Те проекты, к которым он приложил свою хозяйскую руку, становились самыми рейтинговыми.

— До рекламы ещё дожить надо. Я о другом. Почему у вас они так много курят? Ваши, Антон Андреевич, героини. И пьют на каждой, — Лёвка полистал рукопись, — пятой странице. Ведь героиням в начале сериала ещё восемнадцати нет! А они у вас трахаются направо–налево! И беременные все. Ну, не все, но через одну, — в Лёвкином голосе прозвучал справедливый пафос осуждения. В белой рубашке со строгим галстуком он казался прямо–таки олицетворением морали и нравственности.

— Но ведь в жизни так! — расплылась в несколько двусмысленной улыбке Соня Пёрышкина. Вспомнила, поди, как они с Лёвкой кувыркались на огромной кровати в Куршевеле. Их служебный роман так и ограничился той зимней поездкой, о чём оба ничуть не сожалели.

— Федеральный канал — это не просто жизнь! — Лёвка поднял вверх указательный палец и погрозил им строго Соне. — Всё, что мы демонстрируем в эфире — есть пример для подражания. Мы в некотором смысле — эталон. И должны не развращать, а воспитывать наших сограждан! Верно, Антон Андреевич? — Лёвка обратил свой строгий взор на несколько опешившего Куцика.

Куцик и в самом деле обалдел. Не от строгого вида начальства, а от тех чудовищно правильных слов, которых прежде от Льва Викторовича не слыхивал.

— По сути — верно! — кивнул Куцик. — Но ведь зритель и клубничку любит, и мордобои, и прочие остренькие приправы к обыденности…

— Не в прайм–тайм, Антон Андреевич. Итак. Проредить курение, выпивку. Остальное… ладно, остальное можно оставить. Чтоб завтра у меня был режиссёр и актрисы, которых вы… мы отобрали на главные роли. И передайте, пожалуйста, госпоже Гагариной, чтобы не опаздывала. А то я её вычеркну. Из всех списков, — по довольной ухмылке Лёвки, впрочем, было совершенно ясно, что Ляля Гагарина будет последней, кого он вычеркнет хоть откуда–нибудь. — Теперь по поводу новой общественно–политической программы. Запускаемся на следующей неделе? Я правильно понимаю ситуацию?

— Точно, — подтвердила Соня Пёрышкина, буквально на глазах превращаясь в строгую телеведущую Софью Перовскую. — «Вспышка» будет выходить четыре раза в неделю, с понедельника по четверг. Традиционный формат ток–шоу с аудиторией и специально приглашёнными. Ставим только самые острые вопросы. Благодаря этому перетянем рейтинг у государственных каналов. А то как–то все в последнее время заскучали. Одни и те же лица, заученные речи… Мы будем ставить на импровизацию. В пределах, конечно, разумного.

— Жириновского почаще приглашайте, — кивнул Лёвка. — Он хоть и делает вид, что клоун, но говорит чрезвычайно здравые вещи. Особенно в последнее время. И поменьше болтунов. Типа этого моложаво–кудрявого демократа. Я уже видеть эту рожу не могу. Тема пилотной программы?

— Ситуация вокруг Сибирской Нефтяной Компании. Я надеюсь получить согласие на участие от господ Бондаренко и Магомаева…

— Согласен. Я переговорю и с господином Сидоровым. Он нам, — Лёвка подчеркнул это многозначительное «нам», думаю, не откажет. А кто будет дежурным провокатором? В хорошем смысле слова?

— Мы уже связались с главным редактором «Фейса» Питером Жемчужниковым. Он дал своё предварительное согласие. И даже готов дать отдельные комментарии по поводу знаменитого «Золотого списка», — выложила свои козыри Софья.

— А с Сосновским и Герцензоном прямой телемост можем устроить? Опальные олигархи сейчас — самая горячая и… презабавная тема!

— Позвольте, Лев Викторович, — встрял Куцик, — вот за это нас точно по головке не погладят. До сведения всех каналов было доведено пожелание из Администрации Президента. Не давать этим лицам эфира. Их приравняли к чеченским и прочим террористам.

— Да пошли они со своими пожеланиями, — взорвался Лёвка. — По советской власти соскучились?! С другой стороны… — Лёвка несколько секунд внимательно изучал потолок кабинета. — Нет, всё же попробуйте, Софья. Если добудете Герцензона, утрём нос ОРТ и Российскому каналу. А? Телемост с экономическим террористом номер один? Антон Андреевич, неужто вы откажете себе в таком удовольствии?

— Не откажу, — не очень–то весело согласился мудрый Куцик.

— Так я выхожу на Герцензона? — смело встряла Софья Перовская.

— Всенепременно, — ответствовал Лёвка.

Профессор Ребров поднялся первым. Что ж, совещание закончено. Оно длилось ровно шестьдесят три зайца.

Быть богатым — хорошо. Быть очень богатым — очень хорошо. Быть очень богатым и знаменитым — тяжкое бремя… Примерно так, только гораздо более лениво рассуждал Станислав Евгеньевич Котов, губернатор Икотки, проснувшись один на широкой кровати в своей московской квартире.

Проснулся–то он один, но в квартире — и это Стас знал наверняка — кроме него находилось огромное количество людей. Всё больше бездельников. И это тоже было обязательным приложением, типа нагрузки, к богатству и знаменитости.

В комнате охраны постоянно находилось по четыре здоровенных лба, которых Стас называл без разбора Вовами. Накачанные Вовы послушно откликались. Ещё бы не откликнуться — за такую–то зарплату! И за что платить–то, а? За круглосуточный просмотр дурацких ток–шоу с подставными героями? Надо быть Вовой, чтобы ту пургу, которую в телевизоре выдают за реальные истории, принимать всерьёз.

Прислуги по хозяйству тоже развелось многовато. И всё оттого, что вдобавок ко статусу Стас вынужден был обзавестись и женой. Потому как без жены и статус мог не вытанцеваться.

— Холостяк в тридцать три года — это слишком подозрительно для электората. Люди могут решить, и будьте уверены, что им помогут так решить ваши оппоненты, что вы либо голубой, либо импотент. А для политика это не есть хорошо, — так, несколько витиевато, объяснил Котову за год до икотских выборов нанятый московский политтехнолог.

Прослыть импотентом, пусть даже и среди икотов, Котов не желал, и решился на женитьбу. Это было непростое решение. И потому, что Стас привык к вольнице, и потому, что достойной кандидатуры в жёны на примете не было. Тогда, теперь уже больше года назад, Стас сделал в сто семьдесят восьмой раз предложение Нюше, и она в сто семьдесят восьмой раз ему отказала. И Стас оказался на распутье.

У него было два варианта.

Первый — жениться нас женщине–девушке своего круга, породниться с солидным денежным мешком. Но это означало полую и безоговорочную потерю свободы. Никаких «левых ходок» такая жена терпеть не стала бы. А Стасу совсем не улыбалось лишиться миленьких невинных шалостей.

Второй вариант был из сказки про Золушку. В ненаписанном, но предполагаемом финале сказки обнаруживалась послушная, во всём от мужа зависимая жена, выпрашивающая у мужа каждый миллион на булавки…

Стас выбрал вариант номер два.

С Наташей он познакомился в самолёте, когда возвращался из Мюнхена в Москву. Стюардесса на международных линиях — в самой её профессии был определённый шик. Что–то из подростковых мечтаний, наложенное на кадры из старого фильма «Ещё раз про любовь» про погибшую стюардессу, похожую на Мерелин Монро.

Наташа выйти замуж за Котова согласилась сразу, ещё во время того исторического перелёта. Правда, как выяснилось позже, сначала приняла предложение за неуклюжую шутку богатенького подвыпившего пассажира. Затянувшаяся шутка завершилась скоропалительным браком.

Сразу после свадьбы Котов запретил жене работать. Та в отместку быстренько забеременела. Ответным ходом Котова стало перемещение в отдельную спальню. Наташа заявила, что их будущий сын станет не просто лётчиком, но лётчиком–космонавтом… Кстати, на Икотке Наташа так ни разу и не побывала.

…Завтрак был накрыт на двоих, но жена, похоже, ещё не проснулась. Вот и славненько, — подумал Стас. — Посмотрю утренние новости без сторонних комментариев.

Он уже допивал вторую чашку кофе, когда на пороге столовой появилась заспанная Наташа. Её живот был похож на волейбольный шар, спрятанный под широкий розовый пеньюар. Несмотря на беременность, она была почти такой же хорошенькой, как тогда, в самолёте.

— Доброе утро, как спала? — спросил Стас, закуривая сигарету.

Наташа поморщилась:

— Мы всю ночь ворочались, практически не спали, — объявила она, присаживаясь к столу.

Стаса жутко раздражало, что Наташа с самого начала беременности стала говорить о себе во множественном числе, что означало «я и живот». Но все его ироничные высказывания по этому поводу «они» пропускали мимо ушей. Словно забыли, что «их» из Золушек в дом взяли.

— Ты мог бы не курить? — Наташа демонстративно помахала рукой, разгоняя дым, — Нам это не нравится.

Блин! Да что же это такое? Хозяин он в своём доме или приживалка? Стас затушил сигарету и резко поднялся:

— Я — в кабинете. Приятного аппетита.

— Спасибо, — пробормотала Наташа и, не уделяя более внимания мужу–кормильцу, нежно обратилась к собственному животу. — Смотри–ка, йогурт с черносливом! Ведь мы это любим? Любим!

В кабинете Стас первым делом закурил, а потом уже включил компьютер. Войдя в интернет, Котов, как и обычно, набрал в окошке поиска собственную фамилию. Он внимательно отслеживал, чтобы информация о Станиславе Евгеньевиче Котове исправно обновлялась. Так, три новых ссылки. Маловато будет! Надо Полубояринову сделать втык. Повторял же тысячу раз: минимум пять новых ссылок каждый день. Пусть даже одна новость, но поданная под разными соусами!

Однако недовольство Полубояриновым моментально прошло, когда Стас влез в почтовый ящик. Молоток, Полубояринов! Вот ведь выверты фортуны: из Москвы вёрстка второго и материалы третьего «Фейса» сначала шли на Икотку, чтобы затем вернуться обратно в Москву…

— Ты не хочешь с нами прогуляться? — заглянула Наташа со своим животом.

— Я занят! — злобно рявкнул Котов. Он только что увидел, чему посвящён третий номер «Фейса». И это был удар ниже пояса…

Сначала Гоша согласился на участие в пилотном эфире «Вспышки» на НРТ. Но когда узнал, что вроде бы и Герцензон не отказал в своём виртуальном присутствии, заартачился:

— Да не могу я эту рожу видеть! Не могу!

— Ты только прикинь, как мы его уроем! — орал в трубку Лёвка.

— Побольше пинайте его по поводу швейцарских счетов, — посоветовал Гоша, — для него эта тема сейчас самая приятная! Но уж извольте без меня!

— Ладно, не напрягайся, — как–то подозрительно быстро успокоился Лёвка. — Но ты хоть посмотри программу, не поленись. Софья Перовская, надеюсь, будет в ударе. Мы для неё придумали образ умного и якобы простодушного ангелочка. А этот ангелочек очень даже неплохо научился кусаться!

— А кто такая Софья Перовская?

— Ясно. Телевизор давно не смотришь. Темнота ты, хоть и в олигархи выбился. Она ж у нас самая заметная звезда на энэртэшном небосклоне. Заодно и красавица. Хочешь, посмотри на нашем сайте. Там немало её фоток. Но это так, между прочим, — нарочито небрежно бросил Лёвка.

— Ладно, уговорил. Посмотрю на твою звезду. Пока, доктор.

Гоша отключился от Лёвки ровно в тот момент, когда секретарша по громкой связи доложила о прибытии начальника службы безопасности Соловьёва.

— Присаживайтесь, Олег Юрьевич, — кивнул Гоша вошедшему. — Что нового?

Пока Соловьёв доставал из своей классической кожаной папки с логотипом «Севернефти» бумаги, Гоша вышел на сайт НРТ и набрал в местном поисковике «Софья Перовская».

Экран мигнул и выдал на гора смеющееся личико огненно–рыжей девушки с широко распахнутыми зелёными глазами. Эту девушку хотелось угостить молочным коктейлем и за этим коктейлем раскрыть все тайны успешного бизнеса.

— По моим сведениям в налоговой намечен ряд проверок в нефтяной отрасли. В плане у них и УНК, и «Магойл», и мы. Но прежде всего они займутся УКОСом, — сообщил Соловьёв тоном Джеймса Бонда, которого вызвал на ковёр всемогущий шеф британской разведки «М».

— Пусть проверяют. У нас всё в порядке. Разве что мелочи какие… — Гоша, впрочем, задумался. — Но вообще, я на днях встречаюсь в Белом доме с Демьяновым, так что провентилирую этот вопрос. Что там с Украиной?

Речь шла о серьёзных хищениях, выявленных службой безопасности на Харьковском НПЗ, принадлежащем «Севернефти».

— Мы решили разобраться собственными силами. Похоже, это всё же не происки на уровне украинского Минтопэнерго, а самодеятельность наших коллег по бизнесу. Я думаю, что стоит послать нашу собственную комиссию и разобраться на месте. В связи с тем, что у нас намечается большой контракт на уровне тамошнего Совмина, я бы предложил не поднимать большого шума. В Верховной Раде у нас и так достаточно противников, так что лучше не подливать масло в огонь…

— Согласен, — кивнул Гоша. — Лев Викторович больше не возмущается? Нашли ему наконец охранников, которые бы устроили его телевизионное величество?

Соловьёв улыбнулся:

— Надеюсь, у него больше нет повода для возмущений. Мы подключили к нему специфических сотрудников. Женского пола. И, кажется, с нашими дамами он нашёл общий язык…

— Симпатичные хоть девушки–то?

— Смотря на чей вкус, — пожал плечами Соловьёв. — Есть и просто красавицы. Только когда знаешь, что эта милая девушка может одним движением свернуть тебе шею, ежели что не так, то… Сами понимаете… Но, во всяком случае, Лев Викторович мне больше не названивает. Кажется, такой вариант охраны его, наконец, устроил… И вот ещё что… — Соловьёв как–то замялся, что было для него вовсе не характерно.

— Я слушаю вас, Олег Юрьевич.

— Взгляните, — Соловьёв протянул Георгию Валентиновичу листок с распечаткой. — Это схемы отмывания средств из транша МВФ. Которые применял Герцензон.

Гоша проглядел листок и бросил его стол:

— Но это же просто классическая схема. Прямо из учебника. Без реальных фирм и номеров счетов это ничего не стоит… Хотя… Да нет, для прокуратуры этого будет маловато. А для швейцарцев и вовсе пустой звук.

— В том–то и дело. На меня вышли и передали пока лишь эту схему. И вот эти материалы, — Соловьёв протянул ещё один листок. — Здесь все реквизиты и прочие данные по двум фирмам, участвовавшим в цепочке. «ЭйБиСи–трейдинг» и «Риола–траст». Мы проверили информацию. Она абсолютно точна…

— Значит? — Георгий Валентинович свёл брови к переносице.

— Источник готов передать нам все материалы. Но…

— Сколько хочет этот «источник» за информацию? — поторопил Соловьёва Гоша.

— Пять миллионов.

Гоша сцепил пальцы и посмотрел в окно.

— Если остальная информация столь же подробна и точна, то мы заплатим. Источник–то надёжный? — он вновь перевёл взгляд на Соловьёва.

— Проверяем. Но это точно не подстава. Просто кто–то решил заработать. И этот «кто–то», видимо, очень близко стоял к Герцензону, — кивнул Соловьёв. — Возможно, это человек из его бывшей команды.

— Тогда — действуйте. Все полученные материалы мне сразу на стол. Утечку организуем через…

— Извините, Георгий Валентинович, — перебил его Соловьёв. — На сей раз я предлагаю это сделать не через СМИ, а непосредственно через Генпрокуратуру. А они всё передадут по своим каналам швейцарцам. Так будет оперативнее. Я организую им передачу материалов.

— Согласен.

Едва за Соловьёвым закрылась дверь, Гоша набрал Лёвкин номер:

— Слушай, Лёвушка, я согласен на твою «Вспышку»!

— Всё–таки решил встретиться с сеньором Герцензоном лицом к лицу? — в голосе Лёвки звучали прямо–таки восторженные нотки.

— Да шёл бы он в задницу, — охладил его пыл Гоша. — Просто хочу познакомиться с твоей Софьей Перовской. Непосредственно на месте.

Икотка

Весь день Василий Полубояринов не отходил от прямого телефона, по которому мог звонить только губернатор. Он ждал звонка с той самой минуты, как только отправил Котову материалы третьего выпуска журнала «Фейс».

Едва получив тексты по электронной почте от своего друга Белых, Василий сразу понял, что Станислав Евгеньевич сделает охотничью стойку. Ведь весь третий «Фейс» отводился теме московского строительства, скандалам со строительными подрядами и, на закуску, планам реконструкции столицы. Готовились статьи о сносе гостиниц «Интурист» и «Москва», а также о грандиозном проекте создания нового гостинично–торгового комплекса на месте гостиницы «Россия».

Это пахло очень большими неприятностями. Ведь строительный подряд на «золотом» месте, где пока ещё стояла «Россия», надеялся получить не кто иной, как губернатор Икотки. Но об этом в статье уже говорилось как о решенном факте! И это была утечка информации, которая могла очень дорого Котову обойтись. Потому что речь шла в первую очередь о колоссальных взятках, выплаченных им высокопоставленным московским чиновникам. Причём имена назывались самые конкретные.

Большие московские парни, конечно, отмажутся. А вот Станиславу Евгеньевичу не видать больше серьёзных подрядов как своих ушей. Его быстренько отлучат от «кормушки». Этак образцово–показательно. Да и вообще, волна пойти может, что совсем не на пользу и икотскому бизнесу.

Хотя Котов на Икотке так и не прижился по–настоящему, Полубояринов голову бы на отсечение дал, что в знаменитый список «Фейса» Станислав Евгеньевич угодил исключительно благодаря этому благословенному краю. По прикидкам Василия, Котов к концу своего губернаторского срока намеревался, как минимум, ещё удвоить своё состояние. Так что слишком уж многое было поставлено на карту.

Самое плохое в этой истории было то, что материал о гостиницах и строительных подрядах писал лично Питер Жемчужников. А Питер славился своей неподкупностью, въедливостью и хрен знает откуда бравшейся информированностью.

Уже в областной администрации закончился рабочий день, но Полубояринов решил ждать хоть целую ночь. Ради любимого начальника он и не на такие подвиги был готов. К тому же початая бутылка «Смирновской», греющаяся в сейфе, обещала скрасить ожидание.

Лишь на несколько минут отлучился Василий от заветного телефона. По очень, очень важному и, главное, неотложному делу… И — на тебе! — по закону подлости Станислав Евгеньевич начал звонить именно в этот момент!

Прямо от двери Василий одним прыжком оказался у телефона, вот так, мимоходом установив новый рекорд Икотки по прыжкам в длину для закрытых помещений.

— Полубояринов слушает, — задыхаясь, доложил он трубке, раскалившейся, казалось до предела.

— Ты где шляешься? — вместо приветствия вежливо поинтересовался губернатор.

— Э–э–э, — промямлил Василий, уходя от прямого ответа. — Вы получили «Фейс», Станислав Евгеньевич?

— Потому и звоню, — мрачно ответил Котов. — Значит так, Василий. Статья о «России» не должна выйти! Понятно?

— А как?.. — заикнулся Полубояринов, тоскливо оглядываясь на сейф.

— Как угодно, — отрезал Котов. — Но этот фонтан необходимо заткнуть. Можешь располагать любыми средствами. Понятно? — повторил губернатор.

Василий не успел ответить — в трубке злобно запищали короткие гудки.

— Без комментариев, — сообщил Василий сам себе, прямо в сейфе наливая водку в гранёный стакан.

— Нет, Иван, я не смогу приехать в ближайшее время, у меня завтра первые пробы, — терпеливо, как ребёнку, объясняла Ляля мужу уже в который раз.

…Ольга Гагарина никогда в жизни не была влюблена. Хотя была замужем уже второй раз. Первый раз она выскочила за однокурсника Глеба Роговского, когда была ещё на втором курсе Щукинского.

Светловолосый, «золотой мальчик» Глеб Роговской был самым красивым и, пожалуй, самым талантливым актёром на их курсе. Только поэтому Ляля — именно так называли её и дома, и в школе — решила приобрести Глеба в собственность. Это было сомнительное приобретение. Даже влюбившись в неё по уши, Глеб интересовался только собственной персоной. Актёр — что уж тут поделать! Это ведь не профессия, а судьба. Зато кратким замужеством она доказала не только сокурсникам, но и самой себе, что для неё не существует невыполнимых задач.

На последнем курсе они с Глебом мирно развелись, оставшись добрыми друзьями. Сразу по окончании института Глеба пригласили сниматься в сериал про милицию, и он стал самым известным «ментом» России. Сериал затянулся на несколько лет, съёмки отнимали у «золотого мальчика» столько времени, что ни на что другое у него просто не оставалось сил. Да его уже и не приглашали ни на какие роли — слишком примелькалась его светлая грива на милицейской благородной стезе.

Лёля тысячу раз перекрестилась, что успела вовремя разойтись с Роговским. Не то быть и ей вечной милиционершей, которой светит в лучшем случае повышение по службе в убойном отделе…

Если для «женитьбы» на Глебе Ляля прикладывала хоть минимальные, но усилия, то брак с миллионером Герцензоном был совсем из другой оперы. Под названием «Легче уступить, чем объяснить, почему тебе этого не хочется». Иван «запал» на неё на киношном мероприятии в Сочи. Тогда на торжественное закрытие Сочинского фестиваля Ляля явилась в облике женщины–вамп. Чем, очевидно и поразила чёрствое сердце Герцензона, успевшего к тому времени разойтись не то с третьей, не то с четвёртой женой.

После настойчивых полугодовых ухаживаний она согласилась выйти за него, устав от бесконечных корзин с белыми лилиями. От удушливого запаха лилий у неё началась аллергия, а ненавязчивая слежка влюблённого и его качков–секьюрити грозила манией преследования.

В общем–то, Герцензон ей нравился: спортивный, подтянутый, уверенный в себе. Да и обаяние больших, очень больших денег действовало. Хотя Ляля была умеренно равнодушна к деньгам. Наверное потому, что родители, уже более десяти лет жившие в Америке, всегда зарабатывали достаточно много. И единственной дочери ни в чём не отказывали.

Гораздо больше, чем деньги, Лялю волновала её профессия. Здесь она хотела достичь всего. Именно — всего. Не для того, конечно, чтобы узнавали на улицах. И не для того, чтобы восхищались её красотой и молодостью. Нет, она готова была играть даже роли безобразных старух. Потому что она была Актриса. И за хорошую роль готова была пожертвовать многим. Именно этого Герцензон никак не мог понять, и всё пытался запереть её в одном из своих особняков. Для личного и безраздельного пользования.

Ляля прекрасно была осведомлена, что у Ивана сейчас не самый лучший период жизни. Похоже, его бизнесу в России пришёл конец. Но даже этот факт не мог заставить её бросить театр и мчаться к мужу в Испанию. К тому же на НРТ предложили очень интересную роль в сериале «Три птички»… От сценария Ляля пришла в полный восторг. Что ж, придётся Ивану подождать.

Завтра должно было состояться непосредственное знакомство с хозяином канала. Ляля подошла к вопросу серьёзно. Она уже несколько раз инкогнито, загримировавшись под немолодую даму, якобы приглашённую в качестве зрителя на ток–шоу, побывала на НРТ. Сумела заглянуть и в некоторые кабинеты. В одном из длинных коридоров, наконец, чуть ни нос к носу столкнулась и с самим хозяином, окружённым почтительной свитой.

Хозяин канала, Кобрин, ей неожиданно понравился. Даже очень. В нём было то, чего так не хватало Ивану. Энергия из Кобрина била прямо–таки ключом. И это была хорошая, какая–то весёлая энергия.

Через знакомых Ляля раздобыла и фотографии бывшей жены Кобрина. Деловитая блондинка с несколько тяжеловатой челюстью. Этот тип бизнес–вуменши Ляля, конечно, могла сымитировать. Но она решила действовать на контрасте. Утончённость, аристократизм, ранимость — эти качества наверняка смогут укротить энергию господина Кобрина…

— Хорошо Иван, если пробы будут неудачные, вылетаю в тот же день… Нет, самолёт высылать не надо, сама доберусь… Я ещё не разучилась летать в обычном бизнес–классе. Целую, — Ляля чмокнула трубку и отключила телефон. Пошли на фиг все–все–все.

Ей ещё предстояло выбрать платье для завтрашнего просмотра. Или лучше надеть джинсы со скромным белым свитерком, который так выгодно оттеняет золотистый зимний загар и подчёркивает высокую грудь?

Домой Жемчужников вернулся уже заполночь. «Маленький фуршетик» по обыкновению обернулся грандиозным банкетом с многократной переменой блюд. Но приглашающая сторона, шоколадная фирма «Алёнка» была рекламодателем «Фейса», потому пришлось выдержать испытание до конца. Питер сложил пакеты с дарами «Алёнки» на стол в гостиной и включил автоответчик телефона.

Сообщений было несколько.

Сестра из Америки, у них все ОК, перезвонит завтра.

Директор «Алёнки» напоминал о фуршете — похоже, эта информация слегка протухла.

Так… Просят снять материал об усыновлении детей за границу — с чего вообще этот милый женский голосок решил, что «Фейс» собирается заниматься этой темой. С какого перепугу — как говорит в таких случаях его русский сотрудник Белых. Хотя, в принципе, это идея…

Убедительно просят проверить факты по приватизации завода резиновых изделий номер два в Одинцово. Голос бархатный, интеллигентный. Либо маньяк, либо бывший хозяин завода.

А вот этот сиплый голос его сегодня уже порядком извёл ещё по мобильному. Откуда эти русские всё узнают? Сиплый просил, точнее, требовал снять материал по сносу гостиницы «Россия». Лучший, между прочим, материал третьего выпуска. Конечно, сейчас Жемчужников всё бросит и помчится менять практически свёрстанный номер! И Питер уже в шестой раз ответил сиплому «нет». Правда, это последнее «нет», в отличие от предыдущих пяти, услышал только автоответчик.

Сколько таких угроз и просьб ему приходилось выслушивать каждый день? Не счесть! Письменно и устно, и по телефону, и по факсу, и по э-мэйлу. Обычно всё шло по стандартной схеме: сначала предлагали деньги, а потом начинали пугать и материться. Странные эти русские… Питер никак не мог понять логики своих соотечественников. Они бы ещё подмётные письма писали, в самом деле!

Чтобы высококвалифицированный журналист двадцать первого века добровольно отказался от «убойного», как здесь говорят, материала? Да никогда в жизни!

13 марта 2003 года

Уже с утра по всем информационным каналам передавали материалы о «наезде» налоговиков на нефтяную компанию УКОС. В стеклянной высотке УКОСа возле Белорусского вокзала происходила выемка документов. Похоже, по уже отработанному сценарию.

Глава совета директоров Алексей Ходырев УКОСа срочно прибыл в Москву из Баку, где вёл переговоры о прокладке нового трубопровода. И, похоже, зря это сделал. Его прямо от самолёта вызвали в Генпрокуратуру, где с него была взята подписка о невыезде.

У Гоши на одиннадцать тридцать была назначена встреча с вице–премьером Демьяновым. По пути в Белый дом Гоша позвонил Ходыреву, но все известные ему телефоны Ходырева или были заблокированы или попросту не отвечали. В офисе компании сообщали только то, что Ходырева пока нет на рабочем месте.

Встречая Гошу в кабинете, Демьянов вышел из за стола и долго жал Гошину руку, приговаривая:

— Об УКОСе потом, потом. Сначала — о более важных делах.

Хотя Гоша в данный момент ситуацию с УКОСом и считал едва ли не самой важной темой, ему пришлось уступить вице–премьеру. Тем более, что это касалось его непосредственных интересов. Точнее, интересов «Севернефти».

Передав вице–премьеру документы, Гоша вкратце рассказал о развитии Немало — Корякской ситуации. И о планах на ближайшее будущее.

Уже весной должна была начаться разработка двух новых месторождений — «Медвежьего» и «Южного». Так что всё шло в полном соответствии с подписанным в прошлом году с правительством соглашением. Даже с некоторым опережением. Гоша планировал, что налоговые поступления в казну к концу года увеличатся минимум на сорок процентов.

— И я считаю, — уверенно вёл свою линию Гошу, — что правительство могло бы пойти на некоторое перераспределение налогов в пользу Белоярского края. Это позволит быстрее и чётче соединить усилия «Севернефти» и местной власти.

— Я уже имел на эту тему разговор с губернатором Петуховым, — кивнул Демьянов. — Готовьте документы, Георгий Валентинович. Я думаю, правительство поддержит.

— Всё готово, — Гоша протянул Демьянову проект. — Если будем работать по плану, то уже через год Белоярский край получит два новых аэропорта и полторы тысячи километров железнодорожных путей. В проект готовы инвестировать серьёзные средства наши китайские коллеги. Соответствующие договорённости с нашим МПС тоже есть. Объёмы перевозок по Транссибу в ближайшие четыре года можно будет увеличить практически втрое.

— Вот это — хорошо, — Демьянов. отложил в сторону Гошины бумаги. — Надо, надо развивать экономические отношения с Китаем, который является в этом регионе нашим приоритетным стратегическим партнёром. Эту тему мы обсуждали и на недавней встрече… — вице сделал многозначительную паузу, — встрече с Президентом. Его визит в КНР намечен на лето. Я думаю, вас мы тоже включим в правительственную делегацию. Обсудим вопросы взаимного сотрудничества прямо на месте. Китай очень нуждается в нашей нефти. В настоящий момент поставки осуществляются, как вы знаете, прежде всего УКОСом. Но, я думаю, — Демьянов беззвучно побарабанил пальцами по столу, — вам тоже придётся подключиться к этому процессу в более солидных объёмах…

— А что, всё так серьёзно? — напрямую поинтересовался Гоша.

Демьянов сделал паузу, вздохнул негромко и, наконец, кивнул:

— Думаю, что да. УКОСу пока предъявлены претензии по налогам за двухтысячный год. Порядка восьмидесяти миллиардов рублей. А я не думаю, что по итогам две тысячи первого сумма недоимок окажется меньше. И так далее, сами понимаете…

Гоша понимал, естественно. Наехали по полной и эту киску выжмут до капли…

— Так что УКОС, возможно, ждут не лучшие времена, — Демьянов по–верблюжьи пожевал губами, словно извиняясь за то, что крылось за столь дипломатическим выражением «не лучшие времена». — Да и вот ещё что. Это я пока сообщаю вам исключительно конфиденциально. Наша Генпрокуратура, наконец, получила документальное подтверждение того, каким именно образом ваш коллега Герцензон… скажем так, нецелевым образом использовал траншы Международного валютного фонда. Эти документы, как мне доложили, окажутся для швейцарских властей достаточным основанием для блокирования счетов СНК, личных счетов топ–менеджеров и самого господина Герцензона. А потом начнём процесс возвращения похищенных средств в Россию. Ну, согласитесь, Георгий Валентинович, нельзя же воровать с такой наглостью! — физиономия Демьянова прямо–таки светилась от благородного негодования.

— Не буду с вами спорить, — согласился Гоша. Однако он не собирался рассказывать вице–премьеру Правительства России, что материалы, якобы добытые нашей доблестной прокуратурой, стоили лично ему пять миллионов долларов. Да и беспокоило его сейчас совсем другое, на что он и постарался переключить внимание Демьянова, дабы тема совсем уж не ушла в песок: — Хотя и есть у меня некоторые опасения…

— Да? И какие именно? — Демьянов заметно помрачнел, словно очень обеспокоился Гошинами проблемами.

— Одно дело — Герцензон, совсем другое — Ходырев. Все мы не без греха, — усмехнулся Гоша, — однако, как мне представляется, УКОС очень неплохо поработал и на благо России. Да и у нас с ними есть совместные планы по Сахалинскому шельфу. Зачем душить курицу, которая несёт золотые яйца?… Если, конечно, речь просто не идёт об очередном переделе собственности, — этих последних слов Гоше, похоже, не стоило говорить.

Демьянов напрягся и принялся вертеть в пальцах синюю ручку, то снимая, то вновь надевая на неё колпачок. На ручке была выгравирована серебром краткая дарственная надпись. Гоша только никак не мог рассмотреть имени дарителя, что его немного раздражало.

— Хотите, Георгий Валентинович, добрый совет? — спросил Демьянов и снял колпачок.

Гоша одновременно как бы и кивнул, и пожал плечами.

— Не лезьте в политику, — вице вновь надел колпачок. — Сегодня это — главное условие успешного бизнеса. Господин Ходырев заигрался в политические игры. Ну, нельзя же финансировать сразу все оппозиционные партии! От коммунистов до самых правых! Он что, не понимает, чем это пахнет? — по выражению лица Демьянова можно было понять, что пахнет всё это ох как нехорошо. Синяя ручка как бы случайно выскользнула из рук премьера и аккуратно легла на покрытый зелёным сукном стол. Гоша смог, наконец, разглядеть подпись. Как он и предполагал, Демьянов подвергал пытке колпачком дар Президента…

Уже прощаясь, Гоша всё–таки не удержался и, глядя в глаза Демьянову, спросил напрямую:

— Так кто же следующий, Михаил Михайлович?

Демьянов, всей своей значительно фигурой повернувшись к Гоше, всё же отвёл взгляд в сторону, словно сам застеснялся того, что сейчас скажет:

— Надеюсь, это будете не вы…

Нур встречал Мадину у «Вышки». Так студенты называли Высшую школу экономики на Мясницкой. В «Вышке» Мадина Латыпова числилась аспиранткой и появлялась там примерно раз в неделю, всё остальное время посвящая диссертации. Название у диссертации на взгляд Нура было слишком крутым для такой симпатичной девушки — «Имитационное моделирование экономических процессов». Правда, у него хватило такта сразу не сообщать об этом Мадине.

После совместного перелёта Уфа — Москва в белоснежном салоне Нурова самолёта они подружились. И теперь, когда Нур бывал в Москве, он старался встречаться с Мадиной как можно чаще. И, надо сказать, в последние недели всё больше и больше дел оказывалось у него в столице. Похоже, имитационное моделирование увлекло Нурмухамета Сафина всерьёз и надолго.

Мадина опаздывала уже на контрольные пятнадцать минут. Нур вышел из «хаммера» и достал мобильный. Но позвонить не успел. Две ладони, пахнущие свежескошенным сеном, закрыли его глаза.

— Билл Клинтон? — предположил Нур.

«Клинтон» тихо затрясся, но ладоней не отнял.

— Неужели… Бен Ладен? — пафосным шёпотом воскликнул Нур и накрыл душистые ладошки своими руками. Тоже, между прочим, не солярой пахнущие, а «Хьюго Боссом» с нефтяной отдушкой.

«Бен Ладен» на провокацию не поддался.

— Тогда — аспирантка Латыпова! — торжественно провозгласил Нур и, повернувшись, дотронулся губами до щеки Мадины. Щека была похожа на яблоко из новогоднего подарка — гладкое и прохладное.

— Голодная аспирантка Латыпова, — поправила Мадина.

— Тогда — прошу! — Нур распахнул перед голодной аспиранткой дверцу «хаммера». — Японская кухня сойдёт?

— Ещё как сойдёт, — согласилась Мадина. — Только я кроме суши ни в чём не разбираюсь.

В ресторане «Шогун» в «Балчуг — Кемпински» Нур чувствовал себя японским просветителем.

— Дорада с водорослями комбо, маяши маринованные, кани–харцумаки ассорти, — не глядя в меню, небрежно говорил он официанту. Трудно было поверить, что весь вчерашний перелёт из Нефтесеверска в Москву Нур учил мудрёные наименования из заказанного по интернету меню японского ресторана.

— И что–нибудь попить, — попросила Мадина, теребя нитку серого жемчуга. Эта нитка была на ней всегда, какой бы она не являлась на свидание.

Интересно, а спит она тоже в этих бусах? — подумал Нур и чуть не покраснел.

— И что–нибудь попить, ну, сами понимаете, — тоном знатока подтвердил он официанту. Если честно, то названия напитков он в самолёте выучить не успел — заснул.

— «Сантори Хибики»? «Озеки»? «Нама Чазоушу»? — спросил официант.

— Последнее, — отмахнулся Нур, делая вид, что страшно занят.

…Кажется, еда была очень себе ничего — правда, Нур ел, не замечая вкуса. Он лихорадочно прокручивал в уме варианты того разговора, который должен был состояться сегодня. Тихо играла, позванивая бубенчиками и посвистывая птичками, восточная музыка, неслышно двигались официанты. Мадина деликатно восхищалась каждым новым блюдом. Правда, ела немного.

— Хочу всего попробовать, — объяснила она, отодвигая чуть тронутое блюдо с улитками. Она была такая хорошенькая на фоне пейзажа с Фудзиямой, что Нур забыл о стратегии:

— А я хочу сделать тебе предложение, — серьёзно сказал он и уставился на блестящих от масла улиток.

— От которого я не смогу отказаться? — смеясь, процитировала Мадина крылатую фразу из «Крёстного отца».

Но Нуру было не до шуток:

— Отказаться, наверное, можешь, но я надеюсь, что не откажешь. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, — он мужественно оторвал глаза от улиток и посмотрел на Мадину.

— Я согласна, — улыбнулась Мадина. И в её светло–карих глазах отразился Нур, так и не выучивший простого названия саке «Нама Чозоушу».

Неужели всё так просто? — подумал он и поцеловал тонкую руку Мадины, вдыхая запах сена, улиток и саке с непроизносимым названием. Пора было заказывать шампанское.

— Будьте добры, — обернулся Нур к официанту, — бутылку «Cristal». — Французское название Нур произнёс с хорошим французским прононсом. Всё–таки это был любимый Лёвкин напиток и его название Лёвка произносил столь часто, что и попугай обучился бы правильному произношению.

— Мы не держим, — склонился официант, и тут же поспешил добавить: — Но я могу через «Балчуг» заказать. У нас ведь японская кухня и гости редко выбирают такое шампанское.

— Хорошо, давайте из «Балчуга», — не стал спорить Нур.

Мадина, краем уха прислушиваясь к этому диалогу, всё же не могла оценить подлинной красоты жеста своего жениха: бутылка «Cristal», по крайней мере в Куршевеле, стоила не меньше двадцати пяти тысяч долларов. Впрочем, при Нуровых доходах, о настоящих размерах которых Мадина имела самое смутное представление, ему это было всё равно, что слону дробинка.

Икотка

Собственные усилия Василия Полубояринова по окучиванию Жемчужникова успехом не увенчались. Он только осип от бесконечных разговоров, стараясь говорить как можно более мужественно, басом. Жемчужников баса не боялся и ни на какие переговоры не шёл. И от встречи наотрез отказался. Так что смысла самому Полубояринову лететь в Москву не было. Губернатор продолжать обсуждение темы «Фэйса» вообще отказался наотрез. Надо было выкручиваться самому.

Он позвонил начальнику Икотского ФСБ Лапину:

— Степан Львович, надо срочно встретиться. Есть разговор. Только… — Василий чуть замялся, — в таком месте, где нас уж точно никто не услышит…

— Ну, тогда лучше в тундре, — в трубке раздался хриплый смешок. — В моей машине…

— Нет уж, лучше в моей, — предложил Полубояринов. — Я сейчас за вами заеду.

Полковник Лапин в своё время был сослан на Икотку из самой Москвы за какие–то таинственные служебные провинности. Оказался, видать, в ненужном месте в неподходящее время. Однако определённые связи у Лапина, естественно, остались. Да и Станиславу Евгеньевичу он был порядком обязан. Котов, не желая наживать внутренних врагов и заодно прекрасно понимая, что специфические услуги Лапина могут рано или поздно понадобиться, закрывал глаза на «золотые» дела ловкого эфэсбэшника. Ведь именно Лапин контролировал практически всю золотодобычу на Икотке. А долг, он, как издревле повелось, платежом красен.

Василий сам был за рулём. Подхватив на крыльце ФСБ Лапина, он выехал на шоссе, ведущее на восток. Лишь отъехав километров пять от Ондыря, в чистом поле Василий притормозил.

— Это материалы из третьего номера журнала «Фейс», — передал он папку с бумагами Лапину. — Один из них не в лучшем свете показывает нашего шефа.

Лапин зашуршал бумагами. Василий ждал. Лапин славился умением почти мгновенно проглатывать практически любые объёмы информации. Статьи и газеты он не читал, а лишь просматривал. И при этом тут же мог прокомментировать со знанием дела любой печатный материал. О его способности за вечер одолеть толстенную книгу и вовсе ходили на Икотке легенды.

— Ясно, — лаконично подвёл итог Лапин, возвращая Полубояринову папку с бумагами. — И какая поставлена перед нами задача?

— Воспрепятствовать выходу материала про «Россию» любыми средствами. Денег Жемчужников не берёт, хотя шеф был готов на любые затраты. На угрозы американец вроде как не очень реагирует, судя по сведениям из моих источников да и… из личного опыта исходя, — махнул рукой Василий.

— Ясно, — повторил Лапин и почесал плохо выбритую щёку. Похоже, Василий вырвал Лапина из объятий Морфея. — Значит, Василь Василич, говорите — любыми средствами?

— Именно так он и выразился, — подтвердил Полубояринов.

— Ну, в общем, не велика фигура этот ваш Жемчужников. И не таких обламывали, — Лапин достал пачку лёгкого «Кэмела» и закурил. Полубояринов от предложенной сигареты отказался. Он предпочитал исключительно свой «Ротманс–интернешнл» в плоских синих пачках. Его доставляли для вице–губернатора целыми коробками с Большой земли.

— Это будет стоить, — Лапин затянулся и выпустил дым на лобовое стекло урчавшего мотором джипа, — сто пятьдесят тысяч. Деньги завтра же должны быть в Москве. Наличными, естественно…

— Без проблем, — откликнулся Полубояринов. — Организую…

— Ну, тогда разворачивайтесь, Василь Василич, — Лапин загасил в пепельнице сигарету и достал из внутреннего кармана тулупа плоскую фляжку. — За это можно и выпить. За удачу и, так сказать, процветание. И вечерней лошадью — в Москву. Пока погода лётная.

— Но только никакого разговора между нами не было, — бросив быстрый взгляд на Лапина, проговорил Василий.

