14 августа 2000 года

Старицк

Лёвка в очередной раз сошёл с ума. И решил повернуть Волгу. Хорошо, хоть не вспять. А всего лишь немного в сторону.

В настоящий момент Лев Викторович Кобрин возлежал на покатом и зелёном берегу великой русской реки. Не прямо на траве, конечно, а на просторном — метра два на три — персидского вида ковре. Одет Лёвка был в ярчайшую гавайскую рубаху с перламутровыми пуговицами.

Рядом с ним, по правую руку, стояла плетёная из лозы невысокая корзинка с фруктами: румяными яблоками, медоточивыми грушами, сливами со слезой, сладким даже на вид виноградом. И прочими дарами среднеполосной природы типа киви, манго и бананов.

Кривая излучина реки выглядела чрезвычайно живописно. Ширина Волги была здесь невелика — не больше пятидесяти метров. Противоположный, левый, берег обрамлялся плакучими ивами и другими прибрежными деревьями и кустами, уже начавшими чуть желтеть.

Правый берег, на котором возлежал Лёвка, был не в пример строже и величественнее. Покато начинаясь от воды, берег потом резко взбирался вверх и завершался белокаменными развалами. Издревле именно отсюда, с каменоломен, брали материал для строительства храмов, монастырских стен и домов города Старицка. В ближних окрестностях Старицка и расположился Лёвушка, с интересом наблюдая за плодами своей бурной деятельности.

Поперёк Волги работала громадная землечерпалка. Хищные её зубья, громко чавкая, вгрызались в берег левый, подрывая самые его основы. Створ реки уже наполовину был перегорожен каменной плотиной, поверх которой ссыпалась и добытая землечерпалкой земля. Вода бурлила и алчно облизывала изрядно истончившийся берег. Река уже почти готова была двинуться в новом, обозначенном Лёвкой направлении.

И всё бы шло хорошо, размеренно и в высшей степени благостно. Но вдруг, откуда ни возьмись, в небе загрохотало.

Небольшой элегантный, но очень громкий вертолёт с овальной кабиной, будто залетевший в эти Тверские дебри из какого–то американского блокбастера, появился над излучиной реки.

Покружив, зависнув и сделав изысканный манёвр, вертолёт сел на крутой береговой возвышине, метрах в ста от Лёвки.

Прозрачный колпак раскрылся и из глубины кабины выпрыгнул Гоша. Лёвка, царь природы, помахал ему рукой. Вертолёт, наконец, замолчал.

Гоша спускался по каменистой дорожке, с видимым интересом рассматривая чавкающую землечерпалку и весь процесс активного Лёвкиного вторжения в переустройство природы.

— Винограду хочешь? — поинтересовался Лёвка, когда Гоша приблизился на расстояние пары шагов.

— Ты б хоть поздоровался для приличия, — ответил, снисходительно улыбаясь, Гоша.

— Здравствуй, здравствуй, товарищ маршал, — сощурился Лёвка. — С чем пожаловал?

Гоша, присев рядом с Лёвкой, взял пальцами крупную, отливающую в фиолетовое сливу:

— Мытая?

— Гош, не задавай идиотских вопросов. На природе — всё чисто. Стерильно. Давай ближе к телу. Что–то случилось?

— Пока — нет. По сравнению с тем, что ты здесь затеял — и вовсе сущие пустяки, — Гоша откусил сливу и поморщился. — Надо же, кислая какая… На природе всё так кисло? — он всё же доел сливу, и задумчиво дотронулся до Лёвкиной перламутровой пуговицы. — На самом деле ты нужен Кате.

— Она сама тебе так сказала? — Лёвка выронил из пальцев виноградину, и она скатилась в траву, чрезвычайно заинтересовав мелких чёрных муравьёв, настоящих хозяев берега.

— Именно, — Гоша сделал многозначительную паузу и поднялся. — Так что — поехали. Никуда не уплывут твои сокровища.

— Надеюсь, — Лёвка неожиданно легко вскочил на ноги.

Поднявшись к вертолёту, Кобрин оглянулся вокруг, расправил плечи и потянулся:

— Эх, Гоша! Здесь мы точно устроим город–сад!

— Ладно, Лёвушка, спустись с небес на землю!

Лёвка забрался в вертолёт. Гоша — вслед за ним и захлопнул прозрачную дверцу.

Вертолёт набрал высоту и взял курс на Первопрестольную.

Петухов опять ел хлеб. Белый хлеб. И Катю это взбесило:

— Костя, ты становишься похож на своего бывшего тестя!

— Чем это я становлюсь на него похож? — почти перестав жевать, поинтересовался Петухов.

— Занудой ты становишься, занудой! Ещё выпей пару литров пива, и будешь как тот человек с рекламы. Которого где–то забыли!

— Катюш, остынь. И реши окончательно, на кого я всё–таки похож. Проблема–то в чём? — Петухов спокойно откусил от бутерброда.

Утренний кофе с роскошным батоном и сыром бри — после такой разминки можно не только совещание провести, но и пару мыслей продумать. Очень даже денежных мыслей…

— В тебе проблема! В тебе! Я же специально крекеры заказываю, а ты хлебом набиваешься!

Катя нервной ракетой носилась из комнаты в комнату, забегая на кухню с очередной разоблачающей мужа репликой. Она успела начесать лишь часть волос, отчего стала похожа на разозлившегося наполовину дикобраза. Правая сторона дикобраза была готова к бою, левая пока смирно дремала, ожидая команды «пли!»

Петухов со вздохом «добил» бутербродик. Надо Катьку в мирное русло направить, ишь, как разошлась с утра пораньше! Или наоборот, усугубить боевую ситуацию, изменив направление удара?

Костя давно смирился с буйным нравом второй жены. Хватит, нанервничался по молодости с первой. Видно, планида у него такая — влюбляться в стерв. Со спокойными женщинами ему было скучно — он и сам спокойный, как слон. Иначе с его опасной профессией банкира Константин Сергеевич давно бы получил инфаркт с инсультом, по отдельности и в одном флаконе, причём несколько раз.

В очередной набег вздыбленной супруги Костя вкрадчиво поинтересовался:

— Так что ты говорила про моего бывшего тестя?

Тесть номер раз, Голубков Николай Геннадьевич, был сослуживцем Кати по Государственной Думе. Служили два товарища, эге…

Впрочем, «товарищем» был лишь Голубков — его фракция «Патриоты России» краснела день ото дня. Не иначе, как от стыда за стремительную и необратимую капитализацию как страны, так и фракции.

— Твой Голубчик слишком много себе позволяет! Женоненавистник хренов!

— Ну, женщин он как раз любит. Только не афиширует.

— Как же, любит! Использует, хочешь сказать?

— Ну, не без этого, — Петухов с сожалением спрятал белый батон в хлебницу. — Но ты же дожмёшь его с пивным законом?

— Не сомневайся, дожму! Сегодня Гоша должен Лёвку привезти. Лёвка что–нибудь придумает. Профинансируешь? — Катя сменила агрессивный тон на более мирный. Что и требовалось доказать.

— Ну, если не во вселенских масштабах, то профинансирую, — согласился Петухов. Дорого ему обойдётся это перемирие. Но уж не дороже денег–то.

— У Лёвушки масштабы всегда вселенские, — Катя примирительно чмокнула мужа в начинающую лысеть макушку. — Ты у меня славный. Только не ешь хлеба! А то в машину не влезешь.

— Новую куплю, попросторнее, — засмеялся Костя и осторожно посмотрел на дикобраза. Но Катя была уже причёсана и не опасна. Готова на выход. В клетку со львами, птеродактилями и прочими хищниками типа Голубкова. Скорей бы уже начинались осенние слушания, а то Катька свирепеет не по дням, а по часам. Пора ей в настоящую работу, прямо в бой.

Уже с начала лета Екатерина Чайкина вышла на тропу большой пивной войны. Агрессивная телереклама пива во всех её проявлениях безмерно раздражала саму Катю и всех её сторонников, как из негласной фракции «Женщин России», так и просто сочувствующих. Красоте, темпераменту и нечеловеческому обаянию нестандартного депутата Чайкиной.

Вообще–то Кате было глубоко наплевать на методы раскрутки пивных брендов. Она придерживалась мнения, что кто хочет пить пиво, тот его будет пить и безо всяких понуканий и напоминаний со стороны Старшего Брата–телевизора. Но! Большие пивные ребята имели неосторожность поддерживать на прошедших выборах «Патриотов России» во главе с супостатом Голубковым. Одного этого было достаточно, чтобы развязать маленькую победоносную войну.

Но война оказалась слишком затяжной и слишком не крово–, а денежнопролитной. Общественное мнение было на стороне Кати, но дальше осуждения пивного алкоголизма как такового дело не шло. Нужен был закон. Суровый и справедливый.

Дура лекс, — так говорили древние римляне. Сед лекс, — вторила Катя. Суров закон, но закон. Катя любила на заседаниях в Думе ввернуть что–нибудь из латыни. Её скромного университетского запаса на это пока хватало. Голубков и ему подобные с их Высшей партийной школой впадали в ступор, слыша нехитрые заготовки–афоризмы из сборника латинских изречений и крылатых слов.

Пришла пора последней схватки, и Катя намеревалась выиграть её любой ценой. Поэтому она и потребовала вырвать Лёвку из волжской глуши, где он заигрался в какие–то свои забубенные игры с природой. А уж с Лёвкиными мозгами, её хваткой и деньгами Петухова они сделают Голубчика с его пивными кружками на раз. А там как раз и думские каникулы кончатся.

Главное, чтобы Голубков не разнюхал, что Екатерина Чайкина и её единомышленники подпитываются не только от петуховского «Ва — Банка» и жалких вливаний добровольных спонсоров. Ещё ведь и от тульского спиртового заводика исправно капает денежка. От славного наследства доимперского периода. И, царство небесное, дяди Пекаря.

«Царь–водка» пока не стала всемирно известной маркой, но доход приносила весьма стабильный. Причём все доходы, по единогласному решению Гоши, шли исключительно на политические нужды, то есть на развитие её, Екатерины Германовны, бурной деятельности в Государственной Думе.

— Ну, я пошёл, — уже облачившийся в серый костюм Петухов поцеловал задумавшуюся жену в щёку. — Может, пообедаем вместе?

— Я позвоню, — пообещала Катя, зная почти наверняка, что сегодняшний семейный обед не состоится. Разве что погода нелётная…

И всё–таки Костя безбожно разжирел за последние полгода! — про себя заметила она, уже набирая номер на мобильнике.

Администрация Перелыгина располагалась в самом центре этого знаменитого подмосковного посёлка. В ведении администрации были многочисленные дачи деятелей культуры, Дом творчества, плюс некоторое количество свободных незастроенных пространств. Эти пространства многолетний глава администрации господин Ситников в своё время отвоевал у председателя местного совхоза. Сажать капусту на земле, за «сотку» которой можно купить приличный автомобиль, и в самом деле было преступлением.

Всё, что мог, Ситников уже у этой земли взял.

И в самом деле — зачем это каждому писателю да художнику по полгектара вокруг старенькой дачи? Творческих работников Ситников потеснил в первую очередь, откусив у каждого минимум по половине, а то и по две трети участка. Теперь под сенью старинных сосен и ёлок и тут и там возвышались новенькие черепичные крыши, иногда даже с башенками.

Все эти преобразования Ситников проводил под эгидой получения средств на содержание дач, Дома творчества и всей инфраструктуры посёлка. Обнищавшие к тому времени писатели и прочие художники вынуждены были с такой политикой администрации соглашаться. Лично им дачи не принадлежали.

Когда–то хозяевами посёлка были многочисленные творческие союзы, от которых не осталось ничего, кроме громких названий. Кто же теперь был настоящим хозяином, не понимал практически никто. С некоторой точностью это знал лишь Павел Геннадьевич Ситников.

Тем не менее, дачки, построенные ещё в тридцатые, надо было постоянно ремонтировать. При этом качество и объёмы ремонтных работ напрямую зависели от лояльности конкретного дачника к главе администрации и его курсу реформ. Впрочем, к компромиссам писателям и художникам, отдрессированным ещё в благополучные советские времена, было не привыкать.

Однако в случае с бывшим капустным полем коса нашла на камень. И угораздило же великого русского поэта, полжизни прожившего в Перелыгино, воспеть именно это пространство! Дело в том, что со второго этажа дачи поэта, аккурат через это самое поле, открывался роскошный вид на знаменитую Перелыгинскую церковь.

И получался парадокс. Вроде бы все основания распродать по кусочкам бесхозное поле у Ситникова были. Но строить на нём можно было только в глубину, а не вверх. Пространство над полем охранялось мировой общественностью и имело статус культурного заповедника. Поэтому, с одной стороны, поле стоило многие миллионы долларов, с другой — не стоило ничего. А второй вариант Ситникова совсем не устраивал. Так что все его мысли и чаяния были направлены исключительно на то, чтобы придумать выход из столь тупикового положения.

Неожиданно в этой связи главной головной болью Ситникова стали «внуковские» бандиты. Во всём остальном у Ситникова с ними был полный ажур. В своё время он очень хорошо откупился самыми лучшими участками земли. Писатели застонали, но подвинулись. Ничего, пусть изучают народ и знают о нём не понаслышке, — такими словами Ситников успокаивал собственную совесть и наиболее въедливых творческих работников.

В последнее время «внуковские» прямо–таки запали на капустное поле и требовали его немедленной продажи. Причём за четверть самой минимальной цены. Конечно, синица в руках вроде бы лучше журавля в небе. Но Павел Геннадьевич Ситников по натуре не был человеком алчным, который довольствуется любой сиюминутной выгодой. Он всегда работал на перспективу. И прекрасно понимал, что рано или поздно сопротивление мировой и отечественной культурной общественности будет сломлено под напором неумолимых обстоятельств. Просто такие неумолимые обстоятельства следовало создать. И уж кто–кто, но только не «внуковские» могли быть в этом деле союзниками. Мелковаты «внуковские», мелковаты. Бандиты, однако. Союзник нужен был солидный и вменяемый. И вроде бы такой человек уже появился на перелыгинских горизонтах…

Ого! Легки на помине. Ситников увидел, как к зданию администрации подруливают чёрная пара «меринов» с тонированными стёклами. Похоже, Костя — Пилот, многолетний и непотопляемый лидер «внуковских», пожаловал собственной персоной. Дело принимало крутые обороты. «Сам» являлся лишь в случаях особой важности. Неужели они что–то пронюхали?

Костя — Пилот, по слухам, был когда–то бортмехаником на внутренних авиалиниях, но вполне успешно поменял мирную и не слишком доходную профессию на более опасную, зато прибыльную, проявив при том недюжинные организационные и прочие необходимые в непростом бандитском бизнесе способности. Сейчас его бригада контролировала значительный кусок юго–запада Подмосковья.

Однако вместо Кости — Пилота из головного чёрного «мерина» вышел один из внуковских бойцов. По форме его бритая голова напоминала тыкву. Но не идеальную, выставочную, а слегка сплюснутую по бокам, словно овощу в период роста не хватало солнца. В руке тыквоголовый аккуратно нёс большую картонную коробку, перевязанную белой бельевой верёвкой. На поясе у бойца болтался мобильник, зазывно постукивая серебристым корпусом по выпуклости на слишком тесных штанах.

Примерно через три минуты загадочная коробка уже появилась в кабинете Павла Геннадьевича.

— Примите прэзэнт. От Кости Пилота, — с порога заявил тыквоголовый боец в кожаной лётной куртке и нехорошо улыбнулся, водрузив коробку на стол прямо перед Ситниковым.

— Бомба, что ли? — мрачно улыбнулся Ситников.

— Последнее китайское предупреждение. Думай, пузо. Надумаешь — звони. Пилот ждёт последний раз. До завтрашнего вечера. Послезавтра будет поздно. Понял? — не дожидаясь ответа, курьер Пилота резко развернулся на каблуках и, сверкнув напоследок тыквой, оставил Ситникова в одиночестве, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Что за хрень? Внутри, похоже, было что–то живое. Павел Геннадьевич взял ножницы и не без труда — опять ножницы затупились! — разрезал толстую верёвку, перетягивающую коробку.

Прямо на стол выпрыгнул–взлетел огромный красно–рыжий петух, всклокоченный и изрядно испуганный. Мгновенно нагадив в центре стола, петух принялся метаться по кабинету, словно лесная птица, сдуру залетевшая в окно. Поймать его Павлу Геннадьевичу удалось лишь спустя несколько минут, когда кабинет уже успел понести значительный урон. Аккуратно перехватив морщинистые петушиные лапы, Ситников замотал их скотчем.

Держа петуха за лапы вниз головой, он вышел в приёмную.

— Оксана Васильевна, неси–ка животное плотникам. Путь суп себе сварят. А у меня надо срочно убраться в кабинете. Нагадили гады.

Испуганная пожилая секретарша послушно приняла петуха, как эстафетную палочку.

Вернувшись в кабинет, Ситников брезгливо посмотрел на испоганенный стол, и, отойдя к окну, набрал номер на мобильнике.

— Станислав Евгеньевич! Ситников. У нас проблемы, — и, усмехнувшись, добавил, — мне «внуковские» ребята сделали последнее китайское предупреждение. И, признаюсь, мало приятное.

— Не волнуйтесь, Павел Геннадьевич. Ситуация под контролем. На днях и сам подъеду, — спокойно отозвался собеседник. — А с шушерой этой, если что — разберёмся.

Нажав кнопку отбоя и посмотрев в окно, Ситников нервически усмехнулся:

— Кому — шушера, а кому–то и задницу развальцевать могут!

15 августа 2000 года

Нюша уже второй день сидела в Доме творчества в Перелыгино. То есть, она совсем не постоянно сидела. Иногда гуляла, ходила завтракать, обедать и ужинать. Выходя на просторную лоджию, обменивалась репликами и впечатлениями с соседями справа и слева. Иногда и с прочими насельниками Дома творчества общалась она на дорожках и скамейках. С интересом, между прочим, общалась. Остальное же время она всё–таки именно сидела и писала. В новом–старом жанре, который назвала новыми русскими сказками.

Сегодня, с утра и до обеда, она успела изваять целый кусок из задуманного триптиха про Ивана Пушкина. Называлось и выглядело всё это так:

«ИВАН–ПУШКИН–ЧЕЙ-ТО-СЫН, АНЮТА ПРЕКРАСНАЯ и КОТОПЁС ПАФНУТИЙ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

СЛИШКОМ СОВРЕМЕННАЯ СКАЗКА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОХИЩЕНИЕ АНЮТЫ

В одной далёкой–далёкой стране, такой далёкой, что, пожалуй, уже и близкой, жил–поживал добрый молодец Иван — Чей-То — Сын. То есть это он сначала был добрым, с самого начала, а наша сказка начинается с середины.

Дело в том, что в той далёкой стране в один момент, ночью, как раз к середине, всё переменилось. И оставаться добрым стало просто опасно. Ну, и не модно, конечно. Вот и прикупил себе Иван — Чей-То — Сын огромный пистолет. Такой огромный, что прозвали Ивана Пушкой или Пушкиным, что, в общем–то, одно и то же, если разобраться.