— Само собой, — с готовностью подтвердил Лапин, делая хороший глоток из фляжки.

Майями

К полудню Зера уже успела искупаться в бассейне, а Нюша — написать полторы страницы. Русифицированная пьеса по «Парфюмеру» получалась неожиданно смешной. Почему–то изысканные, ароматные убийства, столь вкусно выписанные Зюскиндом, при переносе места действия в Россию–матушку становились потешными, бутафорскими.

Они с Зерой уже третий месяц жили здесь, на берегу океана в новом доме, специально для них купленном Гошей. Зимовали в комфортных условиях. А Нюша заодно и делала работу, до которой в Москве ну никак не доходили руки. Здесь же работалось легко, только вот результат получался какой–то… Легкомысленный, что ли?

Нюша потянулась к пульту и включила телевизор. По НТР передавали рекламу — причём рекламировали предстоящие премьеры своего же канала. Это означало, что передача, где будут показывать Гошку, вот–вот начнётся.

Зера с темнокожей молоденькой няней Джессикой появились вовремя — на экране одна за другой из искры разгорались буквы: В–С–П-Ы–Ш–К-А.

— Нюша, Нюша! — стуча деревянными подошвами сабо, Зера бросилась к Нюше. — Я нурять научилась!

— Что ты говоришь!? — восхитилась Нюша, прижимая к себе девочку.

— Только вынуривать пока не получается, — пожаловалась Зера, оглядываясь на Джессику.

— Она делает успехи, — по–английски подтвердила Джессика.

— Ну всё, зайка, давай папу смотреть, — Нюша налила в высокий стакан с Микки Маусом молока для Зеры. Сама она пила свежевыжатый апельсиновый сок. — Значит так, смотри внимательно. Когда папа дотронется до брови, это он передаёт нам привет.

Теперь можно было не сомневаться: Зера будет следить за происходящим на экране самым внимательным образом. Нюша надеялась, что Гоша передаст им условный привет не более десяти раз, иначе начнутся проблемы. И, вместо того, чтобы смотреть долгожданную «Вспышку», ей придётся давать незапланированный урок арифметики — Зера пока умела считать только до десяти, по количеству пальцев на руках.

Передача получилась. Софье Перовской даже не надо было смотреть на данные социологов, чтобы понять: это успех. Телевизионные ведущие такое чувствуют шкурой. Есть контакт с аудиторией, горят глаза выступающих, дымятся телефоны интерактивного опроса — это действительно успех. Однозначно. Неизвестно ещё, долгая ли жизнь предстоит «Вспышке», но старт оказался просто супер–пупер.

Даже то, что телемост с Герцензоном прервался на самом провокационном моменте, сыграло ей на руку.

Когда она спросила с самым невинным видом уважаемого Ивана Адамовича, пользовался ли тот инсайтинговой информацией от правительства, опальный олигарх ответил вполне недвусмысленно. Он попросту прервал связь. Что, согласно русской поговорке «молчание — знак согласия» означало ответ «да».

Больше всех участников передачи Соне понравился глава «Севернефти» Георгий Сидоров. Георгий Валентинович вёл себя достойно и на все вопросы отвечал чётко и без экивоков. Что на фоне блудливых на слово приглашённых публичных политиков выглядело чрезвычайно эффектно.

К тому же Сидоров оказался весьма фотогеничным — прямо голливудский вариант молодого миллионера, мечта искательниц приключений и домохозяек со стажем.

Поблагодарив съемочную группу и проводив гостей, Софья на минутку заскочила в гримёрку и поднялась в кабинет Кобрина. Лев Викторович строго–настрого приказал ей сразу после передачи зайти к нему «на ковёр».

Приоткрыв дверь, она услышала весёлый Лёвкин голос:

— Хью Грант отдыхает. У него только внешность, а у тебя ещё и нефть. Только ты объясни, Гош, зачем ты всё время бровь почёсывал? Это что, нервное? Для звёздной болезни вроде бы рановато…

— Это я так Зере привет передавал, — рассмеялся Гоша и объяснил возникшей в кабинете Софье: — Зера — это дочь. Они сейчас с моей сестрой в Америке передачу по спутнику должны были смотреть.

— Понятно, — любезно кивнула Софья, усаживаясь в кресло, чуть в стороне от стола начальника. Рыжие волосы–пружинки весело подпрыгнули.

Какая солнечная девушка, — подумал Гоша, с удовольствием разглядывая ведущую.

— Постойте, Софья, — удивлённо сказал он и даже приподнялся на стуле, — а почему у вас глаза — голубые? На передаче были — зелёные, и на сайте — зелёные?

— Линзы, — рассмеялась Софья. — Я их только на эфир надеваю, иначе глаза устают.

— Имидж зеленоглазой умной стервы, — пояснил довольный Лёвка. — Молодец, Софья! Мне уже отзвонили, рейтинг — зашкаливает. Для политической передачи, естественно.

Софья покраснела от удовольствия. Похвала Кобрина дорогого стоила. От Лёвки же фиг–два дождёшься комплимента. Его политика — три кнута на полпряника.

— Поздравляю, — присоединился к Лёвке Гоша. — Предлагаю незамедлительно отметить рождение «Вспышки». Как вы относитесь к французской кухне, Софья?

— Положительно, — Софья вопросительно взглянула на Кобрина. Как–никак — начальник.

— Соглашайся, Софья, — Лёвка склонил голову. — За репутацию господина Сидорова я могу поручиться.

— Я и тебя, между прочим, приглашаю, — вмешался Гоша.

— Вынужден отказаться, — вздохнул Лёвка. — У меня важная встреча.

— Ля–ля–ля? — словами детской песенки поинтересовался Гоша.

— Жу–жу–жу! — в тон ему ответил грозный телевизионный босс.

25 марта 2003 года

Всё пространство вокруг метро «Сухаревской» захватили животные. Преимущественно дикие. Но при том — исключительно мирные.

На углу Сретенки и Садового буквально на днях открылся новый торговый центр: с бутиками, кафе–ресторанами–закусочными и огромным книжным супермаркетом в подвале.

Животные все эти дни с самого утра выходили на охоту. И охотились они исключительно на людей, а вовсе не друг на друга. Хотя в естественных природных условиях и были чаще всего врагами, если встречались.

Мировая фауна была представлена медведями, зайцами, лисицами, одним волком, одним кенгуру и почему–то двумя полосатыми тиграми. Зверьё было всё поголовно выше человеческого роста, с огромными головами и ходило на задних лапах. Передние лапы были короткие и из–под них торчали человеческие руки в перчатках. Эти руки раздавали рекламные листовки.

Если приглядеться, то сквозь пластмассовую решёточку где–то на уровне звериной груди можно было разглядеть и усталые глаза прятавшегося внутри звериного существа человека. И ещё можно было слышать утробные, совсем не звериные голоса.

— Лучшие цены на лучшую косметику в магазинах фирмы «Солнышко»! Бесплатная презентация новых поступлений! — надрывалась лисица возле выхода из метро.

— Эксклюзивные букеты на заказ! — подхватывал волк, раздавая прохожим, преимущественно женщинам, в качестве аванса веточки мимозы.

Один из тигров бродил по противоположной стороне Сретенки и зазывал прохожих в книжный:

— Кому бестселлеры! По лучшим ценам. От Гарри Поттера до Генералова! От Достоевского до Абрамовича! — При чём тут Абрамович, никто не знал. Зато все знали, кто такой Абрамович.

Народ в ответ улыбался и с готовностью брал рекламные листочки. Многие и впрямь вскоре оказывались внутри многоэтажного, с зеркальными окнами торгового центра. Так что звери–животные, похоже, хлеб свой ели не зря и отрабатывали его по полной программе.

— Что такое откат? — Гоша с искренним недоумением смотрел на Жемчужникова, повторив вслух только что заданный вопрос. Это ж надо! Столько уж живёт человек в России, а не знает. Или просто разыгрывает? — Откат, Питер, это главная движущая сила российского бизнеса, — объяснил, наконец, он.

— Да нет, — Жемчужников хитро глянул на Гошу, — в общих чертах я понимаю. Как это в русской пословице — «Не подмажешь, не поедешь». Но как он… откатывается? Буквально?

Гоша довольно долго смотрел в стол и что–то даже черкал на листочке. Наконец, поднял глаза на Жемчужникова:

— Нет, схему я рисовать вам не буду. Тут на пальцах всё можно объяснить. Хотя это и целая наука. Ну, что такое российский чиновник? Это некий винтик в системе перераспределения средств и возможностей. Есть откат в чистом виде. Допустим, государство готово выделить из бюджета миллион долларов на какой–то проект. Проект этот готов реализовать некий бизнесмен. Но он знает, что получив эти деньги, он, допустим, десять процентов, то есть сто тысяч должен вернуть, уже наличными, тому чиновнику, через которого получил выделенные средства…

— Извините, Георгий, — перебил Гошу Жемчужников, — но ведь средства, необходимые на реализацию проекта, заранее просчитывают специалисты. И девятисот тысяч может не хватить. Наш «некий бизнесмен», что, будет их добавлять из своего кармана?

— Всё проще, Питер, — объяснил Гоша. — Сумма отката закладывается в сумму проекта ещё на стадии утверждения сметы. Неужели это не понятно?

— Понятно, но удивительно, — кивнул Жемчужников. — У нас в Америке, думаю, тоже случается нечто подобное, но как–то более сложно, что ли…

— Другой тип отката, — продолжил Гоша, — выглядит именно что не столь откровенно. По–вашему это просто взятка. К чиновнику приходят два бизнесмена. Каждый предлагает свой проект возведения нового здания. Где–нибудь в центре Москвы, где земля — золотая. Оба проекта хороши. И государство денег ни копейки вкладывать не должно. Всё — исключительно за счёт предпринимателя делается. Но чиновник должен решить, кому всё–таки отдать предпочтение. И тут уже вопрос решается в пользу того соискателя, кто большую сумму переведёт на номерной швейцарский счёт в пользу чиновника–благодетеля. В этом случае государство вроде бы никаких убытков не несёт. И все довольны…

— А что, по–другому никак нельзя? — улыбнулся Жемчужников, понимая бессмысленность своего вопроса.

— Это в том смысле, что есть ли в природе чиновники кристально честные? Наверное, есть. Но на сей счёт я вам лучше одну байку расскажу. Свою любимую. Про Сергея Юльевича Витте. Он был министром финансов и премьер–министром России в начале прошлого века. Ну, конечно, знаете…

— Одна из моих бабок, говорят, чуть было за него замуж не вышла, — с некоторой даже гордостью пояснил Жемчужников.

— Ну, так вот. Однажды к Сергею Юльевичу пришёл на приём некий, допустим, банкир. В собольей шубе, с орденом на шее. А тогда в приёмных госучреждений сидели не секретарши, а секретари — молодые люди, мечтающие со временем сделать серьёзную карьеру. И вот секретарь препровождает нашего банкира в кабинет премьера. И через какое–то время слышит в кабинете шум и громкие возгласы. А ещё через несколько мгновений наблюдает уж совсем странную сцену. Витте, схватив за грудки банкира, буквально выталкивает того из своего кабинета. Секретарь вскакивает и даже помогает начальнику изгнать не пришедшегося ко двору гостя. «Что случилось, Сергей Юрьевич?» — спрашивает он у Витте с интересом и некоторым испугом. «Он предлагал мне взятку!» — округлив глаза и воздев вверх гневный перст, отвечает Витте. «Так разве в первый раз такое, Сергей Юльевич?» — с ещё большим удивлением спрашивает секретарь. «Он слишком близко подошёл к моей цене!» — отвечает ему Витте. Понимаете, Питер?

— Кажется, да, — очень серьёзно ответил Жемчужников и закрыл блокнот. — Моё время истекло?

Соглашаясь на интервью в офисе «Севернефти», господин Сидоров чётко оговорил параметры встречи: ровно сорок минут. А чужое время Питер ценил не меньше своего.

Гоша глянул на часы:

— А хотите, Питер, ещё как–нибудь полетаем? Я теперь «Гольфстрим» осваиваю. Можем куда–нибудь в теплые места слетать. На Коморские острова, к примеру. Вы — вторым пилотом. Идёт?

— Это было бы очень интересно, — поднимаясь из–за стола, согласился Жемчужников.

— Ну, тогда в ближайшие выходные и полетим. Считайте, договорились. Может, вас всё–таки мой водитель отвезёт?

— Нет, спасибо. Люблю, знаете ли, Георгий Валентинович, метро.

Ляля Гагарина открыла глаза и ахнула. Тихо, про себя, чтобы не разбудить мирно спящего рядом мужчину. Неужели проспала?

Она осторожно высвободила руку из–под простыни и взглянула на часы. Часов на руке не оказалось. Ну да, конечно, она их сняла перед тем, как пойти в душ. Значит, часы в ванной.

Как–то она вчера погорячилась. А ведь давала себе слово, что все романы — только по окончании съёмок. И вот на тебе! Рядом спит, по–хозяйски положив ногу на её бедро, генеральный продюсер, он же — руководитель проекта, он же — хозяин федерального канала, он же — офигительный любовник Лев Викторович Кобрин.

Ещё при первой встрече с Кобриным Ляля поняла, что «отношений» не избежать. Она такое чувствовала интуитивно. «Контакт на уровне шкуры», так называла это предчувствие любви её однокурсница, травести Мила Ковальджи. Правда, подобный контакт у Милы возникал практически со всеми представителями мужеского пола старше семнадцати и моложе семидесяти. Зато уж те мужики, что попадали в цепкие Милкины объятья, естественным образом подтверждали теоретические изыскания любвеобильной травести. А избежавшие этой участи безоговорочно отметались в категорию исключений.

Но у Ляли всё было иначе. В отличие от энергичной, похожей на мальчишку, Милы, Ляля пользовалась успехом у мужчин. Сама при том оставаясь достаточно равнодушной. Смешно сказать, но Лев Кобрин оказался едва ли не единственным, кто ей понравился с первого взгляда — в буквальном, а не фигуральном смысле. Если, конечно, не считать того мальчика из старшей группы детского сада с выгоревшим чубчиком и в футболке с портретом храброго утёнка Дональда. Странно, а ведь она забыла, как звали того белобрысого, а вот что на утёнке была малиновая шляпа с зелёным пером, помнит до сих пор…

— Московское время девять часов восемнадцать минут, — словно услышав Лялины мысли, произнёс диктор.

Ляля испуганно вскочила и только тут поняла, что это сказал Лёвка, старательно имитирующий глубокий утренний сон.

— Подожди, — рука «диктора» вцепилась в Лялино запястье и потянула Лялю обратно, под шёлковые чёрные простыни. «Из спецкомплекта», — как цинично пояснил ей Лёвушка накануне.

— Лев, мне пора! Съёмки же, — взмолилась Ляля.

— А мы — репетируем. У тебя же сегодня любовная сцена? — Лёвка открыл глаза и хитренько подмигнул.

Ляля, сдаваясь, потянулась к нему. Но в последний момент всё же выскользнула — как безумный заверещал её мобильник.

Лёвка, разлегшись на кровати по диагонали, с интересом наблюдал за Лялей. Она в красном кружевном лифчике и таких же трусиках расхаживала по тёплой спальне и беседовала с Герцензоном. Свои длинные тёмные волосы она заплела в косу и была в таком виде похожа на преждевременно развившуюся школьницу. Идеальная героиня для мелодрамы «Три птички»!

— Нет, Иван, я не приеду и через месяц, — говорила Ляля, стараясь не смотреть на Лёвку. — Я вообще не приеду… Это значит?..

Она всё–таки посмотрела на любовника. Лёвка скорчил такую смешную рожу, что она едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

— Это значит, что я подаю на развод. А ещё лучше, если это сделают твои адвокаты, у них больше опыта… Ах, ты знаешь, где я и с кем? Значит, за мной следили?… Ну что ж, тем лучше…

— Неужели ты не понимаешь, что он тебя просто использует! — надрывался на другом конце трубки Герцензон.

— Использует? — удивилась Ляля, а Лёвка с кровати закивал, как сумасшедший: использую, конечно, использую! Ляля всё–таки рассмеялась.

— Ты нужна ему только потому, что ты — моя, понимаешь, моя жена! — в голосе Герцензона проскользнула истеричная нотка.

— Иван, мне всё равно, — равнодушно ответила она. — Я уже не твоя жена.

Ляля нажала на отбой и села на кровать.

— Иван говорил правду? Я нужна тебе только потому, что я — его жена? — спросила она, исподлобья глядя на Лёвку.

— Конечно, — легко согласился он и притянул её к себе. — И я тебя использую, причём использую немедленно, — бормотал он между поцелуями, стаскивая с неё абсолютно лишние, прямо–таки неуместные кружевные тряпочки.

Выйдя из офиса «Севернефти», Питер Жемчужников свернул на Сретенку и, не торопясь, направился в сторону «Сухаревской». Он заметно выделялся из московской толпы. Не только потому, что был высоким и носил мешковатое чёрное пальто. Иноземца в нём выдавала манера небрежно повязывать длинный малиновый шарф поверх воротника.

Питер вовсе не кокетничал, отказавшись от услуг водителя «Севернефти». Он действительно всякому прочему московскому транспорту предпочитал метро. Во всяком случае, в пределах города. И уж точно в часы пик. И поэтому никогда не опаздывал, чем порой очень удивлял своих российских знакомых.

Уже смеркалось. И на улице было много народу. На другой стороне Сретенки словно изнутри светилась недавно отстроенная колокольня Троицкой церкви. Чуть дальше празднично переливались огни новенького торгового центра.

В Москве стали заметно быстрее и лучше строить. В смысле архитектуры. И даже несмотря на откаты. Нет, всё–таки странные эти мои соотечественники, — в который раз подумал Питер. Хотя и сам понимал, что уже давно смирился с абсурдом этой российской жизни.

Питер даже всерьёз подумывал о том, чтобы окончательно перевезти в Москву жену и детей. Жену готовы были взять в Московское представительство «N. Y. City Bank» начальницей — «начальником», поправил себя политкорректный Жемчужников — отдела инвестиций. И это был бы серьёзный карьерный рост.

Дочери могли бы учиться в школе при американском посольстве. Или даже лучше — просто в хорошей московской школе. Большую квартиру с огромными окнами поблизости от столь любимого Тверского бульвара Питер уже присмотрел. Арендная плата, конечно, зашкаливала даже по нью–йоркским меркам, но в головном офисе «Фейса», тем не менее, уже дали финансовое «добро»…

А насчёт слетать на Коморские острова — и впрямь хорошая мысль. Тем более в приятном обществе. К Сидорову и людям, его окружавшим, Питер Жемчужников испытывал особую приязнь. Нормальные ребята, совсем молодые и такие… Как бы это сказать? Солидные? Крутые? Не то и не другое, а что–то как раз посередине.

Уже на подходе к метро, услышав возгласы зазывалы из книжного супермаркета, Жемчужников подумал, что у него ещё осталось время заглянуть туда минут на пятнадцать. Посмотреть, что новенького вышло на темы российского бизнеса.

Словно по мановению волшебной палочки перед ним как раз и возник обладатель громкого голоса, облачённый в костюм полосатого тигра:

— Лучшие книжки! За лучшие цены!

Из руки–лапы тигра Жемчужников автоматически взял протянутый рекламный листок. И, уже толкнув стеклянную дверь в подземный переход, почувствовал лёгкий, но неприятный укол чем–то острым. Куда–то в область почек.

Питер резко обернулся. И встретился с внимательным взглядом сквозь решёточку на тигриной груди. Тигр, понемногу пятясь, приплясывал и поигрывал зажатым в левой руке хвостом.

Жемчужников недовольно покачал головой и стал спускаться вниз. Выйдя из перехода на другой стороне Сретенки, он направился прямо к главному входу торгового центра. Плохо ему стало на ступенях, когда до дверей оставался один шаг. Уже и автоматические стеклянные двери послушно и бесшумно распахнулись перед ним, когда Питер стал заваливаться набок.

— Вызовите скорую! Мужчине плохо! — словно сквозь вату услышал Питер женский голос.

Скорая прибыла буквально через три минуты — благо, всё происходило прямо наискосок от Склифа.

Но, тем не менее, Питер Жемчужников, главный редактор русской версии журнала «Фейс», спустя девять минут, в приёмном покое института им. Склифософского, умер, не приходя в сознание. А уже через полчаса радиостанция «Эхо Москвы» сообщила в эфире об этой трагедии. В Склиф начали прибывать журналисты, представители американского посольства, милиция и мрачные эфэсбэшники.

Чуть позже в одной из сретенских подворотен нашли пустую тигриную «шкуру» с огромной поролоновой головой. Но этому факту никто не придал значения.

Коморские острова

Один, совсем один!

То, что Ляля бросила его, бросила жестоко, неожиданно, в тот момент, когда он больше всего нуждался в поддержке, оказалось последней каплей. Иван Адамович Герцензон чувствовал себя уничтоженным, размазанным по стенке. Что Лялин поступок — ещё одно звено мести Сидорова, он не сомневался ни на секунду.

Одинокий, обобранный до нитки бывший нефтяной магнат Герцензон мерил шагами гостиную в своём новом доме на острове Бара и мысленно подсчитывал убытки.

Сначала рухнула хорошо отлаженная, как швейцарские часы, структура СНК. Понятное дело — пляски святого Витта вокруг его компании устроили не из–за недоплаченных налогов. Никто не платит налоги в полном объёме, НИКТО! Все выкручиваются по–разному. Вон, новый икотский губернатор придумал миленькую лазейку: оформлять на работу инвалидов, за которых не надо платить в казну ни копейки. Казалось бы, мелочь? Ан нет — оказывается, в нашей стране инвалидов столько — что не только на Икотку, на всю Сибирь хватит и средней полосе останется.

Нет, «маски–шоу» нагрянули на СНК потому, что заинтересованные лица в правительстве поняли, что получают «откат» не в полном объёме. Точнее, им помогли это понять.

Затем Сидоров натравил Генпрокуратуру, а потом и Интерпол на его швейцарские счета. Что нарушивший честное слово офицера Качалов продал информацию именно Сидорову, Герцензон знал наверняка. Чего далеко–то ходить? На месте Качалова так поступил бы каждый. Каждый говнюк.

Хорошо, что до ареста счетов он успел–таки купить этот остров… Спасибо, опять же, Качалову. Советчик, мать твою!

Герцензон отмахнулся от устрашающих размеров комара, который неведомым образом проник в защищённый от насекомых дом. Ещё лихорадки ему как раз и недоставало!

Итак, нищий миллионер — это, пожалуй, оксюморон о нём самом…

В активе: счета в Кипрском и Боливийском банках, о которых не знает ни одна живая душа. Это, конечно, не исчезнувшие миллиарды, но на старость хватит.

Недвижимость в Испании, Франции и Лондоне. Это тоже не отнимут. По капиталистическим законам не положено.

Московская усадьба записана на прошлую жену, ту, что была ещё до Ляли, пусть ей и достанется.

Так, яхта «Сибирь». Авиа–блин–лайнер. Всякая мелочёвка: коллекция старинных автомобилей; несколько редких русских авангардистов начала двадцатого века; два Рубенса; один Тициан…

Ах, да, чуть не забыл! Остров Бара — новая, пока не опостылевшая собственность. Три на четыре километра островок в Коморском архипелаге. Между Мадагаскаром и Африкой. Приют нового Робинзона.

А в пассиве?

Да, потери были столь весомы, что всякий раз при мысли о них волосы на голове Герцензона вставали дыбом. А где–то внутри образовывалась зияющая пустота. Нефтяная империя, швейцарские счета, реальная власть! И в Россию, на Родину, теперь ни ногой! По крайней мере, в ближайшие годы.

Но главное — Ляля. Ляля — это было непоправимо.

Когда–то, ещё в отрочестве Герцензон был потрясён, вычитав в энциклопедии Брэма про то, как можно убить барсука. Это занятное животное из группы куниц Брэм называл неуклюжим и угрюмым животным. Хотя на рисунке зверёк выглядел вполне симпатичным. Толстая шея, рылообразно заострённая морда, маленькие уши — этакая помесь медвежонка и свинки. Не доведи, впрочем, господь встретиться! Когти на рисунке и не прорисованные, но подразумевающиеся зубы доверия не внушали.

У хитрого осторожного барсука, писал Брэм, такая плотная шкура и густая шерсть, что самые жестокие удары зверю нипочём, он к ним просто нечувствителен. А вот чтобы убить барсука, достаточно просто ударить его по носу… Во всяком случае, так утверждал авторитетный Альфред Брэм.

И сейчас Герцензон понял, что все прежние удары по нему, точнее, по СНК были лишь прицельными. Ощутимыми, но не смертельными — поправимыми.

Ударом по носу оказался разрыв с Лялей, крушение поздней и настоящей любви…

Герцензон застонал от бессильной злобы и что было сил хлопнул себя по щеке — комар всё–таки ухитрился добраться до тела нищего миллионера.

— Будь всё проклято! — злобно выругался Герцензон, рассматривая руку.

На ладони, в пятне крови угадывалось жалкое тельце с тощими лапками, субтильными крылышками и неправдоподобно длинным, кусачим «хоботом». Какая–то неведомая, местного разлива летучая мразь…

Кровь была неприятно, неестественно алой.

30 марта 2003 года

Зноев потирал руки. Теперь уже точно было установлено: совершено убийство. Подозревались все. И в первую очередь — поимённо — весь списочный состав «Золотой сотни».

И это была удача. Большая удача.

Генерал–майор ФСБ Борис Аркадьевич Зноев не был человеком кровожадным. И вовсе не желал смерти незадачливому американскому журналисту Жемчужникову. Но уж коли так вышло…

Собственно расследованием совершенного преступления занималась Генпрокуратура. ФСБ лишь курировала процесс. Точнее, вела это расследование в параллельном режиме. Естественно, в интересах государства и общества. Теперь врагам общества было что предъявить. А раз уж главными врагами считались олигархи и их приспешники, то тут Зноеву — и карты в руки.

На данный момент генерал–майор Зноев возглавлял в центральном аппарате ФСБ так называемый Отдел безопасности общества, сокращённо ОБО. Сам же Зноев, да и большинство коллег название отдела расшифровывали несколько иначе, а именно — Отдел по борьбе с олигархами. И эта расшифровка на самом деле гораздо более точно соответствовала задачам, стоящим перед ОБО.

В Москву, да сразу на генеральскую должность Зноев был переведён в самом начале ноября прошлого года. Почти сразу после смерти главы ФППП генерал–полковника Морозова, в руках которого прежде были сосредоточены все нити, связующие государство и большой бизнес.

В той уникальной роли, которую прежде исполнял Морозов, заменить его никто не мог. Не было просто такой фигуры. Да и не нужна она была ныне. Политика, а соответственно, стратегия и тактика изменились. Стратегия разрабатывалась теперь наверху, а вот тактикой–то и занимался отдел Зноева.

До перевода в Москву почти всю свою служебную жизнь Борис Аркадьевич Зноев провёл в Большом доме на Литейном. Том самом, откуда вышел и нынешний президент. Только президент в те давние времена работал по разведывательному ведомству, а Зноев с самого начала своей карьеры занимался вопросами экономической безопасности. Плюс ещё и всякими политическими движениями и партиями. Пришлось. Так как с самого начала новейшего, постсоветского времени, политика и бизнес переплелись настолько, что отделить одно от другого было зачастую невозможно. Близнецы–братья.

Лично с президентом Зноев знаком не был. Но какое кому до этого теперь было дело? Главное — вышли из одного гнезда. Как и большинство из нынешних работников центрального аппарата, так или иначе имевших отношение к Большому дому.

Сам Зноев попал в Москву уже с третьей «волной» «питерцев». Когда те, что из «волны» первой и второй, уже заняли большинство ключевых постов в государстве. На самых разных уровнях. Так, бывший непосредственный начальник Зноева по Большому дому теперь возглавлял одно из управлений ФСБ. Он–то и привлёк Бориса Аркадьевича к новой интересной работе. Благодаря ему Зноев получил и этот кабинет с видом на Лубянскую площадь, и первое генеральское звание.

Новенький генеральский мундир, правда, надевать пока пришлось лишь однажды — когда Зноев представлялся директору ФСБ. В следующий раз придётся, даст бог, ежели наградят чем–нибудь за заслуги перед Отечеством.

Хотелось думать, что бывший непосредственный начальник не жалел о сделанном выборе. Ибо Зноев уже мог похвастаться некоторыми успехами.

Разгром империи Герцензона он себе в единоличные заслуги, впрочем, не приписывал. Тут всё случилось как–то само собой, почти волшебным образом. Хотя в волшебство Зноев, конечно, не верил. Что он, Гарри Поттер, что ли?

Герцензона сдал кто–то очень хорошо информированный и в падении его заинтересованный. Зноев не сомневался, что этот «кто–то» был среди Герцензоновских конкурентов по бизнесу. Сей факт с неопровержимостью доказывал, что согласия меж олигархами по большому счёту нет. Пауки, однако. И это было на пользу тому делу, ради которого и работал Зноев. Всё больше входя во вкус.

А вот к делу Ходырева с его УКОСом Борис Аркадьевич хорошенько приложил руку. Красивое и перспективное вытанцовывалось дельце. И смотрите–ка: обошлось безо всяких волшебных палочек, говорящих сов и сопливых магов–тинейджеров.

По договорённости в самых верхах в возглавляемый Зноевым ОБО стекалась вся информация на олигархов. Из прокуратуры, налоговых, таможенных и прочих органов. Задача Зноева и его людей заключалось в том, чтобы проанализировать всю информацию и дать рекомендации. Собственно оперативной работой они занимались по минимуму. Потому как были, что называется, «мозгом» новой социально–экономической политики родного государства. Исполнителей и без них хватало. Только дай команду — толпа набежит, на готовенькое–то.

Работы предстояло — бескрайнее поле. Ведь на очереди были все. Но прежде всего «сырьевые» олигархи. И в первых рядах — хозяева крупнейших нефтяных компаний. Которых можно было по пальцами пересчитать. Магомаев со своим «Маг–ойлом», Бондаренко с УНК. Ну и, конечно, Сидоров. Контролирующий на сегодняшний день около четверти всей отрасли.

Хотя этот, последний, по сравнению со многими выглядел гораздо симпатичнее. И бизнес его был самым открытым и почти кристально чистым. Хотя такого в природе и не бывает. На всякое «почти» можно найти что угодно, если будет команда искать.

Тем более, что Сидоров в последнее время всё больше скатывается к участию в политических играх, хотя делает это и не так явно, как, например, погоревший именно на политике Ходырев. Но в любом случае Сидоров тоже успел хорошенько подставиться. А также все те, кто работает с ним, что называется, в одной связке.

Итак, Сидоров.

Имеет довольно значительное влияние на некоторые фракции в Госдуме. Прежде всего, стопроцентно его человек — депутат Чайкина. Очень активная особа, возглавляющая объединение так называемых «независимых» депутатов. Под сидоровскую дудку пляшет и глава фракции «Патриоты России» Голубков. Надо будет их как–то всех развести.

Не обошел стороной господин Сидоров и регионы. Губернатор Белоярского края Петухов — тоже человек Сидорова. К тому же — законный муж депутата Чайкиной. А край–то не из самых маленьких и уж, конечно, не из бедных, а совсем наоборот.

Соседнюю Икотку возглавляет господин Котов. Судя по многим фактам, он не испытывает особой приязни к Сидорову и его команде. И сей факт всегда можно будет использовать. На благо дела. Да и у самого губернатора Котова рыльце по колено в пушку. Он хорошенько успел наследить и на Икотке, и в московском строительном бизнесе. Кстати, как раз его делами и заинтересовался незадолго до своей смерти главный редактор «Фейса» Жемчужников…

Но кому же конкретно он всё–таки так помешал, этот русский американец?

Экспертиза подтвердила, что Жемчужников умер не от сердечного приступа, а был элементарно отравлен. Путём мгновенной инъекции.

Действие яда со сложно произносимым названием вызывает остановку сердечной деятельности в промежутке от нескольких минут до получаса после введения его в организм. Именно так и произошло в случае Жемчужникова.

Пусть пока этим продолжает заниматься прокуратура, — решил Зноев. Пусть подёргают на допросы каждого из этой «Золотой сотни», поработают без выходных и перерыва на обед. А «золотые ребята» пусть почувствуют, каково это — оправдываться перед дотошным следователем. Ведь заниматься делом Жемчужникова было поручено именно самым дотошным, которые ко всему прочему получили прямое указание допрашивать с особым пристрастием, невзирая на лица. Вот и славненько. Теперь богатенькие буратины и понервничают, и покрутятся ужами. Несмотря на все свои миллионы–миллиарды.

Сам же Зноев пока займётся окружением Сидорова — на сей счёт поступили указания не только от непосредственного начальства, но и из Администрации Президента. Похоже, эти ребята тоже кому–то здорово насолили. Не иначе — слишком засветились вместо того, чтобы сидеть и тетешкать свои миллионы. И чего, спрашивается, людям не живётся?

Зноев в который раз просмотрел папки из правой крайней стопочки.

Сам Георгий Валентинович Сидоров — пока в сторону. Нурмухамет Сафин, председатель совета директоров «Башконефти» — отдыхай пока. Константин Сергеевич Петухов — в сторону. Екатерина Германовна Чайкина. Красивая. Но тоже пока — в сторону. Анна Валентиновна Сидорова. Сестра. Но это сейчас совсем уж не в жилу. Лев Викторович Кобрин. Змеиная фамилия. И взгляд такой же змеиный. На него особо просили обратить внимание в настоящий момент. В его руках два телеканала. В том числе НРТ — канал федеральный. Серьёзный рычаг управления… А Кобрин упорно продолжает играть в «праздник непослушания». Вот им, пожалуй, и займёмся в первую очередь…

Зноев нажал кнопку переговорного устройства:

— Майора Ющенко ко мне!

— Она уже в приёмной, — раздалось в ответ.

— Пусть войдёт, — приказал Зноев.

Белоярский край

Из Белоярска выдвинулись после сытного обеда. Поэтому все три часа, что ехали до Нижнеуярского района, Катя благополучно проспала. И проснулась уже в самом Уяре, когда началась грунтовка. Джип на неровной дороге скакал, как своенравный козёл.

— Проснулась? — спросил Костя, украдкой зевая. — Скоро приедем.

Кажется, и губернатор Петухов только–только вырвался из объятий Морфея, хотя и делал вид, что находится на боевом посту. Типа воевода, что дозором обходит владенья свои.

— Это Уяр? — спросила Катя, вглядываясь в типовые пятиэтажки белоярского районного центра.

— Он самый, — подтвердил Петухов.

С переднего сиденья обернулся Земляницын, глава Нижнеуярского района:

— Наши острословы утверждают, что Окуджава свой знаменитый «Ах Арбат, мой Арбат» написал на самом деле про Уяр, — сообщил Земляницын и довольно захохотал.

Катя подставила нужное название и, не выдержав, рассмеялась. Она уже, похоже, начинала привыкать к грубоватым сибирским шуткам. К тому же, напросившись на охоту, сугубо мужское занятие, прекрасно отдавала себе отчёт, что определённого толка юмора не избежать.

— Через полчаса будем на месте, — пообещал Земляницын.

Однако ехали ещё почти час.

Охотничий домик оказался двухэтажным кирпичным зданием, похожим на сельпо советского периода. Этакая коробка, в которую вбухана куча денег и ни грамма фантазии. Правда, внутри было уютно и тепло. Трофейные головы сибирской фауны, сделанные искусным таксидермистом, украшали выбеленные стены. Глаза животных смотрели с укоризной: мол, убили, так убили, хрен с вами, охотнички, но на посмешище–то зачем выставлять?

Катя не удержалась и дотронулась пальцем до морды кабана над камином в гостиной. Шерсть была жёсткой и очень холодной, хотя натоплено было — будь–будь.

— Этого зверя я в девяносто девятом взял, — похвастался Земляницын и заторопился. — Ну, гости дорогие, прошу к столу, а то водка остынет.

Это Земляницын, конечно, погорячился. Водку уже разливали по маленьким гранёным стаканчикам. Вся охотничья рать в составе губернатора Петухова и глав районов края — Батюшина, Семечкина и хозяина Земляницына — уже плотно втиснулась в мягкие кресла возле круглого невысокого стола. Стол был заставлен снедью. Причём странно сочетались купленные в магазине деликатесы в баночках с заготовками домашними, аппетитными до невозможности.

Да, идеи «Гринписа» здесь не пройдут, — подумала Катя и, бросив кабанью морду, уселась за стол.

Земляницын и Батюшин были неуловимо похожи. Настоящие сибиряки — статные, широкоплечие. Обоим чуть за сорок. Только растительность на голове — как два полюса. Земляницын — густоволосый, соль с перцем. Очкастый Батюшин — лысый, как шар.

— Был с делегацией в Японии, решил вот под дождиком прогуляться, — объяснил он Кате, протирая платком вспотевшую после второй, нет, после третьей дозы, лысину.

Семечкин, глава Преображенского района, был помоложе и какой–то беспокойный, вертлявый. Руки его ни на минуту не оставались без дела — он то почёсывался, то хватался за вилку, то просто отщипывал хлеб и скатывал его в шарики.

— А вы на кедровую охоту ещё не ходили, Константин Сергеевич? — спросил Земляницын у Петухова.

— Нет ещё, — кратко ответил Петухов. Он в этом застолье предпочитал отмалчиваться, приглядываясь в неформальной обстановке к своей «королевской рати».

— Обязательно свожу по осени, — пообещал Земляницын. — Я ведь раньше, совсем молодым, был главным спецом по кедре. Знаете ведь, как орехи кедровые собирают? Не знаете, конечно, — ответил он за Катю и Петухова. — А я вам расскажу. Значит, так. Главное в этом деле — выбрать самого высокого и крепкого мужика.

— Выбирали вас? — догадалась Катя.

— Ну, — по–сибирски согласился Земляницын. — В руки мне давали дли–инную палку. К той палке прикручен — деревянный молот. Тяжёлый, чёрт. И вот иду я по лесу от кедры к кедре и держу эту палку высоко–высоко. А за мной идут двое парней. Они за верёвки молот назад оттягивают. А когда к кедре–то подходим, они, ну, по принципу детской рогатки, верёвки отпускают. Молот по дереву — бум-м! Шишки–то и сыплются. Мы — прямиком к новой кедре. А за нами — бабы идут, шишки в мешки собирают.

— Так до сих пор и собирают? В двадцать первом веке? — удивилась Катя.

— Ну! — подтвердил Земляницын. — Здесь, Екатерина Германовна, знаете, что главное? Шапку меховую надевать. Ох, голова после этой охоты вся мокрая бывала. Осенью–то у нас ещё не холодно.

— А зачем тогда шапка, если не холодно? — не поняла Катя.

— А это чтобы шишки не по голове, а по шапке стучали! — Земляницын радостно заулыбался и налил по новой.

— Можно шлем мотоциклетный надевать, — вставил лысый Батюшин. — Правда, шум маленько погромче будет, — и вспомнил уже о своём. — А я вот в молодости начинал водителем трамвая в Белоярске.

И такие ностальгические нотки прозвучали в его голосе, что Катя испугалась за судьбу завтрашней охоты. На столе стояло ещё с пяток бутылок, причём в одной из них был первач. Настоянный как раз на кедровых орешках.

А Батюшин, хлопнув без тоста стаканчик, рассказывал баском:

— Очень мне нравилось в трамвае. Еду высоко–высоко, все машины и пешеходы — где–то там, внизу. А я им — дзинь! Посторонись! Прямо — царь дороги!

— А сейчас хотели бы в трамвай вернуться? — спросила Катя, жестом незаметно для мужиков показывая Петухову, что ему хватит пить.

— Сейчас? Нет, ни в коем случае! — искренне испугался Батюшин. — Что вы, Екатерина Германовна! Там же ответственность — колоссальная! Люди — за тобой, люди — на дороге… Нет, сейчас побоялся бы, — признался глава Елисейского района, от действий и «ответственности» которого ныне зависела жизнедеятельность без малого тридцати тысячи человек.

— Мужики, может, нам пора с этим завязывать, — Петухов показал не слишком твёрдой рукой на запасы алкоголя. — А то получится охота, как в фильме Рогожкина.

— По последней, кедрача, и — спать! — предложил Земляницын и разлил по стаканчикам самогона. — Э–э–э, да тебе, дружбан, уже хватит! Давай–ка, на боковую!

Земляницын не налил совсем раскисшему Семечкину и, подхватив под мышки, уволок его в глубину дома.

— Пить Витёк совсем не умеет, — осуждающе сказал Батюшин и объяснил Кате. — Не наш человек. Его ж недавно выбрали. Он когда шофёрил в леспромхозе, нормальный был пацан. А потом они у себя революцию затеяли, прежнего главу сбросили — говорят, воровал много. Ну, всем миром Витька и выбрали. А он из простых работяг как в начальство выбился, так совсем с катушек съехал. Решил, что ему всё можно.

— Что, сильно ворует? — небрежно, чтобы не спугнуть, спросила Катя. Она понимала, что разоткровенничался Батюшин исключительно под влиянием алкоголя, и завтра, возможно, уже будет жалеть о сказанном.

— Ещё как! — присвистнул Батюшин. — Прежний глава по сравнению с ним — ангел с крылышками. Этот — борзой, лес китайцам вовсю гонит. А они из нашего сибирского, первосортного зубочистки делают, — от злости Батюшин заскрипел зубами. — Видели, возле дома джип–чероки?

— С оптическим прицелом на лобовом стекле? — сразу понял Петухов.

— Ну, — подтвердил Батюшин. — Витькина игрушка. Подумать только, у него учителям зарплату на три месяца задерживают, а рабочим в леспромхозе и вообще полгода не платят, а он себе такие финты позволяет. Дворец выстроил — ну, чистый сарай!

— Уснул навроде, — сообщил вернувшийся Земляницын. — Ну, что, по последней и — на боковую? Завтра вставать — чуть свет. Всяко–разно выспаться надо.

Поднимая машинально стаканчик с прозрачной янтарной жидкостью и чокаясь с раскрасневшимися мужиками, Катя думала совсем не о завтрашней об охоте.

Она уже давно решила, что на новый созыв будет баллотироваться в Госдуму по одному из белоярских округов. А теперь, в застольной беседе, она поняла одну очень важную вещь. Чтобы победить в этом суровом крае, понадобятся жертвоприношения. И она знала что первой жертвой станет этот самый Витёк Семечкин, так неосторожно перебравший в кругу друзей.

— За охоту? — она ослепительно улыбнулась и подмигнула кабаньей голове. Та, кажется, несмело ощерилась в ответ.

Катя зажмурилась и выпила.

Кедровый самогон оказался жутко крепким и нежным одновременно.

Икотка

— Начинается посадка на рейс Москва — Ондырь, — объявила диктор.

В VIP-зале аэропорта Домодедово находились только два пассажира: губернатор Икотки Станислав Евгеньевич Котов и молодой губернатор одного из южных краёв России. За полчаса ожидания они успели подписать взаимовыгодное соглашение о поставке консервированных овощей Икотке на следующий зимний завоз.

Конечно, возить такую продукцию из Белоярского края было бы гораздо дешевле. Но раз уж судьба свела их двоих в одном зале, то отчего бы и не заработать на такой ситуации?

— Мне пора! — Котов пожал руку молодому коллеге и кивнул охранникам, поджидающим его у выхода из зала.

Котов улетел бы на Икотку тотчас после известия о смерти Жемчужникова. Первая версия СМИ о смерти главного редактора «Фэйса» не обманула его. Какое там — внезапный сердечный приступ! Жемчужников был здоров как бык, как сто быков.

Но Стасу всё же пришлось задержаться в Москве на несколько дней. Проект по реконструкции гостиницы «Россия» был, что называется, на сносях.

Простимулировав ситуацию в евро–эквиваленте — в последнее время московская знать стала брезговать старыми добрыми долларами — Котов наконец вырвался из столицы. В Москве становилось слишком душно: уже прокатилась весть, что Жемчужникова отравили. Через отца, Котова–старшего, Стас знал, что кроме Генпрокуратуры делом Жемчужникова занялось и ФСБ. Дело пахло керосином и пахло препротивно.

Уже на трапе самолёта Котова застал звонок из его московского офиса.

— Звонили из прокуратуры, — заикающимся голосом сообщила секретарша.

— Я — на Икотке, — отрезал Котов и отключил мобильный. Надо сразу по приезду укатить в тундру, — подумал он уже в самолёте.

…Встречали губернатора лишь Полубояринов с Лапиным, начальником Икотского ФСБ. Стас специально предупредил, чтобы никаких икоток с рыбой–солью. Полное инкогнито. Ну, почти полное.

— Едем ко мне, — распорядился Котов.

Полубояринов виновато кивнул, а Лапин молодцевато, как ни в чём ни бывало, отдал честь.

В губернаторском особняке в центре Ондыря к приезду губернатора был накрыт традиционный стол. Жратвы здесь было — человек на пятнадцать, однако расположились за ним втроём. Василий сразу разлил по коньячку. Он знал наверняка, что после первой рюмки губернатор становится добрым. И пребывает в таковом настроении до рюмки пятой.

Однако даже после коньяка Котов не подобрел: смотрел на соратников недобро, с прищуром.

— Ну, что, Василий, напортачили? — отправляя в рот кусочек малосольной сёмужки, поинтересовался Стас. — И не отводи глаза, — рявкнул он. — Я про Жемчужникова говорю!

— Станислав Евгеньевич, — заюлил Полубояринов, — всё с соответствии с вашими личными распоряжениями…

— Я что, велел травить этого грёбаного писаку? — взревел Стас и чуть не поперхнулся сёмгой. — Я просил заткнуть фонтан!

— Любыми средствами! — фальцетом подсказал Лапин и откашлялся.

— Я имел в виду средства финансовые, Степан Львович! — осадил его Котов. — Или вы что, русский язык не понимаете? Или — не желаете понимать?

Полубояринов и Лапин переглянулись. Они понимали русский язык и на этом языке «любыми средствами» означало — любыми средствами.

Тёртый–перетёртый калач Лапин прекрасно видел, что и Котов, и Полубояринов перепуганы до полусмерти. Тоже мне — герои! Штафирки несчастные… Как приказы отдавать — смелее смелых, а как запахло палёным — сразу готовы в штаны наложить.

— Да вы не волнуйтесь, Станислав Евгеньевич, — снисходительно улыбаясь, сказал Лапин. — Дело делали люди надёжные. Комар носу не подточит. К тому же никто не знает всей цепочки, я же — человек опытный.

— Если бы были опытным, то сидели бы не здесь, а в Москве, — отрезал Котов. Однако слова о цепочке его явно успокоили. — Сослать бы вас обоих за самодеятельность…

— Да куда ж отсюда ещё–то ссылать? — подхихикнул Полубояринов, понимая, что первая гроза, кажется, миновала.

— В общем, так. Сидеть — не высовываться. А утром мы с тобой, Василий, выезжаем в районы. Туда, где связи с Большой землёй нет, — распорядился Котов.

— Да она же везде есть? — удивился Василий.

— Значит, не будет, — понимающе подыграл губернатору Лапин.

— То–то же, — Котов пригладил лысину и, не дожидаясь остальных, выпил вторую рюмку.

— А вообще, — Лапин вдруг воодушевился и в свинцовых глазках его засверкал дьявольский огонёк, — можем и театр устроить. Вертолёт губернатора потерялся в тундре, а, каково?

— Как это — потерялся? — Полубояринов открыл от изумления рот.

— Элементарно, Ватсон, — Лапин вскочил и разлил по новой. — Якобы потерялся. Два месяца поисков — и все дела. А за это время дело Жемчужникова стухнет.

— Надо подумать, — состорожничал Котов. Сидеть два месяца в тундре ему совсем не улыбалось. — Давайте оставим этот вариант про запас, Степан Львович. Ты как думаешь, Василий?

— Согласен, это — на самый, самый крайний случай, — Полубояринов прекрасно понимал, кому придётся торчать в ссылке вместе с губернатором. — Кстати, Станислав Евгеньевич, у меня для вас — сюрприз! — Василий открыл портфель и достал оттуда компьютерные распечатки.

— Что ещё за сюрприз? — нахмурился Стас.

— Проект третьего выпуска «Фэйса»! — торжествующий Василий протянул губернатору бумаги.

Стас бегло просмотрел материалы. Ни хрена себе! Весь номер был посвящён уже не махинациям со строительными подрядами. Главной темой номера стала личность безвременно погибшего главного редактора Питера Жемчужникова.

Лапин гордо улыбнулся. Пусть губернатор и перетрухал маленько, однако цель–то достигнута. Где фонтан? Не функционирует, однако. А средства… Что ж, они ведь и были обозначены изначально как «любые».

8 июня 2003 года

Всё–таки это полный идиотизм! И зима, и лето — в одну кучу!

Ляля не первый раз снималась в кино, но всё равно не могла понять, почему нельзя спланировать процесс заранее? Для чего тогда пишется режиссёрский сценарий, чем занимается целая армия помрежей и ассистентов? Ну почему, спрашивается, в марте, когда ещё лежал снег, они снимали летние сцены? Например, встречу её героини на открытой веранде кафе со старой любовью. На улице было минус пять, а ей пришлось в летнем платьице изображать, что ей чудовищно жарко и пить минералку со льдом. Зато теперь, в глухую и душную жару, ей надо было кутаться в шубу и стряхивать с плеч искусственный снег!

Ну, не Лёвке же жаловаться на этот бардак! Он–то, конечно, уши режиссёру поотрывает. Вот только будет ли от этого легче? Всё равно на площадке не Лев, а режиссёр Пьянов — царь зверей и людей. Так что лучше терпеть и не ссориться.

— Всё, снято! — пророкотал сквозь громкоговоритель Пьянов. — Перерыв ровно на час. Всем занятым в сцене выпускного бала — просьба не опаздывать.

Ляля Гагарина была в этой сцене занята по полной. Это был, можно сказать, её личный выпускной. Путёвка во взрослую жизнь с предварительным посещением гинеколога. Так что надо было поторапливаться. А то с этими балами недолго и без обеда остаться.

Она, бросив шубу подскочившей костюмерше, быстро пошла по коридору к выходу из павильона.

Уже садясь в свой маленький спортивный БМВ, Ляля набрала номер:

— Привет, дорогой! Я еду. Ты на месте? Тогда закажи мне салат из морепродуктов, бульон и кусочек жареной сёмги. Нежирной. Нет, не объемся. Только без гарнира! Всё, жди!

От «Мосфильма» до Бережковской набережной ехать было минут пять от силы, если б не очередная пробка под Краснолужским мостом. Ну да проскочила! Но всё равно пришлось закрывать окна и включать кондиционер. А то дышать просто нечем, разве что свежим бензинчиком…

Возле сходен, ведущих на «палубу» речного ресторанчика «Причал» стоял «бентли», а позади него, прямо бампер к бамперу, серебристый «лендкрузер».

Метрдотель в форменном «речном» кителе с погончиками резво сбежал по сходням вниз и подхватил Лялю под локоток. Их с Лёвкой все здесь уже знали. Последний месяц, пока съёмки шли на «Мосфильме», обедали они в «Причале» чуть ли не через день.

Несмотря на довольно прозаическое название, ресторан был из дорогих. А в этом сезоне даже считался модным. Особенно хорош был выбор блюд из всяких морских гадов и речной рыбы. Не из Москвы–реки, конечно, а с севера Норвегии, из самых экологически чистых районов.

Лёвка ждал Лялю на веранде, нависавшей над как раз–таки Москвой–рекой, катившей свои мутноватые воды величественно и вроде нехотя. Мимо проплывали неторопливые речные «трамвайчики» и быстроходные «ракеты».

Салат принесли тотчас.

— Выпьешь? — поинтересовался Лёвка.

— Не-а! Сегодня ещё работать, — отмахнулась Ляля, со звериным аппетитом набрасываясь на салат.

— Ну, тогда и я не буду. Ещё минеральной, без газа, — приказал он официанту.

Через один столик от них, ближе к выходу с веранды, сидели две девицы, неуловимо похожие. Обе были в чёрных джинсах и лёгких шёлковых рубашках с короткими рукавами. На бедре у каждой топырилась чёрная же кобура с торчащей ручкой пистолета. Девицы невозмутимо болтали, попивая свой кофе. Третья из них, как знала Ляля, сидит на водительском месте «лендкрузера», только сквозь затемнённые окна её не разглядеть.

Это была Лёвкина охрана, которая сопровождала его повсюду. Ляля подозревала, что в её отсутствие это «повсюду» могло распространяться и на гостеприимную Лёвкину постель. Девицы были, конечно, на особый вкус — этакие мачо в условных юбках — но безусловно обладали своеобразной привлекательностью. А Лёвушка, он же такой ранимый!

— Слушай, Лёв, — дожёвывая кусочек какой–то каракатицы, проговорила Ляля. — Давно хотела тебя спросить. И почему это у тебя всё не как у людей?

— В смысле? — не понял Лёвка.

— Я понимаю — охрана. Отчего всё–таки бабы?

Лёвка улыбнулся. Не без некоторого самодовольства:

— А чем это тебе бабы не нравятся? По–моему видеть их гораздо приятнее каких–нибудь мордоворотов. Или я не прав?

— Ну, кому — как, — отведя взгляд в сторону, Ляля пожала плечиками. И вновь взглянула на Лёвку. — А что ты делаешь, когда ты с ними один, без меня? Дома или за городом… Не смущают?

— Да ты что, Лялька! — Лёвка склонился к самому Лялиному уху. — Я их боюсь как огня! — последние слова прозвучали столь искренне и достоверно, что Ляля расхохоталась, отодвигая опустошенную тарелку. Официант тут же поставил перед ней куриный бульон, посыпанный мелкой зеленью.

— А как они в деле? — не желала оставлять тему Ляля.

— В смысле?.. А, пока бог миловал. Я б вообще без охраны ездил, да Георгий Валентинович не велит. Сама знаешь, какой он у нас строгий. Кстати, с твоими дурацкими вопросами забыл о главном. Сегодня едем к нему. В Глухово. Пора тебе с нашими познакомиться. Во сколько у вас съемки кончаются?

— К шести, думаю, закончим, — ответила Ляля, быстро глянув на часы. — Уже поторапливаться надо. А то Пьянов вопить начнёт, если опоздаю. Где ты такого зверя–то отыскал? Сегодня опять зимние сцены снимали, представляешь?

— Я в творческий процесс не вмешиваюсь, ты же знаешь!

— Знаю, знаю. Но пожаловаться–то можно? — Ляля кокетливо улыбнулась, склонив голову набок. Лёвка не удостоил её ответом, провожая взглядом длиннющую баржу, груженую песком. Он аж привстал на стуле, повернувшись к Ляле всем, что называется, своим задом. И что ему эта баржа сдалась?

И тут словно приблудный чёртик что–то шепнул Ляле в ухо.

Бросив быстрый и, как ей казалось, незаметный взгляд на болтающих охранниц, Ляля схватила вилку и нацелилась Лёвке прямо по центру правой ягодицы, аппетитно обтянутой белыми брюками. Чуть отведя локоть назад, Ляля…

Ляля вскрикнула. Лёвка, наконец, обернулся.

— Что такое? — рявкнул он, явно не понимая, что происходит.

Ляля извивалась на стуле. Её правую руку медленно выворачивала одна из охранниц. Из разжавшихся Лялиных пальцев выпала вилка и жалобно звякнула, упав на дощатый пол.

— Больно! Пусти! — взвизгнула Ляля.

Охранница, так и не изменив выражения лица, отпустила Лялину руку. Лёвка, наконец, понял:

— Спасибо, Леночка. Всё в порядке.

— Ах, она уже и Леночка! — выдохнула Ляля. — Она ж руку мне сломать хотела! — чуть не плача, выпалила она, глядя в спину удаляющейся к своему столику девицы.

Та обернулась и даже позволила себе улыбнуться — правда, лишь самыми краешками губ:

— Извините, Ольга Олеговна. Но больше так не шутите. Профессиональный рефлекс!

Лёвка, едва сдерживая смех, всё же постарался сохранить серьёзное выражение лица:

— Знаешь, Лялечка, она ведь права. Чувство юмора не входит в её непосредственные обязанности.

— Ладно–ладно, Лёвушка, — со змеиной лаской в голосе прошипела Ляля, потирая запястье. — На тебе, мой дорогой, я сегодня ночью отыграюсь. Когда… этих стерв поблизости не будет. Защитнички мужской чести, твою мать!

Глухово

— Эх, хорошо в деревне летом! — Гоша закинул руки за голову.

— Гошка, стоп! — предупредила Нюша, глазами показывая на маленькую Зеру.

Софья Пёрышкина рассмеялась — она тоже знала этот детский, не совсем приличный стишок.

— Хорошо в деревне летом, — упрямо повторил Гоша и схитрил, — пристаёт листва к штиблетам!

Все четверо рассмеялись. Только взрослые — над дурацким стишком, а Зера над забавным словом «штиблеты».

— Чему ты учишь ребёнка? — всё–таки попеняла брату Нюша. Достаточно лениво, впрочем, попеняла.

Они сидели в глуховском саду и переваривали чересчур сытный обед. До обеда весёлая компания уже провела маленький турнир по теннису, в котором победила, конечно, Зера. По крайней мере, так ей было позволено считать. Время второго турнира ещё не наступило, поэтому можно было просто сидеть, развалившись, в удобных шезлонгах и лениво перебрасываться словами.

Гоше было чрезвычайно комфортно рядом с этими тремя женщинами.

Моя семья, — расслабленно думал он, лениво переводя взгляд с личика засыпающей дочери, на милые лица сестры и Сони. Как всё–таки хорошо, что они сразу подружились с Нюшей. Хотя, казалось бы, такие разные…

У ног Гоши, навалившись всем своим весом, спал второй мужчина их дружной семейки — шоколадный лабрадор Боник. От Боника попахивало мокрой шестью. Он уже успел не только вдосталь наплаваться в пруду, но и вытащить оттуда несметное количество палок и дохлую мышь. Гоша еле оттащил от этой раздувшейся отвратительной тушки чрезвычайно заинтересовавшихся собаку и Зеру.

— К Соне хочу, — пробормотала Зера и ловко перебралась из своего шезлонга к Софье под бочок. Софья устроилась поудобнее, чтобы Зера могла положить голову ей на колени.

Соня гладила девочку по гладким тёмным волосам. Дочь Гоши, хотя и не обделённая вниманием и заботой, часто казалась ей слишком одинокой и хрупкой. И такой… незащищённой, что ли?

Идиллию нарушил Боник, вдруг во сне отчаянно залаяв. Пёс вскочил и испуганно стал озираться.

— Всё в порядке, Бонд, ситуация под контролем, — тихо сказал Гоша, но задремавшая было Зера всё–таки проснулась.

— Кошки, Боник, кошки? — тонким голоском подзадорила она лабрадора.

Но тот, не поддавшись на провокацию, закружился волчком, пытаясь догнать собственный хвост. В существование которого Бонд верил больше, чем в нашествие кошек, давным–давно изгнанных с его исконных территорий. Хвост был близок, но чрезвычайно ловок. Поняв наконец, что гармония недостижима, усталый Боник вновь улёгся на Гошины ноги.

— Скорее — мошки, — поставила диагноз Нюша и сладко зевнула. — Я просто не верю, что можно вот так сидеть, никуда не спешить…

— Спи, Зера, спи, — Софья погладила Зеру по шёлковой голове и, встретившись с Гошей взглядом, немного покраснела. Или это начал проявляться утренний теннисный загар?

— Осталось отдыхать максимум полтора часа, — сообщил Гоша, взглянув на часы.

— А что потом? — поинтересовалась Софья.

— А потом приедет Лёвка, — подмигнул ей Гоша. — В смысле — Лев Викторович.

— О боги! Опять о работе! — закатила глаза Соня. — Ни сна, ни отдыха измученной душе…

— У твоей измученной души есть полтора часа, — успокоил Гоша.

— Как раз успеешь добежать до канадской границы, — поддакнула Нюша.

Майор Ющенко была человеком больших страстей. Только никогда и никому этого не показывала. Страсти клубились исключительно внутри Валерии Георгиевны, но никак не снаружи.

Да и как оно могло быть иначе, если вся жизнь Валерии Ющенко была связана исключительно с доблестными органами? Она попала туда не как многие, после университета или технического вуза, по специальному, что называется, приглашению. Нет, она сразу со школьной скамьи перешла в аудитории Высшей школы ФСБ на Мичуринском проспекте. Золотая медаль, чуть ли не наизусть выученная книга «Щит и меч», и, главное, папа–генерал — эти три фактора позволили ей с первого захода поступить в высшее учебное заведение, куда открыт путь далеко не всякому гражданину необъятной нашей родины.

После окончания Валерия Ющенко служила в аналитическом отделе и занималась организацией разного рода политических и околополитических спецакций. Когда же был создан ОБО, она естественным образом перешла в это новое подразделение. Заодно начала преподавать и в своей альма–матер на Мичуринском — вела семинары и практические занятия по организации и проведению спецопераций на сопредельных территориях. Параллельно осуществляла подобные же операции и в самой практической плоскости.

«Железная Лера», как называли её коллеги, была женщиной видной и даже красивой. Некоторую излишнюю мужественность её облика — она была как две капли воды похожа на папу–генерала, только без усов — скрашивала роскошная коса, которую она закручивала вокруг головы наподобие короны. Такую причёску носила и её покойная ныне мама, и бабушка, которую Валерия знала лишь по фотографиям. Второй «партийной» кличкой Железной Леры было романтичное прозвище с чернушным оттенком — Девушка с Косой.

Далеко не каждый мужчина решился бы за нею приударить. Хотя она и работала в сугубо мужском коллективе, смельчаков среди коллег как–то не сыскалось. И замуж она вышла за доцента с мехмата МГУ. Как случился такой мезальянс, никто ответить бы не решился, но факт оставался фактом. В подтверждение чего у Леры родилась дочь.

Едва она — спустя всего полтора месяца после рождения ребёнка — вновь появилась на службе, ей и дали новое назначение с присвоением очередного воинского звания. Свой супружеский долг она к этому моменту уже целиком и полностью выполнила. Так что могла все силы отдавать исключительно на благо родного государства.

Встречи с надёжными агентами она обычно назначала неподалёку от главного Лубянского здания — дабы не терять лишнего времени на бессмысленные передвижения по городу. Вот и сегодня, выйдя из девятого подъезда, она уже через семь с половиной минут входила в прокуренную кофейню на Большой Лубянке.

Её человечек по кличке «Стрингер» уже ждал за крайним столиком у окна.

Заказав себе двойной эспрессо, майор Ющенко тут же приступила к делу:

— Слушай внимательно, Юра. Что такое Рушская коса представляешь?

Стрингер невольно посмотрел на косу–корону майора, но ответил грамотно:

— Это в Керченском проливе, ежели не ошибаюсь. Полуискусственное образование. Спорная территория. На неё претендует Украина…

— Молодец, хорошо урок знаешь. Вот нам на этой почве, что в прямом, что в переносном смысле, и нужен сейчас маленький молниеносный конфликт с соседями, понимаешь? — строго поинтересовалась майор у волосатого Стрингера.

— Да её ж в любой момент смоет. Чего там делить–то? — удивился он.

— Вот и замечательно, что делить нечего. Возьмёшь два десятка новороссийских казаков, захватите косу и водрузите там российский флаг. Взамен ихнего, жовто–блокитного. Покуролесите немного. Делаешь об этом забойный репортаж. Показываешь мне. Даём комментарий покруче, поконфликтнее. Потом передаём… через мои каналы.

— А на Си — Эн-Эн можно? Они лучше всех… платят?

Майор одарила Стрингера таким взором, что тот не стал продолжать свою мысль и мгновенно согласился с первоначально обозначенными условиями.

— В Симферополь летишь сегодня же. Завтра акция должна быть организована и проведена. Оплата по обычной таксе… Хорошо, — согласилась майор на невысказанное явно недоумение Стрингера, — по полуторной ставке. Аванс — прямо сейчас.

Ющенко вынула из своей сумочки конверт и протянула его собеседнику. Конверт быстренько скрылся в одном из многочисленных карманов стрингеровской журналистской жилетки.

— Готовый репортаж должен быть у меня не позже послезавтра, иначе — штрафные санкции, — предупредила Ющенко. — Сам сюжет должен появиться в вечерних новостях, — словечко «должен» было из любимых у майора. — Давай, с богом. Пока косу не смыло! — и она царственным жестом поправила свою «корону».

Глухово

— Ну вот, опять на ночь глядя наелся, — вздохнул Лёвка, закуривая сигарету.

— Тебя никто не заставлял, — Нюша села на нижнюю ступеньку крыльца рядом с Гошей.

После удавшегося ужина — Соня с Нюшей собственноручно испекли в духовке гуся с яблоками — взрослые вышли на воздух покурить. Лишь Соня осталась в доме, смотреть с Зерой вечерние мультики.

Ляля поёжилась — становилось прохладно. Лёвка снял светлый пиджак и накинул ей на плечи. С соседнего участка слышались звуки настраиваемых музыкальных инструментов. Похоже, там затевалось что–то грандиозное.

— А я‑то выспаться хотел, наивный, — сказал Лёвка. — Мы у тебя в гостевом доме зависнем, а Гош?

— Без вопросов, — легко согласился Гоша. — Если громкая музыка не пугает.

— А что, часто они так? — Лёвка кивнул подбородком в сторону соседей.

— Бывает, — отозвался Гоша.

— Герцензониха здесь каждое воскресенье тусовку устраивает, — сообщила Нюша и, спохватившись, виновато взглянула на Лялю. — Ох, извините, ради бога, вечно я что–нибудь ляпну…

— Ничего, — рассмеялась Ляля и прижалась к Лёвкиному плечу.

Она уже благополучно забыла, что совсем недавно, до развода, и сама была «Герцензонихой», притом более поздней, чем та, что устраивала концерт на старом поле для гольфа. Но теперь её пусть не мужем, но любимым был Лёвушка. А ведь ошибся Иван, когда говорил, что Лёвка её использует только чтобы насолить ему! Ошибся Иван Адамович, голову на отсечение!

Словно в ответ Лёвка обнял её за плечо и легонько сжал: мол, не тушуйся, подруга, я с тобой!

Всё–таки смутившись от собственной бестактности Нюша быстренько докурила сигаретку и поднялась в дом.

Звуки музыки с соседнего участка звучали всё громче, правда, одновременно становились и более гармоничными. Кажется, играли Штрауса. Ляля потёрлась щекой о Лёвкину руку.

— Смотрите, светлячки! — тихонько воскликнула Ляля.

И вправду тут и там слабо мерцали зеленоватые пятнышки. Они то гасли, то разгорались ярче — словно исполняли свой таинственный танец под соседскую музыку…

— Ребята! Идите сюда! — позвала из дома Нюша. — Тут в новостях анонс объявляли — что–то будут рассказывать про Котова!

— Сколько сейчас? Девять? — Лёвка поднялся. — Значит первый канал. Ну что, пойдём, посмотрим, что за пургу там конкуренты гонят? Тоже мне новость отыскали — Котов! Спятить можно: Котов — ньюсмейкер! И смотри–ка — в анонс попал, не иначе проплатил. Чемодан баксов, не меньше, отвалил. Кто же про какого–то грёбаного Котова за так рассказывать будет… Других идиотов мало, что ли?

Лёвка замолчал, лишь когда пошёл заявленный сюжет.

— По сведениям ИТАР-ТАСС, — лицо миловидной дикторши сменила физия Стаса времён выборов на Икотке. Стас кривил улыбку на фоне чумов и оленей, — губернатор Икотки Станислав Котов завершил переговоры с бывших хозяином футбольного клуба «Манчестер» и стал первым русским владельцем знаменитой английской команды…

Лёвка издал крик раненого зверя, но дикторша не слышала его страданий, да и вообще, похоже, мало понимала в футболе.

— Пока не оглашается ни сумма сделки, ни другие условия покупки манчестерцев… — по экрану бегали крепкие молодцы в красно–белой форме. — Однако английская «Таймс» уже окрестила эту покупку «русской экспансией» на западный спортивный рынок…

Дикторша уставилась прямо перед собой. Очевидно, текст сообщения был подготовлен с пылу с жару, поэтому перевод оставлял желать лучшего. Так и не дождавшись новой подсказки, дикторша заученно улыбнулась и перешла к следующей теме.

— Он украл мою мечту! — заорал Лёвка, перекрывая все звуки мира. — «Манчестер»! Сука Котов! Мечту украл!

— Н-да, прикольно, — пробормотал Гоша, сдвигая брови. И чего это вдруг Стас так высунулся? Гоша положил руку на плечо взбешённого друга. — Не расстраивайтесь, доктор. Мы же — патриоты. Купим тебе российский клуб. Хочешь — ЦДКА? А, Лёв?

Оркестр за окном наяривал уже что–то попсовое.

— Хочу, — ответил Лёвка. Его глаза были полны непролившихся слёз, а мозг лихорадочно просчитывал варианты мести.

11 июня 2003 года

Нюшиного русифицированного «Парфюмера» взялся ставить сам Армен Мирзоян, режиссёр с мировым именем.

Теперь можно не сомневаться, антрепризный спектакль просто обречён на успех, — думала Нюша, припарковываясь возле «Тургеневской». Встречу назначили в помещении «Театра На Чистых Прудах», где Мирзоян только что поставил спорный спектакль по мотивам «Котлована». Собственно, спорным спектакль считался лишь потому, что столичные критики никак не могли решить, считать новый «Котлован» супергениальным или гениальным просто. Нюша очень, очень надеялась, что её «Парфюмера» ждала та же участь.

Возле служебного входа Нюшу встречала Рита Ольшанская, завлит «Театра На Чистых Прудах». Рита, с которой Нюша училась вместе в Литинституте, и сосватала Мирзояну «Парфюмера». Сама Рита писала диковинные пьесы, которые никто не хотел ставить. Действие Ритиных пьес всегда проходило почему–то в больнице. То в абортарии, то, когда от этой фабрики смерти отказались все театры, почти тот же сюжет перемещался в роддом, где женщины лежали на сохранении беременности.

Последнее Ритино творение было о доме для престарелых актрис, где в персонажах угадывались всё те же характеры, что сталкивались и конфликтовали до этого в абортарии, и — следом — в роддоме… Отказ режиссёров ставить её шедевры Рита объясняла повальным и беспросветным фаллоцентризмом и была уверена, что время её пьес просто ещё не пришло.

— Общество пока не созрело, — утверждала она, и всю свою недюжинную энергию устремляла на пристраивание пьес соратников по институту и прочей творческой жизни.

Рита покуривала тонкую сигаретку в пижонском мундштуке и строила глазки проходившим в театр мужчинам. Она была неисправимой кокеткой, хотя давно и прочно находилась замужем за очень даже состоятельным бизнесменом, от которого родила трёх горластых и рыжих детей. Сама Рита по первой масти тоже была рыжей. Хотя в последнее время красилась исключительно в чёрный цвет. Тёмные волосы дают энергию, — так она объясняла смену колора.

— Роскошно выглядишь, Сидорова, — вместо приветствия Рита отвесила комплимент. — Думаешь режиссёра сразить? Зря. Предупреждаю — он занят.

— Уж не тобой ли? — поддела Нюша, расцеловываясь с Ритой.

— К сожалению, не мной, — вздохнула Рита. — Ну, пойдём. Мирзоян уже в театре.

— А зачем я так срочно понадобилась? — спросила Нюша, когда они уже поднялись на второй этаж. — Мы вроде бы обо всём по телефону договорились? Предварительно.

— Ну, Анька, ты даёшь! Он же должен автора пощупать… Это я в переносном смысле, конечно, — Рита поправила пышную короткую стрижку. — Концепция, то, сё… Сама понимаешь. Ну, погнали?

Она открыла дверь кабинета с табличкой «Литературная часть» и преувеличенно бодро объявила:

— Анна Валентиновна Сидорова к вам, Армен Петросович!

— Заходите, девочки, — навстречу Нюше и Рите из–за стола поднялся высокий импозантный мужчина с короткой бородкой. Мирзоян был в свитере и джинсах, что делало его таким свойским, что Нюша расслабилась. Всё–таки она немного волновалась. Шутка ли — сам Мирзоян! Он ведь и в Ла Скала оперу ставил, и из Парижа, с театральных фестивалей его драматические спектакли без призов не возвращались.

После трёх чашек кофе с коньяком концепция постановки была Нюшей полностью и безоговорочно одобрена. Впрочем, и без коньяка результат был бы тем же. Мирзоян уже всё продумал, и то, что он предполагал сделать, Нюше жутко понравилось. Она так и сказала Армену, безо всяких экивоков.

— И вот ещё, Анна, — уже на закусочку, то есть под коньяк без кофе, сообщил режиссёр, — так как главный герой пьесы есть личность неординарная и вкрадчивая, то здесь нам нужен совсем необычный актёр. С особой пластикой, с этаким… — Мирзоян пощёлкал пальцами, подыскивая нужное слово, — духом декаданса, что ли…

— Пожалуй, — согласилась Нюша.

— Я думаю пригласить Иванова — Растрелли, ну, вы его, думаю, знаете. Это потрясающий мим, артист высшей пробы!

— Знаю, — растерянно кивнула Нюша. Она не видела Иннокентия с того дня, когда отказалась быть его женой. Но всё–таки следила за его растущей популярностью, замирая перед телевизором всякий раз, когда показывали выступления Кеши. — Я его знаю, — повторила она. — Но, думаю, он не согласится…

— Согласится, — уверенно объявил Мирзоян. И он знал, о чём говорит — ещё ни один актёр не отказался работать с «самим Мирзояном»…

Рита проводила Нюшу почти до метро, где та оставила машину.

— Ну, увидимся, — Рита троекратно поцеловала институтскую подругу. — Ты — молоток. Слушай, а ты правда этого Растрелли знаешь?

— Правда, — кивнула Нюша. И зачем–то добавила: — Он был моим женихом.

— И что? — Ритины глаза загорелись от любопытства. — Изменил, сволочь? Все они, мужики, такие.

— Нет, это я ему отказала, — созналась Нюша.

— Ну и дура ты, Сидорова! — искренне возмутилась Рита. — Я его видела пару раз — коллекционный экземпляр! Разве ж такими мужиками разбрасываются? Да я сама этого Растрелли окручу, раз он тебе без надобности. Ах да, я же замужем, — спохватилась Рита.

Нюша рассмеялась, но невесело. Она и сама в последнее время часто жалела, что рассталась с Иннокентием так стремительно. Нюша была уверена, что тот согласится играть в «Парфюмере». И надеялась, что Кеша решится на это не только из–за Мирзояна…

Женева

Местечко было и вправду райское. Один вид на Женевское озеро чего стоил! Правда, виднелось озеро лишь из крайнего правого окна второго этажа. Но тем не менее. Зато имелся ещё маленький садик с настоящим фонтаном, который включался тумблером на кухне. Сидишь себе, пьёшь чай и смотришь на собственный фонтан. Это ли не предел мечтаний?

Домик этот на улице Де Мулен, Инесса нашла через российско–швейцарскую фирму, занимавшуюся недвижимостью. Правда, сначала возникла некоторая закавыка. По строгим швейцарским законам домик можно было купить, лишь получив вид на жительство. А с видом на жительство здесь всё тоже было не так–то просто.

Но ведь безвыходных положений не бывает. Особенно когда у тебя на местном швейцарском счёте кругленькая сумма — отдельная благодарность господам Герцензону и Сидорову.

Плотно пообщавшись с адвокатом, круглолицым и жизнерадостным мсье Роффором, Инесса поняла, что может убить сразу двух зайцев.

Для получения вида на жительство надо было иметь постоянную работу в какой–нибудь местной или международной организации. Их тут были сотни — от Европейского центра ядерных исследований до центрального офиса Красного Креста. Плюс конторы по проведению художественных аукционов, автомобильных и цветочных шоу, парусных регат и фестивалей рок–музыки.

Работу переводчика в одной из подобных структур Инесса получила бы с лёгкостью. Но это предполагало постоянную службу, а служить ей было не с руки. Несолидно как минимум. Инесса хотела, по крайней мере пока, принадлежать исключительно себе, любимой.

Посему она и склонилась ко второму варианту. А именно — открыть собственную фирму. Это давало не только вид на жительство, но и определённый социальный статус. Тоже вещь не последняя в этом миллионерском рае. Деловая женщина — это стильно.

К тому же Инессу грела мысль начать реальный бизнес, который очень скоро начнёт приносить пусть не огромные, но зато стабильные доходы. Идея бизнеса была проста и навеяна лёгкой ностальгией по России.

Русских на берегах Женевского озера — в самой Женеве, Лозанне, Монтрё или Вёве — прибавлялось не то что с каждым месяцем, а буквально с каждым днём. Практически у всех этих русских имелись дети. И детки эти нуждались в нянях, боннах и гувернантках. Самой Инессе такое счастье больше не улыбалось, но ведь осталось множество коллег в той же Москве. И многие из них, не задумываясь, переберутся в Швейцарию. Пусть хотя бы и на время.

А вот сама Инесса хотела здесь поселиться насовсем. Она ведь этого достойна, не так ли, мсьё Качалов?

Зарегистрировав фирму «Russian children», она сняла под неё маленький офис из двух комнаток. Зато в самом фешенебельном районе — возле Рю–де–Рон, где располагались самые дорогие магазины и рестораны. Так что русским клиентам далеко от знакомых маршрутов отклоняться не придётся. Всё — под боком.

До покупки дома Инесса жила в небольшом пансионате на самом берегу озера. И дом хотела купить там же, поблизости. Но цены оказались неподъёмными даже для неё. Так что пришлось взбираться в горы. С каждой сотней метров вверх цены на недвижимость становились всё более и более приемлемыми.

Так Инесса и оказалась в этом чудном особнячке на Де Мулен, окруженном невысокой решетчатой оградой и густыми стрижеными кустами акаций. Теперь прошлое можно было забыть как страшный сон…

А ведь тогда в Марбелье, где так подло её бросил Качалов, Инесса уже готова была впасть в отчаяние…

… Инесса, не выпуская газеты из рук, медленно сползла по стене. И, сидя на корточках, разревелась словно ребёнок. Так она не плакала, наверное, с самого детства. С того дня, когда её не взяли в поход с ночёвкой. На озеро Чёрное. Швейцарский счёт можно было не проверять — теперь Инесса знала наверняка, что его попросту не существует.

Плакала она недолго — та девочка, которую не взяли на озеро Чёрное, осталась далеко в прошлом.

Инесса приняла холодный душ и проверила косметичку. Там, в тёмно–оранжевой коробке «Cerruti Image» находился вовсе не флакончик парфюма, а флэш–драйвер. На этот флэш–драйвер она вчерашней ночью скачала всю информацию из ноутбука Качалова. Скачала так, на всякий пожарный случай. Всё–таки она была не только любовницей, но и ученицей Качалова. О чём тот, похоже, совершенно забыл, беззаботно распевая в горячей пенной ванне старые советские песни.

Инесса прекрасно понимала, что вся информация запаролена и закодирована почти намертво. Но именно, что «почти». Если кто–то придумал надёжную защиту, то другой кто–то вполне может эту защиту разблокировать. На всякого компьютерного гения найдётся более крутой гений.

И она знала, где искать такого гения: в Москве, конечно.

Значит, придётся возвращаться в Россию. Тем более, что именно в России есть и покупатель на информацию. Хороший покупатель. Настоящий.

Инесса была уверена, что господин Сидоров не пожалеет пяти миллионов за столь увесистый компромат на господина Герцензона. А опередить в этом благородном деле Качалова было для неё делом профессиональной чести. Инесса не сомневалась, что тот будет рубить, что называется, с двух концов. Несмотря на своё «офицерство».

Инесса позвонила на ресепшен и попросила заказать для неё билет в Москву на ближайший рейс.

Найти компьютерного мальчика, который без труда сломал все пароли, оказалось проще простого. Пара дней, да пачка «зелёных» — и все материалы по поводу отмывки Герцензоном траншей МВФ оказались в руках у Инессы.

Она напрямую позвонила Соловьёву, главе службы безопасности «Севернефти», и перебросила ему по электронной почте часть документов. Наживка была заглочена в момент.

Уже буквально через день Инесса получила утвердительный ответ. С ней даже торговаться не стали. И без проблем и торговли перевели на швейцарских счёт пять миллионов. Будто речь шла о какой–то ничего не значащей мелочи. Ну да ладно, у богатых — свои причуды. Главное, она была при деньгах. И абсолютно свободна. Тогда–то и закрутилась эта швейцарская круговерть с открытием фирмы и покупкой дома…

Теперь всё было тип–топ. Фирма заработала как хорошие швейцарские часы. Развлечений в Женеве и окрестностях тоже было вдосталь. Какие дураки говорят, что Швейцария — скучная страна?

Домик на улице Де Мулен больших забот не требовал. Он продавался уже с полной меблировкой в нейтрально–современном стиле. И это Инессу вполне устраивало. Из Москвы она перевезла сюда лишь книги да некоторые дорогие сердцу вещички — от фотоальбомов до любимых сувениров. В последнее время подумывала даже о том, чтобы завести собачку — таксу или цвергшнауцера. Но пока решила всё же не торопиться с этим приобретением. К тому же хохлатые китайские собачки ей тоже нравились.

Соседи по улице были люди солидные — служащие международных организаций, средней руки бизнесмены. Имелись и русские. В том числе и её непосредственный сосед, от участка которого владения Инессы отделяла решетчатая ограда и всё та же акация. Соседа этого она, впрочем, ещё не разу не видела. Судя по всему, он появлялся здесь достаточно редко.

Допив кофе и выключив фонтан, Инесса вышла из дома. Сев в свой новенький «фольксваген–бора» — она всегда предпочитала небольшие элегантные машины — Инесса выехала со двора. Ворота автоматически закрылись. Швейцария, блин! — это вам не Мелитополь.

Фольксваген покатил вниз, к центру города. Сегодня у Инессы было назначено две встречи с потенциальными клиентами. В том числе с женой одного российского вице–премьера. Вечером же Инесса была приглашена в Монтрё на цветочную выставку. Будет много наших.

Жизнь наладилась. Что и требовалось доказать.

— Лев Викторович, можно? — в кабинет заглянул Куцик.

— Нужно, — Лёвка жестом указал на кресло и потушил сигарету в пепельнице. — Что у вас, Антон Андреевич?

— Вот здесь ребята, независимые журналисты, материал убойный из Керчи привезли, — Куцик положил на стол кассету. — Но мы сомневаемся — больно провокационный и сюжет, и текст.

— Посмотрим, — Лёвка вставил кассету в аппарат. На широком плоском экране во всю стену появились первые кадры.

После просмотра Лёвка потёр ухо и задумчиво произнёс:

— Да-а, круто. Задали жару наши хохлам… Думаю, завтра в вечерний блок поставим. В семичасовую программу, чтобы вся страна увидела.

— А вы не боитесь Лев Викторович… — осторожно начал Куцик.

— Не боюсь, — перебил Лёвка. — Но — опасаюсь. Потому и ставим не на сегодняшний выпуск, а на завтра. Если появятся новые вводные — снимем. Вдруг Президент и не поедет в Киев?

— Так что я репортёрам скажу? — заволновался Куцик. — Это ведь не свои журналисты снимали, а вольные стрелки. Перепродадут первому каналу… К тому же там, на Рушской косе уже ждут выпуска, чтобы потом пустить по местным каналам со ссылкой на федеральный источник.

— За материал заплатите полностью, — распорядился Лёвка. — А когда пойдёт, сообщим завтра. Контрольное время — семнадцать ноль–ноль. О кей?

Куцик кивнул и, забрав кассету, вышел в коридор. Там его ждал парень с длинными волосами.

— Что решили? — небрежно спросил парень.

Какие всё–таки эти стрингеры развязные, — неодобрительно подумал Куцик. — Правда, материалы убойные снимают, надо отдать должное. Энергетика такая, что прямо током бьёт.

— Пройдёмте в бухгалтерию, — велел он длинноволосому журналяге.

— А когда покажете? — тот явно обрадовался.

— Если ничего не произойдёт, — Куцик многозначительно потряс кассетой, — то завтра — в вечерних новостях.

Лондон

Стас никогда не думал, что собственный ребёнок может быть таким противным. Хорошо хоть детская находилась в другом конце квартиры, и богатырский рёв до гостиной не доносился.

Когда жену с ребёнком выписали из госпиталя, Стас надеялся увидеть ангельское существо с осмысленным взглядом. Но обнаружил сморщенное красное личико и беззубый рот, раззевавшийся исключительно для крика, требуя пищи. Зато Наташка в этом существе души не чаяла.

— Стасик, ну посмотри же, как Женечка на тебя похож! Просто копия! — причитала она, покачивая на руках кулёк.