К чести Ивана надо сказать, что пушку свою он без надобности не применял, хотя стрелял хорошо. В основном по консервным банкам. Это он так в супермаркетах тренировался: наставит пушку на полку с консервами и ну палить! Особенно приятно было расстреливать пивные ряды. Нравилось ему, как пиво всхлипывает и пеной плюётся. Здесь уж, с пивом–то, удержу Ивану Пушкину не было. Пока всё не расстреляет, ни за что не уйдёт, даже если футбол по телевизору. Убытки в магазинах были — обхохочешься.

Хозяева супермаркетов даже специальное устройство завели — охранное. Смешное такое существо на тонких ножках, с тонкими цепкими ручками и одним глазом в алюминиевом лбу. Как завидит Ивана одноглазый, так сразу — блям! И на стеклянной двери магазина объявление «Закрыто. Ушли на базу». Но он к тому времени уже и так стрелял лучше всех в той далёкой стране.

Долго ли коротко, лучше всё же коротко, ведь время — деньги, притом зелёные, но решил Иван — Пушкин-Чей — То-Сын жениться. Парень он был богатый (три сундука монет и счёт в швейцарской банке из–под кофе растворимого), сам из себя видный. Глаза — косые, нос — сизой утицей, волосы — кучерявые, проволочные. Кулаки как гири, уши врастопырку, ну, и пушка, конечно. Не парень, короче, — мечта. Да, чуть не забыли, и животное домашнее имелось — котопёс Пафнутий Четырнадцатый. Хвост и повадки — кошачья, а морда и пасть — собачья. Четырнадцатый сынок внука Шарикова Полиграф Полиграфыча и праправнучки Мурров, дворянского рода, между прочим. Наглый был Пафнутий и разговорчивый слишком. Но преданный, за хозяина кому хочешь горло перегрызёт. Только никто почему–то не хочет горло своё подставлять.

Невесту себе Иван Пушкин выбрал как все — по Интернету. Компьютер, правда, в тот день пьяный был в дымину, и сначала Ивану всякую муру подсовывал. То оружие предлагал скорострельное — трубки гороховые, импортные, то и вообще на порносайт затянул. Ивана–то ладно, он духом крепок, а вот Пафнутий… Иван только через три дня оттуда котопса вытащил — всего всклокоченного и з–з–з-заикающегося. И когти почему–то стёсаны у него были прямо под корень.

Анюту Прекрасную Иван приметил сразу, как только компьютера–дурака подлечил парой хуков снизу, левой. Анюта!!! Одна она такая была среди красавиц страны. Груди — арбузы спелые, глаза — вишни без косточек. Щёки — ну чисто антоновские яблоки, а губы — сливы лиловые, и сразу видно — свои, не силиконовые. Иван мейл в момент кинул: мол, люблю, женюсь и тэдэ, сама понимаешь. И фотки выслал — свою и пушки. Он бы для Анюты и Пафнутия сосканировал, но тот в ответственный момент в каком–то виртуальном борделе за них двоих отдувался.

Анюта откликнулась быстро — даже в спешке ошибок грамматических насажала. «Жду тибя, как салавей агня. В пятницу в дупле бальшова дуба ровно в шесть вечира. Твая Анюта Прикрасная», — так прямо на монитор и выдала. Компьютер аж закряхтел от зависти.

Но Ивану грамматика Анютина была по барабану, он уже любил, словно в первый раз. Как тогда, когда в крапиве подсматривал за лилипуткой–стриптизёршей, соблазнявшей учителя физики. Он–то, Иван, по малолетству с любовью справился, скрутил её в бараний рог, а рог зарыл в саду, под развесистым кустом чёрной смородины, а вот физик умом тронулся, стал вместо физики химию преподавать, да не простую, а органическую. А смородиновый куст на следующий год стал плодоносить красными, как кровь, ягодами, и такими кислыми, что скосоротиться можно было в момент.

В пятницу, с самого утра Иван Пушкин помылся в баньке горяченькой и Пафнутия помыл. Хотя тот и жаловался на ломоту в костях и нестерпимую боль в левой задней лапе.

— Меньше будешь по девкам шляться, — заявил котопсу Иван и вылил на него полфлакона одеколона «Зашибись!».

На свидание он явился почти вовремя, всего на полчаса опоздал. А всё из–за роз, будь они прокляты. Кололись и пищали, как малолетки в милиции: «Отпусти нас, дяденька, невиноватые мы». Как же не виноватые — именно из–за букета Иван и увидел в дупле вместо Анюты скомканную бумажку с телефонным номером. И — пыль столбом от промчавшегося джипа. Украли невесту, спёрли среди бела дня! Он узнал джип — супостата машина, Коляна Бессмертного. Скачал, сволочь, информацию и воспользовался!

Иван вытащил пушку. Нет, ещё не время. Пафнутий, кряхтя, протянул мобильник. Набрал Иван номер — плачущая Анюта возникла на экранчике. Хороший экранчик, тринадцать квадратных сантиметров. Анюта губами, без звука прошептала:

— Спаси меня, Иванушка!

И исчезло лицо любимое, а вместо него, сливогубого, другая картинка возникла, движущаяся. Умница Анюта! Приставила телефончик к стеклу джипа, и сразу понял Пушкин Иван, куда везёт Бессмертный Анюту. В свой замок на Хреновой горе, куда ж ещё! Этот замок Иван хорошо знал — Колян его по всем СМЯМ вовсю рекламировал.

Долго думал Иван — целый час. И понял, что нужна ему тачка. Притом такая, чтобы ни один джип за нею угнаться не смог… Пафнутий, даром что Четырнадцатый, сразу его план понял и одобрил. Ему тоже надоело на своих четырёх таскаться. Что они с хозяином, хужее других, что ли? К тому же задняя левая после борделя побаливала. Болела, блин!»

Поставив точку, Нюша с удовольствием потянулась, вышла на балкон, вдохнула знаменитого, чудного перелыгинского воздуха и, посмотрев на часы, поняла: пора обедать. Однако, уже за два дня привыкнув к регулярной размеренной работе, Нюша вернулась к компьютеру и прописными буквами полужирным шрифтом набрала название продолжения сказки:

«ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕРСИ-ТОЛКАЙ».

С интересом проглядев результат путём прокручивания мышиного колёсика, Нюша довольно хмыкнула, сохранила работу, вышла из компьютера и, чуть–чуть официально приодевшись, спустилась со своего двух–с–половиной–второго этажа на улицу. На пороге её, можно сказать, встречала бабушка Юлиана Семёновна, в прошлом — знаменитая переводчица и любовница. Многих и многих великих. Так про неё, по крайней мере, рассказывали. А Юлиана Семёновна, скромно и хитро улыбаясь, ничего не отрицала. Только иногда делала «круглые» глаза: то ли не помнила подробностей, то ли скромничала.

— Анечка! Добрый день! — в три раза громче, чем необходимо, обрадовалась Юлиана Семёновна.

Переводчица была немного глуховата и, когда батарейка в её искусственном ухе начинала садиться, Юлиана Семёновна разговаривала слишком громко даже для открытых перелыгинских пространств. Что, впрочем, в перелыгинской обители было не в диковинку — пожилые насельники Дома творчества разговаривали много и громко, и отличались от местных жителей хорошо поставленными голосами и умением грамотно строить фразы не только в письменной, но и устной речи.

— Добрый день, Юлиана Семёновна! Прекрасно выглядите! — прокричала в ответ Нюша. — Пора обедать?

— Для того вас и поджидаю, милая, — сообщила Юлиана Семёновна, потрясая полиэтиленовым пакетом.

В пакет после обеда складывалась недоеденная пища, которую старожилы Дома относили местным прикормленным собакам странной породы. Собаки эти были похожи одновременно и на кошек, и звались все как одна Пафнутиями.

— Вы после обеда работаете, Анечка? — Юлиана Семёновна поправила седой локон, выбившийся из–под ярко–оранжевой шёлковой косынки. Обед был событием, центром дня, и настоящие перелыгинцы одевались к трапезе тщательно, с определённым щегольством.

— Работаю, — согласилась Нюша, поддерживая старушку под локоть. Они уже вошли в старое здание Дома творчества, где на первом этаже и располагалась столовая.

— Ну, тогда приходите часикам к пяти в беседку. Я вам, Анечка, ТАКОЕ расскажу!

Юлиана Семёновна закатила глаза и едва не споткнулась на сбившейся ковровой дорожке. Нюша успела поддержать старушку:

— А что, что–то случилось? — бросила она реплику почти автоматически.

— Тут у нас этакие чудеса творятся! Честное слово, Анечка, вы не поверите! Впрочем, лучше до обеда о неприятном промолчать! — Юлиана Семёновна, величественно приложив палец к губам, улыбнулась улыбкой Джоконды и направилась к своему столику.

Офис Кости — Пилота располагался на окраине посёлка Внуково и менее всего напоминал бандитское гнездо. Скорее он был похож на штаб какого–нибудь частного аэроклуба, правда, без лётного поля по соседству. Над двухэтажным зданием возвышалась застеклённая вышка со множеством антенн на крыше, а входная дверь была стилизована под самолётную, только несколько больших размеров. Стены офисных коридоров украшали фотографии самых разных моделей пассажирских лайнеров.

Собственно кабинет Кости — Пилота, в миру Константина Александровича Кедрова, находился в той самой башенке, из которой открывался просторный вид на окрестности. Именно отсюда, будто из диспетчерской аэропорта, Костя и руководил своими подчинёнными. Впрочем, кабинет был как кабинет, а вовсе не как кабина пилота. Разве что на стенах кое–где были развешены хорошо отреставрированные авиаприборы времён второй мировой. Вроде как украшение.

В отличие от многих коллег по ремеслу, Костя большую часть времени проводил именно в кабинете. Причём работа в офисе была налажена по часам. Рабочий день начинался с девяти и заканчивался к шести, после чего в офисе оставалась лишь дежурная смена.

Хорошо налаженная работа подчинённых структур и отменная работа средств связи позволяли придерживаться этого мирного графика. Случались, конечно, и сбои, но они рассматривались Костей как ЧП. Его бизнес на две трети был уже вполне легальным, а на оставшуюся треть местные правоохранительные органы давно привыкли смотреть сквозь пальцы. К тому же отморозком Костя никогда не был, хотя в случае необходимости и умел принимать жёсткие решения. При этом умел эти решения претворять в жизнь без особого кровопролития. И вообще, там, где можно, он старался придерживаться буквы закона. Не всегда, конечно, получалось, но Пилот старался. Очень старался.

Вот, к примеру. Одним из структурных подразделений Пилотовой империи было охранное предприятие, и Костины бойцы имели право на ношение оружия совершенно официально. Но ни разу — ни разу! — ни один из зарегистрированных стволов не всплыл в какой–нибудь криминальной заморочке. Таким образом, если можно так выразиться, Пилот был одним из лучших представителей современного бандитского сообщества. Почти готовым кандидатом на Доску почёта «Ими гордится Внуково».

Внешность Костина к тому вполне располагала: крупно слепленное лицо с умными залысинами, открытый доброжелательный взгляд, нос с едва заметной благородной горбинкой. Несколько портили впечатление лишь тонкие, полоской, губы, придававшие его улыбке несколько змеиный оттенок. Но кто ж без особой нужды обращает внимание на такие мелочи? И всё же Костя старался лишний раз не улыбаться.

Всякую «чёрную» и некрасивую работу, ежели возникала необходимость, брал на себя Костин зам, Александр Сергеевич Чайковский, по кличке Пушкин. Человек он был во всех отношениях тоже крупный, но несколько более «решительный», нежели шеф. А уж азартный — страшное дело! Не так давно «однорукому бандиту», установленному возле Курского вокзала, проиграл пятнадцать кусков. Зелёными, естественно. Так что ближайший месяц, как минимум, Чайковскому — Пушкину предстояло пахать на внуковскую бригаду бесплатно.

…Время неумолимо клонилось к концу рабочего дня. А от Ситникова, пузатого главы администрации посёлка Перелыгино, не было ни ответа, ни привета. И это Косте — Пилоту совсем не нравилось. Не хватало ещё из–за такого дерьма, как упрямое Пузо, нарушать режим.

Пилот нажал кнопку громкой связи:

— Пушкина ко мне!

Войдя в кабинет, Пушкин первым делом глянул на часы:

— Ну чё, звонил?

Пилот отрицательно покачал головой.

— Знает ведь, сволочь, что у него всего два часа осталось, а тянет! — искренне возмутился Пушкин, осторожно почёсывая пах.

Прямо на поясном ремне Пушкина, аккурат на причинном месте был прицеплен мобильник последней модели. Сверкающий мобильник, золотистый. Оттого Пушкин казался тем самым конём известного маршала, которому курсанты Военного училища каждый год перед выпуском надраивают до блеска его конское достоинство. Правда, в отличие от конского, Пушкинский причиндал иногда начинал вибрировать и напевать звонкую мелодию из оперетты: «без женщин жить нельзя на свете, нет!».

Пушкинская манера носить навороченный аппарат прижилась во внуковской бригаде. И, в общем–то, стала именно той деталью, по которой пацаны издалека могли отличить своего от чужака.

— Сдаётся мне, Санёк, что на сей раз Ситников не просто так тянет, — Пилот задумчиво постучал по столу карандашом. — И ответа его мы не дождёмся.

— Думаешь, так серьёзно? — Пушкин с озабоченным видом поправил мобильник. Ну, понеслось! Кажется, пахнет палёным. Это и хорошо — за одну серьёзную операцию можно будет разом погасить долг перед пацанами.

— Есть у него какой–то покупатель московский. На него он, видно, и рассчитывает, гнида, — как бы равнодушно заметил Пилот.

Но давно и хорошо изучивший шефа Пушкин знал, что за таким спокойствием обыкновенно скрывается сдерживаемая ярость. Это Пилот только делает вид, что весь из себя такой сдержанный, как космонавт на орбите. Пушкину ли не знать! Если надо — Пилот умеет быть жёстким, как кровельное железо.

— Зря рассчитывает, — удивлённо подняв бровь, отрезал Пушкин. — Здесь наша территория. И все об этом знают. Что тут без нас типа ничего не делается.

— Ну, так и объясни ему популярно. Этак символически, от винта, — тонкие губы Пилота растянулись в очередной улыбке, а рукой он изобразил нечто напоминающее быстрое поступательное вращение.

— Всё готово, Пилот. Давно пора, — Пушкин взялся за мобильник. — Ну, я стартую? А то Пузо и впрямь совсем оборзел в последнее время.

— Выходи на взлётную. Но пару часов всё ж выжди. Авось одумается мужик, не камикадзе же он? — Пилот сдержанно улыбнулся, кривя тонкие губы.

Пушкин в ответ лишь неопределённо пожал плечами и с сожалением покачал головой. Чего ждать–то? И так всё ясно. Деликатничает Пилот, а зря. Легче семь раз отрезать, чем париться с переговорами.

— Да, и ещё, Саша, — бросил Пилот вслед уходящему Пушкину, тот обернулся. — Распорядись, пусть тот большой «цейсовский» сейф сегодня же у меня в кабинете установят. К утру чтоб было готово. А то смотри, уже всё вываливается, непорядок, — Костя демонстративно распахнул дверцу сейфа, стоявшего на небольшом возвышении по левую его руку.

Словно в ответ из распахнутого зева вывалилось несколько долларовых пачек. На денежки Пилот взглянул с нескрываемой нежностью.

— Сделаем. К утру всё будет в полном ажуре, — ответил Пушкин, сделав ударение на всеобъемлющем «всё».

Пушкин ликовал — руки чесались и требовали настоящего дела.

Мухи — существа вредные и бесполезные.

Но если бы не муха с её подлым жужжанием, Нюша наверняка бы проспала до самого ужина. Ведь давала себе слово, что подремлет всего минут пятнадцать–двадцать! А в результате продрыхла почти до пяти. Работать не хотелось, к тому же Юлиана Семёновна назначила встречу в беседке, чтобы открыть страшные перелыгинские тайны.

Ладно, работа — не волк, если будет настроение, можно и вечерком потерзать клавиатуру. Нюша окатила лицо холодной водой и проснулась окончательно. Теперь — убить муху и в путь.

Воздух был чист и прозрачен, пахло соснами. Хорошо за городом! По дорожке, выложенной серым камнем, Нюша вышла на полянку с пустовавшими лавочками. На одной из лавочек одиноко валялся жёлтый березовый лист. Что–то рановато в этом году…

Из зелёной беседки слышались голоса, в одном из которых Нюша тотчас узнала высокий и совсем не старый голос Юлианы.

— Точно тебе говорю, Клара, булочки — с корицей! — убеждала переводчица пожилую даму в смешной детской панамке, красной с белыми точками. Прямо не дама — мухомор. Нюша знала эту Клару, бывшую оперную певицу, вдову известного советского композитора, жившую в Перелыгино не первый год.

— А мне Людмила говорила, что пирог с яблоками, — несмело возражала Клара.

— С яблоками — будет завтра, а сегодня — с корицей. Поверь, дорогая, я знаю это из конфиденциальных источников! — горячилась Юлиана.

Понятно, старожилы обсуждают, что будет на полдник, — догадалась Нюша.

Полдник здесь в последнее время стали подавать в ужин, так что до решения принципиального спора между переводчицей и певицей оставалось ещё больше часа.

— День добрый, — вежливо поздоровалась Нюша, поднимаясь в беседку. — Не помешаю?

— Что вы, Анечка! — Юлиана поправила светлый, с люрексом, шарфик, который наподобие тюрбана обмотала вокруг головы. — Садитесь, дорогая поближе. Сейчас я вас буду пугать!

Нюша села на деревянную лавку и заинтересованно округлила глаза:

— Что–то серьёзное?

— Более чем! Ты, Клара, предысторию знаешь, — Юлиана кивнула тюрбаном в сторону «мухомора». — А Анечке я с самого начала расскажу. Есть тут такой человек, из местных — Ситников Паша. Я его ещё пацаном помню, кошкам от него житья не было. Хороший паренёк был. А стал главой администрации Перелыгино!

Юлиана многозначительно воздела ввысь указательный палец, а Клара поддакнула дребезжащим контральто:

— Да, он вечно за котами гонялся. Наверное, в прошлой жизни был собакой.

— Так вот, этот Паша–котофоб, получив власть, а вы знаете, Анечка, как власть портит людей, стал здешние земли потихоньку распродавать.

— Скульптору Шевелидзе лишних полгектара от леса отрезал, — наябедничала «мухомор».

— Ужас, — сочла возможным высказаться и Нюша. Она получала несказанное удовольствие от дуэта этих классных тёток.

— А Шевелидзе под это дело ещё пару соток прихватил, — воодушевилась Нюшиным интересом Клара.

— Я не о том, Клара! — прикрикнула Юлиана, и певица послушно примолкла. — Бог с ним, с Шевелидзе, пусть эти сотки лучше ему достанутся, чем внуковским. Я имею в виду внуковскую группировку, вы понимаете, речь идёт об организованной преступности, — Юлиана подмигнула Нюше, мол, мы–то не лыком шиты, знаем, с чем едят эту самую преступность.

— А что внуковские? — насторожилась Нюша. — Ведь Перелыгино — заповедник или я ошибаюсь?