Если найти в себе силы присмотреться, то определённое сходство и вправду обнаруживалось. Лысая голова, два глаза с крошечными ресничками, два уха, нос. И всё–таки малыш был Котовым, похожим на младенца с детских фото самого Стаса. Но едва ребёнок начинал скулить, то и сходство, и желание видеть это мелкое существо напрочь пропадало.

— Видимо, у меня редкий род невроза, — пытался оправдаться Стас. — Нечто вроде идиосинкразии на детский плач. Всё–всё, уноси, а то я сам пойду красными пятнами!

Наташа, обиженно поджав губы, отправилась в детскую. Стас вышел на просторный балкон.

Эту квартиру в Найтсбридже, фешенебельном лондонском районе, он купил два года назад, когда и в мыслях ещё не собирался становиться губернатором Икотки. Тогда, до губернаторства, он бывал здесь каждый месяц. Жил неделю–две. Теперь, похоже, придётся обосноваться на более долгий срок. Надо хорошенько освоиться с новой ролью. Добровольный изгнанник — звучит вполне презентабельно. Особенно когда к этому прилагается солидный список движимости и недвижимости.

Наташку с ребёнком он, пожалуй, отправит в Западный Сассекс, где недавно приобрёл имение. Старинный дом, собственные лесные угодья, конюшня на дюжину лошадей. И ребёнок будет на свежем воздухе, и с глаз подальше. А то вон оно как завертелось!

Всё–таки показал он этим долбанным англичанам, кто чего стоит. А то ведь сначала нос воротили: куда эти русские лезут со своим свиным рылом! Теперь сами выпрашивают интервью и зовут на всякие обеды–ужины–приёмы. Всяк торопится с ним, Станиславом Котовым, познакомиться. За честь почитает! То ли ещё будет! Сама королева, говорят, интересовалась, кто это–де такой? Что за русский молодец?

Стас вернулся в гостиную, налил себе коньяка и вернулся на балкон.

«Балкон» занимал часть крыши старинного дома, от которого, впрочем, остались лишь стены. Внутри все было вычищено и заменено. Во всём доме было всего шесть квартир. И, как ни смешно, среди жильцов не наблюдалось ни одного коренного англичанина.

Три квартиры занимал нефтяной шейх из Омана со своим многочисленным семейством.

Одну — итальянец, совладелец гоночной команды «Феррари».

Ещё одну — неизвестный Стасу, но, видимо, чрезвычайно популярный американский певец в стиле кантри.

Ну и он тут как тут — Станислав Евгеньевич Котов, русский бизнесмен и хозяин футбольного клуба «Манчестер». Привет тебе, доктор Кобрин! И — дуля под острый твой нос.

Глядя на лондонские крыши, Стас чувствовал себя исключительно мудрым и даже счастливым. Все решения, которые он принял в последнее время, были правильными. Ну, а как там всё дальше будет развиваться, жизнь покажет.

А как же он, дурак, перепугался после убийства Жемчужникова! Чуть ли не в тундре готов был схорониться. Но поступил ровно наоборот, порядком удивив и Васю Полубояринова, и Лапина. Правда, они не знали о том, что переговоры о покупке «Манчестера» как раз подошли к завершающей стадии.

Так уж всё совпало. Стасов лондонский адвокат Джеймс Чапслер, который втайне ото всех готовил эту сделку ещё с начала года, позвонил Стасу прямо на Икотку. И сообщил, что всё — о кей!

Ближайшим рейсом Стас вернулся в Москву. Сам явился в Генпрокуратуру и дал невинные расплывчатые показания. И в тот же день уже на собственном «Гольфстриме» вылетел из Внукова в Лондон.

Беременную Наташку он отправил в Лондон ещё за месяц до того. Чтобы лежала под присмотром в госпитале Святой Терезы и готовилась стать матерью.

За «Манчестер» требовали шестьдесят пять миллионов. Стас их заплатил, не задумываясь. Олени, безусловно, — хорошо, но «Манчестер» — то — лучше! С этой покупкой он стал самым что ни на есть респектабельным англикосом. Ведь инвестировать в спорт — это так патриотично, так по–английски!

В течение следующего месяца Котов избавился ото всех своих нефте–газовых активов на Икотке. Его «долю» с удовольствием прибрали к рукам «Маг–ойл» Магомаева и «УНК» Бондаренко. Главное, ничего не досталось Сидорову и его команде.

А губернаторство… Да и хрен с ним! Икоты расстроятся и забудут. Выкинут из своих ледяных сердец «бога из машины». Пусть Полубояринов погубернаторствует.

По своим источникам — даром что ли отец всю жизнь в ГБ служил! — Стас знал, что вот–вот начнётся Большая Чистка. Причём чистить начнут с головы. С голов. Сто золотых голов (см. знаменитый список «Фейса») с плеч — как с куста! Оказаться в крутящемся барабане этой безжалостной стиральной машины Стасу не улыбалось.

Тем временем дело Жемчужникова, видно, пошло под откос. Вроде бы как пугнули всех из «Золотой сотни», повызывали в прокуратуру, а потом откуда ни возьмись всплыл очередной чеченский след во всей этой истории. Ну так ведь оно известно, как у нас обычно бывает: не нашли концов, стало быть опять во всём чеченцы виноваты. Ну и путь себе отдуваются. А что Жемчужников пал жертвой русского абсурда — о том знает только он. Ну, и Лапин с Полубояриновым. Кроме них — только тундра. Но уж последняя умеет хранить самые тайные тайны…

Да бог с ним, с прошлым. В настоящем же Стас с удовольствием пожинал плоды своей предусмотрительности.

Немного, правда, пришлось проплатить. Несколько положительных интервью ведущим британским СМИ, несколько приёмов и банкетов для футбольной общественности. Хорошо прошла и информация, что «Манчестер» до покупки его Котовым был буквально на грани банкротства. Это сработало. И Стаса почти сразу стали называть не только спасителем конкретно «Манчестера», но чуть ли не всего английского футбола.

Три дня назад прошла официальная встреча с руководством и игроками команды. Об этом событии уже сообщили все крупнейшие информационные агентства. Как там, интересно, друг Кобрин? Заизвивался? Эта мысль особенно грела душу.

Стас ещё глотнул коньяка и услышал шаги. Это была Наташка. Видно, уложила, наконец, маленького Женьку.

— Выпьешь? — Стас приобнял жену.

— Что ты, Стасик! — Наташка отстранилась испуганно. — Я же кормящая мать!

— А это что — обязательно, самой кормить? — улыбнулся Стас. — Может, лучше кормилицу найти?

Наташа посмотрела на него как на дебила:

— Нет, Стас! Это ж связь ребёнка с космосом. Через молоко родной матери. Ничего вы, мужчины, не понимаете!

— Ладно–ладно. На неделе закончат ремонт в Сассексе, отвезу вас туда. Там, говорят, с космосом связь ещё лучше. Даже НЛО пару раз садились!

— Шутишь? — Наташа искренне не понимала, говорит он всерьёз или просто издевается.

— Шучу–шучу, — успокоил её Стас. — Может, на футбол со мной поедешь? Пусть нянька с ребёнком посидит. Сегодня наши с «Челси» играют, а?

— Ты сам у меня как ребёнок, Стасик! — Наташа чмокнула мужа в щеку.

У Стаса зазвонил телефон. На проводе был Чапслер:

— Стас! Приглашение в VIP-ложу просит лорд Степлтон. Давать?

— А королева пока не звонила? — Стас подмигнул Наташке.

— Пока нет, — ответил Чапслер.

— Тогда — давай. И пусть там стол по–русски накроют. С икрой и прочим. Пусть знают наших! Я буду, — Стас глянул на часы, — через час.

Железная Лера, она же Девушка с Косой, она же майор Ющенко вздрогнула от звонка и проснулась. Кажется, она слегка задремала. И не мудрено — уже почти одиннадцать, а Стрингер должен был звонить ещё в шесть.

— Слушаю, — хрипловато сказала она в трубку.

Стрингер залопотал что–то невнятное, извиняясь. Так и есть, напился в зюзю. Ну что за народ, честное слово!

— Материал пойдёт завтра в семичасовых новостях. Если вообще пойдёт, — Стрингер нагло икнул прямо в трубку.

Валерия Георгиевна брезгливо отодвинула трубку от уха — похоже, тяжёлый запах водки и лука просачивался в комнату прямо по телефонному кабелю.

— Что это значит, Юрий? — спросила она строго.

— Это з–значит–ь, что они слегка пере… перебздели! Бз–з–з… — Стрингер пьяно расхохотался. — Я с-свободен?

И, не дожидаясь ответа, отключился. Чёрт его знает что! Никакой дисциплины! Майор поправила тяжёлую косу, слегка покосившуюся во время незапланированного сна, и вздохнула. Что ж, видит бог, она не хотела. Но деваться некуда — надо включать вариант «Б».

12 июня 2003 года

Ляля Гагарина оставила машину на платной стоянке неподалёку от Армянского переулка. Сегодня съёмки начинались с самого утра. Снимать должны были на улице, во дворе старинного особняка. Погода вроде бы обещала быть послушной. То есть — сначала солнце, а потом — небольшой дождь. Она надеялась, что дождь будет настоящий, летний, иначе безжалостный садист Пьянов велит поливать её водой водопроводной и наверняка холоднющей.

От стоянки надо было пройти переулком, и Ляля была рада этому променаду — из–за раннего подъёма она не успела сделать обязательной гимнастики.

В переулке–то её и поймали двое — женщина средних лет с короткой стрижкой «каре» и высокий парень с длинными засаленными волосами. На груди у них были бейджи с надписью «Служба спасения». Прямо Чип и Дейл без грима.

Однако Ляля сразу поняла, что эта парочка — не спасатели, а телевизионщики. Во–первых, у них в руках были профессиональные микрофоны, а во–вторых, у бордюра стояла «газель» с затемнёнными стёклами и логотипом НРТ на боку.

— Ольга Олеговна! — бросилась к ней женщина. — Наконец–то! Мы вас ждём!

— Меня? — удивилась Ляля.

Из «газели» выполз толстенький мужик и стал устанавливать на штативе камеру.

— Мы снимаем пилотный выпуск новой программы, — солидным баском объяснил парень. — О буднях службы спасения. Лев Викторович сказал, что вы нам поможете? — парень смотрел открыто, с надеждой. От него пахло почему–то луком. И это с самого–то утра!

— Помогу, чем смогу, — согласилась Ляля. Странно, почему Лёвка ничего не сказал ей об этих луковых спасателях? Забыл, наверное. — А что я могу для вас сделать?

— У нас пойдёт сюжет о том, как надо звать на помощь, если тёмным вечером к вам подошли на улице с дурными намерениями, — затараторила женщина. — Вы не могли бы крикнуть, и погромче, что–нибудь типа: помогите! Спасите! Ну, и что вы сами придумаете. Вы же — актриса.

Ляля осмотрелась — в переулке было пустынно. Лишь где–то в отдалении полная дама выгуливала трёх такс, которые тянули поводки в разные стороны, как лебедь, рак и щука. Женщина–спасатель, увидев, что Ляля согласна, махнула рукой мужику с камерой:

— Мотор!

И Ляля отчаянно закричала, стараясь не обращать внимания на микрофон:

— Помогите! Ради бога! Ну пожалуйста! Помоги–ите!

Таксы испуганно дёрнулись, но хозяйка держала их крепко.

— Тихо, маленькие, не видите, кино снимают, — уговаривала она собак, с любопытством разглядывая съёмочную группу.

— Отлично, снято! — женщина–спасатель радостно улыбнулась.

Ляля не видела, как высокий парень оказался за её спиной, она лишь успела удивиться, когда влажная тряпка вдруг накрыла её рот…

Обмякшее Лялино тело мужик и парень втащили в «газель», запрыгнули следом.

Женщина села за руль. Уже трогаясь, она обернулась и сказала в салон:

— Юрик, только запись подправь. Чтобы было не «помогите», а «помоги».

— Уже правлю, — меланхоличным басом отозвался высокий Юрик.

Антон Андреевич Куцик уснул только под утро. Всю ночь ворочался, ходил на кухню пить чай и даже попробовал курить, хотя уже три года как бросил. Сигареты жены оказались препротивными — отвык он совсем от курева, что ли. Ему не давал покоя тот материал о Рушской косе, который Кобрин распорядился дать в вечернем блоке новостей. Уж больно опасный материал. Вполне тянет на… как это правильно фыормулируется? — на разжигание национальной розни…

Как бы чего не вышло, — думал Куцик, вздыхая над жидким горячим чаем и уже почти забыв, что сам вчера усердно «впаривал» материал Льву Викторовичу. Бессонная ночь очень остужает отвагу.

Опоздав на работу из–за вечных пробок, Антон Андреевич сразу помчался в кабинет Кобрина. Тот, слава богу, был на месте.

— Лев Викторович, — прямо с порога заявил Куцик, — я считаю что этот сюжет — провокационный.

— Какой сюжет? — Лев Викторович был настроен благодушно. Похоже, в отличие от Куцика, никакие сомнения его не мучили.

— Тот, который вчера стрингер привёз. Ну, про Рушскую косу. Уверен, что будет большой ошибкой ставить его в новости. На носу — визит Президента на Украину, а подобный материал… — Куцик прямо задохнулся от тех высоких слов, которые собирался произнести, — подобный материал — приведёт к осложнению отношений наших стран! И боюсь, нам это тоже здорово аукнется!

Куцик чувствовал себя геополитиком, от которого зависят судьбы мира. Лев Викторович начал чесать ухо, что означало у него высшую степень заинтересованности. Словно, дёргая собственное ухо, хозяин канала включал на полную мыслительный процесс.

— Считаете, провокация? — медленно произнёс Лёвка. — А я считаю — убойный материал, который мы можем дать первыми, опередив все информационные агентства.

— Понимаете, Лев Викторович, уж поверьте старому телевизионному волку, такие материалы надо согласовывать… — Куцик многозначительно воздел ввысь указательный палец. Палец слегка дрожал — сказывались последствия бессонной ночи.

— Согласовывать?.. — Лёвка задумался. Наверное, Куцик прав, хотя он и известный перестраховщик. Визит Президента на Украину — это был весомый довод.

Телефонный звонок прервал раздумья Льва Викторовича.

Куцик, сидя на краешке стула, наблюдал, как меняется лицо Кобрина, который говорил по телефону непонятными обрывистыми фразами. В основном — вопросительными междометиями.

Договорив, Лев Викторович отмахнулся от немого вопроса Куцика:

— Потом, Антон, после…

Кобрин вскочил, схватил мобильный и пиджак, наброшенный на спинку кресла. Поняв, что Лев Викторович собирается куда–то свалить, Куцик спросил отчаянно:

— Так что насчёт сюжета?

— Да хрен с ним, с сюжетом. Не до того! — Лёвка, как ошпаренный, выскочил из кабинета, оставив Куцика в хозяйском кабинете одного. Если не считать тлеющей сигареты в пепельнице, которую Лев Викторович не выкурил и до середины.

Больше всего Лёвкины приключения напоминали детскую игру «Зарница». Но понял он это только на пятом часу метаний по городу в поисках пропавшей Ляли.

Звонок, который заставил его сорваться с работы, был странным и чрезвычайно тревожным. Сначала отчаянно кричала Ляля:

— Помоги!.. Ради бога! Ну пожалуйста! Помоги-и!.. — в голосе Ляли звучал нескрываемый ужас. А потом, после паузы полузадушенный басок — говорили, похоже, через платок — нагло заявил:

— Если хотите выручить свою… хе–хе… — басок хохотнул, — подружку, приезжайте в книжный на Алтуфьевском шоссе. Только никакой милиции! В ваших же интересах! До связи…

Звонили с мобильника Ляли — именно её номер высветился при определении номера…

…В большом книжном магазине на Алтуфьевском, куда Лёвка добирался битый час, проклиная пробки, было пустынно и тихо. Немногочисленные покупатели рассматривали книги, продавцы лениво бродили между стеллажами. Лялей здесь и не пахло.

Лёвка со своими охранницами чуть ли не вдвое повысили посещаемость книжного, но следов Ляли или наглого баса среди книг обнаружено не было. Расспросы продавщиц дали нулевой результат.

— Никаких красивых девушек с длинными волосами у нас сегодня не было. Я бы заметила, — откусывая от коржика, заявила толстенькая дежурная по залу и громко отхлебнула жидкого кофе. — У нас в первой половине дня — вообще только пенсионеры и мамаши с детьми.

— Приятного аппетита, — неприятным голосом пожелал ей Лёвка.

Его телефон зазвонил уже на выходе. Ляля! Её номер!

— Алло! — заорал он так, что дежурная чуть не подавилась.

— Помоги!.. Ради бога! — вновь взмолилась Ляля. И далее — по тексту, явно записанному. Лёвка точно помнил все интонации утреннего звонка.

Однако знакомый басок выдал уже новый текст. Теперь Лёвка должен был ехать к теплоцентрали в Матвеевском. То есть — в противоположную часть Москвы. Под конец мерзкий платочный голос выдал новые инструкции:

— Если вы, Лев Викторович, не хотите проблем для своей девушки, то извольте приехать без охраны… И будьте постоянно на связи!

Чтобы не отвлекаться на посторонние звонки, Лёвка переключил телефон в режим связи «с одним абонентом», то есть с Лялей. Все остальные входящие временно блокировались.

По пути в Матвеевское Лёвка решил заскочить на место съёмок, в Армянский переулок. Он уже сказал себе всё, что только мог, по поводу того, что не подвёз Лялю на съёмки, и слова эти были в основном нелицеприятными.

Лялину машину они обнаружил на Мясницкой, на стоянке буквально в квартале от места съёмок. Оставив охранниц на стоянке, чтобы пошукали как следует, Лёвка отправился на съёмочную площадку. Но и здесь, как объяснил ему злющий Пьянов, нервно дёргая левой щекой, «госпожа Гагарина сегодня не соизволила появиться». «Некоторым закон не писан», — заявил режиссёр и засопел, как обиженный ребёнок.

— Лев Викторович, мы нашли женщину, которая видела Лялю, — охранница Елена вытащила его уже практически из машины.

За спиной спортивной Елены топталась средних лет дама в стильных брючках по щиколотку и шёлковой блузкес короткими рукавами–крылышками. Возле женщины, как тараканы, сновали три маленькие таксы.

— Я думала, кино снимают, — охотно делилась женщина, шевеля «крыльями». — Такая девушка красивая, в белом коротком платье. Сначала она что–то кричала в микрофон…

Блин! Лёвка прекрасно знал, что кричала девушка в коротком платье!

— А потом два мужика её подхватили — как будто ей плохо стало — и посадили её в машину…

— Какая машина? — Лёвкины глаза загорелись.

— Такая специальная машина, телевизионная, там ещё было написано… — дама старательно наморщила лоб, вспоминая. Таксы истошно залаяли — кажется, мимо пробежала кошка.

— Ну, что же написано? — взмолился Лёвка, проклиная всех на свете кошек.

— НРТ! — обрадовано воскликнула хозяйка собачьей упряжки. — Именно — НРТ! Я ещё подумала, что там хорошая передача по пятницам идёт. Софья Перовская ведёт, очень мне она нравится, такая умница и не наглая. «Вспышка» передача называется, может смотрели?..

… После Матвеевского, где Ляли также обнаружено не было, пришла пора Битцевкого конно–спортивного комплекса, потом Щёлковского автовокзала… Обезумевший Лёвка следовал всем указаниям издевательского баса. Только сейчас, во время этой фантасмагорической гонки, он начал понимать, как дорога ему Ляля. И какой же он идиот, что вообще отпускает её одну, без охраны!

Было уже около семи вечера, когда прозвучал очень знакомый адрес: ему, Льву Викторовичу Кобрину, предлагалось выехать за город, по Киевскому шоссе, на… дачу собственных родителей! Это было уже сверхнаглостью: дачный сезон Лёвка ещё не открыл, а родители в настоящий момент пребывала в Карловых Варах. К тому же загородный дом в Рубиновке был ещё не до конца отделан внутри.

На звонки по дачному телефону никто не отвечал — то ли тамошние горе–работнички манкировали служебными обязанностями, то ли телефоны были просто–напросто отключены. Ну, чистая «Зарница»!

Женева

Лето Вячеслав Борисович Качалов решил провести в Швейцарии. На морях–океанах с наступлением сезона стало тесно, как на коммунальной кухне.

Его агент в Европе ещё в конце прошлого года прикупил для него особнячок с видом на озеро. Самого дома Качалов не видел, но фотография ему так понравилась, что сумму за приобретение он выписал без промедления. Больше всего в этом двухэтажном домике ему понравилась верхняя пристройка. «Домашняя обсерватория, полностью обустроенная», — так написал агент.

В Швейцарии Качалов рассчитывал завести полезные знакомства. Деньги, полученные от Герцензона, жги его карман. Ими надо было распорядиться с умом. Тем более что пока он наслаждался путешествием вокруг Африки на арендованной шикарной яхте, был упущен верный шанс удвоить капиталец. Кто–то опередил его и слил информацию о Герцензоне, за которую он рассчитывал получить ещё один неплохой куш. Ну да хрен с ним. Всех денег не заработаешь. Зато он оттянулся на все сто в обществе славненьких курочек всех цветов кожи. Особенно хороша была та метисочка с задницей как футбольные мячи.

В дом на улице Де Мулен Качалов прибыл, когда уже смеркалось. Его ждала нанятая агентом прислуга: хитроватого вида мужичок Франсуа и экономка с непроизносимым именем. Похоже, турчанка из местных эмигрантов. Надо будет проверить, в порядке ли у неё с видом на жительство, — подумал Качалов, передавая женщине чемодан из багажника такси.

После сытного ужина он уже не был так уж уверен, что стоит проверять экономку — Фатьму? Фатиму? Уж больно хорошо та готовила. Качалову всегда нравилась острая и пряная восточная кухня.

Прежде чем отпустить прислугу, Качалов решил разузнать о соседях. Но ни Франсуа, ни Фатьма — Фатима оказались не в теме. Единственное, что они знали, так это то, что справа арендует дом семья из Франции, а слева — совсем недавно поселилась какая–то бизнес–леди.

Скудная информация, что и говорить. Франсуа не смог даже определённо сказать, хороша ли собой эта самая леди и замужем ли она. А то, глядишь, и романчик летний завести не грех.

После экзотических наслаждений с профессионалками душа требовала строгой классики. Такой, по всем правилам, как у больших: свечи, цветы, романтическое купание в ночном озере… Впрочем, роман рядом с собственным домом — почти то же самое, что интрижка на работе. Последствия непредсказуемы.

С такими приятными мыслями Вячеслав Борисович поднялся в обсерваторию. И — ахнул.

Под стеклянным куполом тёмное швейцарское небо казалось таким близким, что до него хотелось дотронуться рукой. Яркие звёзды обещали на завтра хорошую погоду. Мягкое кресло, обитое синим бархатом, было установлено в центре помещения, прямо перед оптическим окуляром, устремлённым к звёздам. Здесь всё было сделано так, чтобы человек чувствовал себя если не богом, то как минимум венцом творения.

В синем кресле Качалов просидел, наверное, целый час, пытаясь определить, где находится какое созвездие. Определению поддавалась лишь Большая Медведица и красноватый шарик Марса. Или — не Марса? Надо будет завтра звёздный атлас купить, — решил он. Интересно только, есть ли в здешних магазинах книги на русском или в крайнем случае на английском? Его французский–разговорный явно не тянул на большее, чем объяснения с обслуживающим персоналом и таксистами.

От приятных мыслей его отвлёк звук подъехавшей машины. Ага, кажется соседка приехала. Поздновато она что–то. Сейчас мы её пролорнируем, — сказал себе Качалов и стал передвигать подзорную трубу. В окуляре возникли крупные ветки, затем появилась песчаная дорожка. Ага, вот и баба…

Со спины соседка оказалась вполне аппетитной: пышные волосы до плеч, тонкие длинные ноги, круглая попа. Не футбольные мячи, конечно, но всё–таки очень даже прилично для европейки.

— Гюльчатай, открой личико! — попросил Качалов, но Гюльчатай вошла в дом, так и не обернувшись на пламенный зов.

Качалов перевёл «глаз» на окно, за которым загорелся свет. Но в тот момент, когда он уже было поймал «на мушку» соседку, вид закрыли задёрнутые занавески, не оставляя надежды на дальнейшее знакомство.

Ну ничего, утро вечера мудренее. Качалов поднялся с синего кресла и сладко потянулся. Пожалуй, пора на боковую. А завтра — снова в бой. Соседка — она и есть соседка. Никуда не денется.

И всё же он снова уселся в кресло — свет загорелся в другом окне, наверное, в спальне — и приложился к окуляру телескопа. На этот раз Качалов смог увидеть побольше в щель между плотными шторами. Соседка порадовала, устроив бесплатный стриптиз. Качалов детально рассмотрел стройные бёдра и умопомрачительные лодыжки, упругую грудь. А что? Лакомый, оказывается, кусочек! И тут соблазнительная соседка развернулась к нему лицом, и Качалов обомлел. Перед ним была… Инесса! Как он только не понял этого сразу, лаская вооружённым глазом её столь знакомое тело? Инесса, сучка!

Теперь он знал, кто опередил его в сливе информации по счетам Герцензона. Конечно, она самая, иначе откуда бы у неё денежки для покупки домика в дорогущей Швейцарии?

Что ж, дорогуша, я принимаю вызов, — стиснув челюсти, подумал Качалов. — Будет тебе Швейцария! Говорят, в швейцарских тюрьмах хорошо кормят? Так попробуй, любимая, заморской баланды!

Ляле снился волшебный сон.

Впрочем, сначала было страшно. Она оказалась на пустыре, рядом с луковичной горой. Лук пах истошно, до тошноты. Но неприятный запах мучил недолго — луковички сами собой раскатились и улеглись ровными рядами. Ляле показалось, что в таком, рассортированном виде, луковиц стало много больше. Ряды уходили в бесконечность, до самого неба.

А потом луковицы начали прорастать. Ляля видела, как зелёные ростки пробиваются сквозь золотистую шелуху и тянутся высоко–высоко. И, наконец, стали распускаться тюльпаны. Всех цветов радуги: красные, жёлтые, оранжевые, голубые и даже нежно–изумрудные.

Она стояла на краю тюльпанового поля и решала, по какой дороге ей идти — надо определить, выбрать тот путь, в конце которого её ждёт Лёвка…

…До Рубиновки Лёвка добрался уже в восьмом часу.

Если так дальше пойдёт — надо будет брать у Гоши вертолёт. Или заводить собственный, — сердито думал он, выруливая к въезду в посёлок.

Уже возле самого последнего поворота он едва не столкнулся с выезжавшей «газелью» с затемнёнными окнами. На бортах машины красовалась надпись «Бытовая техника ЗАНУССИ. Доставка на дом».

Выразив своё презрение торговцам длинным гудком, Лёвка, распугивая окрестных птиц, рванул на всей скорости к родительскому двухэтажному особнячку. Стиль «модерн» со всеми прибамбасами: «аглицкий» парк с фонтанами и беседками; бассейн пока без воды; домик для прислуги. В общем, всё скромненько и со вкусом. И родители потихоньку привыкнут, не век же старый дом подновлять!

Он затеял это строительство, когда уже отчаялся уговорить родителей переехать поближе к нему на Рублёвку, в Жуковку. Они хотели жить только здесь, в «родной» Рубиновке. Пришлось прикупить участок по соседству со старым.

Родители его просили лишь об одном: чтоб всё было как у людей. То есть без особых прибамбасов. В Рубиновке слишком роскошных особняков было немного — место не самое престижнеое.

Лёвка поступил хитро. Внешне дом выглядел не слишком роскошным, а всякие дворовые постройки скрывал от случайных или завистливых взглядов высокий забор. И уж для полной «человечности» Лёвка заказал строительство не солидной фирме, а бригаде молдаван. Впрочем, работали гастарбайтеры вполне пристойно. Правда, медленно. Ну да ладно, осталось уже немного — к июлю, глядишь, и закончат.

Рабочие, как Лёвка и подозревал, дулись в «дурака» на веранде.

Увидев хозяина, работяги засуетились, а их бригадир, лохматый Илия, выбежал навстречу.

— Всё в порядке, — воровато пряча плутовские глаза, заявил Илия. — Через неделю можно въезжать. Ваша подруга — в доме. Как приехала, так и не выходит из гостиной. Может, спит? — предположил Илия.

На самом деле бригадир прекрасно знал, что Ляля спит — он лично время от времени весь последний час ходил и проверял ситуацию в парадной гостиной.

— Когда она приехала? — у Лёвки сразу стало легче на душе, как только он понял, что Ляля и впрямь здесь.

— Ну, с час, наверное. Её ваша «газель» привезла, с телевидения. Там двое телевизионщиков сказали, что вы позже подъедете, — юлил Илия. Его задача была — не пустить хозяина на веранду. По крайней мере до тех пор, пока пацаны не уберут с глаз долой выпивку.

Но Лёвке было не до рабочих с их расшатавшейся дисциплиной. Он должен был видеть Лялю…

…Ляля наконец выбрала дорогу — между красной и жёлтой линией. Идти по земле было легко. Ляля почему–то шла босиком, но земля была такой мягкой и шелковистой, что обувь была бы лишней. Она шла и шла, но Лёвки не было видно. Хотя она точно знала: он где–то здесь, рядом.

— Лев! Лёвушка! — закричала она, и неожиданно услышала ответ:

— Ляля! Слава богу, где ты пропадала?

Ляля открыла глаза. Лёвушка сидел у её ног и смотрел отчего–то испуганно.

— Ты где была? — ещё раз спросил он, руками ощупывая всю её. На предплечье он обнаружил след от укола и поцеловал красную точку.

— Я была? — удивилась Ляля. — Я была в раю! — призналась она. — А который час?

— Без десяти восемь, — сообщил Лёвка. Кажется, всё обошлось. Что это было? Чья–то дурацкая шутка? Но — зачем?

— Ох, я же на съёмки опоздала, — испугалась Ляля. — Надо нашим позвонить, сообщить…

— Не волнуйся, спящая моя красавица, я уже сообщил, — Лёвка обнял её. Главное — жива, цела и невредима.

Он даже не вспомнил о том, что хотел снять из вечернего выпуска новостей сюжет про Рушскую косу. Лишь переключив мобильный на приём всех звонков, Лёвка обнаружил, что Куцик звонил минимум двадцать раз до семи часов вечера. И ни разу — после того…

24 июня 2003 года

Скандал вокруг НРТ раскручивался по полной. Эффект казалось бы простенькой акции, разработанной и осуществлённой майором Ющенко, превзошёл всяческие ожидания.

На следующий день после показа сюжета о Рушской косе в вечерних новостях НРТ посол России был вызван в Украинский МИД. Где ему и была подана формальная нота протеста.

Президенты двух стран срочно переговорили по телефону, искренне заверяя друг друга в самых дружеских чувствах.

Украинская оппозиция воспользовалась очередным поводом для нагнетания страстей в Верховной Раде. Во Львове и Черновцах прошли митинги под антироссийскими лозунгами.

Многие российские СМИ прямо призывали привлечь руководство и собственников НРТ к уголовной ответственности за разжигание межнациональной розни.

Уж очень вовремя всё срослось. Отсутствие других будоражащих новостей в связи с началом отпускного сезона. Политический интерес к ситуации в российско–украинских отношениях незадолго до визита в Киев Президента России. Да и тон репортажа был запредельно антиукраинским. Хотя сама проблема, по сути, и яйца выеденного не стоила.

Рушская коса в Керченском проливе была полуискусственным насыпным образованием. Ещё в советские времена её сооружали для каких–то теперь уже неведомых целей — вроде как для защиты паромной переправы через Керченский пролив. Которая, в смысле, переправа уже много лет не функционировала. Зато граница между двумя новыми странами прошла как раз по самой косе. На межгосударственном уровне её просто формально прочертили на карте. И забыли о самом вопросе.

Но местные жители продолжали считать эту территорию спорной. По крайней мере, именно так дело и было представлено в репортаже, прошедшем по НРТ. Якобы украинские националисты захватили якобы спорную территорию и водрузили на ней украинский жовто–блокитный стяг. А наши доблестные казаки в ответ изгнали захватчиков, подняли флаг российский, а над украинским государственным флагом надругались.

Эти–то кадры и были потом продемонстрированы по всем мировым телеканалам. Как мужики в казацкой униформе и с российским флагом в руках с улюлюканьем изгоняют украинских захватчиков, а потом долго и с удовольствием пляшут и втаптывают в землю символ украинской государственности!

В общем, керченские мужики, нанятые Стрингером на местном рынке на деньги, выделенные майором Ющенко, хорошо поработали. С душой.

Оставалось лишь запустить материал на НРТ. Со Стрингера взятки были гладки — он свой забойный материал передал.

Помешать выходу скандального сюжета мог только сам хозяин канала Кобрин. А вот чтобы главный редактор канала Куцик его не успел в этом убедить, и пришлось ввести в оборот план «Б» с похищением Ляли.

Майор Ющенко идеально просчитала ситуацию, исходя из психологических характеристик Льва Викторовича. Личное он всегда ставил выше служебного. Так произошло и на сей раз. Ляля оказалась спасена, зато над каналом нависла серьёзная опасность. Даже поклонники и сторонники НРТ в правительстве и Администрации президента вынуждены были пойти на попятную и дистанцироваться от канала. Что и требовалось.

Весь скандал, дабы не сошёл случайно на нет, хорошенько подогревался. Нужные люди в нужном месте давали нужные комментарии, а государственная карательная машина продолжала набирать обороты.

Теперь, спустя почти две недели с начала скандала, можно было начинать следующий этап операции.

Генерал Зноев, захлопнув папку лучного дела гражданина Кобрина Льва Викторовича, по «вертушке» набрал номер заместителя Генерального прокурора:

— Илья Сергеевич? Зноев. Да–да. Как там у нас с НРТ? Уголовное дело возбудили?! Ну и замечательно… Договорились. До встречи.

Зноев положил трубку, поднялся из–за стола, и подошёл к окну. Глядя на простор Лубянской площади, на снующие вокруг клумбы машины, он закурил. Дым отечества — а Зноев из патриотических соображений курил сигареты только российского производства — был хоть не сладок, но приятен.

Выкурив сигарету, Зноев вернулся за стол и связался с замом председателя правления Газнефтепрома, начальником «Газнефтепром–медиа» господином Мининым:

— Пётр Васильевич? Зноев. Да–да. Почва для ваших переговоров с господином Кобриным готова… Да–да. И очень хорошо унавожена. Генпрокуратура подключится в любой момент. По нашей команде. Так что приступайте. У него не будет выхода. Всех благ…

Женева

Чёртова кукла всё возилась на кухне. Неужели, с её–то деньгами, она сама готовит? Или — Качалов даже развеселился от этой мысли — моет плиту? Отскребает жирные потёки, не жалея холёных пальчиков…

Наконец глупая утка выползла из своего домики и, виляя бёдрами, уселась в машину. Скатертью дорога, попутного ветра во все паруса, госпожа Червинская! Не опоздайте на очередной шабаш. А вам пока Санта Клаус принесёт рождественский подарок. Немного не вовремя, конечно, но лучше поздно, чем, соответственно, никогда.

Качалов выждал ещё с полчаса. Затем натянул тёмно–зелёный спортивный костюм и маску с нарисованными глазами в очках и усами, скрывающими форму верхней губы. В этой маске он был похож на гомика. Но что поделать, ради Инессы Качалов готов был пожертвовать даже репутацией. Маскировка была скорее всего лишней — систему камер слежения в Инессином особнячке Качалов знал наизусть. Ведь эта система была точной копией той, что Вячеслав Борисович устроил в собственном доме. Он так и сказал простодушному толстячку–хомячку, владельцу фирмы «Сикрет»:

— Сделайте мне точно так же, как у моей соседки, соотечественницы. Мадам Червинская мне показала, как вы ей всё сделали, мне очень понравилось.

— О, мадам Шервински! Хорошие клиенты делают нам хорошую рекламу! — хомячок уже, поди, подсчитывал, какой доход он будет иметь с русских, которых в Швейцарии становилось всё больше и больше.

И — всё тайное стало явным. Система оказалась достаточно примитивной — во всяком случае, на профессиональный взгляд Качалова.

Но всё же камуфляж был необходим. Единственным местом, где он мог «засветиться», являлся подвал. Хрен его знает, какие камеры слежения там могли установить Инессины предшественники. Во всяком случае, сама сука Червинская подвал не начиняла электроникой. Об этом также поведал толстячок из «Сикрета», тряся толстенькими румяными щёчками.

Что ж, фирма «Сикрет» умела хранить секреты. Надёжно, как и знаменитые швейцарские банки…

Зелёный человек, натянув зелёные же нитяные перчатки, прихватил с собой пакетик, перетянутый шпагатом. Такой шпагат — негнущийся и режущий пальцы — выпускали только на его родине. Ностальгический шпагат — маленькая достоверная деталь, которая делает убедительной любой замысел…

Качалов поковырялся в дверном замке простенькой отмычкой. Дверь поддалась, как хорошо подпившая шлюшка — охотно и беззвучно. В доме Инессы было тихо и пахло яблоками с корицей. Вжимаясь в стену, Качалов миновал контролируемое пространство и, пригнувшись, пересёк кухню. Открыв дверцу, которая вела в подвал, он включил фонарик.

Цепким взглядом профессионала Качалов осмотрел широкие каменные ступени и, особенно внимательно, стены на стыке с низким потолком. И — расслабился. Подвал оказался свободной, не «простреливаемой» территорией. Прикрыв дверь на кухню, Качалов включил свет.

Осмотрев полки с сырами и коробками с мюслями, Качалов усмехнулся. Инесса–то — смотрите–ка, следит за собой. Ну–ну. Далее шли полки, содержимое которых могло бы украсить любой бакалейный отдел. За ними — почти вплотную к дальней стене — стеллажи с винами. Бутылки лежали плотно, одна к одной. Не совсем правильно, но ему это только на руку. Хозяйка явно пользуется винами справа налево — бутылки слева были покрыты слоем пыли.

Аккуратно, чтобы не нарушить пылевой маскировки, Качалов вытащил с десяток бутылок и составил их на полу в том же порядке. За полками, как он и предполагал, оставалось достаточно места для подарка от мистера Санты Клауса. Пристроив пакет за стеллажами и укрепив его с помощью скотча, Качалов нагнулся за первой бутылкой и замер. Кажется, кроме него в подвале был ещё кто–то. Лёгкое шуршание выдавало присутствие чужака.

Качалов тренированной рукой выхватил из кармана штанов пистолет с глушителем и резко обернулся. Фу-у, ч-чёрт! С пола, из–под сырной полки на него смотрели крошечные чёрные глазки. Ёжик! Так и кондратий хватит, — усмехнулся Качалов, пряча пушку. Бутылки с практически не потревоженной пылью одна за другой отправились на исходную позицию, полностью скрыв место схорона пакета.

Ежей здесь было огромное количество. В домах специально для этих мирных зверьков, опасных только для мышей, имелись специальные дыры–отверстия. Чтобы ёжики могли спокойно шастать туда–сюда, как домашние животные. Если не случится, конечно, ядерная война. Так как в этом случае естественная вентиляция подвала через отверстия перекрывалась и начинала работать автономная система воздухоочистки.

По швейцарским законам каждый дом должен быть оборудован собственным бомбоубежищем. У большинства жителей бомбоубежище естественным образом использовалось в мирное время в качестве прохладной кладовки. Ёжики же прекрасно охраняли продукты от нашествия разного рода грызунов.

Перед выходом Качалов выключил свет в подвале.

Через несколько минут он уже наслаждался горячим сладким какао. Зелёный костюм он запаковал в мусорный пакет. Сегодня вечером мусорщики увезут уже ненужный камуфляж на мусорный завод, где трудолюбивые швейцарцы переработают его во что–нибудь полезное и совершенно благопристойное.

Чего–чего, а есть Лёвке совсем не хотелось. Аппетиту не было. Но его утренний телефонный собеседник был так мило настойчив, что Лёвке не оставалось ничего иного, как согласиться на встречу в ресторане.

К «Националю» он подъехал с некоторым, всего–то на пять минут, опозданием. Из принципа. В конце концов, он на эту встречу вовсе не напрашивался, у него сейчас и других дел выше головы.

Политический прокол с репортажем об инциденте на Рушской косе обрастал всё новыми неприятностями. Подстава была смешная, но действенная. Надо ведь, даже «похищение» Ляли организовали. Чтобы ему некогда было думать о последствиях.

Сначала Лёвка рвал и метал. И только Гоша, как это часто бывало, смог его в некотором смысле успокоить. Если нынешнее Лёвкино состояние можно было назвать спокойствием.

Гоша был, похоже, абсолютно прав. Не сработала бы эта подстава, задействовали бы другую. Или третью. Главной целью было настроить всех и вся против НРТ и лично Льва Викторовича Кобрина. Чтобы сделать его, наконец, шелковым. Белым, пушистым, послушным паинькой. Каковыми были уже все остальные федеральные каналы, полностью плясавшие под дудку Администрации. Возможно, сегодняшняя встреча — как раз и есть последнее китайское предупреждение.

Глава «Газнефтепром–медиа» Пётр Васильевич Минин ждал его в небольшом кабинете, в центре которого помещался всего лишь один, зато громадный стол. Обедать за ним могло бы сразу с дюжину человек. Однако за столом был лишь один господин Минин.

Сухо поздоровавшись, Лёвка занял место ровно напротив своего собеседника. На немой вопрос официанта, Лёвка бросил:

— Мне — двойной эспрессо. И стакан воды. Без газа.

— Здесь отличная кухня, — поднял брови Минин, — да и время обеденное, Лев Викторович?

— Это — без меня! — отрезал Лёвка. — Давайте обсудим интересующие вас вопросы и — обедайте себе на здоровье.

— Тогда я сделаю заказ попозже, — Минин кивнул официанту и отхлебнул из своего стакана. Похоже, он тоже предпочитал минеральную без газа.

Пётр Васильевич с его аккуратной бородкой–клинышком был похож не на бизнесмена или чиновника, а на профессора или даже дореволюционного приват–доцента. Неторопливые движения, хорошие манеры, доброжелательный взгляд сквозь стекла очков.

Однако было известно, что медиа–империей, принадлежащей Газнефтепрому, он управляет строго и рачительно, без жалости подгребая к рукам всё большие активы российских СМИ. Благо, деньги крупнейшей корпорации это легко позволяли.

За последний год многие федеральные газеты и политические еженедельники, ещё недавно так кичившиеся своей независимостью, разными путями оказались во владении Газнефтепрома. А это для журналистов означало только одно — полную утрату реальной независимости. Ибо ни для кого не было секретом, что Газнефтепром и, соответственно, все принадлежащие ему СМИ целиком и полностью контролируются Администрацией Президента.

Официант принёс Лёвке воду и кофе и тут же удалился, прикрыв за собой дверь.

— Жаль, что отказались обедать, — улыбнулся Минин, — ну да ладно. И вправду, в другой раз. А сейчас, коли не получается у нас приятный обеденный разговор, то я сразу выложу свои карты на стол и не буду вас томить.

— Да уж не томите, — буркнул Лёвка, которого велеречивая манера Минина заметно раздражала.

— Я уполномочен вам заявить, уважаемый Лев Викторович, что на совете директоров Газнефтепрома принято решение о покупке канала НРТ. Как вы отнесётесь к такому решению?

— Да никак не отнесусь. Вы решили, вы и расхлёбывайте. А я ничего продавать не собираюсь, — Лёвка глотнул кофе и чуть не обжёгся.

— Осторожнее, Лев Викторович. На самом деле это решение принято ещё выше. И вряд ли вам удастся с ним поспорить. Подождите, подождите, не перебивайте. Я здесь исключительно для того, чтобы предложить вам мирное и безболезненное… почти безболезненное решение кризисной ситуации, в которую попала ваша компания…

— Кто вам сказал, что оно кризисное?! — вскинулся Лёвка. — У нас всё в порядке. Одних телесериалов пять штук в производстве…

— Ах, Лев Викторович, — Минин поправил очки, — вы же понимаете, что речь идёт не о сериалах и даже не о финансовом состоянии НРТ. Насколько мне известно, в этом плане всё в порядке. И вы, и ваши сотрудники — высокого уровня профессионалы. Кстати, я обещаю, что никаких серьёзных перестановок в руководстве и уж тем более увольнений журналистов не будет.

Лёвка скривил губы:

— А мне вы предложите какой пост?

— Вам? — словно бы удивился Минин. — Никакой. И вы сами это прекрасно понимаете. Или вы хотели бы повторить гражданский подвиг фабриканта Кукаренина, у которого в революцию отобрали фабрику, а он остался её директором? Так ведь это ничем хорошим не кончилось. Сами знаете. Кукаренина потом всё равно расстреляли. Естественно, за вредительство… Так что давайте называть вещи своими именами. Вас несколько раз предупреждали из Администрации. Прежде всего по поводу вашей «Вспышки», которая всем уже поперёк горла стоит. Ну почему, почему вы приглашали туда исключительно предателей Родины? Это раньше они были при власти, а теперь они — пшик, — Минин сдунул пресловутых предателей с кончиков пальцев.

— Другие, те, что сейчас при власти, не идут, трусят, — отрезал Лёвка.

— И правильно делают, — охотно согласился Минин. — Теперь у государства иная политика. Мы должны быть все вместе. Объединиться, так сказать, вокруг… Ну, сами понимаете… А тут вы ещё российско–украинский конфликт накануне визита Президента чуть не устроили…

— Ладно, давайте без лирики и пафоса, Пётр Васильевич! Я не собираюсь продавать канал. Так и передайте своим хозяевам. Я не считаю НРТ самым последним бастионом свободы слова в России, однако мы всё–таки ещё стоим! И я уверен, что общественное мнение будет на нашей стороне. Так что ещё не вечер! — Лёвка положил руки на подлокотники кресла, тем самым давая своему визави понять, что разговор окончен.

Минин, похоже, так не считал. Он усмехнулся самым краем губ, но лицо его уже приняло строгое и даже беспрекословное выражение. Наверное, с таким лицом судья объявляют подсудимому о смертной казни. Через повешение.

— В таком случае, я должен объявить вам, Лев Викторович, условия ультиматума. Если в течение ближайших двух недель мы не договоримся или вы предпримете какие–либо неадекватные действия, то в бой вступит тяжелая артиллерия. А именно… — Минин пригладил бородку. — На НРТ начнут работать налоговики. По полной программе. Но и не только. Сообщу вам по секрету, что Генпрокуратура уже возбудила против вас уголовное дело. На предмет разжигания межнациональной розни. И делу этому будет дан ход… И тогда вы можете вообще всё просто потерять. За так. Без выходного пособия.

— Да пошёл ты! — Лёвка вскочил, смахнув рукавом пиджака так и недопитый кофе. Чашка опрокинулась, и коричневое пятно стало распространяться по белоснежной скатерти — прямо как в рекламе чудодейственных стиральных порошков. Только проникновенного закадрового голоса не хватало.

Напоследок Лёвка ещё и хлопнул дверью.

— Варвар! Ну точно — варвар! — пробормотал Минин, сняв очки и протирая стёкла краешком салфетки.

— Ну всё, зайка, спать! — Гоша старался быть строгим, но у него это не слишком удачно получалось.

— Укрой меня получше, — потребовала Зера, не выпуская руки папы из своей ручки. Он не так часто укладывал её спать, и из этой ситуации Зера старалась извлечь максимальное удовольствие.

Гоша подоткнул одеяло:

— Так хорошо? И Барби твою тоже укрыл, — Гоша краем одеяла прикрыл куклу, наряженную в бальное открытое платье.

— Это не Барби, это — Соня, — категорически возразила Зера. — Ты что, не видишь, она — рыжая!

— Н-да, теперь вижу, — Гоша с сомнением посмотрел на «Соню». Куклины светлые кудрявые волосы показались ему грязноватыми. — Спокойной ночи, девочки!

Он погасил ночник и тихонько прикрыл за собой дверь Зериной спальни.

— Ну что, заснула? — спросила его Нюша. Она уже накрыла стол в гостиной для вечернего чая и ждала брата.

— Надеюсь, — Гоша положил себе крыжовенного варенье в блюдце. — Кстати, а ты в курсе, что теперь одна из Барби стала Соней?

— В курсе, — рассмеялась Нюша. — Зера сегодня весь вечер пыталась её перекрасить фломастером из блондинки в рыженькую. Я не стала мешать. Кстати… — Нюша осторожно взглянула на брата, — вы с Соней не собираетесь пожениться?

Гоша чуть не поперхнулся чаем. В общем–то, сестра задала совершенно справедливый вопрос. Его отношения с Соней уже давно стали не просто дружбой, и уж тем более не были кратковременной любовной интрижкой. Он, страшно вымолвить, полюбил Соню. Да и Зера привязалась к весёлой, жизнерадостной Софье Перовской не на шутку. Соня стала членом их семьи, однако Гоша не спешил оформить их отношения. Только вот как это объяснить Нюше?

— Понимаешь, — он подул на чай, хотя тот уже достаточно остыл, — я боюсь.

— Боишься? — обалдела Нюша.

— Да, боюсь, — упрямо повторил Гоша. — Быть моей женой — опасно. Я не знаю, как ещё это тебе объяснить.

— Я понимаю, — сказала Нюша. Она слишком хорошо помнила тот страшный день, когда погибла Зера, Гошкина жена…

— Особенно сейчас, — продолжал Гоша, — когда начался сезон охоты… Ты слышишь звук охотничьих рожков?

— Ты имеешь в виду ситуацию с Лёвкой? — поняла Нюша. — Но ведь это — случайность… Небрежность?… — она сама не вполне верила тому, что говорит.

— Это — хорошо продуманная провокация, если хочешь знать моё мнение, — уверенно заявил Гоша. — И, повторяю, это только начало. Думаю, следующим буду я… Только я предупреждён, а, значит, не стану такой уж лёгкой добычей! — Гоша подмигнул сестре и невесело рассмеялся. — Кстати, а когда репетиции твоего «Парфюмера» начинаются?

— Через восемь месяцев — самое раннее, а что? — насторожилась Нюша. Мирзояну предложили ставить Вагнера сразу и в Каире, и в Софийской опере, поэтому он отложил «Парфюмера» и мотался из Африку в Европу и обратно.

— А то, что я хочу снова отправить тебя с Зерой в Майями. А если Лёвкин канал прикажет долго жить, то к вам, вполне возможно, присоединится и Соня.

Гоша сдвинул брови, как бы предупреждая, что возражения — неуместны. Но Нюша и не думала спорить. Она знала, что Гоша никогда не стал бы пороть горячку из–за ерунды. Неужели всё настолько серьёзно?

Звук охотничьих рожков становился всё отчётливее — по телевизору начинался фильм «Особенности национальной охоты»…

1 июля 2003 года

Всё было как в романтической революционной юности. Почти.

Тогда они стояли возле Белого дома и защищали демократию. И теперь, спустя двенадцать лет, снова её защищали. А заодно — и свободу слова. Именно под этим лозунгом проходил сегодняшний митинг на Пушкинской площади.

Только теперь Лёвка был не в толпе, а на эстраде, то есть — в эпицентре событий. И сегодня его приветствовали почти так же громко, как некогда Ельцина на белодомовском балконе.

Сквер возле «Макдональдса» «арендовали» у мэрии, заранее подав заявку. Сначала хотели собрать людей у подножия Александра Сергеевича, но поняли, что тогда придётся перегораживать Тверскую. Московские власти на это не пошли. Пришлось соглашаться на то, что дали. Демократия, однако.

Митингующие держали в руках воздушные шарики с логотипом НРТ и лозунги самого разного содержания:

«РУКИ ПРОЧЬ ОТ НРТ!»,

«НАС НЕ ЗАДУШИШЬ, НЕ УБЬЁШЬ!»,

«НАРОДНОЕ РОССИЙСКОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ — В ОПАСНОСТИ!»,

«ДЕМОКРАТЫ — НЕ ДЕРЬМОКРАТЫ!»,

«ТРИ ПТИЧКИ ОКРЫЛИЛИ РОССИЮ!» и даже

«ПРЕЗИДЕНТА И ЕГО КЛИКУ — К ОТВЕТУ!».

Последнее, это уж слишком, подумал Лёвка. Похоже на очередную, блин, провокацию. Ну да ладно, пробьёмся.

Оглядывая приплясывающую и скандирующую всё те же лозунги толпу, Лёвка прикинул, что заявленных пятнадцати тысяч всё же не набирается. Но тысяч десять точно уже было. И народ продолжал прибывать.

Лёвке, выступавшему первым, ничего особо объяснять собравшимся не пришлось. Не зря же вчера целый день НРТ транслировало только новости, связанные с ситуацией на канале и призывало устами ведущих, журналистов и друзей канала прийти на митинг. В промежутках прокрутили — в режиме нон–стоп — все известные версии пресловутого «Лебединого озера». Чтобы вспомнили! В ход пошёл и спектакль с великой Улановой, и с не менее великой Плисецкой. Лёвка даже отыскал авангардную версию балета в исполнении малоизвестной французской труппы. А постановку Григоровича прокрутили несколько раз — с различными исполнителями.

На основной мессидж по поводу защиты свободы слова откликнулась интеллигенция, творческие работники и профессиональные демократы. Эти, в основном, кучковались на эстраде или около неё.

Собственно народ был представлен весёлой молодёжью и огромным числом женщин бальзаковского и пост–пост–, то есть очень сильно постбальзаковского возраста. Лишь стороннему наблюдателю это могло показаться странным. Но Лёвка–то знал, что к чему.

Сотрудники канала — от ассистентов до телеведущих были по преимуществу людьми молодыми. Каждый из них позвал своих друзей–знакомых, те — своих. Плюс — раздача бесплатного пива. Так и набралось молодёжи.

Тётки были куда как более замотивированы и «политизированы», они–то как раз и размахивали плакатом с лозунгом, мало понятным для непосвящённых:

«ТРИ ПТИЧКИ ОКРЫЛИЛИ РОССИЮ!».

«Три птички» — это было название того самого сериала, в котором снялась Ляля Гагарина. Кого там Ляля окрылила, Лёвка не знал, но факт был налицо.

Вчера объявили, что показ сериала прекращается на четвёртой серии вплоть до разрешения ситуации вокруг НРТ, и вот поклонницы мелодраматического жанра — тут как тут. Участвуют в митинге под собственными, самодельными плакатами.

Толпа между тем заводилась. Ею умело руководила Софья Перовская. Она приглашала к микрофону известных всей стране людей. Те говорили проникновенные слова. Им аплодировали. Софья бросала в толпу слоганы и кричалки, которые тут же подхватывали тысячи молодых и не слишком молодых, но от того не менее громогласных голосов.

Несмотря на похоронное настроение некоторых речей, на Пушкинской площади царила атмосфера праздника. Да и как оно могло быть иначе! Ведь вскоре выступающих сменили музыканты, приехавшие по зову НРТ. И, между прочим, на самом деле совершенно бесплатно. Чему Лёвка в глубине души не мог не порадоваться. И вовсе не по своей природной жадности. А от переполнявшей гордости за собственное детище, которое получило такую поддержку! В этот день Лёвка безо всяких «но» любил свой народ.

Народ всё прибывал. Похоже, лимит в пятнадцать тысяч был, наконец, изрядно превышен. Толпа выплеснулась на Тверской бульвар и всё–таки перекрыла движение. Милиция не вмешивалась.

Особо отчаянные головы вопили что–то о походе на Кремль, по пути предлагая стереть с лица Москвы хоть что–нибудь из творений Церетели. Горячие головы пришлось остужать новым вбросом холодного пива.

Эта была победа! Ну, почти победа.

Белоярск — Москва

Катя вылетела утренним рейсом самолётом компании «Белоярские линии».

Обычно для полётов в Москву она пользовалась самолётом «Севернефти», но в складывающейся ситуации предпочла дистанцироваться от компании. Судя по тому, какой ураган вызвал на себя неосторожный Лёвушка, и «Севернефть» в ближайшем будущем могла оказаться в опале у Кремля, накрытая взрывной волной. А у Екатерины Чайкиной на носу очередные выборы в Госдуму. Не хотелось бы, чтобы отрикошетило и в её сторону.

И всё–таки Катя летела в Москву, надеясь хоть чем–то помочь Лёвке.

— Чай, кофе, коньяк? — предложила миловидная стюардесса, но Катя отказалась. Она рассчитывала поспать во время семичасового перелёта.

За последний месяц она объездила все районы Белоярского края, входившие в намеченный для выборов одномандатный округ. Она не просто встречалась с людьми и раздавала продуктовые наборы от Фонда «Чайка», созданного специально под грядущие выборы. Основная стратегия кампании Екатерины Чайкиной могла быть выражена слегка переделанным слоганом из знаменитой оперной арии: «Что наша жизнь? Борьба!».

И за время поездок она многократно убеждалась, что эта стратегия в суровом сибирском краю — единственно верная. Первой жертвой ранней кампании — официально выборные баталии начинались лишь в сентябре — пал зарвавшийся глава Преображенского района Виктор Семечкин.

Выбившись в начальство из самого что ни на есть народа, Витёк оказался настоящим хищником. От запаха денег, притом денег государственных, а, значит — ничьих, рассудок бывшего шофёра не иначе как помутился.

Если бы он брал как все, в меру, никто бы на него и не покусился. Преображенский район был из «середнячков». Ничего, кроме леса. И этот самый лес при Семечкине рубили так, что стон стоял по всему краю.

Семечкина сгубили алчность и глупость. К тому же слухи о его бесчинствах подтверждались слишком наглядно: безвкусный замок на берегу местного озера; двухэтажная квартира в Белоярске; джип с оптическим прицелом на лобовом стекле — для охоты; смена жены с двумя мелкими Семечкиными на мисс «Белоярский край» с роскошным бюстом…

В общем, чаша народного терпения была переполнена, И Кате оставалось лишь наказать зло. Что она и сделала, когда публично по Белоярскому телевидению «высекла» Семечкина.

Первое жертвоприношение создало Екатерине Чайкиной имидж бескомпромиссного борца за народное счастье и справедливость. Ну, и за мир во всём подлунном мире.

Кате казалось, что она начала понимать сибиряков — простодушных, открытых и жестоких, как дети.

Однажды она чаёвничала с истеблишментом отдалённого Ланского района. Здешний глава района, испугавшись предстоящего приезда депутата Чайкиной, сам подал в преждевременную отставку, поэтому можно было и расслабиться. Директор местного клуба Клубникин, расслабившись после коньячка, поведал Кате немного об истории района.

Оказывается, в сталинские грозные времена именно в Ланском районе была сосредоточена основная часть лагерей. Несчастных политзеков везли сюда нескончаемыми железнодорожными составами.

— У нас же леса такие, что зимой без проводника не выбраться, — рассказывал Клубникин, пододвигая поближе к высокой гостье аппетитные куски рыбы. — И ведь знаете, Екатерина Германовна, хотя станция от лагерей была всего в шестидесяти километрах, именно из Ланских лагерей не было зафиксировано ни одного удавшегося побега! — голос Клубникина звенел от гордости.

— Что, дорогу не могли найти и летом? — удивилась Катя. Ей казалось, что уж политические–то ссыльные вполне могли найти лазейку из этого медвежьего угла.

— Может и могли, но у нас ведь местный народ какой? — спросил Клубники и сам же ответил. — Все — охотники! Если случался побег — наши следопыты обязательно выслеживали. А что? За каждого пойманного заключённого неплохо платили. Представляете? Ни один не ушёл!

И такая непосредственная гордость была в словах Клубникина, что Катя не смогла ничего ответить. Да и что отвечать? Милые, гостеприимные люди — «ни один не ушёл»…

Женский голос объявил посадку. По Москве было ровно столько же времени, во сколько Катя вылетала из Белоярска. Она потому и любила эти перелёты «обратно», что они как бы продлевали день на целых семь часов…

Женева

Сосед оказался сущим затворником.

В течение первой недели Инессе не удалось увидеть его даже мельком. Его присутствие в доме выдавали лишь самые мелкие факторы. Приоткрытая фрамуга в окне второго этажа. Едва слышно звучащая музыка или телевизор за плотно прикрытыми жалюзи. А по ночам раскрывался прозрачный фонарь на крыше, откуда выдвигалось жерло довольно мощного телескопа.

Сосед наблюдал за звёздами, изредка попыхивая сигаретой. Красный сигаретный огонёк на мгновение выхватывал в темноте абрис лица. Но черты лица рассмотреть никак не удавалось. В светлое же время, когда сосед иногда разглядывал в свой телескоп не звёзды, а окрестности, самого его видно вообще не было. Человек–невидимка, да и только.

Изредка вечерами до Инессы доносился звук заводящегося мотора соседской машины. У невидимки был классический тёмно–серый «мерседес-С-200». Ездить в Женеве на таком — всё равно, что в Москве на «форде–фокусе». Этакая, опять же классическая середина «среднего класса». Может, он просто отставной русский шпион, продавший страшные секреты китайцам и поселившийся здесь на покое? Даже такие дурацкие мысли приходили Инессе в голову.

Выезжал таинственный сосед из дома только поздно вечером, уже в темноте. Иногда отсутствовал день–два. Возвращался тоже или поздно или слишком рано, в предрассветных сумерках. В горной стране Швейцарии даже в разгар лета ночь была настолько темна, что легко скрывала тех, кто желал скрыться.

Но ведь она тоже не лыком шита. Уже через неделю бесплодных наблюдений Инесса была заинтригована настолько, что готова была почти на всё, только чтобы увидеть этого таинственного мужичка.

Купив цифровой фотоаппарат с хорошей оптикой, Инесса в один из вечеров заняла выгодную позицию у слухового окна, выходившего в сторону «обсерватории».

Раскрылся купол и выползла труба телескопа. Ждала Инесса не слишком долго. Человек закурил!

Что за чудная вещь цифровая фотокамера! Снимай, сколько хочешь. Да к тому же совершенно бесшумно. В итоге Инесса отщёлкала «три сигареты» в течение примерно полутора часов.

Спустившись в кабинет, она перебросила отснятое в компьютер. Конечно, качество всё равно оставляло желать лучшего. Пришлось уменьшать. Увеличивать. Убирать тени. Делать изображение более контрастным. Наконец, пропустив наиболее удачные кадры через Фотошоп, Инесса устроила из отобранных и обработанных фото слайд–шоу.

Она долго не могла поверить в увиденное. Нет, таких совпадений не бывает! Ну не бывает — и всё тут!

На снимках — Инесса голову была готова дать на отсечение — был Слава Качалов. Наставник, учитель. Мужчина, которого она когда–то любила. И которого теперь ненавидела больше всех на свете.

Конечно, она своё взяла. Но какой ценой! Качалов был единственным человеком, которому она верила. А он её элементарно и подло кинул. И чего ради? Ведь могли бы жить как люди. С деньгами, вместе, счастливые и независимые.

Инесса, ещё раз глянув на мелькающие фото, вспомнила сакраментальную мудрость: что–де от ненависти до любви — один шаг. Может оно и так. Только в обратном порядке. В этом она убедилась уже на личном опыте. И ненависть её нисколько не потускнела. Ну а теперь и вовсе расцвела и похорошела. Как юная женщина, беременная местью!

На всякий случай Инесса всё же решила перестраховаться. И отослала в Москву по электронной почте номер машины «Качалова» и его почтовый адрес. Это здесь, в Швейцарии так блюдут неприкосновенность личности, что простое любопытство могут воспринять не совсем адекватно. А в Москве те ребята, чьими услугами она пользовалась для раскодирования качаловских файлов, всё проверят на раз. Для них влезть в любую базу данных — сущий пустяк.

Уже на следующий день она получила ответ. И «мерседес», и дом были зарегистрированы на имя господина «В. Б. Качалов». Надо же, живёт тут под собственным именем и в ус не дует.

А с другой стороны, чего ж ему бояться? Разве что её — Инессиной — мести.

Расшифровав истинное лицо невидимки, Инесса перешла на режим полнейшей конспирации — благо учителя у неё были неплохие. Во всех смыслах. И начала готовить свою сладкую месть.

Она знала, чем зацепить и заставить действовать швейцарские правоохранительные органы. Недаром она так давно и плотно работала с детьми.

Пришлось испытать немало стрёмных минут, пока она доставала «товар». Тем более, что ей каждого вида нужно было по десятку. Но в конце концов нашлись добрые люди из своих же русских. Денег она заплатила, конечно, много больше, чем эта дрянь того стоила. Но ведь не в деньгах же счастье, честное слово!

Теперь оставалось лишь поместить «товар» в нужное место. В этом была некоторая загвоздка. Всё ж таки специфических навыков ей не доставало. И она не смогла бы «перехитрить» охранную систему качаловского дома. А действовать надо было наверняка.

Единственный путь был — провернуть операцию, когда Качалов дома, а значит, сигнализация отключена. Не каждый же вечер любитель–звездочёт торчит в своей «обсерватории»? Ведь именно туда и только туда можно было пробраться по пожарной лесенке с противоположного фасада дома.

Всё подсказала программа передач канала «Евро–спорт». Как раз сегодня в девять тридцать вечера играли «Челси» и мадридский «Реал». Такой матч Качалов не пропустит. Всё же в футбольном фанатизме болельщиков есть и положительные моменты.

…Качалов появился в «обсерватории» около девяти. То есть, о появлении его можно было догадаться. Так как раскрылся прозрачный фонарь и показалась труба телескопа. Взгляд которого был сейчас нацелен не в небо, а куда–то в сторону Монртё, на другую сторону озера.

Ровно двадцать три минуты десятого труба телескопа замерла. А спустя еще три минуты заработал на первом этаже телевизор. Пора было действовать.

В лёгком спортивном костюме она выглядит очень даже себе ничего, — отстранёно отметила про себя Инесса, перед зеркалом перебрасывая через голову ремешок квадратной холщовой сумки. Натянув на руки тонкие резиновые перчатки, она вышла из дома через кухонную дверь, выходившую в маленький садик позади дома.

До соседской ограды было с десяток шагов. Инесса раздвинула кусты акации и без труда перебралась на чужую сторону. До лестницы было ещё шагов двенадцать.

Аккуратная металлическая лесенка даже не скрипнула. Через полторы минуты Инесса была на крыше, ограждённой по периметру невысокой оградкой. Ещё двадцать секунд она потратила, чтобы спуститься в чрево «обсерватории».

Собственно, это и была обсерватория — без кавычек. Потому как кроме телескопа, синего кресла и передвижного журнального столика тут ничего не было. И в этой конфигурации вырисовывалась неожиданная проблема. Ведь «товар» надо было куда–то спрятать.

Хорошенько оглядевшись, Инесса, наконец, обнаружила то, что ей было сейчас более всего нужно. В металлическом кольцеобразном кожухе, в «теле» которого и двигались стёкла фонаря, снизу она обнаружила несколько небольших полых ниш–выемок. Никакого функционального значения у них, похоже, не имелось. Скорее всего, они были сделаны просто для облегчения конструкции или, что вернее, в целях экономии металла. Значит, ими хозяин дома вряд ли пользуется.

Достав из сумки целлофановый пакет, она быстренько пристроила его в самую крайнюю нишу.

Уже собравшись отправится восвояси, Инесса всё же не удержалась и чуть приоткрыла дверцу на лестницу, ведущую вниз, в жилые этажи. В телевизоре, судя по заливистому голосу комментатора и характерному шуму, забили гол.

Медленно и бесшумно прикрыв дверцу, Инесса выбралась снова на крышу.

Через три с половиной минуты она уже входила в собственную кухню. Включив маленький телевизор, она выяснила, что «Челси» проигрывает 0:1.

И это тоже было хорошо. Качалов, как Инесса помнила, болел именно за «Челси».

— Итак, я говорил сегодня с Демьяновым, — Гоша замолчал и обвёл глазами присутствующих на маленьком совещании.

Собрались в его кабинете в офисе «Севернефти».

Растрёпанный и взбудораженный после митинга Лёвка пил уже вторую подряд чашку кофе. Огромную чашку, чайную. Мелкую посуду Лёвка в таком состоянии не признавал.

Катя тоже попросила кофе. Она уже побывала в Думе и, судя по её мрачному лицу, ничего хорошего там не узнала.

Нур был спокоен и невозмутим. Впрочем, как всегда. Восток, он Восток и есть.

— И что сказал Миша–пять процентов? — паузы не выдержал, естественно, Лёвка.

— Он сказал, что у нас ещё есть возможность получить за НРТ треть стоимости.

— Ни хрена себе! Он что, не видел — народ за нас?! — возмутился Лёвка.

— В таких ситуациях мнение народа не существенно, — отрезал Гоша.

— Как это? — Лёвка со стуком отставил чашку.

— Детский сад! — фыркнула Катя. — Ты, Лёвушка, будто вчера на свет родился! Надо продавать, пока тебя Минин не задушил в объятьях. Знаешь, как его называют? Бархатные Лапки! Что означает — кто в эти лапки попал, тот пропал. Я считаю, и моё мнение основано исключительно на проверенной информации, тебе вообще надо сваливать из страны. И как можно быстрее.

— Кстати, а где Нюша? — Нур попытался разрядить обстановку.

— В Майями, — ответил Гоша.

— Ну! А я что говорю! — Катя победно взглянула на обмякшего Лёвку. — Майями — это путь. А треть стоимости — лучше, чем ничего и небо в клеточку.

— Что, так серьёзно? — нахмурился Гоша.

— Именно, — Катя не удержалась и погладила Лёвку по голове, как маленького. — Народные избранники тоже жаждут крови. Ну, и выслужиться перед властью. Сами понимаете — год выборов.

— Ты хоть кого уговоришь, Кэт, — угрюмо сказал Лёвка. — Ладно, будем считать, этот тайм мы отдали. Придётся переквалифицироваться в продюсеры. Пусть пока подавятся моим каналом эти большие газонефтяные парни. Завтра поеду к Минину. На ковёр. Интересно, какие в Газнефтепроме ковры?

— До сих пор были не в клеточку, — мрачновато усмехнулся Нур.

— Не всё стриги, что растёт, — задумчиво вставил Гоша. Все повернулись к нему, а Гоша продолжил: — Так говорил незабвенный Козьма Прутков. И любил повторять… эх, бедный мой друг Питер Жемчужников. Перевожу на общедоступный, простонародный. Специально для народных трибунов, — Гоша в упор посмотрел на Лёвку. — Не всё коту масленица. Бывает и похмелье.

— Катерина, ты со мной едешь? — спросил Лёвка, поднимаясь. Гошины нравоучительные инсинуации он демонстративно проигнорировал.

— Еду, но не с тобой. Мне сегодня надо обратно в Белоярск лететь, — Катя потянулась. — Интересно, я когда–нибудь высплюсь?

— Вряд ли, — успокоил Нур и тоже поднялся. — Пожалуй, и я поеду. Меня жена уже неделю не видела — я же с самолёта сразу к вам.

— А вас, товарищ Сафин, я попрошу остаться, — душевным тоном Мюллера попросил Гоша.

Катя тревожно взглянула на них, но ничего не сказав, вышла вслед за Лёвкой.

Гоша что–нибудь придумает, обязательно придумает, — уговаривая себя, твердила Катя всю дорогу от «Севернефти» в аэропорт.

3 июля 2003 года

«Секретно

Федеральная служба безопасности РФ

Оперативная разработка

СИДОРОВ Георгий Валентинович

Председатель правления «Севернефти», Председатель Совета директоров Немало — Корякской Нефтяной Компании (НКНК).

Родился в 1974 году в Москве.

Русский.

Образование — высшее (мехмат МГУ).

Зарегистрирован в Москве по адресу: ул. Усачёва, дом9, корпус 3, квартира 5. В действительности в московской квартире не проживает. Живёт в собственном коттедже в посёлке Глухово Одинцовского района Московской области. Прежде дом и участок принадлежали Сосновскому М. Е. Приобретены у вдовы бизнесмена.

Отец — Сидоров Валентин Алексеевич, профессор славистики университета в Лахте (Финляндия).

Мать — Сидорова Светлана Юрьевна, телеведущая.

Отчим — Веселов Анатолий Борисович, бизнесмен (текстильная промышленность).

Жена — Сидорова (Сафина) Зера Ирековна, татарка, 1978 года рождения, уроженка г. Уфа. Погибла 18 октября 2001 года возле офиса «Сефернефти». По информации из компетентных источников это был не несчастный случай, а организованное заказное убийство, жертвой которого должен был стать Сидоров.

Дочь — Зера, 1999 года рождения.

Личную охрану осуществляет собственная Служба безопасности «Севернефти», возглавляемая Соловьёвым О. Ю. (полковник ГРУ в отставке).

В 1995–1997 годах вместе с друзьями (Нурмухамет Сафин, Лев Кобрин, Екатерина Чайкина) организовал бизнес по торговле меховыми товарами (фирма «Царь–шапка»). Недолгое время занимался игорным бизнесом (фирма «Царь–игра»).

12 февраля 1997 года предотвратил покушение в Политехническом музее в Москве на Смолковского М. Е., на тот момент являвшегося главой «Севернефти». Именно тогда впервые попал в поле зрения генерал–полковника ФСБ Морозова Ю. И.

Осенью 1998 года получил в собственность Тульский ликёро–водочный завод (фирма «Царь–водка»), прежде контролировавшийся криминальным авторитетом Н. Опекушиным (Колей — Пекарем), который был устранён криминальными конкурентами. Можно предположить, что «наводка» была сделана Сидоровым.

После женитьбы на Сафиной З. И. и гибели тестя Сафина И. Н. (убит при невыясненных обстоятельствах) получил контрольный пакет акций «Башконефти». За год руководства проявил качества профессионального менеджера–управленца высшего звена.

В декабре 1999 года по рекомендации Морозова Ю. И. был назначен Председателем правления «Севернефти». Этому предшествовала гибель Смолковского М. Е. А затем — убийство назначенного Президентом управляющего компанией Чуканова А. В.

Сидоров Г. В. получил контрольный пакет акций «Севернефти» в доверительное управление. По договорённости с Правительством РФ в течение года приватизировал «Севернефть».

В октябре 2001 года заключил с Правительством РФ соглашение о разработке Немало — Корякской группы нефте–газовых месторождений (Белоярский край — Икотка). Организовал Немало — Корякскую нефтяную компанию (НКНК). За два последующих года добыча силами НКНК выросла на 210 %. По соглашению с Правительством значительную часть прибыли инвестировал в развитие Белоярского края.

В настоящее время полностью или частично контролирует «Севернефть», НКНК, «Башконефть», «Транснефть-СВ», несколько нефтеперерабатывающих заводов, в том числе на территории Украины, коммерческий банк «Ва–банк», медиа–холдинг «Царь–медиа», НРТ и другие бизнес–структуры. Таким образом, является одним из крупнейших представителей российского бизнеса.

В особых политических амбициях не замечен. Финансировал избирательные кампании депутата Госдумы Чайкиной Е. Г., блока «Патриоты России».

Также финансировал избирательную кампанию нынешнего губернатора Белоярского края Петухова К. С. В данном случае прежде всего преследовал коммерческие, а не политические интересы.

Настроен умеренно патриотично. Серьёзного бизнеса за границами РФ не имеет. Есть личные счета в швейцарском банке Banque Bruxells Lambert SA, австрийском Raiffeisen Osterreih AG, а также в нескольких банках оффшорных зон. Недвижимость во Франции, Великобритании, США. Для перелётов по стране и за рубеж пользуется самолётами и вертолётами, принадлежащими «Севернефти». Яхты и прочий «эксклюзивный транспорт», принадлежащий «Севернефти», использует прежде всего в представительских целях.

Личные характеристики:

Амбициозен. Игрок. Всегда идёт до конца. Умён. Умеет нравиться людям. Толерантен. Морально чистоплотен. Не жаден до денег. Порядочен по отношению к деловым и прочим партнёрам. Открыто дистанцируется от наиболее одиозных фигур российского бизнеса и политики. Скромен в личных тратах (насколько это, конечно, возможно в его положении и при его состоянии).

Слабые стороны:

Очень ценит людей из ближнего круга, из своей «Команды». Ради выгоды не готов идти на кардинальный пересмотр собственной ярко выраженной человеческой и жизненной позиции.

Вывод:

В той или иной степени «вывести из строя» можно, лишь устроив хорошо и на высоком уровне организованную провокацию. Или путём «нападения» со стороны Счётной палаты и налоговых органов. Формально его бизнес чист, однако законодательная система РФ позволяет взглянуть на любой бизнес с нужной стороны.

В любом случае, решения по Сидорову Г. В. могут быть приняты лишь на самом высоком политическом уровне.

При этом необходимо учитывать тот возможный урон, который может получить государство, начав планомерное наступление на бизнес Сидорова Г. В.».

Допечатав последнюю строчку, майор Ющенко ещё раз пробежала весь текст на экране компьютера.

И поймала себя на непрофессиональной мысли, что он ей нравится. Не текст, конечно, а объект, то есть Сидоров. Георгий Валентинович. Он был ей прямо–таки активно симпатичен. И, тем не менее, она, более не раздумывая, послала текст на печать.

Полностью досье на Сидорова занимало пятнадцать страниц, набранных мелким кеглем. А те полторы странички, которые по заданию Зноева подготовила Ющенко, должны были, как она понимала, уйти на тот самый «верх», о котором она только что собственноручно написала.

Работа есть работа. Майор Ющенко скрепила степлером два выползших из принтера листочка и вложила их в красную кожаную папку.

Теперь к докладу и получению дальнейших инструкций она была полностью готова.

— А зачем, собственно, мне носки? — Лёвка стоял посреди комнаты в широких полосатых трусах и с недоумением рассматривал пару тёмно–синих шёлковых носков. — Что, я себе за бугром носков не куплю, что ли?

— Непременно положи, — Ляля взяла у него носки и аккуратно сложила в огромный чемодан, который Лёвка образно называл «гроб», — эти носки — мои любимые.

— Не понимаю, как можно любить носки? — удивился Лёвка. — Ты что — фетишистка? Учти, от фетишизма до феминизма — один шаг.

— Тебя я люблю больше, — успокоила Ляля.

Лёвка замер и уставился на неё. Она впервые сказала ему, что любит. Правда, в связи с носками, но всё–таки…

Он не знал, сколько ему придётся проторчать в изгнании — до особого распоряжения от Гоши. Лишь предполагал, что не день и даже не два. Потому–то Лёвка не решался предложить Ляле уехать вместе с ним. Боялся, что пока она не готова к таким подвигам. Слишком хорошо он помнил её телефонные отказы Герцензону, когда тот умолял жену приехать к нему то в Испанию, то на остров.

— Лёвка! Одевайся, — поторопила Ляля. — Скоро выезжать.

Она складывала его вещи в «гроб» по всем правилам — театральные гастроли научили её паковать чемоданы так, чтобы не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Ляля старалась занять себя упаковкой, чтобы не думать о том, что, возможно, её Лёвушка уезжает навсегда…

— Ты — серьёзно? — спросил Лёвка, стоя столбом посреди огромной комнаты.

— Насчёт — одеваться? Абсолютно серьёзно. Сейчас уже ребята приедут. Ты что, так и поедешь, в трусах? Они, конечно, миленькие, но всё–таки это не комильфо.

— Нет, я насчёт того, что… — Лёвка сглотнул, — …любишь?

— А ты что, не замечал? — Ляля подошла к нему вплотную. Она была высокая, но всё же без обычных каблуков смотрела на него снизу вверх.

Лёвка обнял её, сквозь тонкую ткань лёгкой блузки чувствуя такое близкое, горячее и желанное тело. Поцелуй опасно затянулся.

— Тогда… — Лёвка с трудом оторвался от нежных Лялиных губ, — может быть, ты приедешь ко мне? Я, конечно, понимаю, тебе надо утрясти здесь дела, написать в театре заявление, — он отстранился и нервно зашагал по комнате, стараясь не смотреть на Лялю. Он не привык к отказам и потому говорил как можно небрежнее.

— Мне не надо утрясать дела, — тихо ответила Ляля. — Съёмки закончились, новый контракт с первым каналом я подписать отказалась. А в театре сейчас — каникулы, так что заявление я им могу переслать по «мылу».

Лёвка не сразу понял, что Ляля имеет в виду. А когда понял, расцвёл, как ландыш после дождя:

— Ты хочешь сказать…

— Прежде всего я хочу тебя, — откровенно призналась Ляля. — Но на это у нас просто не осталось времени. Сейчас уже Гоша приедет.

— Так ты летишь со мной? — всё ещё не верил Лёвка.

— Если для меня найдётся место в самолёте, — Ляля скромно опустила глаза. Она прекрасно знала, что на Гошином самолёте может разместиться целая эскадрилья.

— Лялька! Ты — гений! — заорал Лёвка и рванул к ней, споткнувшись о раскрытый «гроб».

— Стоп! — рассмеялась Ляля, уворачиваясь. — У меня есть полчаса на сборы?

— Пятнадцать минут, — потирая ушибленную ногу, сообщил Лёвка уже обычным своим командирским тоном.

Теперь изгнание виделось ему приятным пикничком. Главное, чтобы пикник не слишком затянулся. Ну да ничего! Они с Лялей что–нибудь киношное замутят. «НРТ-фильм» — то у него пока ещё никто не отнимал. Прихватизаторы хреновы!

К приезду провожающих, Гоши и Нура, «гроб» был готов к вылету. Да и Лёвка переоделся — теперь на нём были полосатые не трусы, а штаны и ярко–жёлтая, вырви оба глаза, футболка.

— Ты прямо из мультика «Каникулы Бонифация», — оценил его прикид Нур.

— Только больше похож на Льва, — поддержал шутку–юмор Гоша.

Лёвка был не таким скисшим, как накануне, и это Гоше понравилось. Неунывающий Лёвка — это был Лёвка настоящий, а не его жалкий клон.

Лёвка приосанился:

— Бонифаций летит не один, а с верной подругой, — гордо заявил он. — Ляля! Ты собралась? — крикнул он в сторону ванной.

— Я готова, — откликнулась Ляля и вышла из ванной с большой пляжной сумкой. — Вещички собраны, я же девушка дисциплинированная. — Привет, ребята, — она чмокнула в щёку сначала Гошу, а потом, помедлив, и Нура, которого знала меньше.

— Можно ещё раз, пока жена далеко, — любезно разрешил Нур, подставляя вторую щёку, — как учил Лев Толстой — если тебя целуют в правую щёку, немедленно подставляй левую.

— Не разгоняйся особо, — пробурчал довольный Лёвка. — Это что, кирпичи? — любезно поинтересовался он, принимая от Ляли тяжеленную сумку. — Домик построим, как у кума Тыквы?

— Это — моя косметичка, — гордо заявила Ляля. — На первое время хватит, а остальное подкупим.

— Женщины! — с наигранным возмущением вздохнул Лёвка. — Ну что, присели на дорожку?

И доктор Кобрин первым пристроился на краешке «гроба».

Женева

Сегодня Качалов с утра занял наблюдательную позицию в гостиной на втором этаже. Отсюда хорошо просматривались соседские ворота и часть улицы Де Мулен.

Полицейские прибыли тихо — безо всяких там мигалок и сирен. Из машины вышли трое. Двое из них были в форме, а один — в штатском. Штатский нажал кнопку домофона на воротах Инессы. Примерно с полминуты вёл какие–то переговоры с хозяйкой дома. Потом калитка автоматически открылась.

И ровно в то же мгновение запиликал домофон уже у Качалова. Прежде, чем снять трубку, он перевёл взгляд на собственные ворота. За ними остановился точно такой же полицейский автомобиль. И из него тоже вышли трое. Только на сей раз все были в форме. И у одного в руках был небольшой кейс, напоминающий чемоданчик для портативного компьютера.

Что за чёрт?! Не хватало ещё в качестве свидетеля светиться. Или, того хуже, понятого, — подумал Качалов, снимая трубку переговорного устройства.

— Мсьё Кашалов? — поинтересовались с того конца провода.

— Да, а что случилось? — ровным тоном, чуть устало отозвался Качалов: вроде как — оторвали человека от более важных лет. Не дают йогурт спокойно доесть.

— Городская полиция Женевы. Инспектор Гари. У нас есть к вам вопросы. Потрудитесь открыть.

…Обыски в домах N17 и N19 по улице Де Мулен продолжались недолго. Судя по всему, полицейские хорошо знали, что искали.

В доме, принадлежащем мадам, точнее, мадемуазель «Шервински», в подвале, за винными стеллажами обнаружили пакет с двумя сотнями граммов кокаина.

В доме господина «Кашалов» нашлось нечто более экстравагантное. В обсерватории на верхнем этаже был спрятан пакет с несколькими десятками компакт–дисков без упаковок.