— Заповедник заповедником, а вот внуковские хотят купить у Ситникова, ну, Паши, который кошек гонял, поле. То самое поле, — Юлиана многозначительно понизила голос.

— Капустное, на той стороне? — Нюша моментально догадалась, про какое поле толкует Юлиана. Не зря же она оттрубила в Литинституте от звонка до звонка — все пять лет.

— Именно, — печально кивнула «мухомор».

— Именно его, — подтвердила и Юлиана. — Внуковский авторитет, — слово «авторитет» она произнесла на французский манер, в нос, — некий Костя — Пилот. Говорят, он был в отряде космонавтов, но его оттуда отчислили за действия, порочащие честь и достоинство советского офицера.

— Какие действия? — крайне заинтересованно спросила «мухомор».

— Ну, откуда я знаю! — раздражённо воскликнула Юлиана. — Может, его тошнило в невесомости! Не перебивай, Клара! Итак, Костя Пилот и его подручный Пушкин…

— Пушкин? — не удержавшись, переспросила Нюша и глупо хихикнула.

— Это кличка, милая, кличка! — снисходительно уточнила довольная столь явным вниманием слушателей Юлиана. — Настоящая фамилия его не то Борисов — Мусатов, не то Чайковский, в общем, что–то высокохудожественное. А кличка — Пушкин. Всё–таки у нас здесь — места литературные…

— Надо же! Как тесен мир, и здесь — Пушкин, — пробормотала Нюша.

Где–то вдалеке залаяла басом одна собака, злобным тявканьем отозвалась другая… Вскоре лаял уже весь посёлок. Словно псы передавали друг другу некую важную информацию по своему громкому собачьему радио. Такие слаженные, будто отрепетированные, концерты случались в Перелыгине по несколько раз на дню, особенно эффектно они звучали в ночи.

— Так вот, эти так называемые Пилот и Пушкин решили хапнуть капустное поле. Говорят, хотят строить аэропорт. Но я очень в этом сомневаюсь, — Юлиана покачала тюрбаном. — Мне кажется, они потом будут продавать нашу землю под участки новым русским. А те настроят башенок, разведут ротвейлеров, в общем, картина сколь удручающа, столь и тривиальна.

— И что, Паша на это пойдёт? — удивилась «мухомор».

— А куда он денется? Ему сделают предложение, от которого он не сможет отказаться. Ну, помните, как в «Крёстном отце» у Копполы? Более того, мне стало известно, — Юлиана вновь понизила голос, уже почти до шёпота, — что такое предложение ему уже сделали.

— Но… Они не имеют права! — воскликнула Клара немного истерично.

— Не волнуйся, Клара, давление повысится, — сморщенная рука Юлианы легла на плечо беспокойной Клары. — На эту землю есть ещё один претендент. Некий Скотов… Или нет, Котов. Да, Котов, я когда узнала, ещё подумала… Ну, ассоциация второго ряда — Паша Ситников гонял котов, а теперь коты гоняют Пашу, — теперь уже Юлиана довольно захихикала.

— Станислав Котов? — насторожилась Нюша.

— Именно, С. точка Котов, то есть Скотов, — подтвердила Юлиана. — А вы что, его знаете, Анечка? — в голосе её прорезалась нотка подозрения.

— Похоже, знаю, точнее, когда–то знала, — призналась Нюша. — А что здесь понадобилось Котову, как вы думаете? Ну, кроме покупки земли.

— Моя информация несколько расплывчата, — вздохнула Юлиана. — Похоже, он собирается строить подземный город. Но это на уровне сплетен, — предупредила она. — Я думаю, в любом случае надо поднимать общественность. Может быть, перед лицом общей опасности мы, интеллигенция, наконец, сможем объединиться?

— Должны объединиться. Перед лицом–то, — не смогла не согласиться Нюша.

Котов в Перелыгино… Это была информация, над которой стоило поразмыслить. И уж точно — как можно скорее — довести её до сведения брата и, главное, Лёвки. У них с Котовым давние счёты. Могут размяться: и с Котовым силёнками помериться, хотя бы спортивного интереса ради, и спасти знаменитое перелыгинское поле уж заодно. Гоша с Лёвкой что–нибудь наверняка придумают. И это ведь будет посильнее всех чахлых усилий местной «общественности». Даже при условии весьма сомнительного эффекта объединения интеллигенции…

— Милые дамы, — забеспокоилась Юлиана, — кажется, нам пора на ужин. Который час, Клара? Я не люблю опаздывать!

Долгую дорогу до старого корпуса старушки обсуждали предполагаемое меню, а Нюша всё никак не могла успокоиться. Тень Котова, её давнего поклонника и врага её друзей, незримо следовала за нею. Интересно, каким он стал, С. Котов? Наверное, совсем облысел?

Около старого корпуса слонялись в ожидании вечерней трапезы несколько Пафнутиев. Мальчишки–близнецы, внуки известного писателя, катались на велосипедах — наверное, поджидали деда. Было мирно, покойно и тихо — мир Пилотов, Пушкиных и Котовых сюда ещё не добрался.

В столовой Дома творчества оглушительно пахло корицей.

— Ну, а я что говорила? — Юлиана торжественно взглянула на Клару и величественно прошествовала к своему столику.

— Та–ак! Лебеди — пошли! — в который раз скомандовал Грызов, привычным движением руки откидывая со лба прядь длинных волос.

Под сводами зала звучало уже всем до чёртиков надоевшее па–де–де маленьких лебедей. Четыре хорошенькие балеринки изящно двигались по сцене. Они, в соответствии со сценарием, не забывали исправно косить глазами на дорожный указатель, установленный ближе к правой кулисе. Указатель задавал нужное направление в сторону «Пивного озера».

— В кулису, в кулису! Темп, темп! — прокричал Грызов и потеребил пальцами свою клиновидную бородку.

Четыре балеринки заторопились и, топоча пуантами, исчезли со сцены.

— Злой Гений пошёл! Темп, темп! Тут вам не Большой театр! Время — деньги! — подгонял артистов Грызов.

Из левой кулисы в прыжке выскочил Злой Гений с ужасно разрисованным лицом, в чёрном трико и развевающемся чёрном плаще. Совершив пару–тройку зловещих па, Злой Гений вдруг замер на краю сцены в картинной позе. Нижняя челюсть его отпала, и было от чего. Лебеди возвращались. И это было зрелище не для слабонервных. Вместо молоденьких белоснежных лебедиц из правой кулисы, пошатываясь и отвратительно приплясывая, показалась четвёрка скелетов в грязных балетных пачках. Миловидные личики сменились оскаленными харями с синяками под глазами.

— Вы где были? — инфернальным голосом вопросил «изменившихся лицом» балерин Злой Гений.

— Пиво пили! — нестройным хором, продолжая подтанцовывать в сторону Злого Гения, ответили балерины.

Точнее, балеруны — именно так называли в народе артистов знаменитого мужского балета «Терпсихор». В этом ансамбле женщин не держали, разве что в костюмерной, — все партии танцевали только мужчины. Терпсихорцев выловили между гастролями всего на один день специально на сегодняшнюю съёмку. Потому и снимать надо было в момент, хоть тресни.

Великая музыка Чайковского, звучащая всё в более ускоренном темпе, на фоне происходящего преображалась в гнусный шлягер. А нестройный, с подцокиванием, топот скелетов вместо мирного перестука благородных пуантов, казался шуткой нетрезвого и отвязного ди–джея.

Мужеподобные «лебеди» — скелеты, окружив сильно ошарашенного и даже вроде как подобревшего Злого Гения, разом дыхнули на него.

Злой Гений закачался застонал и, красиво изогнувшись всем телом, рухнул на сцену, как мешок. Очень даже лежалый мешок, не иначе как от картошки — в лучах прожекторов игриво взметнулся столб пыли.

«Лебеди» самодовольно переглянулись. Злой Гений в изнеможении, из последних сил поднял голову и произнёс очень членораздельно, прямо в камеру:

— Да, пиво — убойная сила! — и, окончательно обессиленный, стукнулся головой о сцену, спровоцировав новую волну пыли.

— Всё, снято, снято! — замахал руками Грызов.

«Лебеди», сложив руки на груди, почти с подобострастием смотрели на режиссёра. Злой Гений, подперев голову рукой, смотрел в ту же сторону. Из правой кулисы выпорхнула стайка балеринок. Тех самых, натуральных, что были лебедями, еще не успевшими отведать водицы из Пивного озера.

— Юрий Михайлович! Мы свободны? А то на репетицию опаздываем! — тоненьким голоском поинтересовалась одна из балеринок.

— Вы свободны, как ветер, — ответил Грызов и вновь потеребил свою мушкетёрскую бородку. — Еще пару дублей в ускоренном темпе. И! — Грызов предупреждающе потряс указательным пальцем. — Никаких возражений. А то лишу выходного пособия.

Балетная публика, разом вздохнув, потянулась за кулисы. Кто — за правую, а кто — за левую. Свои партии они знали наизусть, а рекламный ролик заранее ненавидели.

Нет, работа у Нюши сегодня так и не пошла. И перелыгинский воздух не способствовал вдохновению. А ведь без вдохновения даже новую русскую сказку не сочинишь. Неожиданное возникновение Котова словно отравило тот чудный настрой, в котором она пребывала в последнее время. Вот ведь ядовитый человек! Не мытьём, так катаньем достал!

Несколько веселила лишь по–детски непосредственная реакция Лёвки, которому Нюша позвонила тотчас же после ужина. Лёвку, похоже, явление тени Котова, напротив, именно что вдохновило. Нюша прямо–таки по телефону увидела, как разгорелись Лёвкины глаза.

— Значит, говоришь, подземную хрень какую–то затеял? — заржал Лёвка.

— Так утверждают мои источники, — подтвердила Нюша.

— Чудненько, чудненько, я свои источники тоже подключу. Поточнее узнаю, кого он на сей раз сожрать задумал. Ну, Котяра… Ты только сама ему на глаза не попадайся, если он лично прорежется. Чтоб не спугнуть раньше времени.

— Притворюсь Штирлицем, — засмеялась Нюша.

Самое смешное, что с появлением Котова местные комары окончательно остервенели. Пришлось включать дополнительный фумигатор и плотно закрывать двери и окна. Так что свободно дышать теперь можно было только на лоджии. Куда Нюша и выпорхнула, накинув на плечи лёгкую шерстяную шаль с крупными голубыми розами на тёмно–синем фоне. Эту шаль она купила на рынке в Испании, подивившись сходству узора со знаменитыми русскими платками. Испанские голубые розы были, конечно, чистым кичем. Но из того супер–кича, который на грани с настоящим искусством.

Августовская ночь была удивительно хороша. Как будто наступил столь желанный мир во всём мире. По всему Перелыгину волнами перекатывался ленивый собачий лай. В коротких промежутках слышался стрёкот кузнечиков и прочих неизвестных Нюше насекомых.

Так вот это и называется «звенящая тишина», — умиротворённо думала Нюша, оглядывая тёмные верхушки сосен на фоне яркого звёздного неба. Территория Дома творчества была, казалось, погружена в первозданную темноту, лишь кое–где разбавленную молочным светом круглых фонарей. От старого корпуса донеслись негромкие звуки музыки. Кажется, джаз. Видно кто–то от избытка чувств выставил на подоконник приёмник.

Дальше, уже за оградой Дома творчества угадывались кое–где дачные крыши. Пахло костром и, кажется, шашлыками. И вдруг над одной из крыш в небо взметнулся целый сноп ярко–красных искр. А уже через минуту там нещадно заполыхало. Нет, на мирный костёр всё это было совсем не похоже. Собаки лаяли уже не лениво, а тревожно, заполошно. В отблесках пожара голубые розы на Нюшиной шали смотрелись зловещими фиолетовыми пауками.

Нюша, не зная, что предпринять, схватилась за мобильник, но тут услышала громкие голоса на соседних лоджиях.

— Вронские, что ли горят? — философически спросил мужской голос. Нюша узнала говорившего — это был драматург Мягкоступов со второго этажа.

— Да нет, Паша, это администрация горит, — раздался уверенный голос сверху. Это, похоже, известная правозащитница Алла Грубер.

— А кто–нибудь в пожарную часть отзвонил? — поинтересовался скрипучий старческий голос где–то левее от Нюши. Это вступила в беседу престарелая матушка известной писательницы–детективщицы.

— Я звонил в старый корпус. Сказали, уже едут, — отозвался сверху и справа незнакомый баритон. Видно, кто–то из новоприбывших. Голос профессионально поставлен, значит, актёр.

Хвост пламени тем временем взметнулся выше верхушек сосен, ярко осветив всю прилегающую к Дому творчества территорию. Внизу, у крыльца корпуса уже толпились те обитатели Дома, кому не повезло с видом из окон, выходящих на противоположную от захватывающего зрелища сторону. Среди тусующихся Нюша заметила знакомый золотистый тюрбан Юлианы Семёновны и «мухомор» верной её подруги Клары.

— Батюшки, сгорим же все! — запричитала своим оперным голосом Клара.

И тут же раздался вой пожарной сирены, которую не могли заглушить даже обезумевшие перелыгинские собаки.

Но, перекрывая все звуки, прозвучала мефистофелевская реплика вещей Юлианы Семёновны:

— Сатана тут правит бал! А я же предупреждала!

16 августа 2000 года

Василий Ланцетов, младший менеджер салона «Бентли», гордился своей работой.

Это ведь, на минуточку, не какие–нибудь «мерсы» или БМВ продавать. «Бентли» — это и шик и сдержанность одновременно, как то и положено настоящему английскому джентльмену. Если бы по статусу было разрешено, то Василий с удовольствием бы встречал потенциальных покупателей с трубкой в зубах. Но трубки не полагалось, зато полагался идеально подогнанный тёмный костюм с неброским, но в меру дорогим галстуком.

Гордился Василий и собственными успехами. Всего за полгода работы он лично продал два «Азура» и три «Арнажа». Впрочем, это были самые ходовые модели, если таковое определение применимо к машине, минимальная цена которой начинается с трёхсот пятидесяти тысяч у. е… И машина того стоила.

Ланцетов прекрасно отдавал себе отчёт, что никогда в жизни не проедет по улицам Москвы на таком собственном автомобиле. Но, работая в салоне, он хотя бы мог себе позволить иногда вечерами посидеть за водительским местом в умопомрачительном салоне, отделанном немыслимо дорогой кожей и редкими породами дерева. Он мог подержаться за руль и коснуться пальцами разных рукояток, которых здесь было множество. В салоне «Арнажа» они, например, были выполнены в виде переключателей органных регистров. Ну, и всяких прочих наворотов было невпроворот.

О каждой детали каждой модели Ланцетов мог рассказать почти всё. Что и делал с удовольствием, даже когда прекрасно понимал, что перед ним не реальные покупатели, а так, залётные птички.

Правда, совсем уж случайные люди сюда не заходили. Слишком роскошно и отпугивающе для простого смертного выглядело это заведение в начале Третьяковского проезда. Любопытные подростки иногда разглядывали автомобили сквозь огромные витрины, оставляя дактилоскопические отпечатки на идеально чистом стекле. Охрана ребят не гоняла — пусть себе любуются. А витрины так и так дважды в день моют специальным шампунем. Чтоб блестели на всю округу.

Иногда в салон рисковали зайти средних лет парочки по виду, что называется, среднего достатка. С ними Василий был любезен и многословен, искренне гордясь и наслаждаясь собственной причастностью к недоступной роскоши. Парочки смущались и быстро сбегали, будто вдруг вспоминали о неотложном деле.

Совсем настоящие клиенты звонили заранее и подъезжали в точно обозначенное время. Обычно они уже знали, что именно хотят купить. Необходимо было определиться лишь с нюансами и сроками поставки. Товар–то как–никак — штучный.

В промежутке между реальными покупателями–олигархами и залётными парочками располагались все остальные потенциальные клиенты. Лихие новые русские с классической бритоголовостью и нездоровым блеском в глазах; топ–менеджеры солидных компаний; поп–звёзды с мордоворотами–телохранителями; сибирские залётные промышленники, порой готовые расплатиться тут же и наличкой. С последними обычно разбирался старший менеджер, а охранники на всякий случай вставали в стойку.

Сегодня с утра не было, впрочем, ещё ни одного клиента, даже условно–потенциального. Посему, увидев подкатывающий к салону серо–голубой «ягуар–эс–тайп», Ланцетов и сам встал в стойку. И не ошибся.

Вошедших с первого взгляда можно было принять за брата с сестрой. Оба высокие, подтянутые, светловолосые. Мужику примерно двадцать пять — двадцать семь, женщина выглядит помоложе, но одета строго — в светло–серый костюм бизнес–леди. Приглядевшись, Ланцетов понял, что похожа парочка на родственников лишь на беглый взгляд. На самом деле они — совсем разные.

Глаза у парня, когда он снял свои щегольские узкие солнцезащитные очки, оказались бледно–голубыми. А у дамы — глаза, кажется, серые, под цвет костюма.

У неё — точёный носик и тяжеловатая нижняя челюсть, придающая этакий особый шарм. У него, напротив, длинное узкое лицо, самой выдающейся деталью которого является нос. Не как у Буратино, конечно, но близко к тому.

Не брат и сестра, но и не муж и жена, — моментально определил Ланцетов. Уж больно радуются друг другу. Но вроде и не любовники — для этого дама слишком официально одета. Да и смотрит на своего спутника как–то весело, без поволоки.

И всё же пришедшие выглядели именно парочкой, в этом Василий мог поклясться.

— Здравствуйте, могу показать вам последнюю модель — «Арнаж эр». Вам, как любителю английского качества, — Василий кивнул на стоящий на улице «ягуар», он подойдёт как нельзя лучше… — посетитель терпеливо слушал Ланцетова, но взгляд у него при этом был несколько отсутствующим.

— Знаете, Василий, мы тут всё сами посмотрим, — заявил Лёвка довольно безапелляционно и протянул продавцу свою визитную карточку, — а вы нам какие–нибудь каталоги пока подберите.

Василий склонил аккуратно причёсанную голову, соглашаясь. Желание клиента — закон. Каталоги, так каталоги. А мужик–то — хваткий. Вроде как не смотрел, а имя его с бейджика считал.

— Так, и что ты себе здесь присмотрел? — спросила Катя и не удержалась, чтобы не съехидничать: — А тебе идёт быть нуворишем.

— Благодарю за комплимент-с, — от уха до уха улыбнулся Лёвка. Конечно, он не знал точного значения слова «нувориш», но Кате в этом признаваться не собирался. — Вот, смотри, какой красавец! Садись, Катюшь!

Лёвка распахнул перед Катей дверцу машины и Катя, почти не колеблясь, села на пассажирское сидение.

— Классно! — восхитилась она. — А кресло удобное! Нам бы в Думу такие!

— Не поможет, — сокрушённо отозвался Лёвка, усаживаясь на место водителя. — Ну, так что там с нашими бабами?

— Сплошной кошмар, — Катя прикрыла дверцу, чтобы их разговор остался между ними и «бентли», — представляешь, никто не хочет идти в матери, все рвутся в проститутки! Говорят, интереснее!