Некоторые диски — на выбор — серьёзные гости тут же просмотрели на принесённом с собой ноутбуке. И ужаснулись. На дисках были записаны многочисленные сюжеты, квалифицируемые уголовным кодексом как «детская порнография». К компакт–дискам прилагался и список электронных и почтовых адресов, по которым, видимо, хозяин дома и рассылал порно–продукцию.

— Это провокация! — дежурно возмутился Качалов, но всё же без проблем позволил надеть на себя наручники. Он–то тотчас понял, чьих рук делом была эта самая провокация.

Оба они — и Качалов, и Инесса — рассчитали правильно.

Права граждан, даже не являющихся собственно гражданами страны, в государстве Швейцария ценят чрезвычайно высоко. Но когда речь идёт о наркотиках, а уж тем более о детской порнографии, то местной полиции уж точно палец в рот не клади. Откусит, не задумываясь. И не побрезгует.

Рассчитали–то правильно, но не учли человеческого фактора. Недооценить противника — это серьёзный просчёт. Похоже, мирный воздух несколько столетий не воевавшей Швейцарии чуть расслабил противоборствующие стороны.

Обысками и арестом Инессы и Качалова занимались разные полицейские подразделения. В первом случае — отдел по борьбе с наркотиками, во втором, соответственно, отдел нравов. Однако, получив параллельно два «сигнала», они вместе разработали операцию по захвату представителей русской мафии, окопавшихся под видом тихих горожан на мирной женевской улочке Де Мулен. Потому и прибыли представители закона одновременно…

Качалов сдал Инессу самым примитивным способом. Через свои московские связи. Так «сигнал» проделал сложный путь от Женевы в Москву, оттуда в Штаб–квартиру Интерпола в Брюсселе, а затем уже вновь вернулся на берега Женевского озера.

Инессин же «сигнал» был организован гораздо более сложно и по–женски изощрённо.

На мысль об этой изящной комбинации Инессу натолкнул громкий скандал, связанный с арестом высокопоставленных чиновников одновременно в Италии, Германии и Австрии. Чиновников задержали как раз за слишком большой и совсем не здоровый интерес к запретным детским прелестям.

Источником поступления порнографических материалов как всегда выступила Россия. Именно оттуда шёл поток самой непотребной продукции. В городе Твери нашли даже изготовителя порновидео, а также его подельников, организовавших бойкую продажу копий через Интернет и даже по почте.

Инесса, покопавшись в Интернете, вышла на сайт Интерпола. На его базе была открыта HOT‑LINE, горячая линия, по–нашему. Каждый гражданин мог сообщить — даже анонимно — сведения, которые могут помочь в поиске и обезвреживании международных террористов, наркодельцов и прочая.

В пакет, припрятанный в качаловской обсерватории, Инесса положила и список адресов. Три из них были подлинными. Именно по ним проживали арестованные чиновники, любителю детской «клубнички». Остальные адреса, для полноты и убедительности, Инесса взяла просто из телефонных справочников. И даже втихую позлорадствовала: пускай–ка мирные граждане теперь попробуют доказать, что он не верблюды–педофилы.

…Спустя полчаса после начала операции, из домов N17 и N19 по улице Де Мулен вывели двоих арестованных, закованных в наручники. Мужчину и женщину. На происшествие никто не обратил внимания.

Бывшие соседи лишь на мгновение встретились взглядами. Если бы взглядом можно было убить, то оба свалились бы замертво.

Тем же днём в Департаменте полиции было принято решение свести оба заведённых уголовных дела в единое производство.

На следующий день «Трибюн де Женев» вышла с заголовком: «Русская мафия обезврежена».

Жители всех двадцати швейцарских кантонов и шести полукантонов, наконец, могли спать спокойно.

— Если не считать полудюжины убийств, к которым наш герой, впрочем, не имел непосредственного отношения, то нашу оперативную разработку можно было бы считать чуть ли не характеристикой в рай. Прости, господи, за невольный каламбур! — генерал–майор Зноев чуть не перекрестился.

— Хотя согласитесь, Валерия, — продолжил он, вкладывая бумаги в красную папку, — крутая карьерная лестница нашего героя просто усеяна трупами. Думаю, это произведёт впечатление! — Зноев не ткнул символическим пальцем в потолок, но и так было ясно, кого он имел в виду.

— Позвольте, товарищ генерал, высказать своё собственное, неслужебное мнение? — Майор Ющенко смотрела прямо в глаза Зноева. И взгляд этот Зноеву показался излишне строгим.

— Да, конечно, товарищ майор, — кивнул он.

— Мне представляется, — майор Ющенко кашлянула в кулак, — что может быть совершена большая ошибка и несправедливость. На мой взгляд, такие люди, как Сидоров… Как бы лучше сказать… Основа нашей страны. За ними будущее. А мы… готовим его… к закланию.

Зноев молчал, наверное, с минуту.

— Знаете, Валерия, — проговорил он. — Как частное лицо я мог бы с вами согласиться. Наверное. Собственно, свои сомнения мы, — он подчеркнул это значительное «мы», — изложили в конце подготовленного документа. Однако решать, что целесообразно, а что нет в высших государственных интересах, всё–таки не нам. Мы — солдаты. Так что будем просто работать. Помните, как говорилось во времена нашей юности? Партия сказала надо, комсомол ответил…

— Есть, — отчеканила майор Ющенко.

13 января 2004 года

Лондон,

аэропорт Хитроу

В небольшом холле при VIP-зале, за окнами которого садились и взлетали самолёты, характерного шума аэропорта было почти не слышно.

Вокруг круглого стола в очень неудобных жёстких креслах расположились Гоша, Лёвка, известный российский адвокат Сигизмунд Пойда и его английский коллега Вильям Хант.

Двое коллег представляли собой довольно забавную пару. Они вместе и по отдельности походили на Шерлока Холмса и доктора Ватсона в классическом исполнении Ливанова и Соломина. Сигизмунд с трубкой в зубах был похож на Холмса, а Вильям, лицо которого почти постоянно осеняла добродушная улыбка, соответственно, на Ватсона.

Неторопливый разговор прервался, когда на плоском экране телевизора появилась заставка новостей. Телевизор был настроен на приём первого российского канала.

— Мать твою, — выругался Лёвка по–русски. — У них фантазии как у беременной курицы!

— Подожди, Лёва, — остановил его Гоша. — Дай послушать. Всё–таки про мою персону говорят.

Сигизмунд Пойда, ненадолго выпустив трубку изо рта, тихонько переводил, точнее, пересказывал Ханту то, о чем шла речь с экрана, на котором показывали в настоящий момент главный офис «Севернефти» на Сретенке:

— Сегодня налоговая полиция произвела дополнительную выемку документов из офиса компании. Были изъяты компьютеры финансового департамента, а также из кабинетов топ–менеджеров…

На экране как раз демонстрировался вынос этих самых компьютеров. Системные блоки выносили люди в чёрной униформе, видимо, представители налоговой полиции. Один из них зачем–то тащил плоский монитор. В Москве шёл снег. И на крупных планах было видно, что серые бока компов влажно поблёскивают.

— Вот сволочи! Хотя бы технику пожалели! — воскликнул чуть не со слезой в голосе Лёвка. — А этот! Мародёр хренов! — добавил он по поводу ушлого полицейского, уже затаскивавшего монитор внутрь микроавтобуса, и повторил, несколько обобщая только что высказанную мысль: — Мародёры!

Сюжет о «Севернефти» сменился репортажем с очередного заседания правительства, на котором сегодня, как выяснилось, обсуждались проблемы российской культуры.

— Гусары, молчать! — на всякий случай попридержал Гоша Лёвку. Пойда, пыхнув трубкой, улыбнулся.

— Ну, что скажете, Сигизмунд Карлович? — спросил Гоша, переходя на английский.

— Да что сказать, Георгий Валентинович? Хреново, — последнее слово Пойда произнёс по–русски, но господин Хант его, видимо понял. Потому как, продолжая улыбаться, согласно закивал. — Если серьёзно, то я бы на вашем месте хорошенько подумал о последствиях.

Подумать о последствиях времени не оказалось, так как в холл как раз вошел пожилой мужчина с жиденькими бакенбардами, словно бы сошедший со страниц романов Диккенса. Его сопровождала высокая огненно–рыжая женщина лет двадцати семи.

Все присутствующие встали. Хант поспешил всех представить друг другу:

— Мистер Сидоров, мистер Кобрин, бизнесмены из Москвы. Мистер Батлер, королевский нотариус, мисс Бакстер, помощница королевского нотариуса. Нотариальная контора мистера Батлера существует с тысяча семьсот восемьдесят третьего года.

Наконец все чинно расселись вокруг стола. Официант в смокинге внёс поднос с чаем.

Сигизмунд Карлович достал из папки два листочка с напечатанным текстом — один из них был на английском, другой на русском. Судя по конфигурации строк, можно было предположить, что тексты идентичны.

Тут уже слово взял господин Хант:

— Мы пригласили вас затем, мистер Батлер, чтобы вы оказали нам любезность и засвидетельствовали подпись господина Сидорова под этим документом.

Батлер кивнул. Прочитал текст на английском. Затем просмотрел и русский вариант, хотя и вряд ли что в нём понял. Затем он кивнул рыжей помощнице. Та из портфеля тёмно–коричневой кожи извлекла две коробочки — одну побольше, квадратную, другую поменьше, круглую.

Из большей коробочки рыжая достала печать и сделала на обоих листах прямоугольный чёрный оттиск.

Спустя минуту, когда печати подсохли, мистер Батлер вписал в пробелы отпечатанной формы свои заверения в подлинности документов. Поверх собственной подписи уже сам поставил круглую фиолетовую печать, предварительно достав её из меньшей коробочки.

Завершив своё профессиональное дело, мистер Батлер вновь кивнул и пододвинул оба листа мистеру Ханту. Тот просмотрел все изменения, произошедшие с документами после манипуляций нотариуса и, оставшись довольным, тоже кивнул и передал бумаги для ознакомления мистеру Пойде. Тот в свою очередь ознакомился с ними и передал Гоше. Тот взглянул и, проигнорировав Лёвку, вернул текст с печатями мистеру Ханту.

Аккуратно собрав свои вещички, недолгие гости откланялись и удалились.

У Гоши в кармане как раз зазвонил телефон.

— Извините, друзья, — обратился он сразу ко всем присутствующим и добавил уже в телефон: — Здравствуй, Соня… Да нет, вовремя… Прилетать ко мне не надо… Я сам буду сегодня в Москве… Не надо, не встречай. Боюсь, во Внуково будет слишком зябко…

— Нет, Гоша! Ты с ума, что ли, сошёл? — прикусив губу, выдавил из себя Лёвка. — Ну выжди хоть немного. Сдалась тебе эта Москва?!

— Это наша Родина, сынок! — отмахнулся Гоша шуточкой из бородатого анекдота, смысл которой был понятен только русским. И набрал номер своего пилота: — Никита Сергеевич? Через какое время мы можем взлететь?.. Через сорок минут?.. Как куда летим? — Гоша подмигнул Лёвке. — В Москву, в Москву… А ты, Лев, сообщи журналистам. Пусть встречают.

В здании Думы было шумно и приятно пахло брусникой. Понятно, народ опохмеляется, — сообразила Катя. Уже два срока подряд, а теперь, значит, уже и третий, лучшие политические умы России лечил от тяжкого похмелья коммунист Бурундуков. Бывший директор совхоза, он в своём бывшем хозяйстве организовал производство чудо–напитка. Настоянный на бруснике и каких–то таинственных травах, напиток этот многократно спасал страну, не позволяя парализовать её высший законодательный орган. Особым спросом товар Бурундукова пользовался по понедельникам и после праздников.

Катя не успела дойти до своего кабинета — возле лифта на первом этаже её перехватила тучная дама из секретариата фракции «Объединённой России»:

— Слава богу, вы пришли! — радостно сказала дама, благоухая брусникой. — Вас Васин уже несколько раз спрашивал. Вы уж, Екатерина Германовна, будьте добры, поднимитесь сразу к нему, а то он меня четвертует, — и дама захихикала. Видно, решила, что четвертование — это щекотно.

— Сейчас зайду, — Катя решила спасти даму от такой неаппетитной казни. Кажется, она знала, зачем так срочно понадобилась Васину и уже заранее злилась…

Ёлочка была мало того, что искусственная, так ещё и иголки её на концах мерцали и подмигивали разноцветными огоньками. Этакая китчуха с прибамбасами, — подумала Катя, едва зайдя в кабинет Васина. Васин, один из заместителей председателя партии власти «Объединённая Россия» встал при Катином появлении и дружественным жестом указал на кресло.

— Кофе, Екатерина Германовна? — спросил он вкрадчиво. — Или, может быть, коньяку?

— Просто кофе, Олег Григорьевич, — улыбнулась она как можно более дружелюбно. Она недолюбливала как самого Васина, так и подобных ему выскочек, вылупившихся из райкомов комсомола.

Ей не нравились и слишком гладко выбритые розовые щёчки Васина, и его редеющий чубчик, и кошачьи манеры женского угодника. А одеколон–то выбрал — прости господи! Одеколон от Армани был, кстати, вполне приятный, но то количество, что вылил на себя франт Васин, явно вредило качеству. Вдобавок ко всему липкий, изучающий взгляд Васина словно бы раздевал, а Катя считала, что Дума — это не бордель. И женщина–депутат — не объект сексуальных притязаний.

Впрочем, Васин, и она это знала, вызвал её вовсе не для того, чтобы соблазнить на адюльтер. Его соблазнение на сегодняшний день было чисто политическим. А для этого вовсе не требуется строить куры и ненароком касаться плеча.

Катя деликатно отстранилась и с независимым видом уселась в кресло. Хорошо, что она сегодня надела не провокационное мини, которое использовала для решения особенно сложных проблем. Васин с его обволакивающим взором мог бы это расценить неверно.

Васин сам — демократ ведь, блин! — разлил кофе из блестящего кофейника по маленьким, чуть ли не серебряным, ну, во всяком случае, серебристым чашечкам. Сразу видно — из провинции, понтов — выше крыши, — неодобрительно подумала Катя. Так как сама она была родом из Ростова, то всякие провинциальные выкрутасы секла с полувзгляда. Недаром она и с собственными провинциальными вкусами давно и не всегда успешно боролась.

— Екатерина Германовна, — начал Васин, пригубив кофе, — вы, наверное, догадываетесь, зачем я вас просил зайти.

— Догадываюсь, — согласилась Катя.

— Понимаете, у «Объединённой России» — парламентское большинство, — Васин преподнёс эту прописную истину, как откровение, — но, тем не менее, мы хотим, чтобы сильные и опытные депутаты были вместе с нами. Вы — кандидат независимый, прошли по мажоритарному округу, если не ошибаюсь…

— Не ошибаетесь. По Белоярскому краю, — подтвердила Катя. Она решила, что не выдержит долгих и круглых разговоров — уж больно оглушительно пах Васин — и перевела разговор в деловое русло. — И что вы мне можете предложить в обмен на мою независимость?

Васин посмотрел на неё с уважением. Не баба — конь! С такой и поторговаться — одно удовольствие.

— Мы хотим предложить вам комитет по материнству и детству, — Васин вновь пригубил кофе. И только тут Катя поняла, что в его чашечке, до того, как туда налили кофе, был коньяк.

— Мне этого мало, — заявила она и всё–таки пожалела, что не надела мини. — Я бы предпочла топливно–энергетический комитет.

— Хм… Боюсь, мне надо посоветоваться, прежде чем я смогу дать вам ответ, — замялся Васин.

— Мне выйти? — любезно предложила Катя.

— Нет, нет, сидите, я сейчас… — Васин вышел из кабинета.

Катя слушала, как за дверью Васин советуется со «старшими товарищами», и разглядывала беспрерывно подмигивающую ёлку. Она была почти уверена, что Васину дадут «добро», и это было хорошо. Из независимых пробраться в ключевой комитет было практически невозможно, а в нынешние времена она была нужна Гоше именно в том качестве, которое сейчас и выторговывала у Васина. Если уж продаваться — так подороже…

Вошёл сияющий Васин:

— Всё в порядке, — заявил он и припал к своему кофе, как жаждущий влаги путник. — Место зама вас устроит? Предупреждаю — портфель председателя уже прочно занят.

— Договорились, — внутренне ликуя, согласилась Катя. На большее она и не рассчитывала. — Мне писать заявление о вступлении?

— Нет, просто распишитесь вот здесь, — Васин жестом фокусника выудил из стола распечатанное заявление от Катиного имени и указал на место для подписи.

Да, штабная культура у них на высоте, — с уважением подумала Катя и размашисто, по–мужски подмахнула документ о купле–продаже депутата Чайкиной Е. Г.

Соня всё–таки уговорила Соловьёва взять её в аэропорт. Гошин кортеж заскочил за ней на Лубянку, в офис «Царь–медиа».

Уйдя с проданного Лёвкой НРТ, она теперь возглавляла женский журнал «Воги», входивший в холдинг. Так как выпускавшиеся холдингом газеты и журналы были в основном развлекательного толка, то «Царь–медиа» пока и не трогали, позволяя резвиться в широких пределах на строго ограниченной территории.

Кортеж, минуя здание аэропорта, въехал сразу на лётное поле.

Гошин «Боинг» с хорошо читающейся надписью «Севернефть» на борту уже приземлился и подруливал к месту стоянки. Из здания правительственного аэровокзала высыпали журналисты.

Было бы почти темно, если бы бетонное просторное поле не заливал яркий свет бьющих со всех сторон прожекторных лучей. Поле матово и влажно поблёскивало. Падал редкий крупный снег.

Самолёт остановился. Спустя несколько минут выключились двигатели. К центральному люку подъехал трап. Люк начал бесконечно медленно открываться. Журналисты заняли исходные позиции справа от трапа. Их напор сдерживали люди из охраны.

Всех ближе к подножию трапа стоял Соловьёв, исподлобья зорко смотря по сторонам.

В одном мгновение выражение его лица изменилось. Он сделал шаг назад, словно прикрывая своей широкой спиной и встречавших, и журналистов, и даже охранников. И, подняв руки, раскинул их в сторону и крикнул:

— Сопротивления не оказывать! Это — приказ!

Три микроавтобуса затормозили возле самолёта. Из них, как чёрные семечки из прорвавшегося кулька, посыпались люди с автоматами наперевес.

Главный из них, направив автомат на мгновенно сжавшуюся толпу ожидающих, гаркнул:

— ФСБ! Оружие на землю! Не двигаться! Иначе стреляем! Отключить камеры! — последние слова были обращены уже непосредственно к телеоператорам.

Часть чёрных держала под прицелом сжавшуюся в один миг толпу. Семеро окружили самолёт по периметру. Ещё семеро во главе с командиром рванули вверх по трапу.

Трое чёрных с непроницаемыми лицами сверхлюдей обошли телеоператоров и изъяли из камер кассеты.

Соня, прижатая толпой к борту Гошиного «БМВ», не отрываясь, смотрела на жёлтый зев открытого люка.

Наконец, из самолёта вывели Гошу, с заломленными назад руками. Сводили его по ступенькам трапа двое чёрных с закинутыми за спину автоматами.

Соня смотрела на Гошу в упор. И, хотя расстояние между ними было метров восемь–десять, он, подняв голову, её увидел.

От изумления Соня чуть не прикусила губу — Гоша улыбался во все свои тридцать два зуба. И не только улыбался. Соня голову бы на отсечение дала, что Гоша ей подмигнул.

16 января 2004 года

Соня решила закупить хлеба с запасом. Чтобы хватило наверняка. Обычно она покупала хлеб в супермаркете — хрустящие такие батоны с абсолютно обалденной корочкой, что до дома она обычно доносила жалкий огрызок. Но для сухарей явно требовалось что–то более простое. Поэтому Соня отправилась не в супермаркет, а в обычную булочную, куда её, ещё школьницу, гоняли за хлебом родители.

Эта булочная в глубине квартала теперь носила гордое заграничное имя «Бред». Очевидно, имелся в виду английский «bread», то есть хлеб — «брэд». Но такой вот, русифицированный вариант Соне понравился больше. Тем более, что в «Бреде» продавался не только хлеб, но и многое–многое другое. Газировка, вино, мороженое и даже рыба.

Вдобавок ко всему в предбаннике «Бреда» топтался толстый парень, предлагая всем посетителям купить у него чахлые, уже потемневшие головки чеснока. Этот парень, точнее, уже мужик с неизменным отсутствующим выражением лица находился на этом месте и десять лет назад. Соня его хорошо помнила. Даже чеснок, похоже, был всё тем же. Видно за десять лет ни один человек так и не рискнул соблазниться сомнительным товаром…

Только встав в очередь в кассу, Соня поняла, что не знает, сколько сейчас стоит хлеб. Ну ничего, будем надеяться, что кассирша в курсе, — решила Соня.

Когда подошла её очередь, она попросила, ругая себя за невольно появившиеся в голосе просительные интонации:

— Будьте добры, мне четыре чёрного и четыре, нет, пять батонов…

— Какого чёрного и каких батонов? — рявкнула было сердитая кассирша с синем сатиновом халате. На отвороте халата, пристёгнутый английской булавкой продолжался всё тот же «бред». Пожалуй, бейдж с логотипом булочной был в этом, отдельно взятом месте, единственной приметой перемен, происшедших со страной за последние десять–пятнадцать лет.

Соня растерялась — в булочной её детства черным назывался кирпич «орловского», а батоном — обычный белый хлеб за двадцать пять копеек. Надо было всё–таки перед тем, как вставать в кассу, пробиться к витрине с образцами… Но тут лицо кассирши расцвело:

— Ой, я вас узнала! Вы — Софья Перовская с НРТ, верно?

Вскоре уже весь персонал булочной помогал Софье Перовской покупать хлеб.

Выйдя из «Бреда», Соня тяжко вздохнула. Ей предстояло ещё самое сложное: насушить сухарей. Она не была уверена в том, что в московскую тюрьму в двадцать первом веке нужно посылать в передаче именно сухари, но действовала как классическая подруга арестанта. Во всяком случае, возня с хлебом — а ведь ей ещё предстояло не только резать его, но и разжигать духовку! — могла хоть немного отвлечь её от страшных мыслей о Гоше и его дальнейшей участи…

В «Матросской тишине» Гошу разместили по здешним меркам комфортно. В камере на троих. В большинстве остальных, как ему пояснил один из сокамерников, было набито под завязку — минимум человек по пятнадцать. Через две стенки, тоже в комфортной камере на четверых, сидел Ходырев, ещё недавно всесильный глава УКОСа. Сидел давно. И, похоже, без особых шансов освободиться в ближайшее время. Читал, говорили, бесконечные тома своего уголовного дела. «Войну и мир» двадцать первого века.

Гоше обвинения предъявили по статье об уклонении от налогов. Ничего личного. Просто нашли какие–то изъяны в бухгалтерии и рассмотрели под нужным углом.

Старый новый год Гоша встретил в компании господ Калистратова и Сёмушкина. То есть, как встретил? Во сне. Оказавшись в камере и представившись соседям, он просто заснул. И спал сном праведника до самого подъёма.

Калистратов был одним из знаменитых в своё время создателей финансовых пирамид. И, в отличие от многих, успел вовремя свалить. Спустя почти десять лет, думая, что всё уже забылось, вернулся в Россию и даже открыл какой–то новый бизнес. Тут–то его и сцапали.

Большую часть времени, свободного от вызовов на допросы, Калистратов читал томик Карнеги. Видимо, строитель пирамид ещё надеялся применить советы знаменитого менеджера на практике. Хотя, по мнению Гоши, светило Калистратову не меньше десятки. С другой стороны, предприимчивые люди — они и на зоне не пропадут.

Второй сосед, Сёмушкин, был арестован за похищение со станции Москва–сортировочная состава с дизельным топливом. Состав он якобы отправил в Калининград какой–то воинской части, а тот оказался в независимой Латвии. Нечто подобное, правда, в начале девяностых, провернул удачливый олигарх–авантюрист Рома Абермович. По тем временам всё сошло с рук, ныне же такие афёры квалифицировали в полном соответствии со статьями уголовного кодекса.

Сёмушкин и вовсе был тихоней, видимо, окончательно смирившимся со своей участью. Он целыми днями, вместо того, чтобы читать материалы своего дела, смотрел телевизор. Мелькание беззвучных кадров Гошу не раздражало. Звук деликатный Сёмушкин включал через наушники.

Один раз в день всех троих на сорок минут выводили на прогулку во внутренний дворик, забранный сверху решеткой. Ещё сорок минут, за отдельную плату, можно была заниматься в спортивном зале. Гоша с удовольствием качался на стареньких скрипучих тренажерах и даже тягал штангу в качестве ежедневной зарядки.

Через адвоката Пойду Гоша получал все ежедневные газеты, которые и просматривал, стараясь успеть до очередной встречи со следователем.

В остальное время он или читал толстый том «Мифологического словаря», доставленный ему из тюремной библиотеки, или просто размышлял. Наконец–то у него нашлось время и пофилософствовать.

Калистратова тягали на допросы дважды в день. Сёмушкин, глядя в свой вечный «ящик», не возражал, если Гоша прохаживался — туда–сюда — по камере. Пять с половиной шагов до двери с глазком, столько же обратно — до окна, забранного снаружи толстой рифлёной решеткой.

…Похоже, нефтяные войны теперь уже никогда не кончатся. Интенсивность их только увеличится. И в России, и в общемировом масштабе. Правда, в России они уже перешли к относительно бескровной стадии. Чего не скажешь об остальном мире, если смотреть на ситуацию в глобальном смысле. Тут точно антиглобалистом станешь! Американцы со своим Бушем сколько угодно могут гундосить о защите демократии. Но ведь только дебилу непонятно, зачем они полезли в Ирак. А потом полезут в Иран, Саудовскую Аравию и прочие Ливии! Чтобы наложить свою волосатую звёздно–полосатую лапу на основные запасы мировой нефти.

А начиналось ведь всё очень мило. Человечество в середине девятнадцатого века по–настоящему открыло эту золотую жилу, когда научилось нефть перерабатывать. Керосин заменил свечи. Это было сродни изобретению колеса.

А самая первая нефтяная война разразилась в США уже в конце того же девятнадцатого. Между Рокфеллером с его «Стандарт Ойл», Ротшильдом, создавшим «Каспийско — Черноморское нефтепромышленное общество» и «Товариществом братьев Нобель», контролировавшим Бакинские нефтеразработки. Чуть позже к процессу подключились «Шелл» и голландская «Ройал Датч». Эти основные игроки и начали делить рынки сбыта. Особой крови не было. Если не считать того, что эта делёжка привела к началу Первой мировой…

Во Второй мировой едва ли не главными целями Гитлера, нуждавшегося в колоссальных сырьевых ресурсах, стали нефтеносные районы — Румыния, наше Закавказье. А в перспективе — Ближний Восток. Но — не вытанцовывалось. Дуля тебе, безумный Адольф!

У России, слава богу, недостатка в собственной нефти никогда не было. Советский режим и протянул–то так долго исключительно благодаря этому фактору. Страна все семидесятые жила почти исключительно за счёт нефтяного гешефта. Зато мирно.

Новые российские нефтяные войны разразились в начале девяностых, после падения «большевиков», всё–таки державших ситуацию в узде.

Первая российская нефтяная война «подковёрно» разразилась в девяносто первом — девяносто втором. «Красные директора» благополучно приватизировали нефтяной комплекс страны. То есть стали не просто руководителями государственных компаний, трубопроводов, НПЗ и прочего. А реальными владельцами всего этого богатства.

Во второй нефтяной, пришедшейся на девяносто четвёртый — девяносто шестой, царил полный беспредел. Трупы «красных директоров» вытаскивали пачками со дна Иртыша и Енисея. Других, с простреленными лбами, находили на роскошных подмосковных дачах. Третьих душили в апартаментах где–нибудь на Лазурном берегу. Оно и понятно: до нефти добрались жадные и хитрые «молодые волки» российского бизнеса. А «воры в законе», и прочие авторитеты стали пытаться подмять под себя нефтянку.

Только тут государство по–настоящему встрепенулось. Кампанию по наведению порядка в стратегической отрасли возглавил генерал–полковник ФСБ Юрий Иванович Морозов. Особо ретивых «воров» отстрелили, частично силами спецназовских профи, частично понатравливав друг на друга.

Выработаны были и разумные «правила игры» между государством и бизнесом. Морозов и его структуры в этой сложной игре заняли «буферную» позицию. «Синих» от чёрного золота оттёрли безжалостной рукой.

В третью нефтяную — в девяносто седьмом — девяносто девятом жертвы были уже только «точечные». На высшем уровне — Смолковский, Чуканов, Ирек Сафин. Причём, смерть двух последних, как понимал Гоша, не была связана напрямую с очередным нефтяным переделом.

Собственную роль на фоне этих глобальных процессов Гоша оценивал вполне адекватно. Он просто появился в нужное время в нужном месте. Хорошо «засветился» с «Башконефтью», доставшейся ему по наследству. Морозов выбрал его из многих достойных. И — направил на «Севернефть», не посчитавшись с Гошиным возрастом.

Ну, а дальше была просто работа. Которой Гоша мог гордиться. По подсчётам экономистов, подконтрольные ему структуры в совокупности давали до десяти процентов всех налоговых сборов в стране. Но…

Четвёртую, хоть и бескровную нефтяную войну, развязала новая кремлёвская команда. Окрепнув и осмелев, они начали новый передел. Гоша, конечно, и сам подлил масла в огонь, начав «топить» Герцензона. Потом, под сурдинку, взялись за УКОС и разных прочих нефтяных фигурантов. По инерции досталось даже одной компании сотовой связи. Отрикошетило — не иначе.

Но, несмотря ни на что, Гоша ни о чём не жалел — и уж в первую очередь об «утопленном» Иване Адамовиче.

В конце концов, денег «Сидорову и К ®" по любому на несколько жизней хватит. Даже если отберут одну за одной все компании, а заодно и самолёты с газетами и пароходами в придачу.

А вот за государство было ох как обидно! Всё, созданное такими трудами, опять начнут растаскивать по частям трясущимися от жадности ручонками. Противостоять этому, по крайней мере на данном этапе, было практически невозможно…

Три дня, проведённые в «Матросской тишине», впрочем, уже не прошли даром. Из ежедневных бесед со следователем, очень вежливым молодым человеком, Гоша понял, что наезжают, собственно, не столько даже на «Севернефть», сколько на НКНК.

Тогда, в девяносто девятом, ему отдавали Немало — Корякский проект с дальним прицелом. Пусть–де господин Сидоров сам во всём этом первоначальном говнеце повозится. А вот когда сделает из дерьма конфетку, мы её и отберём взад. Именно это сейчас и пытались сделать.

Так что всё шло именно так, как Гоша и предполагал. В некотором смысле по плану. Ещё за два дня до возвращения в Москву, Гоша из Лондона отправил в «Севернефть» заявление о сложении с себя полномочий Председателя правления. Его место занял Нурмухамет Сафин. Возможно теперь хоть «Севернефть» оставят в покое, а сосредоточатся на главном. На этом главном направлении Гоша был готов вступить в схватку. Ещё посмотрим, чья возьмёт!

От «боевых» мыслей его оторвал скрежет открывающейся двери камеры. Вернулся с допроса Калистратов. Вслед за ним появился долговязый прапорщик–контролёр. Он принёс три пакета с передачами.

Примостившись на своей кровати, Гоша открыл пакет. И стал вытаскивать из него содержимое. Пара толстых вязаных носок. Плитка шоколада. А это–то что такое? Гоша даже развязал прозрачный пакетик и понюхал содержимое. Это были сухари. Причём, не фабричного производства, а сделанные дома, в духовке. Часть была изрядно подгоревшей. Гоша рассмеялся. Ай–да Соня, ай–да молодец! Прямо жена декабриста. За сухари надо будет поблагодарить её отдельно!

Гоша посмотрел на часы. До времени свидания с Соней, которого–таки всеми правдами и неправдами добился адвокат Пойда, оставался один час сорок три минуты.

А до пресс–конференции Пойды, которую тот должен был дать прямо у ворот «Матросской тишины», соответственно — три–сорок три.

Майями

Бытие определяет сознание. Теперь Нюша понимала, что великий материалист Карл Фридрихович Ленин был прав. Иначе откуда в тех историях, которыми она убаюкивала требовательную Зеру, появился Билли Бо? Жизнерадостный, добродушный, в самом расцвете сил — привет Карлсону — мужчина, у которого две проблемы: как похудеть и где припарковать машину.

Прототипом Билли Бо стал симпатичный толстяк в широченных алых трусах, который каждое утро старательно бегал по океанскому побережью. Похоже, гонялся за безвозвратно утраченной фигурой.

Здесь, в Америке, было так много толстяков, что сама Нюша даже стала соблюдать овощную диету. Ещё не хватало за время ссылки на океанское побережье превратиться в корову. И так мозги застаиваются от беззаботной жизни а ля Незнайка на Дурацком острове. Чтобы не было мучительно больно за лениво текущую жизнь, Нюша решила сделать Билли Бо литературным персонажем. И каждое утро, когда с Зерой занималась нанятая учительница из русских эмигрантов, Нюша садилась за компьютер.

И тут же толстяк Билли стал вести себя чересчур свободолюбиво. Наскучив размеренной жизнью, он решил жениться. В самой Америке невесты ему не нашлось — в банковском счёте Билли было слишком мало цифр. К тому же счёт это постоянно уменьшался. Ведь стоимость услуг брачных агентств была выше, чем доходы Билли Бо. Соблазнилась похудевшим — в отличие от Билли — счётом лишь невеста из далёкой России. Влюблённые писали друг другу романтичные письма и мечтали о встрече.

Зера требовала, чтобы невесту звали Нюшей, но Нюша после изнурительного торга настояла на абстрактной Маньке. Тем более, что по дальнейшему сюжету, о котором Зере знать не полагалось, Манька оказывалась дояром Арифметчиковым, который оттачивал на доверчивом американце литературный русский язык. Так как дело происходило в сказке, все говорили исключительно по–русски, иногда вставляя американские фразеологизмы.

Как раз когда Билли Бо собрался лететь в далёкую Россию, Нюша познакомилась с русской художницей Лизой. Лиза, как и она, скучала в Америке, хотя у неё здесь был и муж–американец, и сын Максим, ровесник Зеры. Собственно, дети их и познакомили, встретившись в аквапарке.

Лиза, узнав от Зеры о существовании Билли Бо, предложила Нюше сделать иллюстрации к сказкам. А, прочитав короткие тексты, воодушевилась идеей комикса. Первые же иллюстрации Лизы привели Нюшу в восторг — Билли Бо был на её картинках именно тем толстяком в красных трусах, что ежедневно распугивал птиц на берегу океана.

Сегодня они с Зерой ждали Лизу и Макса в гости. Билли Бо, как сообщила Лиза по телефону, уже отправился покупать билет в Москву.

На десерт было клубничное и фисташковое мороженое — это для детей. А взрослых Нюша решила повеселить яичным ликёром.

Она достала из бара красивую бутылку, увенчанную стеклянной яичницей, широкие плоские бокалы и серебряные десертные ложечки. Ликёр был таким густым, что и накладывать, и употреблять его можно было только при помощи столовых приборов. Так, всё, кажется готово… И тут Нюша, забыв обо всех ликёрах и Биллях, бросилась к телевизору, чтобы усилить звук. Среди бесконечно скучных новостей она услышала знакомое: «Севернефть», Сидоров, «Матросская тишина»…

— Ау! Это я! — весело крикнула Лиза, входя на террасу. Максим с Зерой как безумные носились по саду — сегодня Зера была кошкой, а Макс — собакой.

— Я сейчас, садись Лиза, — сказала ей Нюша, прижимая плечом к покрасневшему уху трубку телефона. Лиза послушно уселась в плетёное кресло.

А Нур на другом конце провода выговаривал ей достаточно жёстко:

— И не вздумай сорваться с места. Всё в порядке, идёт по плану. Гоше будет спокойнее, если вы с Зерой останетесь там. Я завтра позвоню в это же время.

— Что–то случилось? — испуганно спросила Лиза, не снимая с колен папку с рисунками.

— Нет–нет, всё в порядке, — сглатывая слёзы, сказала Нюша. И добавила: — Всё идёт по плану. Давай, Лиз, жахнем ликёрчику?

— С соседями мне очень повезло. Замечательные люди, — сказал Гоша по телефону, глядя на Соню через двойное стекло.

— А… чем они занимаются? — Соня, кажется, уже пришла в себя.

— Воруют, — объяснил Гоша, почесав правую бровь. — А ты тут всех порадовала.

— В смысле?

— Очень вкусные сухари. Ещё присылай. Даже контролёрам понравилось. Только соли добавляй побольше. Хорошо?

— А тебе тут…

— Долго. Здесь ведь каждый час… И даже минута на счету. Если без тебя….

— Но я же тут…

Какая там Софья Перовская! Абсолютная Соня Пёрышкина была сейчас перед Гошей.

— Сигизмунд Карлович будет ждать тебя в семь часов у ворот тюрьмы. Ну, не только тебя. Позвони Соловьёву. Скажи, чтобы шампанское пока не брал. Дабы не сглазить…

— В смысле? — Соня, чтобы лучше понять Гошину мысль, даже отвела трубку от уха.

— Он поймёт. Ты главное — просто позвони. И держи с ним постоянную связь.

— Позвоню. А что тебе ещё передать?

— Ещё две пары носков — для Калистратова и Сёмушкина, это мои соседи. Они, кстати, спрашивали, где ты их купила?

— У бабули на Черёмушкинском рынке…

— Тогда купи у неё всё, что есть. Даже детские размеры. И у остальных бабок тоже. Ноги здесь у всех очень мёрзнут. И ещё… Мне донесли, что ты живёшь дома.

— В смысле? — не поняла Соня.

— Бондик звонил, — рассмеялся Гоша. — Жаловался на тебя. Говорил, что ты устроила ему собачью жизнь. Он по тебе соскучился. Купи в «Бетховене» пару свиных ушей и поезжай в Глухово. Дай ему кусочек счастья, договорились?

Соня кивнула. Гоша, положив телефонную трубку на стол, раскрыл левую ладонь. Там была очень хорошо скомканная бумажка. Гоша быстро привёл её в читабельное состояние и приложил к стеклу, текстом от себя.

«Я тебя люблю», — вот что там было там написано. Правда, без восклицательного знака.

— Не положено! — беззлобно, но сурово проговорил контролёр, стоявший в двух шагах от Гошиного плеча. Гоша кивнул ему затылком и скомкал бумажку заново.

17 января 2004 года

Всё–таки лишнюю ночь Гошу промариновали в камере. Надо думать, чисто из мести.

Самому–то Гоше в «Матросской тишине» делать было уже нечего. Всё, что он хотел узнать, он уже узнал из бесед со следователем. Да и главная цель была достигнута. А целью–то и был именно арест и следующее за ним заявление. О том, что «суета вокруг дивана» развернулась по полной, Гоша понял ещё вчерашним вечером.

Несмотря на неурочное время, к ним в камеру заглянуло по очереди всё местное начальство. Тюремных чинов интересовал вроде бы лишь один вопрос: «Нет ли у арестантов жалоб на условия содержания?» И с чего бы им было так разволноваться? На ночь–то глядя?

На самом же деле эти сытые медлительные дядьки в погонах приходили просто на него поглядеть. Как на некую диковинку. Надо же: вот живой человек с руками, ногами, головой, который пытается обвести вокруг пальца саму Систему!

…Репортаж с пресс–конференции Сигизмунда Карловича Пойды, данной им у ворот «Матросской тишины», Гоша с сокамерниками наблюдал по телевизору.

О готовящемся заявлении сообщили ещё в анонсе вечерних новостей. Ведущая передала слово корреспонденту. Серьёзный парень в белой рубашке и красном галстуке, видневшемся через распахнутый вырез тёплой куртки, доложил обстановку:

— Интрига вокруг неожиданного ареста главы «Севернефти» Георгия Сидорова, похоже, достигла очередного апогея. Сегодня уже с утра по многим информационным каналам прошло сообщение о том, что в семь часов вечера у ворот «Матросской тишины» адвокат Сидорова Сигимузнд Пойда сделает важное заявление. Такого ажиотажа возле знаменитой тюрьмы не было уже со времён ареста главы УКОСа Ходырева. Представители практически всех российских и многих зарубежных телеканалов начали собираться здесь задолго до объявленного времени…

Пошла репортажная картинка. Ещё при свете дня толпа телевизионщиков буквально брала в кольцо вход в тюрьму. Камер было уже больше двадцати, а новые и новые телегруппы всё продолжали прибывать. Гаишный капитан с полосатым жезлом едва успевал разруливать движение, указывая новоприбывшим, где припарковать очередную машину.

— После взятия штурмом самолёта «Севернефти», — продолжал корреспондент, — на котором из Лондона прибыл господин Сидоров, нам так и не удалось получить внятных комментариев по этому поводу из официальных источников. Как в правоохранительных органах, так и в правительстве. Словно все наложили на себя… обет молчания и…

— Кирилл! — встряла на всякий случай ведущая. — А где же сам господин Пойда?

— Да, Ирина! — ответил корреспондент, оглядываясь по сторонам. — Господин Пойда пока не появился. Но мы все ждём его с минуту на минуту…

— Хорошо, Кирилл! Оставайтесь на связи! — ведущая перевела взгляд в другую камеру и сообщила об очередном теракте в Багдаде.

Оба сокамерника, и Калистратов, и Сёмушкин, в свою очередь перевели взгляды на Гошу: ну и где же твой адвокат со своим заявлением? Гоша в ответ успокоительно кивнул:

— Господин Пойда хорошо умеет держать паузу! Если его, конечно, не задержали… в процессульном порядке. Но это — вряд ли, — Гоша улыбнулся, хотя затянувшаяся пауза и ему начинала не нравиться.

Но тут, уже после сообщения о встрече Президента с вице–премьером Демьяновым, на которой, как выяснилось, были обсуждены вопросы подготовки северных районов к зиме, на экране вновь появился корреспондент:

— Да, Ирина. Господин Пойда уже вышел к журналистам. Послушаем его заявление.

На ступеньках у тюремного входа, возвышаясь надо всеми, шелестел бумагами Сигизмунд Карлович. Шелест бумаг через микрофон был слышен так жестко и отчётливо, словно бумаги не перелистывали, а рвали.

Кто–то из журналистов не выдержал:

— Господин Пойда! Так какие кардинальные изменения в деле Сидорова и «Севернефти»?

Пойда поднял глаза от бумаг и кашлянул в кулак:

— Во–первых, господа, спасибо, что пришли. Во–вторых, господин Сидоров не является более председателем правления «Севернефти». Так что вопросы по «Севернефти» — не к моему клиенту и, соответственно, не ко мне. Ну, а в третьих… Я уполномочен зачитать вам заявление господина Сидорова, официально сделанное им накануне ареста, а именно тринадцатого января сего года, — Пойда вновь пошелестел бумагами, прямо как Жванецкий на сцене. И продолжил, уже по бумажке: — «Я, Сидоров Георгий Валентинович, находясь в здравом уме и трезвой памяти, официально объявляю, что все мои заявления и решения, принятые от моего имени в период моего нахождения под арестом, считаются недействительными». Подпись господина Сидорова заверена личной подписью и печатью королевского нотариуса Вильяма Спенсера Батлера. Лондон, тринадцатое января две тысячи четвёртого года, — Сигизмунд Карлович поднял очи и обвёл взглядом на мгновение притихших журналистов…

На экране мелькнула лицо телеведущей, что–то говорившей без звука. Картинка от «Матросской тишины» на студийном мониторе мигнула, сменившись беззвучными же кадрами с какого–то собрания.

К ведущей, наоборот, вернулся дар слова:

— Извините, у нас прервалась связь с нашим корреспондентом. Мы ещё вернёмся к этому репортажу, — она лучезарно улыбнулась и перевела взгляд вновь на другую камеру, переключая внимание зрителей. — Под Москвой, в пансионате «Луч» прошёл очередной съезд представителей малого и среднего бизнеса…

Гоша с сокамерниками успели выпить чаю до того момента, как заскрежетала дверь камеры:

— По вашу душу идут, — усмехнулся молчаливый Сёмушкин.

Но это, как оказалось, был просто визит вежливости. Не первый, и не последний за вечер.

В конце концов, все кому нужно, на Гошу посмотрели. Можно было ложиться спать.

Заснул Гоша быстро. Сёмушкин, кажется, тоже. Лишь Калистратов метался так, будто его усердно душили. В дверь камеры постучали. И Калистратов, наконец, затих.

…Утром всё было как обычно. По распорядку. Только телевизор почему–то не работал.

— Наверное, вчера перегрелся, — попробовал пошутить Калистратов. Но был тут же вызван на допрос. А через минуту вслед за ним по тому же адресу направили и расстроенного Сёмушкина.

Оставшись в одиночестве, Гоше открыл мифологический словарь на первой попавшейся странице и прочитал:

«ЛЕМУРЫ, лавры, в римской мифологии вредоносные тени, призраки мертвецов, не получивших должного погребения, преступно убитых, обманутых, злодеев, вымогателей и т. п., бродящие по ночам и насылающие на людей безумие…»

Точно, тут уж их всех — каждого по паре. И не по одной, — усмехнулся Гоша и захлопнул книгу. — Но я‑то точно им всем нужен живой, невредимый, свободный и вменяемый. По крайней мере, пока.

Майями

— Смотри, а здесь Билли Бо похож на дикого образа! — Максим страшно гордился рисунками мамы.

— Надо говорить — на дикобраза, — поправила Зера.

Она, в свою очередь, страшно важничала, когда могла поправить своего друга, который говорил по–русски хуже, чем по–английски.

Толстяк Билли Бо, американский «сынок» Нюши, собрался в Россию, к невесте. И тут у него возникли проблемы. Только он вступил на борт самолёта, как тот отказался лететь.

«Я пассажирский, а не грузовой лайнер», — нагло заявил самолёт. Вообще–то в реальной жизни самолёты никто не спрашивает, чего они хотят, а чего не хотят. Но в комиксах мир устроен по–другому, поэтому самолёт, воспользовался удобным случаем и решил проявить характер.

Но оказалось, что у Билли Бо тоже имелся если не характер, то что–то вроде того. Находчивый Билли вызвал бригаду докторов. Доктора через специальные трубочки–канюли принялись откачивать жир у влюблённого толстяка. Именно в этот момент Билли Бо, утыканный канюлями, и стал похож на дикобраза.

— Надо ехать в Россию, а то Макс начинает забывать язык, — вздохнула Лиза. — Вы когда на родину–то?

— Ох, не знаю, — ответила Нюша, перестраиваясь из ряда в ряд. Они уже въезжали в город, где собирались посидеть в открытом кафе, где были вкусные фруктовые коктейли и официанты в костюмах клоунов.

Нюше уже осточертела Америка, и даже океан не радовал. Но Гоша пока не разрешал вернуться. И Нур, с которым они поддерживали ежедневную телефонную связь, тоже не разрешал. Напрочь. Так и вправду скоро язык позабудешь!

Нюша притормозила — шоссе неспешно, по–хозяйски, переходил невесть откуда появившийся в городе Майями гусь.

— Дети, не помните рисунки, — строго сказала Нюша Зере и кудрявому Максу, рассматривающим на заднем сидении приключения Билли Бо.

— Я им ксерокопию дала, — успокоила Лиза. — А оригиналы… — Лиза замялась, и всё же решила признаться, — оригиналы я в «Майями–ньюз» отнесла. На следующей неделе мы с тобой, Анечка, проснёмся знаменитыми.

— Да ты что?! — воскликнула Нюша. — Билли Бо выходит на большую дорогу?

— На международный уровень, — рассмеялась Лиза.

Гусь наконец соизволил перейти шоссе, и можно было двигаться дальше.

А Билли Бо как раз в этот момент попал в новую переделку — его не хотели пропускать через таможенный контроль. Ведь похудевший Билли стал совсем иным человеком, чем тот, чья фотка красовалась в паспорте…

— А мне он толстеньким больше нравился! — категорически заявила Зера.

— Ты дальше смотри! — Макс, знавший продолжение, чувствовал себя самым умным. Во всяком случае, среди тех двоих, кто сидел на заднем сидении.

А дальше Билли Бо, чтобы угодить и самолёту, и таможенникам, приспосабливал к себе насос. Теперь, снабжённый по последнему слову техники, он мог менять свои размеры от шара до щепки в зависимости от жизненных обстоятельств. Чего не сделаешь ради любви!

…Клоуны, смеясь накрашенными ртами, посадили их за самый лучший столик — наверное, каждому посетителю говорили, что именно его стол — лучший.

— Мне — салат «Золото Маккены», сок «Трезвый ковбой», антилопа в сухарях пустыни, — перебивая друг друга, Максим и Зера собирались, кажется, заказать всё меню.

Лиза, смеясь, пыталась остановить их, пугая участью Билли Бо. Клоун был готов на всё с неизменной многослойной улыбкой. Но Нюша не слушала — она, остолбенев, смотрела на афиши, которые были расклеены на столбах–тумбах летнего кафе. С каждой тумбы на неё внимательно смотрел другой клоун, печальный: в городе ждали выступления супер–мима Иванова — Растрелли.

— Смотри, Нюша, дядя Кеша! — обрадовано затеребила её Зера, и Нюша очнулась. Надо же! Оказывается, девочка помнила Иннокентия.

— А ты что, Ань, его знаешь? — удивилась Лиза. — Потрясающий мужчина, я его на каком–то приёме видела. Бабы к нему, как мухи к сладкому слетаются!

Нюше показалось, что примерно те же слова она уже слышала — прямо дежа вю. Ах да, её институтская подруга, любвеобильная Рита Ольшанская примерно так же говорила о Кеше. И ещё грозилась его отбить. Абстрактно грозилась, но всё–таки…

И вправду странно. Они с Иннокентием не виделись — уже сколько? Больше года — наверняка. Но каждый год в свой день рождения Нюша получала букет роскошных белоснежных лилий. И она знала, что эти цветы — от него.

— Мы пойдём на Кешино представление? — приставала Зера.

— Вряд ли, — задумчиво ответила Нюша.

Она отчего–то боялась встречи с Растрелли. Хотя и понимала, что таковой не избежать: всё равно уже были назначены репетиции подзадержавшегося на старте «Парфюмера».

Едва Гоша захлопнул так полюбившийся ему мифологический словарь, как дверь в камеру вновь распахнулась. Но на пороге её показался вовсе не генерал или хотя бы полковник, а всего–то прапорщик–контролёр. Зато слова он произнёс такие, что прямо на сердце легли:

— Сидоров! С вещами! На выход!

Вещей у Гоши, собственно, никаких и не было. Если не считать остатков сухарей да пары тёплых носков. На воле он без этих ценностей вполне обойдётся. С сожалением Гоша глянул лишь на словарь. Чем–то он ему очень приглянулся. Но не воровать же книжки из тюремной библиотеки, в самом деле? Надо будет заказать такой же. В этом издании. Прямо сегодня. Сразу после принесения формальных и неформальных извинений. Хотя без последнего и обойдусь, — все эти мысли промелькнули в Гошиной голове, пока его вели по гулким коридорам «Матросской тишины».

Извинений, впрочем, никто и вправду не принёс. Зато всё изъятое выдали точно по описи. Ремень–шнурки. Бумажник. Кредитки. Даже мобильный. Правда, умерший, то есть совершенно разряженный. Куда они по нему все эти дни названивали? Поручить службе безопасности проверить. На всякий случай.

Уже в проходной Гошу встретил сияющий Пойда, потрясая целой кипой газет на самых разных языках:

— Представляете, Георгий Валентинович! Наше заявление вышло во всех ведущих мировых изданиях. Без единого опоздания!

Гоша, склонившись к самому уху Пойды, быстро пробормотал:

— Лев Викторович тоже хлеб не зря ест. Встречающих много? — добавил он, приостанавливаясь перед дверью, ведущей уже непосредственно на улицу.

— Представляете, они всю ночь тут дежурят, — засунув газеты подмышку, Сигизмунд Карлович достал, наконец, из кармана свою знаменитую трубку. — Будто боялись, что вас посреди ночи выпустят…

— Тогда у меня к вам нижайшая просьба…

Сигизмунд Карлович с готовностью кивнул.

— Я отвечу на несколько вопросов. Остальное вы возьмёте на себя. А то времени совсем нет — дел много накопилось. Идёт?

— По–здр–ля-ем! По–здр–ля-ем! По–здр–ля-ем! — громко скандировала специально нанятая группа поддержки с плакатами в руках и прочие добровольцы. Самое удивительное, что к этому хору присоединились и журналисты.

— Спасибо, друзья! Спасибо за вашу поддержку! — лучезарно улыбаясь, Гоша рассылал воздушные поцелуи во все стороны. — Я снова на свободе благодаря вам, благодаря общественному мнению. Которое, несмотря ни на что в нашей стране существует! Жду вас всех сегодня в шестнадцать ноль–ноль в… «Метрополе»! Там я отвечу на все ваши вопросы. А сейчас — простите и позвольте мне откланяться! — Гоша уже увидел, как открылась дверца его «БМВ», стоявшего чуть в отдалении. Из машины показалась Соня. Глаза у неё, кажется, были заплаканные. Она что, тоже тут всю ночь, что ли провела?

Соловьёв и его ребята быстренько отстроили живой коридор. По нему Гоша почти беспрепятственно добрался до машины, точнее, до Сони.

Некоторые из самых ретивых журналистов всё же пытались по пути достать его вопросами:

— Кто теперь будет руководить «Севернефтью»?

— Кто лично из правительственных чинов был заинтересован в вашем аресте?

— Почему вас так быстро выпустили?

— Что вы посоветуете господину Ходыреву?

— Будете ли вы вести переговоры с правительством?

— Господа! — перекрыл шум хорошо поставленный адвокатский голос Пойды. — Минуту внимания!

За те полминуты, которые подарил ему Сигизмунд Карлович, Гоша успел чмокнуть Соню в мокрую щёку, осторожно запихнуть её в салон и уместиться там сам.

Соловьёв захлопнул дверь снаружи, занял своё место рядом с водителем и кортеж рванул с места.

— Гоша, дорогой! — Соня провела тыльной стороной ладони по Гошиной щеке. Гоша, накрыв её руку своей, поцеловал Сонину ладошку. — Что всё это значит?

— В смысле дезавуации моих заявлений? Всё дезавуирую. Всё неправда… Кроме одного. Я тебя люблю!

23 июля 2004 года

Когда Минин снял очки, он помолодел раза в два. Ну, или в полтора, — успела подумать Катя перед поцелуем. Поцелуй затянулся. Руки Минина, осмелев, переместились с Катиной спины на её грудь. Неловкие пальцы начали расстёгивать маленькие пуговички на блузке. Пуговички цеплялись за петли, словно охраняя честь и достоинство своей хозяйки. Тонкая ткань жалобно потрескивала. Прямо хворост, сжигаемый в безжалостном пламени любви.

— Впервые в жизни целую депутата Государственной Думы, — признался Минин, отрываясь от Катиных губ.

— Впервые в жизни влюбилась в большого нефтегазового парня, — рассмеялась Катя и смело взглянула в глаза «Бархатных лапок». Кстати, лапки оказались бархатными не только в иносказательном, но и в самом прямом смысле этого слова — кожа на руках Минина была гладкой и нежной, как у девушки.

— Вы… шутите? — Минин недоверчиво смотрел на неё, словно хотел навеки запечатлеть светлый образ депутата Чайкиной в расширенных от страсти и алкоголя зрачках.

— Отнюдь, Пётр Васильевич, — серьёзно ответила Катя и потянулась к нему, одновременно делая шаг к дивану.

Наступало время решительных действий, за которыми должна была наступить эпоха задушевных разговоров. Подпивший и влюбленный Минин был прямо–таки обязан рассказать Кате то, что её интересовало больше всего. Иначе для чего она притащила его в свою квартиру и разрешила портить новую спецкофточку с провокационным вырезом «Смотри сюда»?..

В новом статусе депутата Екатерины Чайкиной была заложена мина замедленного действия. Должность зам главы топливно–энергетического комитета предполагала, помимо прямых профессиональных обязанностей, огромное количество встреч в неформальной обстановке. Встреч с солидными, серьёзными «парнями», которые привыкли пить неразбавленный спирт смолоду и неограниченное количество марочного коньяка в своём нынешнем солидном состоянии.

Роскошь человеческого общения утомляла чрезвычайно. Катя научилась пить, не пьянея, в начале застолья, и ловко менять ёмкости со спиртным на безобидный холодный чай или минералку в разгаре банкета.

Конечно, можно было не вливаться в дружный коллектив, покидая шумные богатые вечеринки ещё в «благопристойный» период, но делать этого было никак нельзя. Ведь большая часть серьёзных вопросов решалась в пограничном состоянии между лёгким подпитием и полной отключкой. Именно в этом промежутке можно было получить столько информации, сколько не смогли бы надыбать и десять аналитических отделов. И достичь таких договорённостей, на которые не хватило бы и месяца изнурительных переговоров. Это была российская действительность, и Кате пришлось играть по этим неписаным правилам.

Петра Васильевича Минина, второго по сути человека в Газнефтепроме, она окучивала давно и осторожно. Тот слыл примерным семьянином. А это означало, что мистер «Бархатные Лапки» имеет в законных супругах миссис «Ежовые Рукавицы».

Катя продумала вариант подхода к «Бархатным Лапкам», точнее, к инсайтинговой информации Газнефтепрома через «Ежовые Рукавицы», но не без сожаления отмела этот путь. Он был слишком длинным, а надо было спешить — Гошу обложили красными флажками, как дикого зверя.

Минина она прикармливала взглядами и мелкими подачками типа лёгких «случайных» прикосновений ещё с зимы. К лету наступление пошло по всем фронтам. На рабочем столе Минина его секретарша «забывала» журнал, где с обложки нежно и чуть застенчиво улыбалась «самый обаятельный депутат последних созывов» Екатерина Чайкина. На всех заседаниях думского комитета, куда приглашали Петра Васильевича, Екатерина Германовна сидела так, что Пётр Васильевич никак не мог сосредоточиться. Уж больно красивые ноги оказались у депутата Чайкиной. Откровенные такие ноги.

Но время тикало так быстро и так неумолимо, что Кате уже ничего не оставалось, как брать быка за рога. Иначе будет поздно. И поезд уйдёт. В лучшем случае — на запасной путь. В худшем — в бескрайнюю даль. И тогда вообще всё окажется зря.

Сегодняшний банкет в «Национале», где Чайкина оказалась совсем рядом, а вырез на её блузке ещё ближе, сломил Минина. Забыв о строгой жене и служебных делах, он как послушный баран отправился на заклание — поехал провожать уважаемую Екатерину Германовну. И, как настоящий джентльмен, проводил её прямо до постели…

— Я не шучу, Петя, — повторила Катя. И Минин чуть не расплакался от умиления — уж больно трогательно и нежно прозвучало это «Петя» в устах обычно строгой Екатерины.

Пора бы и в койку, пока не вернулся призрак супруги, — подумала Катя.

Они медленно опустились на широкий диван, и Катя легонько застонала. От страсти, конечно. Борода у Минина была мягкой, и это казалось Кате хорошим предзнаменованием…

Телефон запиликал, когда брюки Минина находились на полпути от колен к полу.

— Извини, — пробормотал Минин, и брюки в мгновение вернулись на исходное место. Минин ответил на вызов, и лицо его вытянулось. Уже не извиняясь, он прямо с телефоном выскочил из комнаты. Похоже, звонок был государственной важности.

Ч-чёрт! Неужели сорвался? Катя от злости ударила кулаком подушку и прислушалась. Так, кажется, Пётр Васильевич отправился на кухню. Катя, ни на что не рассчитывая, на автомате нажала на кнопку переговорного устройства. Обычно, когда она оставалась в Москве надолго, именно через это устройство она разговаривала с приходящей домработницей. Проводила, так сказать, производственные совещания, не вставая с дивана.

Минин на кухне говорил тихо, но чётко. Разговор шёл… Ну конечно же! Об аукционе! Ничего, Пётр Васильевич, мы с вами вернёмся к этой теме после секс–разминки, — успокаивала себя Катя, вслушиваясь в голос Минина. И тут она услышала… О боги! Спасибо вам, за то, что вы есть!..

Когда Минин вернулся в комнату, как носитель информации он Катю больше не интересовал. Но она была девушка честная, и долги привыкла отдавать.

— Иди ко мне, и немедленно, — тоном собственника потребовала Катя и, уже не заморачиваясь производственной темой, обняла его.

В общем–то, Минин ей нравился. Вот только клинообразную бородку она бы на его месте сбрила…

24 июля 2004 года,

Тула

Катя отзвонила под утро.

У Нура давно вошло в привычку отключать на ночь звонок. Он переключал телефон в режим вибросигнализации и прятал его под подушку. Чтобы не беспокоить спящую безмятежно Мадину, которая сейчас к тому же была уже совсем на сносях. И лишнее беспокойство ей уж точно было ни к чему.

Нур на носочках, прямо как балерина выпорхнул из спальни и прикрыл за собой дверь.

Выслушав Катю, он не изменился в лице. И только напрягшаяся вена на виске выдавала его волнение:

— Катюш, как тебе это удалось? — только и смог сказать он.

Но Катя, судя по всему, на эту тему распространяться не собиралась. Так что Нуру осталось лишь попрощаться:

— Спасибо, пока. Спокойной ночи… То есть, с добрым утром!

Сам Нур больше не ложился. Не хотелось. И он отправился в комнату с тренажерами. «Покачавшись» и «побегав» с полчаса, он сделал традиционную дыхательную гимнастику по системе шуй–у–ва. Очень помогает расслабиться. А потом сосредоточиться.

После душа он был бодр уже настолько, что мог бы обойтись даже без кофе. Он и так был способен сейчас работать хоть сутки кряду. Однако на часах было ещё полвосьмого. И он всё–таки заварил китайский цветочный чай.

Ровно в восемь он сделал три звонка. Один — Гоше. Второй — своему водителю. Третий — в Тулу.

Без пяти девять скромный серый «БМВ» 525-ой серии свернул со МКАДа и на хорошей скорости стал продвигаться в сторону города оружейников. Окраины Тулы достигли через час тридцать пять минут.

В офис на улице Льва Толстого Нур вошёл около одиннадцати. В помещении — три комнаты с отдельным входом — царил аврал. Немногочисленная мебель вместе с компьютерами была сдвинута в центр комнат и накрыта плёнкой. Сразу с десяток строительных рабочих в синих комбинезонах штукатурили, белили, красили. Так что углубляться особо внутрь Нур не стал. Тем более, что хозяин офиса Николай Николаевич — гладковыбритый человек с печальными глазами — ждал его прямо в предбаннике.

— Успеете? — пожав ему руку, поинтересовался Нур.

— К вечеру понедельника всё будет сиять! — ответил тот.

Нур достал из кармана сложенный вдвое листок и протянул его хозяину:

— Найдите хорошего дизайнера и художника. Пусть оформят этот текст вместе с рисунком. Окантуйте и повесьте на самом видном месте. Пусть этим ваша помощница займётся. Все документы в порядке?

— В полном. Необходимые платежи проведены. Всё у меня на руках. В том числе и ваш аванс…

— Хорошо. Последние инструкции получите утром в понедельник. Люкс в «Президент–отеле» вам заказан. Машину и охрану за вами пришлют. Да и вообще, наши люди вас будут страховать на каждом шагу. Главное — никаких контактов с журналистами. Ни до. Ни, особенно, после. При любом раскладе. Со мной — только по телефону. Вот по этому, — Нур достал из кармана новенький «Сименс» — раскладушку.

— Может, пообедаем? — согласно кивнув и взяв телефон, предложил Николай Николаевич.

— Спасибо. Я пока не голоден. Извините. Потом… — Нур многозначительно посмотрел куда–то вверх, в пространство, — с шампанским. А сейчас я бы лучше съездил в Ясную Поляну. Как лучше добраться?

— Со Льва Толстого свернёте по Ленина налево. И дальше — прямо. Дорога вас сама выведет. Там будет указатель.

— Удачи! — пожав руку Николаю Николаевичу, Нур вышел из офиса.

Пока всё шло по плану. Даже с некоторым опережением.

— Из–за тебя, Сидорова, я в тотализатор проиграла! — вместо приветствия заявила Рита Ольшанская, вставая из–за стола, заваленного книгами и рукописями. — Как же я рада видеть тебя, подруга! Выглядишь — на десять с плюсом!

Рита обняла Нюшу, и подруги расцеловались.

— Ты тоже цветёшь и даже пахнешь! Шанель? — Нюша была ужасно рада Рите, ставшей за то время, что они не виделись, пепельной блондинкой.

— Номер пять, классика, — подтвердила довольная Рита. — Хазбенд из Парижа привёз, так что парфюм правильный. Не станут же они в Париже польские подделки продавать?

— Не станут, — согласилась Нюша и поинтересовалась: — А что за тотализатор?

— Да мы тут всем творческим коллективом спорили, кто первым из–за бугра вернётся: ты, Мирзоян или Растрелли. Мирзоян приехал месяц назад, Растрелли — сразу за ним, в него уже все наши бабы по уши влюблены. А я, дура, на тебя ставила. И вот вам результат — ящик шампанского, как с куста…

Нюша покраснела. Значит, Иннокентий уже в Москве. Может быть, позвонить ему? Или лучше случайная встреча — репетиции–то уже начались…

— Шампанское я компенсирую, — успокоила она Риту.

— Можешь не спешить, проставляться будем после премьеры, — заметно обрадовалась Рита.

— А это — тебе, Ритуль, — Нюша достала из сумочки пакет и протянула Рите.

— Вау! Умереть можно! — застонала Рита, вытаскивая из пакета ожерелье из крупных розовых жемчужин.

Она сразу же надела ожерелье и, повертевшись у мутного узкого зеркала на стене кабинета, повторила:

— Вау! Спасибо, Анька! А у меня для тебя тоже подарок… — загадочно добавила Рита. — Идём!

Подруги вышли из кабинета «Литературной части», где полноправной хозяйкой была Рита и прошли по коридору. Через три двери от Ритиного кабинета оказалась скромная, выкрашенная белой краской дверь с табличкой «Драматургическая группа». Ниже был прикреплён скотчем листок. На листке Нюша с изумление прочла собственную фамилию с собственными же инициалами.

— Прошу, — Рита повернула ручку двери и пропустила Нюшу вперёд. — Вот, выбила для тебя служебное помещение. Как раз моя «замша» в декрет ушла, так я для тебя келейку и забила, а то потом у наших фиг что взад вернёшь!

Нюша рассмеялась — она уже и забыла, каким высокопарным литературным стилем любила иногда изъясняться Рита.

…Нюша вернулась в Москву в конце весны. Вообще–то Гоша разрешил выдвинуться из Майями ещё раньше, когда на смену ей приехала Соня. После того, как Соня засветилась по всем статьям как подруга–декабристка Георгия Валентиновича Сидорова, ей пришлось уехать. Гоша был неумолим и считал, что не имеет права подвергать риску родных и близких. Поэтому, только сдав Зеру с рук на руки Гошкиной невесте, Нюша получила свободу передвижения.

Но до Москвы не доехала, а застряла в Лондоне. Где под Лёвкиным мудрым, хотя и с тоталитарным душком, руководством доводила до ума сценарий мультсериала про Билли Бо. Так что уже через год весёлый толстяк из героя комикса имел шанс стать новым Чебурашкой. Или — скорее — помесью Шрека, Кота Матроскина и Незнайки…

Кабинетик «замши» и впрямь оказался похож на монашескую келью. Узкий как пенал, со спартанской обстановкой. Письменный стол с компьютером, монитором и принтером, компьютерное кресло на колёсиках, маленький пузатый сейф, похожий на больничную тумбочку. Тёмно–синие шторы, круглый светильник под потолком, пластмассовое ведро для бумаг под столом. И — одуряющий, восхитительный запах, перебивающий даже неподдельную «шанель» Риты.

Нюша подошла к шторам и распахнула их.

На широком подоконнике стояла ваза с белыми лилиями. Точно такими же, какие ежегодно на день рождения ей посылал Растрелли.

— Это что–то новенькое, блин, — растерянно пробормотала Рита, с удивлением рассматривая невесть откуда взявшийся букет.

Нюша лишь улыбнулась и потрогала указательным пальцем упругий лепесток распустившегося цветка.

26 июля 2004 года,

10.30

— Нет, Михал Михалыч! Уж как–нибудь без меня. Там будет наш представитель… Проблемы с «Медвежьим»? Да есть проблемы… Это вовсе не блеф. Да и зачем мне блефовать? У вас есть под началом министерство природных ресурсов. Дайте им задание — пусть проверяют… Да, пожалуйста. До свиданья, — Гоша положил трубку.

Нет, всё–таки этот «вице» Демьянов — большой наглец. Почище самого Льва Викторовича Кобрина. Тот хоть знает пределы собственной наглости. А этот — просто наслаждается. А вдруг жертва ещё и спасибо скажет?

И ведь позвонил ровно за полчаса до начала. Будто у вице–премьера правительства и других забот нет! Ну да ладно. Ещё посмотрим, кто будем смеяться последним!

Хотя, если честно сказать, то поводов смеяться у Гоши в последнее время было не так уж много.

Самым главным, основополагающим достижением было уже то, что он смог вывести «Севернефть» из–под удара. И сохранить практически все активы. Добычу, правда, пришлось несколько снизить, дабы не дразнить гусей. В остальном же всё шло в обычном режиме. Таким образом Нур, возглавивший компанию, обеспечивал тылы.

Сам Гоша был на переднем крае.

Основной удар был направлен на НКНК. Гоша понял это ещё накануне ареста, а окончательно убедился уже в «Матросской тишине».

Изящным финтом с «заявлением» он обеспечил свою свободу. И это уже само по себе было ценно. При этом он свободно находиться в России. Но надо было срочно закрепиться на первых оборонительных рубежах.

Прежде часть структур «Севернефти» работала на НКНК. Ну вправду, зачем заводить лишнюю канитель и создавать параллельные структуры, когда всё — в одних руках? Но… Сразу после выхода из «Матросской тишины» Гоша с Нуром провели полное разделение компаний, в том числе и топографически–географическое. Всё руководство Немало — Корякской нефтяной компании переехало со Сретенки в собственный офис на Полянке. Представительства в стране и за рубежом тоже разделились. А также — счета, транспорт и прочая, прочая.

Теперь можно было торговаться. Чем Гоша и занимался последние полгода. Он нанял целых три аудиторских команды. Две — наши, одну — немецкую, из Гамбурга. Все работали по честному. И вменяемую НКНК недоплату налогов, то есть, откуда уши растут — легко выявили. Формально всё вроде бы срасталось «по–государственному», хотя в реальности недостачи почти не было. Так, мелочёвка. Просто официальные налоговики вкупе со Счётной палатой считали и делали выводы по иной схеме.

Оказывается, обещанные Гоше при заключении договора с правительством преференции были отменены. Уже давно. Под самый Новый Год. Этакий подарочек! За подписью всё того же Демьянова.

Новогодняя шутка заключалась в том, что господина Сидорова просто «забыли» проинформировать. Судебный процесс по этому поводу — с подачи адвокатов НКНК — тянулся с переменным успехом, но в любом случае позволил выиграть несколько месяцев.

Часть «недоимок» ложилось не собственно на НКНК, а на созданную ею инфраструктуру — аэропорт, железные дороги и прочие транспортные магистрали. В этом направлении Гоша сыграл ва–банк.

НКНК заключила договор с правительством Белоярского края и всю эту инфраструктуру вместе с канителью передала на краевой баланс. Если уж всё и вправду пойдёт вразнос, то это–то хоть не разворуют. И не перепродадут. Благодаря этому шагу капитализация НКНК снизилась сразу на тридцать процентов. Но если всё равно отберут, то какая разница, сколько именно это отобранное будет стоить?

Примерно так объяснял Гоша самому себе и Лёвке суть «белоярской сделки». Журналистам же подавал ситуацию как акт доброй воли: строили–де отчасти на государственные деньги — теперь возвращаем в виде реальных объектов субъекту федерации. Пущай пользуются на здоровье.

А вот управлялись теперь эти объекты частными компаниями, созданными Петуховым. Всё–таки иногда можно убить и сразу двух даже очень шустрых зайцев! Если хорошенько подумать. До того, как начать палить.

Да ещё и проблемы с месторождением «Медвежье‑1» возникли. В последние два месяца добыча упала вдвое. И темпы снижения всё возрастали. Надо же было такому случиться сразу после назначения открытого аукциона по НКНК! Ну, не повезло. Не всегда же должно везти, в самом–то деле!

По крайней мере, китайцы сто раз теперь подумают, прежде чем рисковать. Тоже дело. Гоше уж точно никак не хотелось, чтобы НКНК продали в чьи–нибудь зарубежные руки. «Западники» не сунутся сами. На фоне той PR-кампании в защиту НКНК, которую вовсю развернул из Лондона Лёвка, им было бы теперь «западло» самим сожрать лакомый кусок. «Запад» в широком смысле этого слова был всецело и полностью на стороне обиженной государством НКНК. Так что никак не посмеют.

Подготовив почву, подстелив соломки на всякие случаи жизни, Гоша ровно два месяца назад дал добро на продажу НКНК. Куда было деваться? «Басманный суд» они почти вчистую проиграли. Против лома, как говориться, нет приёма. Платить те налоговые «долги», что им навязали, Гоша не хотел ни в какую. Это был чистый грабёж и издевательство. Надо было расставаться с компанией. Добровольно–принудительно. По возможности, без стонов и слёз. Гоша так и сказал тогда Демьянову:

— Михал Михалыч! Делайте что хотите. Я только оставляю за собой право обращаться в суды международной юрисдикции.

— Это — пожалуйста, Георгий Валентинович, — сладкоголосо «позволил» Демьянов. — Пожалуйста! Судитесь с собственным государством! Наши забугорные враги вам только спасибо скажут. Вы и так подняли беспрецедентную антироссийскую компанию в международных СМИ… Да и… Помните, что ваше знаменитое «заявление» от ворот «Матросской тишины» обладает не бессрочным действием…

— Учту. Но только и вы помните, что вы — всё таки не Людовик Четырнадцатый… — не сдержался и Гоша.

— Всегда ценил ваше остроумие Георгий Валентинович, — голос Демьянова приобрёл «стальной» оттенок. — Да, государство — это не я. Государство — это МЫ, — он так и произнёс это «МЫ», будто прописными буквами.

— А ещё тот же Людовик говорил, — выслушав Демьянова, напомнил Гоша: — В каждом сомнительном деле единственное средство не ошибиться — это предполагать худший конец!

Гоша, не прощаясь, положил трубку. Вопрос был решен. Окончательно и бесповоротно. Тогда, два месяца назад…

Ну, а теперь оставалось только ждать. Через полчаса или через час, самое большее, Немало — Корякская нефтяная компания будет продана с молотка.

Гоша посмотрел на часы. Было без пяти одиннадцать.

10.45

Китайская нефтяная корпорация отказалась от участи в аукционе по НКНК буквально накануне. Таким образом, игроков осталось трое. ОАО «Газнефтепром», ОАО «Уральская нефтяная компания» и ООО «Феникс–групп».

«Сделка начала века», как уже окрестили сегодняшнее мероприятие журналисты, должна была состояться в офисе Федерального фонда имущества на Ленинском проспекте.

Журналисты прибыли на четырнадцатый этаж за час до мероприятия. Разместили прессу в небольшом зале для заседаний. От камер, штативов и людей было тесно и жарко. Некоторый простор наблюдался лишь справа от «президиума». Там была дверь, которая вела в соседний зал, где и должно было с минуту на минуты начаться само действо. Двое молодых людей в тёмных костюмах буквально взглядами отодвигали журналистскую братию, освобождая проход для участников аукциона.

На большом мониторе над столом «президиума» застыло информационное сообщение:

Российский Фонд Федерального Имущества

26 июля 2004 года в 11.00 в РФФИ (14 этаж)

РФФИ по поручению Правительства РФ проводит открытый аукцион

по продаже 78 % акций ОАО «Немало — Корякская нефтяная компания»

в счёт погашения налогового долга компании перед государством.

Пресс–конференция участников состоится сразу после окончания торгов

в зале N9 (14 этаж).

— Привет, Миша! — только что вошедшая в зал девушка средних лет чмокнула в щеку высокого, плейбоистого вида молодого человека.

— Здравствуй, Оленька! — приобнял её «плейбой». — Хорошо выглядишь! Впрочем, как всегда.

«Плейбой» Михаил Хрулёв был экономическим корреспондентом газеты «Негоциант», а миниатюрная девушка, Ольга Радюкевич, — зав отделом журнала «Банкир». Коллеги давно и явно симпатизировали друг другу. Но всё больше — по работе. То есть, прежде всего, делились информацией.

— Ну что, Миш? Пари заключать будем? — Ольга, чуть склонив голову, посмотрела на Хрулёва. Глаза её смеялись.

— Ну… — расплылся в улыбке Михаил, — если ты поставишь сто к одному против «Газнефтепрома» то я, так и быть, выступлю на стороне газонефтяных парней. Идёт?

— Ладно, шутки в сторону, — Ольга открыла сумочку. — Кто это, «Феникс–групп»?

— Да подставная структура, — отмахнулся Хрулёв, с интересом наблюдая за тем, как Ольга роется в сумочке. — На всякий случай. Видишь, китайцы в последний момент соскочили. В принципе, и УНК здесь участвует на мой взгляд чисто номинально. У Бондаренко и денег–то таких сейчас нет. Он трубопроводом с азербайджанцами занимается. Так что ему не до покупок. Думаю, его просто уговорили поучаствовать. А вдруг бы и он в последний момент отказался? Тогда бы Газнефтепром выглядел, мягко скажем, некрасиво. Опять бы все затрубили об игре в поддавки…

— Да тут — труби не труби, всё равно одинаково в оба конца выходит, — Ольга, наконец, обнаружила в сумочку косметичку и, достав пудреницу с зеркальцем, быстро попудрила свой хорошенький острый носик. — Только Сидорова жаль. Старался себе человек, а вот надо же — по стенке размазали…

— Не высовывайся! — развёл руками Хрулёв. — Уж больно удачлив. У нас, сама знаешь, таких не любят… Идут!

Участники аукциона прошли так стремительно, что журналистам удалось разглядеть их лишь со спины.

— Я узнал только Минина, — бросил Хрулёв.

— Я тоже. Что за тёмные лошадки?

«Тёмные лошадки», между тем, вошли в «аукционный зал». Если так громко можно было назвать помещение размером с кабинет средней руки руководителя. В зале стояло всего пять столов. Три — на расстоянии полутора метров друг от друга — для участников. Один — у боковой стены. Это было место секретаря. Пятый и последний стол, чуть более длинный, расположился впритык к кафедре. За ним воссели трое членов комиссии. Наблюдатели. От Правительства, Счётной палаты и Думы. Ещё некоторое количество публики — в лице помощников и прочих допущенных лиц — разместилось на стульях позади «игроков».

Прямо как на комсомольском собрании застойных времён, — подумал Пётр Васильевич Минин.

Трое «игроков», подойдя к секретарскому столу, поставили подписи в протоколе и заняли свои места. Представитель РФФИ взошёл на кафедру.

Пётр Васильевич Минин, поудобнее устроившись за своим, крайним правым столом, потеребил бородку и ещё раз глянул на своих противников. Человека из УНК с зализанным пробором он, вроде, знал. Точно. Это был один из бесчисленных замов Бондаренко.

Лицо представителя «Феникса» Минину ничего не говорило. Только глаза у него были какие–то странные. Будто он сейчас заплачет. Очень странные глаза.

В общем, прислали мелкоту. С одной стороны, господину Минину, уже полгода занимавшему второй по значимости пост в Газнефтепроме, это было некоторым образом обидно. С другой стороны, всё, что не делается — к лучшему. Лишнее доказательство тому, что обойдёмся без эксцессов. А формальности, между тем, — соблюдены. Пётр Васильевич очень не любил неожиданностей.

Представитель РФФИ, породистый мужик с красивой сединой и солидными манерами, зачитал формальный протокол.

— Возражений? Вопросов нет? — поинтересовался он у собравшихся. Возражений не последовало. — Тогда приступим, — голос седого стал более торжественным. — На аукцион выставлено семьдесят восемь процентов акций открытого акционерного общества «Немало — Корякская нефтяная компания». Начальная цена — шесть миллиардов сто миллионов долларов США. Ваши предложения, господа!

На полминуты воцарилось молчание.

Минин скосил взгляд в сторону противников. Ни один из них не подавал признаков жизни. Минин поднял руку.

— Шесть миллиардов сто миллионов — раз, — седой ударил маленьким молоточком по краю кафедры. — Шесть миллиардов сто миллионов — два…

— Сто пятьдесят миллионов! — раздался голос «плачущего».

Минин ошалело глянул в его сторону. Человек вроде бы по–прежнему хотел заплакать, но голос его был твёрд и неожиданно звонок.

— Уточните, что вы имеете в виду! — невозмутимо поинтересовался седой, покачивая молотком.

— Я предлагаю, — чётко проговорил плаксивый, — шесть миллиардов сто пятьдесят миллионов долларов.

— Простите, — чуть приподнялся со своего места Минин, — мы можем сделать перерыв на две–три минуты? Мне нужно срочно переговорить по телефону.

— Протоколом это не возбраняется, — кивнул седой. — Пройдите, пожалуйста, в малую переговорную. Секретарь вас проводит.

Из переговорной Минин вышел с абсолютно белым лицом и молча занял своё место.

Седой ведущий обвёл взглядом присутствующих и продолжил своё:

— Шесть миллиардов сто пятьдесят миллионов — раз… Шесть миллиардов сто пятьдесят миллионов — два… — он сделал паузу примерно на двадцать секунд. Можно было бы услышать, как пролетела муха, если бы они водились в этом откондиционированном помещении. — Шесть миллиардов сто пятьдесят миллионов — три. Продано! — и, уже без паузы, продолжил: — Покупателем семидесяти восьми процентов акций открытого акционерного общества «Немало — Корякская нефтяная комапания» стало общество с ограниченной ответственностью «Феникс–групп». Поставьте, пожалуйста, вашу подпись в протоколе… Обязан напомнить, что в течение двух недель «Феникс–групп» необходимо выплатить одну шестую стоимости пакета. Остальная сумма должна быть погашена в течение трёх месяцев, считая с сегодняшнего дня… Господа, — посмотрев на часы, обратился седой уже ко всем присутствующим, — в соседнем зале вас ждут журналисты. Можно ли им объявить о начале пресс–конференции?

— Нет уж, увольте! — буркнул Минин. Представители «Феникса» и УНК тоже отрицательно покачали головами.

Седой кивнул секретарю. А для остальных добавил:

— Если вы желаете избежать встречи с журналистами, то помещение можно покинуть через малую переговорную…

…Ольга посмотрела на часы:

— Уже семнадцать минут заседают!

«Электронщики» в последний раз проверяли, как работают микрофоны, установленные на столе для заседаний.

Хрулёв в ответ лишь пожал плечами. И тут же замер и дёрнул Ольгу за локоть:

— Смотри на монитор, Оля!

На мониторе возникали буквы — видимо, кто–то набирал текст в режиме он–лайн:

Победителем открытого аукциона по продаже 78 % акций

ОАО «Немало — Корякская нефтяная компания», предложив за пакет

180 миллиардов 10 миллионов 500 тысяч рублей (6,15 млрд. долларов)

стало ООО «Феникс–групп»

В зале воцарилось молчание. Сцена была ещё более немой, чем в последнем акте «Ревизора». И более удивительной. Хотя бы потому, что молчали — журналисты.

Ещё до того, как немота сменится шумом и гамом, Оля шепнула Хрулёву на ухо:

— Не будет пресс–конференции. Я тут по знакомым пошукаю, что это за птица — «Феникс». А ты давай вниз. Хоть взгляни, как выглядит человек от этой чудо–юдо–птицы. Потом встретимся на Октябрьской. Японский ресторан там знаешь? Обсудим, как быть дальше.

Хрулёв кивнул и помчался к лифту.

Лицезрения лица представителя «Феникса» он так и не удостоился. Зато успел увидеть, что тот уехал сразу на трёх машинах: представительском «лексусе» и двух «лендкрузерах», набитых охраной.

— А ребята–то не так просты, как казались! — пробормотал Хрулёв себе под нос. И пешочком отправился в сторону японского заведения. После такого абзаца — точно надо было подкрепиться. Причём, срочно.

— Итак, приступим, — Питер Жемчужников пыхнул сигарой прямо в лицо Котову и стряхнул пепел на паркетный пол. — Зачем ты это сделал?

— Вы же … умерли?

Стас никак не мог понять, как он очутился в этой пустой комнате, где паркетным был не только пол. И стены, и потолок были выложены первоклассной паркетной доской, как две капли воды похожей на пол в его московской квартире. Из мебели в паркетной комнате были только два стула. На одном сидел босой Стас в широких трусах и сетчатой майке, на втором — невозмутимый Жемчужников во фраке и с бесстрастной физиономией прокурора.