Лёвка загоготал:

— Слышь, Кать, а может, это им и вправду ближе к телу?

— Тебе хиханьки, а мне пришлось матерям ставку поднять.

— Умно! — восхитился Лёвка. — Так что, бунт подавлен?

— Почти в два раза подняла, — пожаловалась Катя и неожиданно для самой себя дотронулась до Лёвкиной щеки. — Побрился плохо, — тихо объяснила она.

Лёвка взял её руку и поцеловал в ладонь. Здесь, в салоне запредельно дорогого автомобиля волшебно пахло идеально выделанной кожей, вкусным вроде как табаком и почему–то немного — вишней. Наверное, часть деревянных деталей была сделана именно из этого дерева. Или это у Катьки духи такие?..

Ланцетов вышел из служебного помещения с ворохом проспектов и растерянно осмотрелся. Парочки не наблюдалось. Неужели рыбки сорвались с крючка? Не должны бы. И вдруг — он остолбенел.

Нич–чего себе картиночка, достойная пера! В салоне пятиметрового «бентли–арнажа» сидели потенциальные покупатели и, забыв обо всём на свете, самозабвенно целовались. Ланцетов стыдливо отвёл глаза и замер в ожидании.

Спустя, кажется, вечность, раскрасневшаяся парочка выползла из машины. Блондинка стала ещё красивее, а парень ещё деловитее.

— Всю макулатуру собрал? — непосредственно спросил Лёвка, забирая у Ланцетова глянцевые каталоги, и вновь перешёл на строго–официальное «вы». — Вы знаете, что, Василий? Всю информацию мне по мылу скиньте. Там, на визитке, адрес есть. Комплектации, варианты цвета, сроки поставки на заказ. Лады?

— Хорошо, Лев Викторович, — понятливо кивнул Ланцетов. Он уж, само собой, изучил визитку генерального директора медиа–холдинга «Царь» господина Кобрина. — Сегодня у вас будет вся информация.

— Значит, договорились. Я в течение недели отзвонюсь.

Ланцетов, опередив Лёвку, предупредительно придержал дверь перед блондинкой, за что был удостоен воистину королевской улыбкой.

— Слышь, Кать, а может тебе тоже какую–нито из этих тачек прикупить? — оглядываясь на выставленные напоказ варианты «бентли», спросил Лёвка.

— Нет уж, — Катя отрицательно покачала головой. — Слишком заметно. Избиратели, боюсь, не поймут. Ну что, едем?

— Ко мне? — на ухо шепнул ей Лёвка.

— Я хотела в Думу…

— Я, между прочим, тоже народ, — сделал Лёвка большие глаза. — К тому же, если ты не забыла — твой первый муж.

— Ты считаешь, — прищурилась Катя, — мне уже пора возвращаться на круги своя?

— Считаю, — серьёзно подтвердил Лёвка. — Да и я на сегодня свои дела сделал. Ролик пойдёт со следующей недели в прайм–тайм. По всем каналам. Я уже одобрил — получился полный улёт! Всё–таки Грызов — профи, хоть и пижон. В твоей Думе — позеленеют от горловых спазм!

— Эх, ладно, мой деловой! Едем к тебе. Хочу шампанского! — лихо подмигнула Катя, кокетливо поправляя сбившийся шарфик из сжатого шёлка.

Вот уж точно непредсказуемое это дело — выбирать для Лёвушки автомобиль!

Ланцетов посмотрел вслед парочке и подумал: «Этот точно купит! Если не забудет».

Чёрный «мерин» Кости — Пилота подрулил к офису ровно без пяти девять утра. Почти у порога шефа встречал Пушкин. Его круглое лицо сияло, как блин на сковородке, а мобильник угрожающе вздыбился.

— Всё в порядке, Пилот, — Пушкин подёргал картофелеобразный нос, стараясь не чихнуть прямо при шефе. — Привет Пузу передали по полной программе. От всех наших внуковских пацанов. Теперь станет сговорчивым, сучара.

— Ну… Тогда отзвонись ему где–то после обеда, провентилируй настроение.

— Понял. Да, Пилот, тут… — Пушкин слегка замялся, шмыгая носом. Мобильник в районе ширинки, чувствуя настроение хозяина, слегка поник.

— Чего ещё? — обернулся Пилот, уже начавший подниматься по лестнице вверх.

— Да хрень тут какая–то с этим навороченным немецким сейфом была, — Пушкин деликатно шмыгнул носом. Чёртов насморк, совсем замучил! — Пришлось ночью поставщиков на уши поднимать, наладчиков вызывать. В нём чего–то сигнализацию заклинило — орал как мартовский кот.

— Ну, и что, до сих пор орёт? — Пилот прислушался.

— Да нет, заткнули. Теперь всё в порядке. Но возились полночи. А старый сейф я в комнату охраны приказал поставить. Авось, им на что сгодится. Лады? — Пушкин вытащил из кармана носовой платок размером с простыню и оглушительно высморкался.

Пилот в ответ лишь кивнул и быстро поднялся к себе.

В углу кабинета стоял красавец–сейф, переливаясь матовыми шершавыми боками. Скромненько и со вкусом. Хотя главное в сейфе, конечно, не внешность, а внутреннее содержание. Сейф же не женщина. Впрочем, в некотором смысле тоже источник наслаждения.

Наморщив лоб, Пилот вспомнил сейфовый код, который был известен только ему и Пушкину. Пушкин, переложив всё содержимое из старого сейфа в новый, должен был набрать длинную комбинацию из восьми цифр: 92815370.

Первые четыре цифры кода означали год рождения великого писателя–натуралиста Альфреда Брэма, прочитанный задом наперёд. Следующие четыре — размах крыла, в миллиметрах, естественно, спортивного «ЯКа», на котором когда–то в аэроклубе Пилот учился летать.

Покрутив в разных направлениях рукоятку кодового замка, Пилот наконец услышал характерный «щёлк». И дверца сейфа гостеприимно приоткрылась. Теперь бумаги и долларовые пачки занимали в лучшем случае треть объема сейфа, оставляя место и прямо–таки призывая к дальнейшим свершениям. Пачки были уложены плотно и выглядели чрезвычайно аппетитно. Пилот не стал их перекладывать и потянулся к телефонной трубке.

Но позвонить не успел. Снизу раздались какие–то нечленораздельные грозные крики, а по ступеням лестницы бесцеремонно загрохотали подкованные армейские ботинки.

— Что за тыща и одна ночь?! — рявкнул Пилот и привстал с кресла.

Точно в эту секунду дверь кабинета наотмашь распахнулась, и кабинет заполнили люди в камуфляже и с чёрными масками на лицах.

Пилот лишь бросил мгновенный взгляд на раскрытую дверцу сейфа, а двое камуфляжных уже успели заломить ему руки, хорошенько жахнуть мордой об стол и усадить обратно в кресло.

Вслед за тем на пороге показался краснолицый майор Феклистов, зам. начальника подмосковного УБОПа, давний и не самый приятный знакомый Пилота. Майор, естественно, был без чёрной маски, однако камуфляж и даже пистолет в руке зримо присутствовали.

На лице Феклистова прямо–таки без перевода прочитывалось выражение почти абсолютного счастья. Ну чисто подросток, дорвавшийся до борделя с бесплатными цыпочками!

— Про ордер можешь не спрашивать, Пилот, он у меня есть, — довольно произнёс Феклистов и, кивнув двум своим воинам, приказал: — Приступайте к обыску. И понятых сюда, понятых, живо! — прикрикнул Феклистов. Пистолет он тем временем не без сожаления убрал в кобуру.

В кабинет ввели слегка напуганных мужчину и женщину. Мужчина застенчиво поглаживал лысину, а женщина теребила завязанный на груди шейный платок.

— Скажи своим архаровцам, пусть руки отпустят, — стараясь не заводиться, прохрипел Пилот. — Что я, сбегу что ли?

— Да уж, от меня не сбежишь, — усмехнулся Феклистов, но бойцам кивнул. Те отпустили Пилота и словно мрачные стражи встали позади его кресла.

Двое других бойцов начали обыск.

Первым делом очистили сейф. Пилот одними глазами печально провожал пачки в их последний, по всей видимости, путь.

— Давай всё по описи, — распорядился Феклистов.

Один из архаровцев, стянув с потной головы больше не нужную маску, присел к столу и стал заполнять бумаги под диктовку Феклистова. Паренёк оказался неожиданно белобрыс и с добродушным веснушчатым лицом.

— Считай, семнадцать пачек стодолларовых купюр, — красная физиономия Феклистова от удовольствия побагровела. — Сейчас пересчитаем по полной. Папки с документами. Ознакомимся. Подробно. Ишь, бюрократы, развели тут тайную канцелярию.

— Майор! С чего переполох? У нас всё чисто. И на хрена этот маскарад? — Пилот понемногу приходил в себя. — Пришли бы как люди…

— Ага! Чайку бы попили, — скривил губы Феклистов. — Может, тебе надо было стажёрку из прокуратуры прислать, да посимпатичнее? С вами, козлами, можно разговаривать только на понятном вам языке.

— И за козла ответишь, майор, — Пилот хотел небрежно положить ногу на ногу, но не решился. Бойцы за спиной дышали ровно, да недобро.

— Отвечу, отвечу… — отмахнулся Феклистов. — А это что там у тебя, Буйлов? Никак подарок? Никак из Африки?

Боец, которого назвали Буйловым, как раз выудил из–за сейфа какой–то пакет, обёрнутый в газету.

— Ну–ка, ну–ка, давай сюда… Понятые! — гаркнул Феклистов.

Женщина с платком от неожиданности икнула. Понятой вновь пригладил лысую голову, словно поправляя несуществующую причёску.

Буйлов передал пакет белобрысому. Тот развернул газету, внутри которой оказался полиэтиленовый пакет. Белобрысый вынул из кармана перочинный ножичек и ковырнул пакет. Оттуда посыпался белый порошок.

— Ну, чисто «Тайд»! — обрадовался Феклистов и чуть не захлопал себя по ляжкам. — Вот сурприз так сурприз! Прям джек–пот! Слышь, Пилот, ты же раньше «герычем» не промышлял?

— Ну, бля, и дешёвые подставы у тебя, майор! — тяжело дыша, процедил Пилот. — Это ж вы сами подбросили, гады!

— Та–ак, уг-м, — не обращая внимания на его слова, бормотал Феклистов, расправляя и внимательно рассматривая газетный лист, в который прежде был завёрнут пакет с порошком. — Свежий «АиФ», с куском телепрограммы… А что у нас тут хозяин кабинета почитывает?..

Пилот, кажется, начал понимать, к чему клонит краснолицый майор. Взгляд Пилота как раз упал на вчерашний «АиФ», который он так и не успел долистать.

Майор взял газетку, развернул её ровно посередине. И, ещё раз разгладив «упаковочный» лист, вложил его в еженедельник.

— Вот, — сказал он, обращаясь к понятым, — полюбуйтесь! Этих страничек здесь как раз и не хватало! Подстава, подстава, — ёрничая, передразнил Феклистов угрожающие интонации Пилота. — Всё, Пилот, отлетался! Звони своему адвокату!

Гоша ни разу не пожалел, что поддался уговорам Герцензона и всё–таки купил бывшую усадьбу невинно убиенного олигарха Смолковского в Глухове.

Вдова Смолковского оказалась дамой вполне сговорчивой и несколько скостила цену, когда Гоша отказался покупать главный дом со всем содержимым. Антикварную мебель вывезли и, по слухам, очень выгодно продали с аукциона. Так что и вдова внакладе не осталась.

Гоша ещё в начале весны взялся за глобальную перестройку.

Бывший дом Смолковского был построен добротно, в голландском стиле. Внутри же, тем не менее, напоминал богатую русскую усадьбу — даже после того, как избавились от всей антикварки.

По Гошиным же представлениям загородный дом должен был быть не пафосным, а прежде всего уютным и удобным для семейной жизни. Так что первым делом со стен и потолков сбили всякую лепнину, содрали штофные обои в комнатах и мраморные панели в парадной прихожей. Изнутри всё заново отделали деревом разных пород. Причём дорогим дубом и буком воспользовались только для парадной части дома. В основном же в ход пошли самые примитивные и самые живые сосна и ёлка. И дом удивительным образом ожил, задышал, обрёл, что называется, душу.

Мебель заказали тоже исключительно деревянную и, главное, минимизировали её количество. Внутри стало просторно и воздушно. Ветерок со стороны Москвы–реки залетал сквозь открытые просторные окна второго этажа. Дерево источало тонкий, прозрачный аромат.

Главное — всё это понравилось Зере, которая уже с конца мая жила здесь с Зерой–маленькой практически безвылазно.

Для друзей и родственников построили в глубине участка, под сенью сосен, два небольших дома в финском стиле — из крупных тёмных брёвен. Катя с Петуховым и Лёвка частенько заглядывали на выходные. Любили они за компанию попариться в баньке с просторным бассейном.

Банька была выстроена ещё при Смолковских, но словно бы специально в Гошином вкусе, так что её он перестраивать не стал.

Нюше выделили несколько комнат в главном доме — даже с отдельным входом. Но она здесь как–то пока не прижилась. Вот и сейчас, вместо того, чтобы жить и «творить» у Гоши в Глухово, она зачем–то отправилась в Дом творчества в Перелыгино. С другой стороны, должна же Нюша себя чувствовать настоящей писательницей? А там, среди людей исключительно творческих, это, наверное, получается проще. В общем, Гоша на сестру не обижался — она всегда отличалась непредсказуемостью и исключительной самостоятельностью. Вот выйдет замуж, нарожает детей — и уж точно переберётся сюда, «под бочок» к Гоше с Зерой.

С соседом Иваном Адамовичем Герцензоном у Сидоровых сложились в последнее время отношения самые добрые. Вплоть до того, что в высоком каменно–красном заборе прорубили калитку — теперь ходить друг к другу в гости можно было не вкругаля, через въездные ворота с охранниками, а напрямую. Тем более, что калитка практически никогда не закрывалась.

Едва ли не первыми это новое преимущество оценили герцензоновские лабрадоры: палевый, чёрный и «шоколадный». В особенности часто заглядывал «на огонёк» коричневый жизнерадостный Бонд, исключительно привязавшийся к Зере. Глаза восьмимесячной Зеры–маленькой при виде виляющих хвостами псин становились почти восторженными: она улыбалась и что–то уморительно лопотала, показывая на собак ручкой.

А Гоша вместе с Герцензоном пристрастились играть в гольф. На участке Ивана Адамовича было устроено очень приличное поле на четырнадцать лунок. Пусть оно было и миниатюрным, зато совершенно настоящим — с хорошим грином, песочными бункерами, пригорками, скатами и водными преградами.

Игра в гольф доставляла истинное наслаждение и собакам, если их не успевали предварительно запереть в доме или они не были заняты каким–то своими собачьими делами где–то в дальних кустах. Особенно, как всегда, старался Бонд. Младший из псов, он ещё не разленился и был особенно игрив и мобилен. Кажется, Бонд даже понимал, что может вполне осмысленно принимать участие в игре.

— Тут ведь дело какое, Георгий Валентинович, — объяснял Гоше Иван Адамович, произведя удачный удар драйвером с ти. — В правилах гольфа большое значение имеет оценка внешних факторов. Это как и в бизнесе. Главное, как посмотреть на обстоятельства, чтобы затем их повернуть к себе лицом, а к конкуренту — соответственно.

Гоша, делая в воздухе пассы своей клюшкой–драйвером, кивнул:

— Ну да. Одно дело — когда ты обул, совсем другое — когда тебя!

— Вот именно, Георгий Валентинович. Прямо в корень смотрите. С «Севернефтью» вы меня на первом же этапе обскакали. Весьма успешно, поздравляю. Теперь же, похоже, обходите по Немало — Корякскому проекту…

— Готовлю почву для грандиозного прорыва отрасли, — улыбнулся Гоша, внимательно разглядывая свою клюшку.

— Да–да, примерно так я это и расцениваю, — с ответной, несколько сдержанной улыбкой кивнул Герцензон. — Итак…

Иван Адамович взял паузу и дождался, пока Гоша установит свой мячик на ти и произведёт удар. Вышло у Гоши вполне даже удачно.

И оба соседа, захватив бэги с клюшками, двинулись в направлении своих улетевших мячей, упавших поблизости друг от друга, — совсем неподалёку от первой лунки, обозначенной флажком.

— Итак… — продолжил Герцензон на ходу, — рассмотрим разницу между внешним фактором и неровностью на грине. Допустим, собака, например, Бонд, вон как раз он сюда и мчится…

Бонд, смешно вскидывая лапы, нёсся по направлению к полю со скоростью прямо–таки космической.

— Так вот, допустим, Бонд подбирает лежащий неподвижно мяч и убегает с ним. Вы заменяете мяч безо всякого штрафа. Если же собака подбирает мяч катящийся и убегает с ним, то это рассматривается как неровность на грине. И вы должны играть мяч с того места, куда его отнесёт собака…

Бонд до грина всё–таки не добежал — его заинтересовало что–то другое, кажется, бабочка. Пёс несколько раз крутанулся вокруг собственной оси и помчался назад, в сторону герцензоновского дома.

— Ваш удар, Иван Адамович, — напомнил Гоша.

Иван Адамович достал из бэга подходящую клюшку и несколько раз примерился к мячу. Удар получился аккуратным, но всё равно с перебором — мяч укатился метра на полтора дальше лунки.

Гошин мяч и находился поближе, и стоял поудачнее. Гоша, почти не раздумывая, ударил с хода. Мячик подкатился к самой лунке, покружил по её краю, замер на мгновение.

— Давай, давай, родимый! — шёпотом подбодрил его Гоша.

И «родимый» благополучно «приземлился» в лунку.

— Да, Георгий Валентинович, вы определённо делаете успехи, — развёл руками Герцензон.

— Стараюсь, — добродушно усмехнулся Гоша. В кармане его заверещал телефон. — Да, Зера! Хорошо, сейчас подойду.

Теперь уже Гоше пришлось развести руками, убрав телефон:

— Извините, Иван Адамович. Жена зовёт обедать. Доиграем после?

— Непременно, Георгий Валентинович, непременно доиграем. А ужинаем, как договорились — у меня. Без дам, уж извините. Будут все свои. Петя Бондаренко и Теймур Теймуразович. Всё–таки надо нам в узком кругу обсудить Немало — Корякский вопрос…

— Договорились, Иван Адамович, — закидывая бэг на плечо, натянуто улыбнулся Гоша. — Но я всё–таки очень надеюсь, что вы выступите исключительно на моей стороне. И уже на следующем этапе я готов привлечь к разработке и вашу СНК, и «Маг–ойл», и уральцев. Нефти там на всех хватит. Но сейчас я бы не очень хотел, чтоб мне мешали. У меня чёткие договорённости с правительством. Мне там пока доверяют. Вы меня хорошо понимаете?

— Я — всецело на вашей стороне, Георгий Валентинович. Можете на меня рассчитывать. Мешать мы вам не будем. Я надеюсь…

— Я — тоже, — кивнул Гоша и позволил себе на сей раз не улыбнуться.