— Как видишь, не умер, — усмехнулся Жемчужников. — И даже — курю. Так зачем ты это сделал?

Зрачки Жемчужникова стали такими огромными, что радужная оболочка глаза исчезла напрочь. Отчего–то это беспокоило Стаса даже больше, чем тот факт, что Питер вдруг оказался жив.

— Понимаете, так уж вышло, — заюлил Стас, покрываясь холодным потом. — Это называется — недоразумение.

— Убийство — недоразумение? — брови Жемчужникова поползли вверх.

— Именно, — охотно подтвердил Стас. — Я не давал приказа, ну… — он замялся.

— А какой же ты отдал приказ? — Жемчужников вновь стряхнул пепел. На паркете стало расползаться чёрное пятно. Но это был не пепел, а кровь. Стас с ужасом смотрел, как тёмная жидкость распространяется по полу, въедаясь в щели между паркетинами.

— Я просил только заткнуть фонтан, — пролепетал Котов, пытаясь обнаружить дверь. Двери в комнате не было — только бесконечный паркет. — А они не так меня поняли…

— Заткнуть фонтан? — Жемчужников недобро прищурился.

— Ну, это образное выражение… я сказал, что статья о московской недвижимости не должна выйти. А мои люди, как бы это сказать…

— Так и говори, — зрачки Жемчужникова полыхнули пламенем. В комнате становилось холодно.

— Перестарались, понимаете? Пе–ре–ста-ра–лись, — по слогам повторил Стас и отодвинул босые ноги. Кровь подобралась прямо к его стулу. Стасу было ужасно холодно и зубы его начали выбивать какой–то ритм. Кажется, канкан, с ужасом подумал Стас и попытался унять дрожь. Тщетно. Он трясся как в лихорадке.

— Не ссы, Котов, — вдруг совершенно не интеллигентно, абсолютно в несвойственной манере осадил его Жемчужников. — Я тебе ответку присылать не собираюсь. Об такое говно руки марать не буду. Вали отсюда! Слышишь, немедленно!

Стас вскочил со стула. Зубы выбивали уже полонез Огинского. Он рванул к одной стене, к другой, к третьей… Кругом был один паркет, а возле четвёртой стены сидел страшный Жемчужников. Наверное, дверь находилась за ним. Но оказаться рядом с мёртвым журналистом у Стаса не хватало духу. Он сел прямо в лужу крови и жалобно, по–щенячьи заскулил. Господи, как же холодно!..

…От холода он и проснулся. Так и есть — окно раскрыто, одеяло сбилось на пол, музыкальный будильник исполняет полонез Огинского. Будь оно всё проклято!

Стас, закутавшись в одеяло, прикрыл окно и выключил чёртов музыкальный агрегат. Он находился в своей лондонской квартире, где паркетным был только пол, а двери имелись в каждой комнате. В некоторых — даже по две. И, главное, никаких Жемчужниковых…

Какого хрена он вообще припёрся из небытия в его мирный сон? Стас выпил минералки из бара и вспомнил. Вчера в новостях по CNN промелькнул сюжет. О том, что дело Питера Жемчужникова, убитого в Москве, возобновлено. Чеченский след оказался ложным, и теперь российская Генпрокуратура взяла след новый. В динамичной манере «галопом по Европам» CNN намекнула, что след этот ведёт к столичному строительному бизнесу. Ну да хрена два они на него выйдут!

Лапин и Полубояринов — далеко, а он, Стас, ещё дальше. И на родину пока не собирается. По крайней мере, в ближайшие пятьдесят лет! Вот пусть и судят русский абсурд, правдоискатели хреновы. Ведь именно жертвой абсурда пал неосторожный борзописец, возомнивший, что он знает Россию!

Стас допил минералку прямо из бутылки и счёл свою совесть успокоенной.

27 июля 2004 года,

Тула

Весь вчерашний день слухи вокруг аукциона по НКНК роились как мухи над расколотым арбузом в жаркий день.

Никому не давал покоя главный вопрос: что такое ООО «Феникс–групп» и кто за ним стоит? В течение суток тайна вроде уже несколько раз была раскрыта. Кого только не называли хозяевами загадочного «Феникса»! Кажется, все мало мальски серьёзные нефтяные компании «побывали» в списке подозреваемых. Упоминался и «Маг–ойл», и «Сургутенфтегаз», и «Сибнефть», и «Шелл», и даже УКОС. Но уж этому–то, последнему, вряд ли было сейчас дело до покупки чужих активов. Свои бы спасти.

Наиболее вероятным, по мнению аналитиков, выглядело предположение, что на самом деле вся эта забава — дело рук самого Газнефтепрома. Который таким образом выводил себя из–под удара западных СМИ.

Ольге Радюкевич после нескольких визитов в кабинеты РФФИ удалось узнать только одно. Фирма «Феникс–групп» зарегистрирована в городе Туле. Учредители — частные лица, имена которых никто назвать не мог. Хотя пытала Ольга чиновников по высшему разряду, применяя все дозволенные и недозволенные методы.

Адрес «Феникса» они выяснили с Мишей Хрулёвым уже в японском ресторане. Элементарно, между роллами «Калифорния» и мисо–супом.

Ольга захватила из машины свой тоненький ноутбук и подключилась к Инету через мобильник. В реестре российских предприятий «Феникс–групп» значился. В качестве сферы деятельности указывалось оказание услуг по открытию, «под ключ», и ликвидации фирм. Никакой нефтянкой даже не пахло.

На часах натикало уже половину третьего. Так что в Тулу выдвигаться было поздно. Решили ехать с утра.

…Улицу Льва Толстого найти оказалось несложно. Офис «Феникса» располагался в трёхэтажном учрежденческого вида здании, по бокам от главного входа в которое висело множество табличек. Вход в собственно «Феникс» находился сбоку здания. На небольшой стоянке возле крылечка никаких «лексусов» и тем более «лендкрузеров» с вооруженной до зубов охраной не наблюдалось. Стояла лишь серенькая «девятка» с тульскими номерами, на фоне которой Ольгин «форд–фокус» выглядел чуть ли не «мерседесом».

Охранник, впрочем, их встретил. Этакий безобидный дядечка, на котором чёрная форма сидела так, будто он собрался на рыбалку или по грибы.

Дядечка вежливо поздоровался и беспрепятственно пропустил Ольгу и Михаила внутрь.

Небольшой офис был явно недавно отремонтирован. Ещё даже краской чуть–чуть попахивало.

В первой комнате, сразу после предбанника, было нечто вроде приёмной. Одна, закрытая, дверь вела, судя по всему, в кабинет начальства. За второй, открытой, за несколькими компьютерами работали молодые ребята — две девушки и один молодой человек. В самом же предбаннике стоял хороший офисный стол. За ним сидела светленькая, довольно молодая, очень ухоженная и с хорошим маникюром девушка. При виде вошедших она оторвала пальчики от клавиатуры компьютера и одарила Ольгу и Михаила роскошной улыбкой:

— Присаживайтесь, пожалуйста! Меня зовут Елена. Вы по какому вопросу? Хотите ознакомиться с нашими условиями?

Ольга и Михаил присели в кресла возле стола. По стилю здесь всё напоминало средней руки страховую компанию. Причём, работающую не столько с крупными корпоративными клиентами, сколько непосредственно с «населением».

Ольга и Михаил протянули свои редакционные удостоверения. Девушка, мельком в них заглянув, вернула владельцам:

— Начальство, к сожалению, в загранкомандировке. Но я, если смогу, попробую ответить на ваши вопросы. Что вас конкретно интересует?

— В перечне ваших услуг мы обнаружили, что вы занимаетесь открытием и ликвидацией фирм, — девушка в ответ на Ольгины слова кивнула. — А что ещё вы делаете?

— Занимаемся страхованием по всему списку — от недвижимости до коммерческих рисков, — девушка была само радушие.

— А насколько серьёзны ваши обороты, Елена? — встрял Хрулёв, одаривая девушку ответной широкой улыбкой. Блондинка ему явно нравилась.

— Это, сами понимаете, коммерческая тайна, уж извините, — девушка резко обозначила границу между улыбками и пределами откровенности.

— Коллега хотел задать прямой вопрос, — Ольге, похоже, не очень нравились взгляды, которые Миша бросал на эту Елену, — какое отношение ООО «Феникс–групп» имеет к покупке пакета акций Немало — Корякской нефтяной компании? На вчерашнем аукционе. Вы в курсе?

— Да, я что–то слышала об этом, — невинно подтвердила Елена. — Но я не могу дать по этому вопросу комментариев. Просто пока не владею информацией, — всё её существо прямо–таки говорило: я была бы так рада вам помочь и мне так жаль…

— Хорошо, Елена! — Хрулёв использовал одну из самых обольстительных своих улыбок. — Но вы могли бы огласить нам список учредителей компании?

— Физические лица. Пофамильно назвать вам их я не могу. Они слишком известны. Ещё вопросы?

— А как давно существует ваша фирма? — Ольга прямо–таки не могла оторвать взгляда от холёных пальчиков Елены.

— Полгода.

Ольга с Михаилом переглянулись.

На стене справа от Елены Хрулёв заметил нечто вроде почётной грамоты, вправленной в аккуратную рамочку.

— Можно взглянуть поближе? — показал он глазами в сторону «грамоты».

— Да, пожалуйста. Это наш герб и талисман, — без проблем разрешила Елена.

На «грамоте» была изображена устрашающе–фантастического вида птица с хищным клювом, окрашенная в красно–золотые и огненные тона. В когтях птица держала развёрнутый свиток:

Птица — Феникс

Живёт 500 лет

(варианты: 1460 лет или 12 954 года),

имеет вид орла.

Предвидя свой конец,

Феникс сжигает себя в гнезде,

полном ароматических трав,

но здесь же из пепла рождается

новый Феникс.

— Н-да, симпатичная птичка, — дочитав текст, явно взятый из мифологического словаря, констатировал Хрулёв.

Было абсолютно ясно, что ничего более толкового они с Ольгой здесь не узнают.

23 августа 2004 года

Повторный аукцион по продаже Немало — Корякской нефтяной компании должен был пройти сегодня. В том же месте, в тот же час. Но правила игры были уже совсем другие.

Подъезжая к зданию РФФИ на Ленинском проспекте, Пётр Васильевич Минин вспоминал, какой чудовищный разнос устроил вице–премьер Демьянов всему газнефтепромовскому начальству сразу после проигрыша в аукционе первом. Отыгрались, в конечном счёте, на Минине, будто это он виноват, что проморгали этого «Феникса»!

Что он–то, Минин, мог сделать, когда накануне того «облома» получил прямое и беспрекословное указание главы Газнефтепрома: не поднимать цену ни на один рубль. Ну, не было тогда у Газнефтепрома больше свободных денег! Зато теперь пришлось искать почти в два раза больше. И ведь нашли! Где ж вы, ребята, раньше были?! Правда, пришлось срочно заморозить несколько серьёзных проектов. Но тут уже пошли на принцип. Ну и, следуя прямому указанию вице–премьера: купить, и никаких гвоздей!

«Феникс», конечно, ужасно подгадил. Повёл себя как знаменитая собака на сене. Типа: и сам не сожру и другим не дам. Но в конце концов даже не пришлось искать юридических зацепок и проколов при проведении того первого аукциона.

Как раз этим тогда и занимался весь юридический департамент Газнефтепрома, просто стоял на ушах. Ведь если бы «Феникс–групп» успела внести одну шестую стоимости акций через две недели после аукциона, то процессу уже трудно было бы дать обратный ход. И тут Минину как раз и позвонили из Фонда имущества. Звонил зам директора РФФИ Чегодаев:

— Пётр Васильевич, можно расслабиться! «Феникс» отказался перечислить первый транш! Что за детский сад? Ничего не понимаю! Они потеряли на этом пятьдесят миллионов! Сумма задатка ведь не возвращается! И чем они только думали?

Минину было не до подсчётов чьих бы–то ни было убытков:

— Когда повторный аукцион? — с ходу спросил он.

— Двадцать третьего августа, у нас, в одиннадцать. Участников теперь только двое — вы и УНК. Но Бондаренко это, сам знаешь, не надо. Так что теперь всё будет безальернативно. Только…

— Что — только?! — ох как не любил Пётр Васильевич этих чиновничьих экивоков.

— Мы вынуждены пересчитать стоимость пакета. Сам знаешь, акции НКНК взлетели чуть не вдвое после сообщений о «Медвежьем–два». Завтра мы объявим официальную сумму. Заранее готовь своё начальство: пусть напрягается. Сразу могу сказать, что цена возрастёт очень и очень резко, — голос Чегодаева был столь бесцветен, будто он сообщал Минину о том, что на соседнем рынке вдвое подорожала картошка.

— Подожди, Семён Владимирыч! А разве нельзя сохранить старые правила игры? — Пётр Васильевич и сам понимал, что его вопрос находится в чисто риторической плоскости.

— Мы — всего лишь посредники. Правила задаёт рынок. Такова сегодня конъюнктура. А правительство, насколько я понимаю, теперь умывает руки…

Ну да, умывать–то оно умывает, — со злостью подумал Минин, — а купить НКНК всё равно требует, причём исключительно за счёт средств Газнефтепрома.

…Да уж, точно, нынешнюю цену никто не перебьет! — думал Пётр Васильевич, в сопровождении помощников поднимаясь в лифте на четырнадцатый этаж. Цена была запредельная. То есть — почти реальная.

На сей раз в «аукционный зал» они сразу прошли через «малую переговорную». Чтобы не мозолить глаза журналистам, вновь собравшимся по соседству — перед монитором и столом, уставленным микрофонами.

Буквально через десять минут после начала «открытого» аукциона стандартная заставка с объявлением о продаже НКНК сменилась сообщением об итогах:

Победителем открытого аукциона по продаже 78 % акций

ОАО «Немало — Корякская нефтяная компания», предложив за пакет

327 миллиардов 824 миллиона рублей (11,2 млрд. долларов)

стало ОАО «Газнефтепром»

— Ну что ж, теперь всё вроде бы встало на свои места, — Миша Хрулёв достал мобильный, чтобы позвонить в редакцию.

— Да, кто–то очень хорошие денежки на этом срубил! — развела руками Оля Радюкевич, употребив не свойственный ей «профанный» пассаж. В журнале «Банкир» при разговоре на экономические темы обычно выражались более профессионально. Но на сей раз у Оли иных слов, видимо, не нашлось.

— А ты, кстати, заметил, Миша, — Ольга показала глазами на монитор, где ещё полторы минуты назад подрагивала заставка, — что на сей раз в объявлении о продаже исчезли слова «в счёт погашения налогового долга»?

— Да нет, не обратил, знаешь ли, внимания… Хотя, конечно… Тут уже не о долгах, а о чистой прибыли бывших хозяев НКНК надо говорить… В общем, ты права. Кому–то опять повезло… Ладно, Оленька! — Миша, так и не позвонив своему главному редактору, убрал телефон в чехол на ремне. — Пойдём–ка лучше пообедаем! Пресс–конференции, судя по всему, опять не будет. Ну да и ладно. Со временем всё равно всё тайное станет явным. Или не станет, — философски закончил он.

По Гошиному лицу, когда тот положил трубку, Нур не смог прочитать ничего. Но, как истинно восточный человек, события не торопил.

Но Гоша и сам долго не смог выдержать пазу. Лицо его расплылось в улыбке:

— Ура, Челентано! Твой блеф удался!

— Ура! — негромко сказал Нур. И, наконец, тоже улыбнулся: — Наш физкульт–привет господину Демьянову.

— Да, боюсь, у него сейчас будут не лучшие времена. Таких проколов обычно не прощают. А, может, и опять выплывет. Такие же, сам знаешь, не тонут.

Беседовали они в Гошином кабинете в офисе НКНК на Полянке. Наверное, в последний раз. Гоша никак не хотел участвовать в передаче дел и перепоручил всё заместителям. Ну, а у Нура и так было дел по горло — в «Севернефти», куда Гоша тоже больше возвращаться не собирался.

— Нет, а пятидесяти лимонов всё же жалко, — Нур вспомнил о тех деньгах, которые были внесены в РФФИ в виде залога и, естественно, пропали после отказа «Феникса» платить по счетам за НКНК.

— Ну ты прямо как Лёвка! — расхохотался Гоша. — Считай по пальцам. НКНК продана за одиннадцать и два десятых миллиарда. Долгов нам насчитали — три и четыре десятых миллиарда. Ну, минус ещё пятьдесят миллионов. Сколько остаётся?

— Ну так, что–то…

— Семь миллиардов семьсот пятьдесят миллионов долларов чистого дохода. Свободных денег, — объявил Гоша. И вроде как погрустнел: — Зато Немало — Корякской компании у нас больше нет. Так что ты лучше мне посочувствуй. Я ведь с сегодняшнего дня в некотором смысле почти безработный!

— Да ладно тебе, — отмахнулся Нур. — Переключишься на другие направления. Мало, что ли работы?… Но вообще, знаешь что?

— Не знаю, колись!

— Вам с Катей за эту операцию надо памятник поставить. Уж как она там надыбала информацию, я не знаю, но…

— Ладно, согласен на памятник, — легко согласился Гоша. — В Глухове и установим, под соснами. Объявим международный конкурс… По капле коньячка не откажешься? Луи Тринадцатого? Очень помогает расслабиться.

Самым главным в «деле» Кати было то, что о её способе добычи стратегической информации не знал Костя Петухов. Ему бы это особенно не понравилось.

На самом же деле Катю «погубила» честность. Тогда, услышав, что говорил по телефону Минин, она могла его запросто кинуть. Но он ведь и так уже был пострадавшей стороной. Из его разговора, который он вёл из её кухни, судя по всему с самим главой Газнефтепрома, она узнала, что Газнефтепром не даст выше означенной аукционной цены ни цента, ни копейки. Такая была жесткая установка. Очень, между прочим, кое–кому выгодная…

А вообще, события развивались примерно в такой последовательности.

Когда Гоша окончательно понял, что с Немало — Корякской нефтяной компанией придётся по любому расстаться, они с Нуром и разработали эту многоходовую комбинацию.

В Туле Нур зарегистрировал ООО «Феникс–групп». Название подсказал Гоша. Идея эта пришла ему как раз в «Матросской тишине» за чтением столь полюбившегося мифологического словаря. Учредителями выступили три физических лица: Г. В. Сидоров, Н. Н. Сафин и Н. Н. Воскобойников. Николай Николаевич Воскобойников был хорошим юристом и хозяином небольшой тульской страховой компании. Гоша хорошо его знал ещё со времён «Царь–водки». Одно время Воскобойников даже возглавлял в «Царь–водке» юридический отдел. Потом Гоша помог ему организовать собственный бизнес. Человеком Николай Николаевич был надёжным. Один имел недостаток — такое лицо, будто вот–вот сейчас заплачет. Но это в задуманном деле им всем было только на руку.

Ко времени аукциона надо было создать иллюзию больших проблем, помимо налоговых, которые вдруг обнаружились у НКНК. Так оттолкнули иностранцев. И заодно снизили сумму залога всего до пятидесяти миллионов.

Благодаря бесценной Катиной информации, буквально накануне аукциона, Николаю Николаевичу не пришлось слишком сильно блефовать. Газнефтепром, в лице Минина, сник от первого же «аукционного» шага «Феникс–групп».

Зато Лёвка, узнав о победе, орал как резанный:

— Гоша, да ты с ума сошёл! Мы что, действительно, сами у себя покупаем компанию?! Это ж сплошная разориловка!

— Нет, мой дорогой! — объяснил ему Гоша. — Это просто затравка для бультерьера. Они должны вцепиться сейчас всеми зубами. И мы им в этом хорошенько поможем. А сами платить ничего не будем. — Лёвка заметно успокоился. — Слушай меня внимательно. Запускай новую большую PR-волну по всем СМИ…

Гоша мгновенно дал команду по НКНК максимально увеличить добычу по месторождению «Медвежье‑1». Она всего–то была искусственно снижена. На некоторое, нужное время. Мало того, заработало на полную мощность и «Медвежье‑2». Таким образом, к концу первой декады августа НКНК добывала больше миллиона баррелей в день.

Акции НКНК резко поползли вверх на всех мировых биржах. Звонки Демьянова Гоша игнорировал. Через надёжные каналы на стол самому премьер–министру легли выкладки по перспективам развития НКНК и возможному увеличению объёмов уже до конца года. Одновременно прошли закулисные консультации с руководством Фонда имущества.

Было ясно: Газнефтепром любыми правдами или неправдами будет добиваться того, чтобы результаты первого аукциона были аннулированы. Из источников в Газнефтепроме сообщали, что команда уже дана: ни шагу назад!

Теперь можно было и соскакивать — бультерьер вцепился такой хваткой, что уже не оторвать. Именно в этот момент «Феникс–групп» и поставило в известность РФФИ, что не может выплатить первый транш. Ситуация–де изменилась. В Газнефтепроме, похоже, вздохнули с облегчением. Всем и так уже надоела эта бодяга.

Ну а дальше… Дальше всё прошло как по маслу. За вычетом пятидесяти миллионов, пошедших в доход государству.

…Выпив «Луи XIII», Гоша окончательно повеселел:

— Демьянову, что ли позвонить? Поздравить с удачной покупкой!

— Ладно, Гоша, не дразни гусей, — отсоветовал мудрый Нур.

— Шучу, — ответил Гоша. — Но скажу тебе честно. За Немало — Корякскую ситуацию я теперь спокоен. Всё–таки наше детище попало в хорошие руки. Газнефтепромовские парни всё выжмут по полной. Да и родное государство в накладе не останется. Так что всё, что ни делается, всё…

— К лучшему, к лучшему, — продолжил Гошину нехитрую мысль Нур. — Свадьбу–то когда играть думаете? — и, не выслушав ответа, стукнул себе кулаком по лбу: — Там же Мадинка, может, уже рожает! А я тут с тобой коньяки распиваю!

Мобильник Мадины не отвечал. Это могло означать лишь одно — и вправду начались роды.

Нур, растеряв всю свою невозмутимость, вёл себя как настоящий дорожный хулиган. Не выдержав стояния в пробке, он вырулил на трамвайные пути и прямо по рельсам газанул к перекрёстку. Проскочил на жёлтый и свернул на Ленинский.

Теперь ехать оставалось всего ничего — Мадина рожала в Первой Градской. Нур сначала хотел её отправить в Лондон, но Мадина отказалась напрочь. Пришлось оборудовать отдельную палату в стандартном московском роддоме. И заодно уж — поставить новенькое израильское оборудование.

Но телефон родильного отделения, тем не менее, был прочно занят. Что же это такое! Так недолго и с ума сойти!

Нур знал, что родится двойня. Один — мальчик. Второй ребёнок на ультразвуковом исследовании свой пол показать отказался. Собственно, вариантов было всего два — либо мальчик, либо девочка.

Он оставил машину в больничном дворе и как вихрь ворвался в приёмную. Так и есть — румяная барышня в белом халате беззаботно треплется с кем–то по служебному телефону. Наверняка — с хахалем. Что за Советский Союз!

На стене в приёмной был вывешен список родивших. Прямо как сводка с поля боя. Сафиной в списке не обнаружилось. Нур подошёл к окошку и, бесцеремонно протянув руку за стекло, нажал на «отбой». Больничная барышня испуганно пискнула и уставилась на него круглыми глазами:

— Мужчина, вы что? — спросила она и неожиданно громко икнула.

Вот курица! — подумал Нур и улыбнулся самой обворожительной из своих улыбок:

— Сафина, Мадина, — чётко произнёс он.

— Смотрите на доске, — отмахнулась было барышня, но увидев, что глаза Нура светлеют от бешенства, набрала номер внутреннего телефона. — Лиля, тут спрашивают про Сафину, — косясь на Нура, сказала она.

Нур, нетерпеливо постукивая ботинком по полу, следил, как выражение лица румяной медсестры меняется с кислого на радостное. Наконец девица оторвалась от телефона и сообщила так гордо, будто в том, что произошло, была и её заслуга:

— У Сафиной — близнецы. Мальчик и девочка. Три ровно и два девятьсот. Для близнецов — это хороший вес. Дети в порядке, роженица тоже.

Девушка замолчала — вместо встревоженного усатого лица перед нею был букет роз, перевязанный красной ленточкой. За ленточку была заткнула стодолларовая купюра. Странного нервного папаши и след простыл…

…Весь остаток дня Нур занимался очень важными делами, и дома оказался лишь к вечеру. Как раз к тому часу, когда в дверь их с Мадиной московской квартиры позвонила Гюзелла Альбертовна, мама Мадины.

— Поздравляю! Я только что из роддома, Мадина чувствует себя великолепно. Я договорилась, завтра и тебя пустят в палату, но только на десять минут, тебя там уже все боятся, — с порога начала докладывать Гюзелла Альбертовна, но осеклась.

Она долго–долго смотрела на сияющего Нура и затем спросила тихо:

— Ты что с собою сделал, Нурмухамет?

Нур пригладил гладко выбритую голову:

— А что? Не нравится?

— Да вроде ничего. Даже брутально, — призналась тёща. — Только непривычно как–то…

— Я Мадине обещал, что если всё пройдёт нормально, я хвост отрежу, — сообщил Нур и вновь погладил голову. — Ну, а так как всё прошло сверхнормально, то я план и перевыполнил.

— Сумасшедший, — рассмеялась Гюзелла. — Ну, да ладно, давай мои тюки разгружать. Здесь — пелёнки, подгузники, в общем, всё на первое время…

— Я тоже кое–что купил, — сообщил довольный Нур, сияя головой.

— Н-да? — Гюзелла с сомнением осмотрела зятя. — Посмотрим.

Нур свалил пакеты с детским приданым в гостиной прямо на диван и повёл Гюзеллу в ту комнату, которую они с Мадиной условно называли «игровой».

На пороге «игровой» Гюзелла застыла в изумлении. Нет, её зять точно спятил! Комната была завалена игрушками. Причём все игрушки были в двух экземплярах. Две огромные с устрашающими лицами обезьяны. Два медведя с голубой шерстью. Два замка «лего» в коробках размером метр на метр… С ужасом разглядывая два велосипеда, Гюзелла слушала, как безумный Нур вопит в телефон:

— Да, Гошка! Родила! Мальчик и девочка! Слышь, Гошка, фарт пошёл! Отворяй ворота!!!

27 августа 2004 года

Первый «звонок» прозвучал ещё в понедельник, сразу после традиционного заседания правительства. Точнее, звонок именно что не прозвучал.

Обычно спустя полчаса после заседания секретарь премьер–министра сообщал вице–премьеру Демьянову, что глава правительства ждёт его в своём кабинете. Эту уже стало такой традицией, как английский файв–о–клок с чаепитием или лондонские туманы. На этих встречах те–а–тет обсуждались важнейшие экономические вопросы. Как стратегические, так и тактические.

Именно на одной из таких встреч Демьянов и предложил премьеру вариант с возвращением Немало — Корякского проекта вместе со всеми уже разработанными месторождениями в надёжное государственное лоно.

— А зачем торопиться? — потирая лысину, поинтересовался премьер. — Они вроде и так неплохо работают?

— Сдаётся мне, — солидно задумался Михаил Михайлович, — что господин Сидоров начал чувствовать себя полностью независимым от государства. И, судя по нашим сведениям, с налогами у них там большие проблемы.

— Вы находите? — заинтересовался премьер.

— Не я нахожу. Счётная палата находит, — пояснил Демьянов.

— Ну, устройте проверку. Путь налоговики поработают. Только дров не наломайте. Уж с УКОСом не знаем, как теперь выйти из положения. Что у нас по авиастроению? С индонезийским заказом на «СУ-двадцать семь» оборонщики справятся?

— Уверен. Мы можем даже больше… — Демьянов достал из папки документы, подготовленные для доклада. А внутри — ликовал. Формальное «добро» на перетряску НКНК он всё–таки получил. Правда, он не сообщил премьеру, какой откат ему за решение этого вопроса был обещан. Но разве ж это премьерское дело — вникать в такие финансовые мелочи?!

На протяжении всего последующего времени премьер интереса к делу НКНК внешне не проявлял. Так что Демьянов мог быть уверен, что действует правильно. Лишь один раз премьер поинтересовался:

— Зачем Сидорова–то с такой помпой арестовывали? На публику, что ли работали? Нам это надо? — в голосе премьера даже послышались не очень свойственные ему стальные нотки.

— Перестарались, — развёл руками Демьянов. Вопрос был закрыт.

Но вот теперь–то, похоже, всё и всплыло. У Демьянова даже закрадывалась подлая мысль, что новый премьер всё это дело «спускал на тормозах» для того, чтобы избавиться от своего слишком ретивого «вице» и даже сделать того козлом отпущения, ежели всё выйдет не «как лучше, а как всегда» или даже хуже.

Чувствовал Демьянов давно, что премьер его явно недолюбливает. Хотя и сохраняет хорошую мину на лице.

Но ведь НКНК, самая перспективная нефтяная компания страны, теперь снова принадлежит государству! Почти принадлежит. Хотя бы формально. И доходы от неё будут идти в бюджет. Впрочем, большие газонефтяные парни тоже на ней руки хорошенько погреют. Да и самому Демьянову кое–что достанется. Он, Михал Михалыч, Миша–пять процентов, — давно прожженный волк. И всегда понимал, что вице–премьерское кресло, каким бы тёплым ни было, не вечно. Потому готовил себе запасной аэродром. В течение всей недели он вёл последние консультации с главой Газнефтепрома. И тот ему определённо дал понять, что кресло Председателя совета директоров Немало — Корякской нефтяной компании ждёт Демьянова в любой момент.

И вот этот момент, кажется, наступил.

За неделю премьер ни разу не вызвал Демьянова. Будто того и вовсе не существовало. И только сегодня, наконец, соизволил призвать пред строгие свои очи.

Даже поднялся из–за стола, чтобы пожать руку. Но всё уже было ясно. По выражению лица премьер–министра.

— Да, Михаил Михайлович, вы, наверное, догадываетесь, зачем я вас вызвал? Да, я вынужден был подписать приказ о вашем увольнении с поста вице–премьера правительства. Поверьте, ничего личного, — премьер ещё раз, с чувством пожал руку Михаила Михайловича, теперь уже бывшего вице–премьера. — Насколько я в курсе, вас ждут в Газнефтепроме? — Демьянов кивнул в ответ. — Ну что ж, поработайте теперь на бывшем месте господина Сидорова. Вы же очень ради этого старались! А мы будем внимательно и с интересом следить за вашими успехами! Спасибо за работу! — последнее рукопожатие премьера означало, что пора сматывать удочки.

Что Демьянов и сделал. Неторопливо собрал в своём кабинете нехитрые свои личные вещи. А потом позвонил в Газнефтепром. Пусть уж лучше от него узнают об отставке.

— Да, Михал Михалыч! Всё идёт по плану, — поддержал его бодрым голосом главный газнефтепромовский парень. — Сейчас в НКНК начинается передача дел. Вы пока отдохните, съездите куда–нибудь. А через месяц–полтора приступите к своим новым обязанностям. Договорились. Приятного отдыха…

Положив трубку, Демьянов усмехнулся: как быстро в этом мире меняются роли. С сегодняшнего дня — он под началом своего вчерашнего подчинённого.

Одно было приятно: люди из его секретариата и все помощники провожали Демьянова едва ли не со слезами. И даже цветы преподнесли. Будто у него день рождения. Внеплановый.

— Собирайся! — позвонил он жене уже из машины. — Завтра летим на Багамы…

— Миша, тебе отпуск что ли дали? — удивилась жена.

— Дали, дали, — подтвердил Демьянов, в последний раз выезжая из «премьерских» ворот Белого дома.

— Разрешите, товарищ генерал? — майор Ющенко заглянула в кабинет Зноева.

— Проходи, Валерия, проходи…

Генерал–майор Зноев стоял у окна и смотрел на промокшую Лубянскую площадь. За окном хлестал настоящий, с пузырями на лужах, сплошной августовский ливень.

— Коньяку выпьешь? — повернувшись от окна, вдруг предложил Зноев.

От неожиданности Ющенко согласно кивнула. И, присаживаясь в кресло, поправила свою роскошную косу–корону.

Зноев пересёк кабинет, открыл створку стенного шкафа и достал початую бутылку «Праздничного». Зноев всегда любил чуть жесткий привкус именно армянского коньяка и не привык изменять своим привычкам.

Вслед за бутылкой он извлёк две рюмки на ножках и блюдце с нарезанным лимоном. Судя по некоторой пожухлости лимонов, резали их ещё с утра.

— Ну давай, Валерия — Победительница, — сказал Зноев, разлив коньяк. И опрокинул свою рюмку сразу, залпом.

Ющенко лишь чуть пригубила из своей.

— За что же мы пьём, Борис Аркадьевич? — поставив рюмку на стол, поинтересовалась она.

— Твоя взяла, Валерия! — почти улыбнулся Зноев.

— В смысле? — заинтересовалась Валерия.

— Ну, о том, что авантюра твоего любимчика Сидорова, — Ющенко в этот момент «непонимающе» и даже возмущённо повела пышными плечами, — прошла на ура, ты знаешь. Он со своей командой получил за НКНК больше семи миллиардов долларов. Представляешь? — Зноев в упор посмотрел на майор Ющенко. — Это как… как расстояние до Луны. Или… — Зноев даже махнул рукой. — В общем, что–то вроде этого… Ну, а во–вторых, сегодня отправлен в отставку вице–премьер Демьянов. Сама понимаешь, что это всё — с одного поля ягоды…

— А когда он приступает к обязанностям главы НКНК? — Майор Ющенко улыбнулась краешком губ и, взяв со стола рюмку, тоже одним глотком опрокинула её в себя.

— Отдохнёт с месяц–другой и приступит. А это ты к чему?

— Да вот, — сказала майор Ющенко, — протягивая генералу Зноеву пару листочков, скрепленных скрепкой. — Я тут краткое досье на господина Демьянова приготовила. Думаю, вскоре может пригодиться.

Генерал–майор Зноев посмотрел на свою сотрудницу с плохо скрытым восхищением:

— Молодец, Лера. Именно это я и хотел тебе сегодня поручить… Ну ты посмотри, посмотри, что там творится?! Это не дождь, не ливень. Это прямо какой–то тайфун!

Вода хлестала в окна так, будто кабинет генерал–майора Зноева медленно, но уверенно и неуклонно опускался в водную пучину.

Театр был полон, хоть лужи и блистали.

Дождь в день премьеры зарядил с самого утра, постепенно набирая обороты. А затем разразилась гроза. Лишь к шести вечера погода, наконец, опомнилась. И всё равно Нюша нервничала — как бывалый автомобилист, она знала, что после такого мощного ливня весь центр Москвы превращается в одну огромную пробку.

Но волнения оказались напрасными — на долгожданную премьеру «Театр На Чистых Прудах» был заполнен до отказа.

Она выскочила на сцену и через щель в ещё не открывшемся занавесе осмотрела зал. В ложе для особых гостей сидели и, похоже, волновались её родные. Мама с отчимом, Гоша, Нур и Катя с Петуховым, ещё вчера прилетевшие из Белоярска.

— Всё будет хорошо, — услышала она голос Иннокентия. — Ты будешь из зала смотреть?

— Нет, из–за кулис, — ответила она и оторвала взгляд от зала.

Иннокентий в костюме мастерового был хорош собой необычайно. Подведённые глаза его казались отстранёнными — похоже, Кеша уже начал входить в роль.

— Ну, с богом, — вздохнула Нюша и тыльной стороной ладони коснулась его щеки. — Уже начинаем?

Растрелли взял её руку в свою и осторожно поцеловал.

— Пока дали только первый звонок, — сказал он. — У нас есть ещё несколько минут. И вот теперь я хочу спросить тебя о том же, что и полтора года назад…

— Год и десять месяцев назад? — решила уточнить Нюша, хотя она прекрасно поняла, о чём говорит Иннокентий.

…Если честно, то она ждала этого разговора. Тогда, в Глухово, она ответила «Нет» на его предложение выйти за него замуж. Но с тех пор она уже не раз и даже не два думала о том, что поспешила с отказом.

Последний месяц, когда во время репетиций «Парфюмера» они встречались каждый день, Нюша поняла, насколько дорог ей Иннокентий.

Она страшно ревновала его ко всем актрисам театра, а это было верным признаком если не любви, то влюблённости. Иннокентий не торопил событий и после вечерних репетиций, затягивающихся порой до поздней ночи, лишь провожал Нюшу до дома. Он целовал на прощание её руку и стремительно удалялся, не напрашиваясь даже на чашечку кофе.

Иногда Нюше казалось, что Кеша её разлюбил совсем. Иногда — что в нём просто говорит уязвлённое самолюбие. Лишь постоянно появляющиеся в узком Нюшином кабинетике лилии напоминали ей о его любви. И в самой глубине души она знала, что Растрелли любит её по–прежнему. А может быть, даже больше, чем прежде… Растрелли выбрал правильную тактику — ко дню премьеры Нюша окончательно убедилась, что и она любит его. А как же иначе?…

— Я даю тебе время подумать, прежде чем ответить на моё предложение, — Иннокентий артистично приложил руку к сердцу. — Но после спектакля, даже если премьера провалится, я буду ждать ответа…

— Анна! Иннокентий! Совсем спятили? — из–за кулисы им махала руками красная как варёный рак Рита. — Нашли место любезничать! Уже третий звонок дают, не слышите, что ли? Немедленно покиньте сцену!

Третий звонок возвестил о том, что спектакль начинается.

Оба действия прошли, казалось, в одно мгновение. Успех был оглушительным. Изысканная постановка Мирзояна, нарочито порочная красота и вкрадчивость главного актёра, игра всех артистов, текст пьесы — всё было гармонично. Действие завораживало, а запахи, на самом–то деле главные действующие лица спектакля, казалось, ожили… Это было не действие — действо.

Партер аплодировал стоя. Смущенную Нюшу вытащил на сцену Мирзоян, а Иннокентий перехватил её руку, как эстафетную палочку. Они выходили на бесконечные вызовы и кланялись, кланялись, кланялись. Самое сложное во всех этих поклонах было увернуться от букетов, которые поклонницы метали в сторону Растрелли.

И лишь когда в зале остались лишь особые энтузиасты и родственники, Кеша, не выпуская Нюшиной руки из своей, спросил одними губами:

— И каков на сей раз будет приговор?

— Может быть, — так же, одними губами, ответила Нюша.

— О! Это прогресс! — пробормотал Растрелли, посылая остаткам зрителей миллионный воздушный поцелуй. — Я могу считать, что этот ответ означает «да»?

— Да, — ответила счастливая Нюша и едва не споткнулась о корзину с роскошными розовыми гладиолусами, стоявшую ровно посередине сцены.

15 сентября 2004 года,

Париж

Этих двоих, бредущих с бутылками «Хрольш» по Елисейским полям, можно было принять за кого угодно, но только не за тех, кем они являлись в действительности. Правда, одно «но» могло что–то подсказать какому–нибудь особо наблюдательному соглядатаю.

На некотором расстоянии этих двоих подгулявших парней в спортивного типа пиджаках сопровождало чуть ли не с дюжину охранников. Но охранники — на то они и профессионалы — маскировались столь хорошо, что на них никто не обращал внимания.

А уж тем более сами Гоша с Лёвкой. Давненько они так не отрывались.

Лёвку сейчас в любом месте мира можно было застать только случайно. После покупки футбольного клуба ЦДКА он перемещался из страны в страну, из города в город с такой скоростью и такими зигзагами, будто был участником броуновского движения, а не хозяином отечественной футбольной команды.

Мотался Лёвка по странам и весям, конечно, не просто так. Со специалистами из ЦДКА они ездили отсматривать и покупать футболистов, дабы усилить по всем статьям как защиту, так и нападение команды. В ноябре и декабре по графику должны были состояться два кубковых матча между ЦДКА и «Манчестером». Так что московский клуб просто обязан был к этому моменту подойти во всеоружии.

— Слышь, Гош, — говорил Лёвка, отпивая из горлышка пиво и приобнимая Гошу за плечи. — Надо было нам стать футболистами. Они знаешь, сколько денег зарабатывают?

— Тебе что, своих денег мало? — улыбался Гоша, осторожно снимая Лёвкину руку со своего плеча.

— Нет, ты не понимаешь! — не унимался Лёвка. — Я им говорю: я вашего Бекхема хочу купить! А они — ни в какую. Ни за какие бабки!

— Ну, вот видишь, стало быть, не всё продаётся в этом мире. И это хорошо.

— Ты… н-находишь? — Лёвка даже приостановился. И вновь отхлебнул пива. — Так сколько, говоришь, у нас сейчас есть? Свободных семь миллиардов?

— Чуть меньше. В смысле, свободных. Я кое–куда уже вложился, — Гоша без особого удовольствия глотнул из бутылки. — В высокие технологии. Не только же в футбольные ноги инвестировать… Слушай, Лёв! — Гоша поморщился. — Не хочу я больше твоего «Хрольша». Поехали лучше в «Максим». Шампанского… ну, или, водки, наконец, выпьем?

— Согласен! — Лёвка осмотрелся кругом и, увидев возле скамеечки урну, опустил туда недопитую бутылку. Гоша последовал его примеру.

— А когда свадьба–то? — опять вспомнил Лёвка.

— Ровно через месяц, пятнадцатого октября, — уже, кажется, в третий раз сообщил Гоша. — Я круизный лайнер зафрахтовал. Пойдём курсом точно по экватору…

— По экватору? От Африки к Америке. И обратно, — согласился Лёвка. — А в космос?

— В смысле? — улыбнулся Гоша.

— Ну, в космос сейчас стоит слетать всего двадцать лимонов, — пояснил Лёвка. Видимо, мысль о завоевании Вселенной уже давно бродила в его воспалённом мозгу. — Один америкос нашим заплатил. И слетал. Я, между прочим, тоже хочу!

— Да без проблем, доктор, — согласился Гоша. — Как билет на трамвай! — и с некоторым подозрением посмотрел на пошатнувшегося друга. — Слушай, может, на машине лучше поедем?

— Не-а! — поднял палец и потряс им в сторону парижского неба Лев Викторович. — По Парижу надо ходить пешком! Я тут каждую улицу знаю! Вот, сейчас нам направо… Слушай, Гош! — Лёвка оглянулся по сторонам. — А на хрена мы пиво–то выбросили? Ведь там ещё было!