От бесконечных словесных и мимических реверансов у него уже трещала голова и сводило челюсти. Так вот однажды, неровён час, заклинит — и останется он навеки с физиономией чересчур внимательного приятного собеседника, украшенной умильной улыбкой клинического идиота. Гоша взглянул на часы.

— Ну что, через час продолжим?

— Через час я вас жду! — с готовностью согласился Герцензон, забрасывая на плечо свой бэг с клюшками. — Будем надеяться, что Бонд не утащит мой мяч куда–нибудь на край грина. А то я и так пока в проигрыше. Да, кстати! — крикнул Герцензон уже направившемуся к калитке Гоше, тот обернулся. — Подруга Бонда, прекрасная Стелла вскоре готова будет расстаться с одним из своих малышей. Великолепный помёт — четыре щенка. И сучки, и кобели. И чёрные, и коричневые. Прямо как в хорошем супермаркете. Берёте мальчика?

— Обязательно! Предупредите Стеллу: Зера хотела только шоколадного!

— Будет ваш шоколадный, будет! — заулыбался Герцензон, показывая во всей красе свои великолепные, покрепче Бондовых, зубы.

— Анна Валентиновна, вам просили передать! — пожилая вахтёрша вместе с ключами от номера протянула Нюше изящную длинную открытку.

По торжественному и многозначительному выражению лица вахтёрши Нюша сразу догадалась, что и ей пришло приглашение на званый вечер от известного телеведущего Тухачевского. Юлиана Семёновна, получившее такое приглашение накануне, страшно им гордилась, и не рассказала о нём разве что перелыгинским Пафнутиям. Впрочем, скармливая вечно голодным псам остатки обеда, переводчица, возможно и упомянула ненароком о великой чести, оказанной из всего Дома творчества только ей и бывшей оперной диве Кларе. И вот, оказывается, теперь ещё и Нюше.

Нюша Тухачевского знала шапочно. Так, встречалась на тех тусовках, где телевизионные знаменитости пересекались с литературными. Может, ошибка?

Но нет — на открытке было отпечатано «Сидоровой Анне Валентиновне», далее — текст приглашения. Сегодня, в 19.00, улица Григоровича, форма одежды — свободная. Благодарим за внимание. Ждём.

Идти или не идти? — вот в чём вопрос.

Пойду, — решила Нюша и, поднявшись на свой второй с половиной этаж, провела смотр боевых доспехов. Остановиться решила на открытом светло–сером платье, которое в сумерках вполне можно будет принять за серебряное. Очень даже свободная форма одежды. Интересно, а ватник — тоже свободная форма одежды? А арестантская роба — уже несвободная? И вообще — где границы свободы и несвободы?

В дверь деликатно постучали.

— Открыто! — крикнула Нюша, кидая серо–серебряное платье на диван.

— Анечка, я к вам, — вплыла в номер Юлиана Семёновна. — Вы не одолжите гель для волос? А то Клара, вы же знаете, какая она щеголиха, решила соорудить на голове башню, а она получается не Останкинской, а Пизанской! Прямо беда! Без вашей помощи пропадём!

— Конечно, Юлиана Семёновна! Проходите, я сейчас! — Нюша зашла в ванную за гелем, а когда вернулась в комнату, обнаружила, что Юлиана Семёновна уже разглядывает заветную открытку.

— Замечательно, Анечка, что вы тоже приглашены! Будете сопровождать двух старух, чтобы не сбились с пути! — радостно воскликнула Юлиана, почему–то нюхая приглашение. — К тому же, должна вам признаться, Клара очень любит… — Юлиана многозначительно пощёлкала себя по шее, — и одной мне её обратно не дотащить. А с вами нам и море по колено!

— Чем смогу — помогу, — Нюша представила, как тащит на себе двух подвыпивших старушек и фыркнула.

— Вот спасибо, Анечка, тогда я спокойна. Ну, разве что какие–нибудь кавалеры на нас с Кларой клюнут, тогда совсем другое дело. Но на это мало надежды, сами знаете, милая, эти старые пердуны, — Юлиана понизила голос до громкого шёпота, — предпочитают свежее мясо!

— Ну, Юлиана Семёновна, — засмеялась Нюша, — вы с Кларой ещё очень даже эффектные женщины!

— При соответствующем освещении, дорогая, исключительно при соответствующем освещении! Ну ладно, побегу, а то я вас совсем заговорила!

И шаги Юлианы Семёновны уже зашаркали по лестнице. Ну, что за тётка, просто чудо! Настроение у Нюши было великолепное. Тягостная атмосфера Дома творчества, где последнее время только и разговоров было, что о сгоревшем здании поселковой администрации, уже начинала раздражать её, и она даже подумывала раньше запланированного сорваться в Москву. Так что вечеринка в особняке Тухачевского оказалась настоящим подарком.

О самом Антоне Андреевиче Тухачевском Нюша знала совсем немного.

Немолод, успешен, ехиден, великодушен, жесток, талантлив, талантлив, чертовски талантлив. Последнее было бесспорным. Придуманная Тухачевским интеллектуальная телевикторина держалась в верхних строчках телерейтинга на первых местах уже несколько — аж целых два с половиною! — десятилетий. А его имидж «злобного карлика», прячущегося за кулисами и осмеивающего своих игроков, почему–то не надоедал привередливым и охочим до новинок телезрителям.

Несколько лет назад таинственный Тухачевский купил участок земли в Перелыгино, отстроил симпатичный особнячок в стиле «вампир» и иногда, раз в полгода, устраивал знаменитые тухачевские вечеринки, о которых потом следующие полгода вспоминали все, кому не лень. Особенно, конечно, те, кого на эти сборища не приглашали.

Слухов было много, но все они сводились в общем–то к одному: эх, хорошо гулять умеют! Кормили у Тухачевских отменно, пили до упаду, а танцевали и пели так, что гудела вся округа, а местные горластые псы стыдливо затыкались и уползали в свои зачуханные будки.

…Трио прекрасных дам вышло из Дома творчества за полчаса до назначенного времени, хотя идти было всего–ничего. Но Клара надела высоченные каблуки, а Юлиана Семёновна не любила опаздывать.

Нюша в серебристо–сером платье казалась рядом с величественными дамами скромной школьницей. Каштановые прямые волосы она распустила, а из украшений надела лишь кулон и серьги. Тонкий серебристый платиновый обруч с бриллиантом–капелькой и такие же капельки–серьги на платиновых нитках.

Бриллиантовые капли качались над матовыми оголёнными плечами Нюши в такт неспешным шагам. Она придерживала светских львиц под руки и почти не слушала их болтовню.

Юлиана и Клара, по обыкновению, сплетничали. Но на сей раз о каких–то неизвестных Нюше, к тому же давно умерших людях. Не о знаменитостях, живших некогда в Перелыгине, а о местных жителях.

О некой Клавдии, которая не поехала в эвакуацию, чтобы спасти имущество великого поэта. И спасла–таки почти всё, кроме письменного стола. Стол пришлось спалить в печке, чтобы не околеть от холода.

О любовнице сторожа детского санатория, которая от ревности зарезала не только сторожа, но и его древнюю мамашу. А потом сама отравилась крысиным ядом, оставив предсмертную записку, где имела наглость изобразить графоманское стихотворение с неприличной рифмой «любовь–кровь».

О сумасшедшем железнодорожнике, который чуть было не спустил под откос мирную электричку, приняв её за вражеский десант. И это через двадцать лет после окончания войны!..

…Тухачевский встречал гостей сам. Невысокий, в идеальном смокинге, он поцеловал Нюше руку, а Юлиану и Клару расцеловал. Его умные глаза казались неестественно большими за толстыми линзами очков.

— Проходите в гостиную, — Тухачевский рукой указал на залитый светом зал, где уже толпились у фуршетных столов первые гости. — А у меня пока работа, — он обаятельно улыбнулся и поспешил навстречу новым гостям.

Огромная гостиная, украшенная почему–то по–новогоднему еловыми лапами, стремительно наполнялась нарядными оживлёнными людьми. Знакомых лиц было — не счесть. Нюша едва успевала расцеловываться с душистыми дамами и не менее душистыми мужчинами.

Лишь в какой–то момент, приветствуя высокую девушку со средиземноморским загаром, поняла, что это дикторша с первого канала, которую она знала исключительно по телевизору. Но здесь, похоже, все знали всех, точнее, признавали всех. В одной из эффектных женщин средних лет Нюша с удивлением узнала Виолетту Спесивцеву, подругу Лёвки. Правда, самого Лёвки поблизости не наблюдалось.

Вечеринка удалась — это было ясно с самого начала. Нюша почти не притронулась к разносолам богатого стола. Зато танцевала почти все танцы подряд. Да–авненько она не брала в руки шашку! Она чувствовала себя красивой, юной и желанной. Несколько бокалов холодного шампанского подкрепляли её уверенность в себе.

После безумного вальса, на который её пригласил хозяин дома, Нюша вышла на крыльцо передохнуть. Вечер был тихий и очень тёплый. А звёзд понасыпало столько, что голова кружилась.

Наверное, у звёзд сегодня тоже вечеринка, — нетрезво подумала Нюша и тихо рассмеялась.

— Я не помешаю? — услышала она приятный мужской голос и обернулась.

Оказывается, на крыльцо вышел молодой человек, совсем молодой. Лет двадцать пять, — на глаз определила Нюша. Светлый костюм, тёмные волосы, серые глаза, кажется серые, насколько это можно понять в неярком свете уличных фонарей. Фигура — зашибись, в движениях что–то кошачье…

Кажется, она знает этого паренька. Интересно, откуда?

— Мы с вами знакомы? — спросила Нюша и вдруг подумала, что вопрос этот из арсенала записного ловеласа.

Но молодой человек не удивился и кивнул:

— Наверняка. У Антона все друг с другом знакомы. Я — Иванов — Растрелли.

— А я — Сидорова. Просто Сидорова, — засмеялась Нюша, откидывая волосы, которые так и норовили упасть на глаза. — Нам бы сюда ещё Петрова с Водкиным для коллекции.

Иванов — Растрелли охотно рассмеялся в ответ, и тут Нюша вспомнила, кто он. О молодом миме, которому пророчили славу легендарного романтического клоуна Леонида Енгибарова, писали все газеты. Даже Лёвушкин «Московский вестник» разразился хвалебной полосой с потрясающей фотографией. Оттого и лицо Растрелли показалось ей знакомым. Как же его зовут? Как–то замысловато. Игнатий? Ипполит? Иннокентий? Точно, Иннокентий!

— Вы тот самый Растрелли? — спросила она. — Который Иннокентий?

— Тот самый, обычно откликаюсь на Кешу, — охотно согласился Растрелли.

— А я — Анна, но откликаюсь на Нюшу, — призналась Нюша. И они уже вместе, дружно рассмеялись, как старые знакомые.

— Скажите Нюша, — вкрадчиво начал Растрелли, — вы часто плачете?

Ничего себе вопрос! — обалдела Нюша. Это–то из арсенала какого ловеласа: просто записного или изощрённо записного? Или просто разминка между танцами?

— Не очень, — призналась она. — А что, похожа на плаксу?

— Не похожи, но вам очень идут ваши слёзы, — Растрелли мягким деликатным движением руки дотронулся до бриллиантовых капелек–серёжек.

— Вы полагаете, я плачу бриллиантами? — удивилась Нюша.

— Я полагаю, — согласился Растрелли. — Нет, я уверен, что это так. И очень хорошо, что вы редко плачете. Иначе бриллиантов в мире стало бы слишком много.

Ого! Как многозначительно, спятить можно! Всё–таки похоже, клоун–романтик подкатывается ко мне этак вкрадчиво, — подумала Нюша. — И, похоже, я ничего не имею против.

— Кеша! Ты где? Тебя уже твоя дама с собаками ищет! — высунулась из дома чья–то всклокоченная голова.

Ну вот, в кои–то веки кто–то понравился, так на тебе! Дама, да ещё с собаками, расстроилась Нюша, независимо разглядывая звёзды. Те, похоже совсем напившись, как–то странно подмигивали. Будто передавали морзянкой свой нетрезвый привет нетрезвым жителям Земли.

— Иду, иду! — отозвался Растрелли и тронул Нюшу за руку. — Вы не откажетесь, если я вас приглашу на своё представление? — спросил он.

— Не откажусь, — Нюша не сразу отняла руку.

— А как мне вас найти? Впрочем, Антон наверняка подскажет…

— Я живу сейчас в Доме творчества, — Нюша указала рукой на темную дорогу.

— Я вас найду, — пообещал Растрелли и исчез в доме, оставив после себя приятный запах дорогого парфюма.

Он ушёл, а Нюше внезапно так захотелось спать, что она несколько раз подряд зевнула. Даже челюсть хрустнула. Оч–чень, очень романтично всё это, однако пора баиньки, решила Нюша и, стараясь идти ровно, двинулась к Дому творчества. Звёзды, совсем раздухарившись, устроили несанкционированные пляски. Что–то среднее между классическими сиртаки и разудалым краковяком.

Лишь у самого корпуса она вспомнила о брошенных на празднике Юлиане и Кларе. Но не утаскивать же средь бала в койку в кои–то веки разгулявшихся старушек! Не маленькие, доберутся.

Музыку из особняка Тухачевского было слышно даже в номере. Но Нюша слышала совсем, совсем другое.

Вкрадчивый голос шептал ей прямо на ухо, мешая заснуть:

— Вам очень идут ваши слёзы… Вам очень идут… Вам очень…

19 августа 2000 года

Пепелище было и вправду знатным. Огромное чёрное пятно с останками арматуры и кирпичными обломками по периметру. От перелыгинской администрации сохранился, по сути, только фундамент.

В своё время Ситников не стал сносить старое деревянное и ещё вполне крепкое здание, а лишь привёл его в божеский вид. Теперь уж точно всё придётся строить из красного, исключительно огнеупорного кирпича. И обязательно с башенкой! Эх, если б только этой мыслью можно было утешиться…

Павел Геннадьевич Ситников был зол на «внуковских». Но не в меньшей степени злился и на Котова, который так и не появился после пожара ни на следующий день, ни даже через два дня. Только «отмазывался» по телефону: ты–де не беспокойся, ситуация под контролем. Контролёр хренов! Испробовали мы уже этот «контроль», дождались настоящего «красного петуха»! Всё ведь к тому и шло! А он Котову говорил о последнем «китайском» предупреждении. Но с того — как с гуся вода.

Правда, сегодня Котов, наконец, соизволил назначить встречу. Прямо на пепелище. Видно, собственными глазами хотел взглянуть на плоды своей преступной бездеятельности, прямо–таки граничащей с халатностью. Разве так с партнёрами по бизнесу поступают?

Но… Если посмотреть с другой стороны, Костю — Пилота вроде как на хранении героина повязали. Это Костю–то, осторожного как невеста в канун свадьбы и хитрого как миллион китайцев! Костю, который к наркоте и на полшага не подходил даже в прежние, отмороженные времена! Вряд ли это было такой уж простой случайностью.

Говорят, к Пилоту в офис сам майор Феклистов пожаловал. А майор просто так, наугад, в гости не ходит — только наверняка. Не иначе, как под Костю кто–то сильно копает. Кто–то, кому Пилот дорожку перелетел.

Может, Котов и копает? Ведь ещё той самой ночью, Варфоломеевской, когда всё тут заполыхало, Ситников ему сразу отзвонил. А уже утром, спозаранку Пилота и взяли. Ну, ежели всё это устроил именно Котов, да ещё так оперативно, то — честь ему и хвала. За то, что оборзевших, жадных до земли «внуковских» укоротил, многое можно было бы и простить.

Но злость на нерасторопного Котова по–прежнему не проходила. Пепелище не способствовало. Ситников, глубоко вздыхая, бродил по периметру останков. Где же Котов? В пробках застрял, что ли?

Мысли пошли по новому кругу. Пилот, по крайней мере на ближайшее время, из игры явно выпал. Так что со Станиславом Евгеньевичем вполне можно будет заново поторговаться. Только вот кто вернёт Павлу Геннадьевичу заначку и яблочную наливку? Очень бы хотел Ситников узнать ответ на сей вроде как риторический вопрос. Для кого и риторический, а для кого и обидный до глубины души.

Заначку от жены, Валентины Олеговны, — пятнадцать тысяч — Ситников хранил в одном из ящиков своего рабочего стола. А наливку ему ежегодно по осени поставляла вдова классика советской литературы. Знатная была наливка, такой уж точно ни за какие деньги не прикупишь. Да и денег было жаль, хоть и не велика сумма. Так и не успел потратить на самые личные нужды!

Ситников непроизвольно расплылся в улыбке, вспомнив кокетливое личико своей любимой девочки-Оленьки, для которой он уже год как снимал квартиру неподалёку, в Солнцево. Оленька была ласковой и любвеобильной, но расходов требовала немалых. Ну да ладно, прорвёмся! — сам себе сказал Ситников, определённо решив сегодня в обязательном порядке Оленьку посетить. Надо, как говорится, отдохнуть — и от волнений последних дней, и от трудов праведных. Уж этой–то радости Павел Геннадьевич точно заслужил!

Он чертыхнулся, споткнувшись об обломок кирпича. Ну наконец! Кажется, едут!

Котов прибыл на белоснежном «мерседесе» и в сопровождении многочисленной охраны — два джипа едва развернулись на пятачке возле бывшей администрации. Сам Станислав Евгеньевич вышел из машины с таким счастливым лицом, будто приехал не на пепелище, а на свадьбу ближайшего и неоправданно холостого друга. Лысина Котова сияла, и он едва не потирал ручки. Протянутую руку Ситникова он пожать всё же соблаговолил, но как–то так, очень между прочим. Рука у Котова была влажной и холодной, как будто он по дороге останавливался и ловил лягушек в заросшем тиной перелыгинском пруду.

— Да, повеселились ребята! — осмотрев пепелище, ухмыльнулся Котов и сделал приглашающий жест в сторону своего белого мерина. — Давайте обсудим наши дела в машине. Слышал, у ваших внуковских друзей теперь другие заботы. Больше они нашим генеральным планам не помешают.

Уже подходя к машине, Ситников склонился к самому уху Котова:

— Станислав Евгеньевич! А как вам это удалось?

— В смысле? — столь же тихо и заговорщицки проговорил Котов.

— В смысле Кости — Пилота, — ещё тише уточнил Ситников.

— Говна–пирога! Сидеть ему теперь — не пересидеть! — довольно хихикнул Станислав Евгеньевич, пропуская Ситникова в чрево машины, дверцу которой предусмотрительно распахнул один из охранников. — На крючке он давно сидел. Надо было только дёрнуть за леску. Вот я и дал отмашку. Сразу после вашего звонка. Хотя, учтите на будущее, столь поздних звонков я не люблю! — и Котов погрозил Ситникову пальцем.

Ситников, усаживаясь в салоне, не преминул добродушно огрызнуться:

— Я вам и раньше звонил, да вы не отреагировали!

— Ладно, ладно, не обижайтесь, Павел Геннадьевич. Лучше поздно, чем никогда! А на самом деле — в самое время. А то у нас тут вроде как новые конкуренты образовались! — ухмыльнулся Котов и занял место рядом с Ситниковым.

Хорошо обученный водитель с тяжелым подбритым затылком в то же мгновение выскочил из машины и захлопнул за собой дверь, оставив партнёров по бизнесу беседовать наедине.

— Ну, снял, Валер? — молоденькая рыженькая тележурналистка Алиса Козырева в тёмно–синей кепке–бейсболке с надписью ВСТ, перевёрнутой козырьком и, соответственно, логотипом назад, теребила долговязого оператора за край кожаной потёртой жилетки.

— Ни фига. Народу, блин, больше, чем людей! Пока у нас в активе — одни затылки! Проституток не видели, что ли? — раздражённо ответил Валера. — Давай с другой стороны подойдем, хоть матерей снимем.

Мобильная съёмочная группа канала ВСТ не без труда выбралась из толпы журналистов и зевак, окруживших митинг «ночных бабочек», и стала пробираться к митингу матерей. Там прессы, да и зевак было заметно меньше.

Два одновременных, да ещё преколоритнейших митинга возле здания Государственной Думы были настоящей находкой для слегка расслабившихся по лету журналистов. Матери против пива и проститутки за свободную любовь — и угораздило же это бабьё собраться в одно время и практически в одном месте! Прямо шабаш ведьм на Лысой Горе, а не священный вход в главный законодательный орган страны!

Ярко раскрашенные, нагловатые и крикливые жрицы страсти ради митинга вышли на улицу в неурочное время — было всего одиннадцать часов утра. В динамиках, поставленных по обе стороны этого странного пёстрого сборища, звучала весёленькая мелодия из раннего Кальмана. Удалые девицы вызывающе виляли бёдрами в такт опереточному ритму, отчего их стройная колонна была похожа на извивающегося червяка. Весьма агрессивного, надо сказать, червяка.

Лозунги и требования проституток были просты и, в общем–то, не столь уж и вызывающи. Чего же требовали от народных избранников эти милые леди? Ну, во–первых, легализации их сложного и нужного ремесла. С пенсией, социальным страхованием, профсоюзной опекой и прочими прелестями официальной службы. Надбавки за вредность барышни, правда, не требовали.

Второе, чего добивались девицы — это свободы. Правда, здесь требования были предъявлены несколько более размыто. Лозунг «За свободную любовь!» казался не только туманным, но даже и несколько старомодным.

Хотя державшая этот плакат девушка в кислотно–лимонном платье очень старалась. Её груди, казалось, вот–вот вывалятся из глубочайшего декольте, а длина платья — из–за манипуляций с плакатом сверкающая тряпочка как–то сама собою ползла всё выше и выше — вызывала восхищение даже у видавших виды телеоператоров и фотографов гламурных журналов.

А вот плакатик в руках барышни с лиловыми волосами и в чёрном платье с рубиновыми блёстками был более конкретен. Там было начертано «Москва — территория любви» и помещено изображение той самой Госдумы, возле которой и происходило действо. Такая вот получалась стерео-Дума. Похоже, барышни намекали, что снимать клиентов им надо разрешить прямо здесь, в месте, где кучкуются лучшие, прямо–таки отборные мужчины страны.

Третьим и, пожалуй, самым неожиданным требованием девиц были выпады в защиту пива. И — против запрета телевизионной рекламы пива. Здесь легкомысленные красотки проявили недюжинную политическую зрелость. Вокруг да около пивной рекламы в Думе всё прошедшее лето шли нешуточные дебаты. Казалось, других проблем в стране больше не существует, и главный враг всех россиян обнаружен. Осталось только уничтожить. За этого–то врага и вступился неформальный профсоюз проституток.

— Пиво — напиток любви! Руки прочь от пива, — скандировали хором три лохматые жрицы, постукивая одиннадцатисантиметровыми каблуками по асфальту. Казалось, после каждого удара в дорожном покрытии остаются выбоины.

— Запретить рекламу пива! — чуть более нестройно отвечали им участницы другого митинга, чьё кредо было заявлено на огромном транспаранте.

«Матери против пива», — вот что написано было на длинном красном полотнище белыми буквами. Этому лозунгу вторил другой, выведенный уже на белой ткани буквами красными. «Не дадим спаивать наших детей!» — красные буквы в этом контексте казались кровавыми.

Матери, среди которых обнаружилось немало молоденьких и прехорошеньких, были одеты куда как скромнее проституток. Зато их было больше и кричали они громче, вырывая «матюгальники» друг у друга.

Лимонная проститутка, наскучив размахивать плакатиком, сунула его в руку соседке и пошла в наступление на матерей. Объектом нападения она выбрала длинную бледную девушку в нелепом сером беретике. С криком:

— Отвали, шлюха! — лимонная сорвала с длинной беретик и бросила его на тротуар. — Пили и будем пить!

— Так не договаривались! — завопила длинная и попыталась ударить лимону. «матюгальником» по голове. Но промахнулась и попала в кого–то из своих.

— Ах вы, сучки! — ультразвуком завизжала плотненькая мать в коричневом сарафане и бросилась на проституток, растопырив пальцы с длинными ухоженными ногтями.

Она была удивительно похожа на разъярённую летучую мышь.

— Вот вам пиво! Вот вам свободная любовь! — вопила мышь в тылу врагинь. Она выхватила рисованную Думу и начала топтать её каблуками.

Невысокий юркий человек в неприметном сером прикиде бегал среди возмущённых проституток, пытаясь восстановить утраченный порядок. Он что–то тихо и нервно сказал на ухо мыши и та, чуть сникнув, вернулась в материнское лоно.

Увидев, что диверсант изгнан, лимонная девица поправила груди и, оглянувшись на товарок, неожиданно затянула высоким, чуть дребезжащим голосом:

— Вихри враждебные веют над нами…

— Тёмные си–илы нас зло–обно гнетут! — охотно подхватили остальные. Девица в рубиновых блёстках высвободила из–под ног митингующих плакат со слегка помятой Думой и начала размахивать им, как флагом.

А человек в сером уже вовсю шуровал среди матерей. Он отряхнул серый берет и отдал его длинной матери.

— Девочки, забыли? — миролюбиво шептал он — Одни давят пустые банки, другие — быстренько встречать Голубкова. Он вот–вот будет. Только без членовредительства, прошу вас! Покорректнее и погромче!

Митинги вернулись на круги своя, похоже, исчерпав очередной запас аргументов. Словно враждующие группировки удачно отыграли очередной раунд игры «Бояре, а мы к вам пришли», и были вознаграждены небольшой передышкой.

— Какой–то базар–вокзал, — сообщила Алиса долговязому оператору, когда они отсняли несколько яростных матерей, давивших банки от пива по просьбе симпатичного фотографа с карточкой «МК» на жёлтой, в цвет его газеты, футболке. — Давай, чуть–чуть проституток подсними с их «Вихрями», прямо отсюда, и погнали. Только ты обязательно вон ту, в лимонном платье, с сиськами наперевес возьми. Если сможешь крупным планом, ставлю пиво.

— Я люблю «Гёссер», — предупредил Валера и вмиг оказался прямо между митингующими. — Потише, девушки, прессу не задавите! — прикрикнул он на женщин из двух кланов. Похоже, митингующие с общих проблем вновь переходили на личности.

Алиса, нетерпеливо подпрыгивая, ждала оператора за стеной неутешных матерей, чьи дети пали жертвами пивной рекламы. Только теперь, когда она подобралась совсем близко, ей показалось странным и даже удивительным то, что некоторые из этих матерей были совсем молоденькими. Прямо–таки ровесницами. А ведь она только в прошлом году закончила журфак. Что–то тут одно с другим не слишком состыковывалось. Разве что дети теперь пиво начинают пить прямо с пелёнок? Или это не матери, а, допустим, сёстры?

— Ну, Алис, одним «Гёссером» не отделаешься! — Валера вышел откуда–то сбоку. Выглядел он слегка помятым, а на щеке его красовался чёткий след от малиновой губной помады. — Вот чёртовы девки! — беззлобно ворчал он, вытирая щеку ладонью. — Чуть оптику не разбили!

— Но ты снял? — Алиса с надеждой смотрела на коллегу.

— И я снял, и меня, похоже, сняли, — проворчал Валера, но было видно, что сегодняшней съёмкой он доволен. — О! Смотри, Алис! — вдруг воскликнул он и показал коллеге на серо–голубой «ягуар», припарковавшийся неподалёку. — Никак начальство пожаловало!

— А кто это? — удивилась Алиса, рассматривая высокого светловолосого парня, вылезшего из «ягуара». Парень приложил ладонь к глазам и, как полководец, осмотрел великую бабскую битву за независимость, ну, то есть против пива.

— Ну, ты даёшь! — аж поперхнулся Валера. — Машины начальства надо знать в лицо! Это — Кобрин, содиректор ВСТ. Хозяин всего «Царь–медиа». И, как говорят, хахель нашей Виолетты.

— Виолетты Львовны? — удивилась Алиса. — Но она же — старая!

— Скажешь тоже — старая! Конечно, не девчонка, но зато какая стильная тётка! Бери пример, — и Валера панибратски щёлкнул Алису по носу. — Всё, погнали, к дневному выпуску успеем смонтировать.

«Ягуар» тем временем развернулся и, бибикнув заглядевшимся на митинг пацанам, умчался вверх по Охотному ряду.

Катя задумалась и застыла на мгновение, стеклянными глазами рассматривая полосатый шерстяной свитер. Затем машинально положила свитер — полоска синяя, полоска белая, почти тельняшка, только стоимостью в пятьсот, кажется, долларов — в стопку нижнего белья.

Агрессивные матросские полосы моментально нарушили гармонию шёлковой стопки, где преобладали телесный и персиковый цвета, обильно сдобренные тонким кружевом и даже — уже совсем не обильно — блёстками–стразами.

Этот гарнитурчик со стразами, «смерть мужикам», Катя надевала лишь однажды — на Новый год. Но они с Петуховым так тогда напились, что оценить волшебное, прямо–таки магическое воздействие блестящих стекляшек, о котором так долго распространялась продавщица, Катя просто не успела. Все иные праздники казались ей совершенно неподходящими для изысканного, сверкающего каменьями бельишка. Уж больно они какие–то… пролетарские, что ли, эти классические отечественные праздники.

Опомнившись, Катя переложила свитер в правильную кучку — к свитерам, и выглянула в окно. У припаркованного возле подъезда «ягуара» туда–сюда, как исправный маятник, топтался Лёвка. Лёвка остановился, посмотрел на часы и полез рукой в карман пиджака.

Сейчас позвонит, — догадалась Катя. И точно. Запел мелодию гимна мобильный, запрыгал от нетерпения на журнальном столике.

— Кать, ты скоро? У меня уже ботинки запылились! — радостно завопил Лёвка.

— Почти готова, — соврала Катя и нажала кнопку отбоя.

Так, шкаф почти пустой, теперь всё это барахло надо запихнуть в чемоданы, сложить в отдельные пакеты деловые костюмы. Несколько пар обуви… Остальное можно забрать позже. Катя решительно выкатила на середину комнаты огромный чемодан.

— Катерина, ты что, решила всё увезти? — в комнату вошёл Петухов, распространяя запах некогда хорошего виски.

То есть вчера, когда Петухов начал пить, виски был хорошим, но его было слишком много. А когда хорошего продукта слишком много, он отчего–то портится. Тем более, будучи пропущен через организм. Петухов был в синей футболке и спортивных штанах, а на груди его отчего–то болтался морской бинокль. Он что там, на кухне, с горя Лёвку в бинокль разглядывал?

— Всё — не всё, а кое–что на первое время, — Катя окинула взглядом заваленный диван.

— Ну-с, ты себя не обделила? — поинтересовался Петухов, разглядывая в бинокль пейзаж на диване. — Хоть что–нибудь оставь, всё равно больше двух месяцев ты с этим… — он покривился и кивнул в сторону окна, — не проживёшь.

— В прошлый раз прожила три, — уточнила Катя. — А там… Костя, мы ведь с тобой разводиться не будем? Всё–таки мне по статусу не положено.

— Раньше думать надо было, — завредничал Петухов, приглаживая вздыбившиеся от виски кудри. — А если я вдруг жениться решу?

— А ты что, собираешься? — испугалась Катя.

— Пока нет, — Петухов навёл на жену бинокль так, что она вдруг стала для него далёкой–далёкой и ужасно маленькой. Прямо как Дюймовочка. — Но ведь могу, как ты полагаешь, собраться–то?

— Ну, соберёшься, тогда и будем говорить, — отрезала Катя и с остервенением начала закидывать шмотки в чемодан. — Господи, сколько же барахла! Костя, ну зачем человеку так много всего надо, а?

— Потому что человек — алчен, — философски ответил Петухов и попытался примостить в чемодан бинокль.

— Костя! Не мешай! — возмутилась Катя. — Ты мне ещё пепельницу положи!

— А что, нужна? — Петухов готовно потянулся за пепельницей, стоявшей на подоконнике.

Катя с самого утра дымила, как паровоз, хотя обычно выкуривала максимум две сигаретки вечером. Всё–таки решение бросить такого удобного третьего мужа ради непредсказуемого первого далось ей нелегко

— Вам с окурочками завернуть, товарищ народный депутат? — невесело веселился Костя.

Он, обычно такой уравновешенный и солидный, сегодня был каким–то не таким. Вздорным каким–то, что ли… Оно и понятно — жена уходит. А это вам не жук чихнул. К тому же — виски. Ох, и сурьёзный напиток! Как там писал поэт? «Как хороши, как свежи были виски»?

— Петухов! Да ты — пьян! — осенило Катю.

— Есть немного, — согласился Костя. — Остаточные явления. Ты мне вот скажи, Кать, если ты вдруг надумаешь возвращаться, то ты вернёшься сразу ко мне или со вторым мужем сначала попробуешь воссоединиться?

— Дурак ты, Костя, хоть и банкир, — беззлобно огрызнулась Катя и решительно застегнула молнию на чемодане. — Помоги лучше этот сундук до лифта дотащить.

Проводив жену, Петухов закурил сигарету и подошёл к окну.

Жёлтый, с бордовыми прожилками кленовый лист, зацепившись за карниз, шевелился на ветру, как попавшее в плен насекомое.

Длинноногий Лёвка у подъезда выбивал чечётку.

Дверь подъезда открылась и оттуда выкатился чёрный, на колёсиках чемодан.

— Ну, красавица принимай коня!

Невысокий худенький Вартан снял замасленные перчатки и, довольно улыбаясь, отошёл от Нюшиного «пежо».

— Спасибо, Вартан, сколько я вам должна? — Нюша осмотрела сверкающую, чисто вымытую машину и достала кошелёк.

— Варужан! — крикнул Вартан, и из двери мастерской появился удивительно похожий на Вартана, разве чуть больше седины на висках, его старший брат.

Вартан и Варужан, перелыгинские армяне — «волшебники», как их называли дачники, были супермастерами и отличались удивительной честностью при расчёте за ремонт автомобилей. К ним даже из Москвы ездили. Кроме честности братья славились высоким качеством работы.

Варужан протянул Нюше листок с расчётами, где отдельной строкой значились транспортные расходы. За деталями для Нюшиной иномарки Вартану пришлось ехать в Москву.

— Ничего, если в долларах? — спросила Нюша, в уме пересчитав сумму по курсу.

— Да хоть в фунтах стерлингов, лишь бы не в зайчиках — улыбнулся Вартан. — Тут недавно один чудак пытался в белорусских долларах заплатить, — объяснил он. — Я бы взял, да брат отказался, правда, Варужан?

Вернувшись в Дом творчества, Нюша сразу решила подняться к себе. С этими праздниками, починками и трапезами по расписанию она совсем было забросила свои новые русские сказки. Проходя мимо вахты, она замедлила шаги. Почему–то ей казалось, что сегодня ей придёт весточка от Иванова — Растрелли, мима–клоуна, с которым она познакомилась у Тухачевского. Но вахтёрша вязала носок, не обращая на Нюшу ровно никакого внимания.

Ну, не очень–то и хотелось, — подумала Нюша и, поднявшись в номер, включила ноут–бук. Иван Пушкин — Чей-То — Сын ждал её дальнейших указаний. Она открыла файл «Пушкин» и принялась за вторую часть триптиха–сказки.

«ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЕРСИ-ТОЛКАЙ

В той же самой стране, которая так далеко, что даже близко, жили–были–поживали, что–то там наживали два брата — Барма и Постник. Точнее — полтора брата. Потому что до пояса Барма и Постник были одним человеком, а дальше — раздваивались. Капитально так, по–взрослому. Сиамские, называется, близнецы.

Хотя, если так уж честно, то какие они близнецы? Нич–чего общего, кроме того, что от пояса и ниже. Барма — тощий длинноволосый субъект с раздражительным нравом, а Постник — добродушный толстячок с головой лысой и твёрдой, как биллиардный шар. Только вот руки у них обоих были одинаковые — золотые. Из–за этого приходилось братьям перчатки на людях носить, дабы в соблазн не вводить. А так как Барма по пьяни часто свои перчатки терял, то изнашивали они в год ни много ни мало, а тыщи полторы перчаток. Самых разных: нитяных, шерстяных, кожаных, резиновых и даже замшевых. Но последние исключительно по праздникам. Эти перчатки им заместо календаря были: раз на руках мягкая замша — значит, сегодня праздник! Такая вот примета. Верная.

Вышли братья на крыльцо — ох, и хороший денёк выдался! Солнце — как полтинник начищенный, в небе — ни облачка. Тишина — хоть уши затыкай. Вдруг — чу! Никак моторы жужжат?

— Несёт кого–то нелёгкая, — проворчал Барма.

— А может — лёгкая, — возразил Постник.

Не успели они доспорить, как возник перед их глазами зелёный, в цвет травки, новенький «мерседес». А за ним, на верёвочке, как шарик воздушный, другой «мерседес». Такой же зелёненький, такой же новёхонький.

— Здорово, братаны! — вылез из головного «мерседеса» Иван Пушкин, а за ним и Пафнутий выпрыгнул, кряхтя и охая. Не кот, не пёс — сплошное недоразумение.

— Угу, — буркнул Барма.

— Здравствуйте, гости дорогие, — расплылся в улыбке Постник. — С чем пожаловали?

— Сочините мне из двух этих машин — одну. И такую, чтобы никто не догнал, — сказал Пушкин и для убедительности почесал пушкой переносицу.

— Особенно — Колян Бессмертный, — подтявкнул Пафнутий, почёсывая бок.

— Сначала блох выведи, — отозвался Барма. А Постник потёр руки в перчатках шёлковых:

— Сочиню–ка я вам, гости бриллиантовые, Мерси — Толкая! Чтобы с каждой стороны — по рулю!

— По рублю, — проворчал Барма, но в голове его уже что–то защёлкало. Любил он решать хитрые задачки не меньше братца своего слабовольного, мягкомозглого, даром, что голова твёрдая, как грецкий орех.

Сказано — сделано. Из двух машин одну сделать всё ж немного проще, чем из одной — две, не так ли? Вот и спорилась работа — любо–дорого. Барма даже материться не успевал. Замелькали руки в перчатках, засверкали огоньки сварочные, загремело железо, затянула унылую песню пила–нержавейка–всё–на–свете–разрезайка. Краской запахло, весёлой, зелёненькой.

Не успел Иван Пушкин досчитать до одиннадцати, как Мерси — Толкай в полном блеске и полной же готовности нетерпеливо бил колёсами, подгоняя хозяина: В путь! В путь! В путь! В какую хошь сторону — в такую и поезжай, а понадобится — сразу меняй курс. Пока супостат разворачиваться будет, Мерси — Толкай уже за мильён километров умчится.

— Классная тачка! — восхитился Пафнутий, выискивая в Мерси — Толкае шрамы боевые. Напрасно ищешь, котопёс! Барма с Постником халтуры не гонят, за базар по полной отвечают, понял, недоразумение?

— Ох спасибо, братья, уважили! — прямо прослезился Пушкин и слезу вытер ладонью волосатой. — Теперь я — самый крутой.

— Круче только яйца варёные, — Барма не удержался, съехидничал. — Плати лучше.

Постник лишь скромно потупился, перчаткой смахнул с Мерси — Толкая пыль невидимую. Он уже прикидывал, что на гонорар купит. Варенья малинового, это раз. Огурчиков маринованных. И пивка — чтоб тёмное, пенистое. Всё умели мастера — но это всё какое–то несъедобное было. Металлическое, электронное, в лучшем случае — дерево с пластмассой. А жрать каждый день хотелось, с самого утрева.

Ох, как не хотелось Ивану Пушкину платить по этому счёту, ой–ёй–ёй. Уважал он братьев потому что, крепко уважал за руки золотые, безотказные. За смекалку, за изобретательность… Но — что делать! Ведь безотказные–то они не только с ним. Придёт к ним Колян, запросит второго Мерси — Толкая сварганить — сделают! И глазами не моргнут… Иван хорошо знал, что надо делать — тёзка его, царь по профессии, так всегда поступал.

Тяжко вздохнул Пушкин, кивнул Пафнутию, отвернись, мол, если слабонервный, и штык достал из кармана штанов зелёных, в цвет чудо–тачки. Удар его был подобен молнии. Четырежды взмахнул Иван штыком — четырёх глаз как ни бывало. Двух — Барминых. Двух — Постниковых.

— Спасибо, — прохрипел Постник, а Барма матюгнулся кратко, озлобленно.

— Прости, братан, — всхлипнул Иван и вскочил в Мерси — Толкай. — Поехали! — крикнул он отчаянно. И газанул, чуть не потеряв Пафнутия, который едва успел впрыгнуть в авто через оконце слюдяное.

— Гонорар, блин! Телеграфом переведи, — вслед Ивану заорали ослеплённые Барма и Постник.

И лишь когда пыль от Мерси — Толкая улеглась, вернули братья глаза свои на место, им природой предназначенное. Не в первый раз им зенки выкалывали, и, наверное, не в последний. А у них на такой случай специальная хитрая конструкция в голове была предусмотрена, типа мешочка потайного: глаза туда и прятались. От штыков, кинжалов и ножниц подальше. У них и в штанах похожее приспособление имелось. Но пока на то, нижнее достояние, никто не покушался — только, знай, глаза кололи. Никакой фантазии у народа, честное сиамское!»

Честное сиамское! Как же хочется есть! Желудок слипся в маленький комочек и жалобно поскуливал. Нюша взглянула на часы — ужин она благополучно пропустила. Ну что ж, можно и попоститься, так, за сидячей–то работой недолго и в шарик превратиться. Вздохнув, она достала из маленького холодильника пакет кефира и творожный сырок, оставшийся от завтрака. Ужин аристократа — это то, что осталось от его же завтрака.

Стук в дверь застал Нюшу за раздумьями: испортился кефир или не испортился? Она склонялась ко второму варианту, почему–то ужасно не хотелось заводить возню с кипятильником и чайными пакетиками.

— Анечка, работаете? — в номер вошла Юлиана Семёновна, держа в руках тарелку, накрытую салфеткой. — Ну, я так и думала. Вот, принесла ваш ужин. Тефтели с гречкой. А подливка сегодня удалась! Когда Полина дежурит, всегда удивительная подливка получается!

— Спасибо, Юлиана Семёновна, спасли от голодной смерти. — поблагодарила Нюша, чувствуя, что превращение в шарик продвигается успешно. — Составите компанию? Я сейчас чай поставлю.

— Вы лучше кушайте, Анечка, пока не совсем остыло, — Юлиана Семёновна, поставив тарелку, удобно уселась в кресле. — А я вам наши новости расскажу.

— Что, есть ещё более новые новости? — удивилась Нюша.

— Ещё какие! Во–первых арестован Пилот, ну, внуковский бригадир. Говорят за наркотики, но я знаю, что это из–за капустного поля! Потому что теперь наверняка поле достанется этому человеку, которого вы знаете…

— Котову? — Нюша чуть не подавилась тефтелей.

— Эс — Котову, именно. И уже люди говорят, — Юлиана понизила голос, — что он будет строить подземный… Вы Анечка, держитесь за стул, чтобы не упасть. Подземный бордель!

Юлиана Семёновна откинулась на кресле и выжидательно посмотрела на Нюшу. Нюша сделала испуганные глаза:

— А–а–а… почему подземный?

— Ну, на земле–то там строить нельзя! Природно–историческая ценность ведь! И знаете что?

— Не знаю, — Нюша отрицательно покачала головой. Надо же — а подливка–то и впрямь удивительно как хороша. Или это с голодухи?

— Я сегодня у источника встретила очень знающего человека, он бывший мелиоратор, очень, кстати, симпатичный и вдовец, так вот он говорит, что из–за подземной постройки будет нарушен тепловой баланс и возникнет парниковый эффект!

— А это плохо? — Нюша чувствовала себя полной невеждой, явно проигрывая в знаниях отставному симпатичному мелиоратору.

— Это — ужасно! — воскликнула Юлиана. — Это… считайте, что Перелыгино уже погибло!

— Неужели настолько серьёзно? — Нюша едва сдерживала смех, догадавшись, откуда растут уши. Надо же! Отставной мелиоратор, который ходит к месту светских встреч, к источнику, чтобы пугать интеллигентных старушек байками о парниковом эффекте… Это был почерк Лёвки, его метода запускания слухов. Ей ли не знать!

— Всё очень серьёзно, — трагическим голосом подтвердила Юлиана. — Просто фатально. Мы уже составляем петицию протеста. Будем отправлять прямо в администрацию Президента, лично Президенту, в Думу, в Министерство культуры и в ЮНЕСКО. Надеюсь, вы тоже подпишете?

— Непременно, — пообещала Нюша.

— Вот и договорились, — умиротворённо кивнула Юлиана и поднялась. — Ну, я пойду, Анечка, у меня еще третий этаж не охвачен.

24 августа 2000 года

Всем прочим видам искусств и развлечений Стас Котов предпочитал футбол, гонки «Формулы‑1» и конкурсы красоты. Причём и футбол, и гонки он смотрел по телевизору.

А вот конкурсы красоты посещал лично. Исключительно из практических соображений. Ну, нравились ему модели. Такие уж у него были вкусы. А где, как не на конкурсах крутились подходящие нимфы в огромных количествах? Там почти всегда появлялся шанс выбрать что–нибудь подходящее. С глазками, губками, ногами нужной длины. Достаточно было проспонсировать первые шаги молоденькой провинциальной модельки, и она была готова на всё.

Одно время Стас зачастил и на балет. А именно тогда, когда на балет вдруг возникла мода в кругах московского политико–экономического бомонда.

Однако балеринки оказались менее доступны, чем модели. И гораздо более занятыми — то у них репетиции, то спектакли. Да и мода очень быстро сменилась, переключившись с приходом в правительство питерцев почему–то на оперу.

Оперные дивы были совсем не в Стасовом вкусе, так что элемент эротический из театральных впечатлений пришлось исключить. Оставалось лишь отсидеть очередную премьеру в ожидании банкета, ради которого большинство серьёзных «парней» на оперу и приходили.

Сегодня в Большом давали «Аиду». И — на удивление — творение Верди Стаса впечатлило. И музыка, и декорации, и даже некоторые оперные партии. Правда, в сюжете Стас так до конца и не разобрался, но это было дело десятое. Не изучать же оперу по либретто, в самом деле? Так недолго и профаном прослыть.

В первом акте часть происходящего пояснял один из министерских чиновников, с которым Стас любезно раскланялся перед началом. Фамилия у чиновника была Цыпкин, а вот имени его Стас наверняка не помнил — не то Иван Петрович, не то Пётр Иванович. Служил Цыпкин по ведомству, далёкому от Стасовых интересов, и всё же Котов немного расстроился, что так и не вспомнил имени — у профессионального бизнесмена память должна быть как у разведчика. Раз увидел — на всю жизнь запомнил.

Есть, значит, резерв для самосовершенствования, есть.

Цыпкин занимал вместе с семьёй соседнюю ложу бенуара. Там наблюдался полный комплект Цыпкиных.

Чета пожилых Цыпкиных, вооружённых биноклем и чуть ли не подзорной трубой — тёща и тесть Цыпкина. Что не родители, Стас понял по преувеличенно вежливому обращению к ним собственно Цыпкина.

Сильно накрашенная жизнерадостная толстушка — жена Цыпкина.

Угловатая девочка–подросток с конским хвостиком, украдкой ковырявшаяся в носу и угрюмо разглядывавшая наковыренное — дочь Цыпкина.

Маленький, лет пяти паренёк, типичный «вождь краснокожих» — сын Цыпкина, удивительно на него похожий. Такой же бледнолицый и конопатый.

Вообще–то, как было известно Стасу, детей в Большой на вечерние спектакли не пускали. Но, по всей видимости, ради высокопоставленных Цыпкиных было сделано исключение. Не в сумке же пронесли мимо контролёров пятилетнего пацана?

Именно Цыпкину–младшему Цыпкин–старший и объяснял происходящее в начале действия. Стас тосковал. Хотя в какой–то мере объяснения и были весьма поучительны, например: «Это очень, очень древний Египет, сынок». К счастью, Цыпкин–младший под бурную музыку Верди заснул достаточно быстро. Видать, намаялся за день.

Стас тоже устал. Дела отпустили его душу лишь ближе к концу, когда Аиду с возлюбленным уже замуровали, что они и отметили лихим дуэтом. Если честно, Стас даже вздремнул. Ненадолго, на минутку или две, и проснулся от стука в соседней ложе — с колен тестя Цыпкина упал полевой бинокль. Тут же раздался ясный, хорошо отоспавшийся голос конопатого мальчугана:

— А мы в детском садике тоже хором поём!

В общем, премьера удалась.

Поаплодировав вместе со всеми, Стас отправился в Бетховенский зал, где обычно и происходили премьерные фуршеты.

Выходя из партера, он столкнулся с эффектной дамой в горностаевой накидке, в которой не сразу признал Виолетту Львовну Спесивцеву. Виолетта же, увидев его, искренне обрадовалась, будто только ради этой нечаянной встречи и пришла на премьеру:

— Станислав Евгеньевич! — воскликнула она так громко, что на них стали оборачиваться. — Вы тоже здесь? Правда, прекрасный спектакль?

— Вы — ещё прекраснее, — пробормотал Стас, склоняясь, чтобы поцеловать шикарной Виолетте ручку.

— Послушайте, Стас, — дружелюбно предложила Виолетта, — составите мне компанию? У меня приглашение на два лица в Бетховеснкий зал.

— А где же Лев? — удивился Стас.

Он прекрасно знал, что на все великосветские мероприятия, особенно если там ожидается много солидных людей, в том числе и из правительства, Виолетта всегда ходит с Лёвкой. И что это вдруг Лёвка рискнул пропустить такой случай? — ведь именно на банкетах можно было легко и непринуждённо решить массу мелких и крупных вопросов по бизнесу.

— А вы что, не знаете? — удивилась Виолетта и её красиво подведённые глаза подёрнулись поволокой. — Мне казалось, уже вся Москва знает…

— Не знаю, — удивлённый Стас помотал головой и чуть ослабил узел галстука.

— Мы со Львом Викторовичем расстались, — призналась Виолетта. — Ну, решайтесь, Стас. Уверяю вас, это не так страшно — быть моим кавалером.

— Сочту за честь, — Стас склонил голову и приглашающе согнул руку.

Хотя у него было и собственное приглашение в Бетховенский, он не мог отказать даме. Тем более такой влиятельной, как Спесивцева. К тому же он прекрасно помнил, как прежде Виолетта не раз игнорировала его недвусмысленные ухаживания. Так что сегодняшняя просьба была некоторой компенсацией за прошлое. Хотя, конечно, ему не улыбалось утешать прежнюю Лёвкину пассию, но в Виолетте был тот особый лоск, который Котову представлялся верхом светскости. Да, во всех смыслах, как официальный кавалер он куда больше подходит великосветской львице Виолетте, чем выскочка–парвеню Кобрин.

— Кстати, Стас, я слышала, вы собираетесь приобрести знаменитое перелыгинское поле? — Виолетта вкрадчиво положила свою душистую ладонь в предложенную Стасом руку.

— Откуда такая информация? — напрягся Котов.

— Из, можно сказать, первоисточников, — улыбнулась Виолетта. — Да не волнуйтесь вы так, Стас. Вы ведь знаете, что у вас есть конкурент?

— Это Лёвка? — моментально догадался Стас. Вот ведь ушлый тип, этот доктор Кобрин! Как чёрт из табакерки выскочил и здесь. Не зря Стаса уже не первый день терзали подозрения, что именно Лёвушка подбирается к капустному полю, заставляя тюфяка Ситникова поднимать цену на землю и распуская по Перелыгину нелепые, фантастические слухи.

Виолетта не ответила, но, соглашаясь, склонила голову и тонко улыбнулась.

— Спасибо, Виолетта! Предупреждён, значит — вооружён! — поблагодарил Котов и лишь в последний момент вспомнил, что должен пропустить Виолетту вперёд — они уже поднялись к Бетховенскому залу.

На входе стояло два дюжих молодца в тёмных костюмах и с антеннами за ушами. Виолетта достала из сумочки приглашение и протянула одному из них. Стас, усмехнувшись, всё же достал из внутреннего кармана пиджака и своё. Виолетта, краем глаза увидев его манипуляции, в ответ тоже усмехнулась: ну, не может Стас без того, чтобы не продемонстрировать свою официальную причастность к полуправительственному мероприятию.

— Не беспокойтесь, Стас, — Виолетта пожала его руку своей — сухой и горячей. — Я попробую сейчас помочь вам в решении этого вопроса.

На банкете было шумно и душно. На столах — тесно и вкусно. Впрочем, на выпивку и закуску налегали в основном артисты. Народ солидный по большей части занимался разговорами.

Бетховенский зал видел многих правителей и правительств за свою долгую театральную жизнь и, честное слово, эти, нынешние, были не из худших. По крайней мере, пили много меньше, чем в далёкие уже советские времена. Хотя стол был уже не тот — слишком много заморского, баклажанного. Креветки пучеглазые, коварные скользкие улитки, суши с роллами. А где сациви? Где лобио, чахохбили, баклажаны, наконец? Неизменными оставались блины с икрой и малосолёной сёмужкой — блюдо на все режимы, аполитичное такое блюдо.

Публика на фуршете была отборная. С пяток вице–премьеров, почти полностью — министерский корпус, крупные во всех смыслах бизнесмены. Экие меломаны! Похоже, питерская мода на оперу прижилась в Москве вполне успешно.

— Ну, за удачу? — Виолетта взяла с подноса подскочившего официанта бокал шампанского.

Стас выбрал коньяк и осторожно, чтобы не разлить Виолеттино шампанское, прикоснулся большой круглой рюмкой к её бокалу:

— За вашу красоту, — отвесил он неловкий комплимент.

Коньяк горячей струйкой проскочил горло, теплая волна разлилась в груди. Стас, ловя кураж, расправил молодецки плечи и потянулся к галстуку. Но остановился — рано ещё расслабляться, вечер только начинается. Виолетта, обдав сладкой волной парфюма — яблоко с корицей плюс горечь мимозы — уже вовсю работала. Стас с удивлением наблюдал, как она по–свойски здоровается с очень даже статусными мужиками, изящно закидывая голову в благодарном смехе. Видно, уже поддавшие мужики не скупились на комплименты.

Хлопнув ещё коньячку, Стас закусил тарталеткой, в которой оказался сырный салат. Блин! Кажется, с чесноком, — расстроился он и украдкой закинул в рот ментоловую пластинку. Он уже наметил, с кем переговорить. Замминистра по транспорту, раз, председатель Фонда промышленников, два…

Но краем глаза он продолжал следить за порханием Виолетты. Как–никак сегодня он в некотором роде её официальный кавалер. И эта роль ему всё больше и больше нравилась. А в особенный восторг он пришёл, когда Виолетта по–свойски расцеловалась с вице–премьером Демьяновым.

Это было уже что–то совсем новенькое. Стас и предположить не мог, что Спесивцева накоротке с самим МихМихом, Мишей — «пять процентов», как за глаза называли Демьянова. Этот вице был одним из самых влиятельных людей нового правительства, а кличку свою снискал потому, что от каждого крупного проекта откусывал по слухам именно те самые пять процентов. Естественно, в свою пользу — не в государственную же, в самом деле.

Учитывая количество проектов, а также их масштабы, Демьянов по праву считался самым вице изо всех вице. А вот поди ж ты! Виолетта щебечет с ним, как с близким родственником! Вот это финт! Покруче «Формулы»!

Стас от изумления даже проглотил ментоловую пластинку. А когда увидел, что Виолетта машет ему рукой, приглашая присоединиться, и вовсе оцепенел. На такую удачу, как личное знакомство с Мишей–пять процентов он сегодня, признаться, не рассчитывал. Ай да Виолетта!

На негнущихся ногах Котов подошёл к Виолетте.

— Миша! — Виолетта бесцеремонно потеребила вице за рукав смокинга. — Познакомься!

Михаил Михайлович, отвечавший на вопрос главы крупного банка, кратко извинившись, развернулся всем телом к Виолетте и Котову. Об этой его особенности — крупный Демьянов не умел крутить головой, а к очередному собеседнику оборачивался всем туловищем — Котов знал прежде понаслышке, и лишь теперь смог убедиться воочию.

— Это мой друг, — Виолетта слегка понизила голос. — Станислав Евгеньевич!

Котов склонил голову, а Демьянов протянул ему руку.

— Демьянов, — представился он, оценивающе разглядывая зардевшегося Котова.

— Котов, — Стас ответил на крепкое рукопожатие.

— Тот самый друг, — продолжала Виолетта, — который хочет купить то самое капустное поле! Ну, я тебе только что говорила!

Ни фига себе, они на «ты»? — изумился Котов и приятно улыбнулся. Мол, да–да, тот самый, из капусты. Все мы оттуда. Кроме тех, кого аист принёс.

— А… Тот самый! — неожиданно обрадовался Демьянов и расхохотался гулким басом. Виолетта столь же радостно подхватила смех.

И чего смешного? — хотел обидеться Котов, но не решился.

— Зря вы с этим полем затеяли, честное слово! — сообщил Демьянов, и Виолетта подмигнула Котову. — Уже на правительственном уровне принято решение, будем мемориал там делать.

— Мемориал? — изумился Стас.

— Именно. Памяти павших. Никто не забыт, ничто не забыто, — пробасил Демьянов. — Так что, если купите, придётся государству уступить. Продать или — лучше — подарить, да Виолетта?

Демьянов дружески приобнял Виолетту за плечи и улыбнулся:

— Подарить, оно будет патриотичнее! — и монументальный вице отвернулся всем телом, отвечая на приветствие какого–то сухощавого японца, не иначе как посла.

— Ну, всё понятно, Станислав Евгеньевич? — баском, подражая вице, спросила Виолетта, когда они отошли к столу.

— Спасибо, Виолетта! — Котов с чувством поцеловал Виолетте руку, показав весьма продвинутую плешь. — Отныне я — ваш должник навеки. Скажите, э–э–э… — он замялся.

Виолетта смотрела выжидающе. В глазах её метались искорки. Ну что за женщина — огонь да и только!

— Скажите, а Лев э–э–э Викторович, про это решение правительства знает?

— И не узнает, — категорически заявила Виолетта.

Да, с нею лучше дружить, — подумал Котов и ещё раз поцеловал руку, пахнущую мимозой.

— Может быть, вечером… — начал он, но Виолетта отрицательно покачала головой.

— Я уже Мише обещала заехать к ним домой, — и, увидев, что от изумления у Котова расширились глаза, пояснила со смехом. — Мы с Мишей и его женой Галей — одноклассники. Я же — питерская, вы что, не знали?

— Эх, знал бы прикуп, родился бы в Питере! — горячо воскликнул Стас.

Но не стал уточнять, сколько лет назад ему надо было бы родиться в городе на Неве, чтобы иметь таких вот непростых одноклассников.

На сей раз Лёвка с Катей прибыли вместе. На Лёвкином «ягуаре». И безо всякого Петухова.

Гоша был в курсе нового поворота событий. Деликатная Зера тоже удивления на лице не изобразила и, по очереди расцеловавшись с новоприбывшими, махнула рукой в сторону беседки:

— Ужинать предлагаю на свежем воздухе. Есть возражения?

— Возражений — нет! — отрапортовал Лёвка. — Как малое дитё?

— Спит дитё, — ответил за жену Гоша. — Ну как, сразу в баню? Уже всё готово!

— В баню, в баню, — вступила в разговор Катя. — Зер, а может, и ты всё же разговеешься?

— Точно, Зер! — потянулся Лёвка. — После баньки, да на свежий воздух! Тело дышит всеми порами, аж до самой души пробирает!

— Нет, ребята, не любительница я ваших экстремальных развлечений. Мне по определению джакузи больше нравится. Так что уговаривать бесполезно. Я лучше пока по поводу ужина распоряжусь. Вам двух часов на водные процедуры хватит? — Зера деловито взглянула на часы.

Гоша кивнул, а Лёвка лишь неопределённо пожал плечами. Париться он любил, и вытащить его из парной всегда было непросто.

Спустя несколько минут команда, пусть и не в полном составе, завернувшись в простыни, уже сидела на верхней полке в просторной парилке. Термометр подбирался к сотне градусов.

— А Нюша что, всё в Перелыгине? — вытирая ладонью вспотевшую, наконец, физиономию, поинтересовался Лёвка.

— Ну да, нравится ей что–то там, — пожал плечами Гоша. — Атмосфера, говорит, творческая. А по мне так там — одним старики и выжившие из ума старухи. Да и условия, что называется, постсоветские. Да что я тут расписываю… Ведь и ты, Лёвушка, — хитро сощурился Гоша, — в курсе? На перелыгинские поля глаз, говорят, положил.

— Не на поля, а исключительно на бывшее капустное поле, — Лёвка гордо поправил простыню, перекинутую через плечо. Не то — римский патриций, не то — поддельная статуя из пушкинского музея.

— Ну и на хрена оно тебе, это капустное поле? Ты ж вроде о «Манчестере» мечтал? Тогда уж впору футбольное поле прикупать. А так мелочиться… Не боишься, что весь пар в гудок уйдёт?

— Мелочиться, говоришь? Ты, Гоша, прав, конечно. Но! — Лёвка почесал нос и всё же не удержался — чихнул. — Понимаешь, поле — это, конечно, пустяки, нефти там наверняка нет. А вот купить его — дело принципа. Исключительно ради того, чтобы Скотову не досталось. Ни пяди земли ему не уступлю! Нелюбовь к ближнему — великая движущая сила! — изрёк потеющий патриций. — А «Манчестер» никуда от меня не уйдёт!

— Так там же строить всё равно ничего нельзя? — Гоша тоже поправил на плече простыню и взглянул на градусник. Уведенное впечатляло. Не свариться бы!

— Стас хотел там подземный центр развлечений вырыть, фантазии–то на ноль целых ноль десятых. А я… — Лёвка на мгновение задумался и махнул рукой. — Ну, что–нибудь придумаю. На пару с Катюшей. Жизнь–то, она по всем пунктам наладилась. Можно и фигнёй помаяться. Правда, любовь моя?

Вместо Кати отозвался Гоша:

— Ты б лучше через левое плечо сплюнул, Лёвушка!

— Да я не суеверный, — отмахнулся Лёвка.

Катя же, склонив голову на Лёвкино плечо, едва заметно кивнула:

— А Стасу, наверное, икается сейчас.

— Чтоб до конца жизни икалось. За это попозже и выпьем. Ну, кто куда, а лично я — в бассейн!

Выскочив из парилки, Лёвка прямо с бортика бассейна нырнул в холодную, зеленовато–прозрачную воду. Вынырнул, тяжело отдуваясь, уже у противоположного «берега». Гоша и Катя присоединились к нему почти незамедлительно. Пар отнимал силы, чтобы вернуть их затем стократ.

Вволю наплававшись, друзья расположились в гостиной на мягких кожаных диванах. Пили любимый Лёвкин «Хрольш», причём сам Лёвка, так и не отделавшийся от плебейских привычек, поглощал пенный напиток прямо из горла.

— Ничего, — сделав глубокий глоток, констатировал он. — Кота вокруг пальца обведём — уже удовольствие. И что–нибудь придумаем. У меня вообще странное ощущение в последнее время…

— Внутренний голос что–то подсказывает? — не удержалась от ехидства Катя.

— Да нет, я — серьёзно. Ведь смотрите, ребята, — Лёвка многозначительно поднял бутылку. Фарфоровая пробка звякнула о стекло, словно поддакивая. — К чему бы мы ни прикасались, всё буквально превращается в золото…

— Кроме пива, — возразила Катя.

— Я серьёзно, Кэт, — обиделся Лёвка.

— Это–то мне и не нравится, — свёл брови к переносице Гоша.

— Ну что, что тебе опять не нравится?! — вскинулся Лёвка, махнув бутылкой, словно шашкой. Брызги пива попали на диван, и моментально испарились — в гостиной было достаточно жарко.

Катя, поставив свой высокий стакан с пивом на деревянный стол, обвела взглядом их обоих:

— А правда, Гош? Лёвка ведь в чём–то прав…

— Как всегда! — не преминул вставить тот.

— И ничего плохого я в этом не вижу. Вот смотри, — Катя воодушевилась не то от пива, не то от идеи, а, может, и от того и от другого. — Мы только–только раскрутили эту кампанию по запрету пивной рекламы, а объёмы продаж на нашей ликёрке уже заметно выросли. Всё в мире взаимосвязано. И нам, сейчас, возможно, просто настоящий фарт пошёл.

— Вот этого–то фарта я и побаиваюсь, — повторил Гоша. — Ведь сказка–то плохо кончается, если помните. Там у царя Мидаса, если не ошибаюсь, всё превращалось в золото. К чему бы он ни прикасался. А результат? С голоду помер, бедняга!

— Ну нет, Гош, это не про нас. Уж с голоду–то мы не помрём, это точно. И тем паче — от жажды. Правда, Катьк? Дай–ка мне ещё бутылочку.

Катя протянула Лёвке очередной «Хрольш» и Лёвка вскрыл его прямо зубами.

— Ты б зубы–то поберёг! — посетовала Катя.

— У меня дантисты хорошие. Пусть вкалывают. А то с какого хрена я им плачу такие деньги!

— Ладно, дантисты — дантистами, но меня серьёзно беспокоит другое. Как–то разбрелись мы все по своим углам. Лёвка вон вообще Волгу перегораживать взялся. Тоже мне — мичуринец! — улыбнулся Гоша, вспомнив, каким королём сидел Лёвка на волжском берегу, распугивая кузнечиков своей гавайской рубашкой.

— Да ты не издевайся! Ещё увидишь, какие клады мы там обнаружим. Может, там Стенька Разин свою добычу схоронил! — Лёвка вращал глазами, не забывая, впрочем, о «Хрольше». — А вообще — я историческую справедливость восстанавливаю, можно сказать. Большевики напортачили, а я исправляю! И Старицк оживёт, между прочим. От таких бабок, которые я туда вложил, даже мёртвый проснётся. Если хочешь знать, за мое здравие монахи там каждый день обедни служат! И вот, полюбуйся — здоров, как бык! — Лёвка продемонстрировал бицепс.

— Здоров, здоров, — успокоил разбушевавшегося Лёвушку Гоша. Он задумчиво рассматривал светлое пиво в бокале, словно раздумывая, пить или не пить. — И всё же, всё же… Вот что. Надо нам как–то опять всем вместе собраться. Похоже, снова сложные времена наступают. Нефтяные коллеги прямо–таки в рот мне смотрят, но нутром чую — замышляют что–то, — Гоша всё–таки выпил и аккуратно поставил стакан на подставку. — Мы с Нуром у нефтяных как кость в горле. Хорошая такая косточка, сахарная. И с этим Немало — Корякским проектом, и с НПЗ, что Нур под Уфой перестраивает. Уж больно сладкие куски мы у них оттяпали.

— Да ты чё, боишься что ли, Гош? — вытянул лицо Лёвка. — Раньше надо было бояться. Сам понимал, что не в серсо играем.

— А что такое НПЗ? — перебила его Катя.

— Вот я и говорю, — вздохнул Гоша. — Оторвались мы друг от друга. Непростительно оторвались. НПЗ — это нефтеперерабатывающий завод. Мы их собираемся ещё пять штук построить. Хватит гнать сырую нефть за кордон. Не напасёмся. Будем выдавать готовый продукт. Умеем же делать, если захотим!

— Ладно, ты нам патриотизмом в нос не тычь, — ухмыльнулся в ответ Лёвка. — Ты лучше и впрямь скажи, что там наш Нурище поделывает. Я его… — и Лёвка принялся загибать пальцы. — Точно! Месяца уж два не видел!

— Нур? Нур работает. Занимается конкретным делом, а не какой–то хренью. Как некоторые, не станем тыкать пальцем, — и Гоша указал на Лёвку всей пятернёй.

— Да, Нур у нас — трудоголик, — капризно надув губки, резюмировала Катя. — Туши свет!

— А дай–ка я ему позвоню! — потянулся Лёвка за телефоном. — Сразу и разберёмся, кто чем занимается в этой жизни!

Мобильник зажужжал у сердца, когда Нур взмыл в воздух. И звонил, не переставая, всё время, пока его подбрасывали и ловили, подбрасывали и ловили. Главное, конечно, что ловили. Грохнуться оземь на глазах всего честного народа Нурмухамету Сафину совсем не улыбалось. Всё ж таки — генеральный спонсор. Ба–а–альшой человек!

Нур смог вырваться из рук болельщиков лишь через несколько минут. Отойдя в сторонку, он перезвонил Лёвке. Именно его бесцеремонный номер высветился на экране.

— Вас приветствует главный батыр Шаранского района Башкортостана, — сообщил Нур, краем глаза наблюдая, как Рустам Кужахметович, организатор соревнований, оттесняет рвущихся к Нуру мальчишек.

— Ну, а я что говорил! — заорал Лёвка куда–то в сторону.

— Вы как с батыром разговариваете? Стоя надо говорить! — строго продолжал Нур, радостно слушая Лёвкино далёкое ржание.

— Ничего, если я посижу? — вопил Лёвка. — Я, понимаешь, брат, не совсем одет! Мы тут у Сидорова в баньке зависли. Присоединяйся? — веселился Лёвка и Нур прямо–таки увидел своих друзей. Разомлевших после баньки, с бокалами запотевшего пива. Ох, как же он на самом деле по ним всем соскучился!

— Не ровня вы мне, — начальственным голосом сообщил Нур. — Курица батыру не товарищ. А мокрая курица — фуф! — Нур презрительно фыркнул, но не выдержал и рассмеялся.

— Ты не батыр, ты — бай! — сообщил Лёвка, а голос Гоши вставил ехидненько:

— Совсем там обаился, старина?

— А Гоша говорил — ты работаешь, — это уже был голос Кати. — Гарем–то завёл?

Интересно, а Нюша тоже с ними? Скорее всего — нет, ведь слово опять держал Лёвка:

— В общем, Нурище, ждём тебя в ближайшее время!

— С бараном?

— Второго барана нам не надо, тебя одного достаточно! — Лёвка дал отбой, чтобы последнее слово как всегда осталось за ним.

Нур усмехнулся в усы. Да, Лёвушка ничуть не изменился. Как шутил в десятом классе, так и остановиться не может до сих пор. Надо в ближайшие выходные слетать в Москву…

Рустам Кужахметович, увидев, что Нур закончил говорить, выпустил мальчишек. Те мгновенно обступили Нура, норовя дотронуться до нового батыра. Богатыря, победившего на фестивале курэша. Мальчишки галдели и тянули к Нуру программки с расписанием праздника — требовали автографов.

…Соревнования, что и говорить, прошли с размахом. Из нескольких близлежащих районов в Шаран на автобусах привезли подростков, юных борцов национального вида спорта. Нур и сам когда–то начинал свои борцовские подвиги именно с курэша, национальной башкиро–татарской борьбы на поясах. Лишь позже он стал заниматься карате. Но был твёрдо уверен, что рано или поздно курэш займёт достойное место и в программе Олимпийских игр.

Сегодня Нуру пришлось нелегко. После детских и юношеских боёв устроили соревнования по полной программе для взрослых претендентов на звание батыра. И петуха с шеста доставали, и монету зубами из миски с кислым молоком вытаскивали, и разбивали с завязанными глазами пустой горшок.

Но, если в этих национальных видах «спорта» Нур был в числе середнячков, то в рукопашной схватке победил по–честному. Главное ведь в курэше — что? С помощью кушака, пользуясь одними только руками, оторвать противника от земли, лишить точки опоры. Одного за другим Нурмухамет Сафин лишал точки опоры очень даже достойных соперников. Есть ещё порох в пороховницах, йес!

— Нурмухамет, пора! — Рустам Кужахметович, сверкая загорелой лысиной, повлёк Нура к трибуне. Там уже вручали награды победителям среди юношей. Призы — телевизор, видеомагнитофон и прочую электронику — были приобретены на средства, выделенные «Башконефтью».

«Башконефть» же спонсировала и сам праздник в Шаранском районе, как и все подобные мероприятия во всех районах, в которых работали филиалы предприятия. Имя Нурмухамета Сафина было здесь не менее популярным, чем, скажем, имена известных киноартистов. Только Нур был своим и близким.

— Может, я успею переодеться? — заикнулся было Нур. Он был по–прежнему в национальных шароварах и надетом прямо на голое тело пиджаке от «Хьюго Босс».

— Ничего, мы тебя всяким любим! — похлопал его по плечу Рустам и безжалостно потащил к трибуне.

Под бурные продолжительные аплодисменты Нур принял от Рустама Кужахметовича почётную грамоту и удостоверение, похожее на депутатское. На красной обложке золотыми буквами было начертано на русском, татарском и башкирском «БАТЫР».

Растроганный Нур раскланивался, вздымая вверх руки. Упоённый славой батыра, он не заметил, как на покрытой ковром трибуне появился кудрявый баран с перевязанными ногами. Баран жалобно заблеял, что вызвало очередную бурю аплодисментов.

Пора, пора в Москву, думал Нур, мужественно водружая тёплого мохнатого зверя себе на плечи. Даже сквозь густую шерсть он чувствовал, как испуганно бьётся несчастное бараново сердце. Пиджак от «Босса» был испорчен окончательно и бесповоротно. Да, звание батыра дорогого стоит!

2 сентября 2000 года

«Ещё никогда старик Коробейников не был так подло обманут».

Эта фраза из фильма «Двенадцать стульев», накануне в очередной раз показанного по Первому каналу, набатом звучала в голове Павла Геннадьевича Ситникова. Казавшийся таким солидным и надёжным господин Котов «кинул» Ситникова со всеми потрохами. И это когда уже всё было на мази! И цену оговорили окончательную, и документы даже начали оформлять. И вот — нате–ка, выкусите!

Конечно, Котов нейтрализовал Костю Пилота, и уже за одно это ему можно было бы сказать спасибо. Но ведь параллельно Ситников отказал и всем другим потенциальным покупателям, кому можно было бы по быстрому сбагрить бывшее капустное поле.

А ведь ещё чуть–чуть — и оно вовсе ничего не будет стоить. Если это правда — новость о строительстве на этом месте какого–то мемориала. Котов ссылался на какие–то заоблачные источники. И на кой ему было врать, если он не пытался сбить цену, а вовсе отказался от сделки? Не было у него такого резона, чтобы врать.

В общем, ситуацию надо было срочно спасать.

Звонок господина Кобрина прозвучал как раз вовремя. Встретиться договорились в двенадцать на краю поля, у дачи великого поэта.

Ситников прохаживался вдоль высокой ограды, когда увидел медленно крадущийся по дорожке серо–голубой «ягуар». Машина притормозила рядом с Синиковым и из неё показался молодой человек с армейским биноклем в руках. Это и был Лев Викторович Кобрин собственной персоной. Он пожал протянутую ему руку:

— Предлагаю для начала оценить сакраментальный вид. Где главная смотровая площадка?

— Кабинет поэта на втором этаже.

— Проследуем?

Павел Геннадьевич и Лёвка прошли по аллее меж старинных сосен к дому под голубой крышей и с полукруглой верандой. Сотрудники музея Ситникова, естественно, узнали. Но Лёвка всё же приобрёл входные билеты, а также все буклеты и книжки про поэта и Перелыгино. И даже оплатил экскурсовода, хотя от услуг его и отказался.

Просторный кабинет с дощатым полом и пустым столом на Лёвку особого впечатления не произвели. Зато вид из окна и вправду был хорош. Прямо–таки удивительный вид. Вдалеке, за полем, видны были церковные купола, чуть ближе — живописно заросшее кладбище. Правее — бежала дорога. И змеилась, поблёскивая, речка. По левому краю поле перегораживал неглубокий овраг.

— Замечательно, — полюбовавшись на окружающие красоты как невооруженным взглядом, так и сквозь мощные окуляры бинокля, подвёл итог Лёвка. — Я сам бы голову открутил тому гаду, кто бы здесь какую–нито хрень взялся строить. Напрочь бы открутил. До самого основания… А вот там — овражек на фоне пригорка. Тут мы вида никак уж не попортим. Чудненько, чудненько! Ну, вы только посмотрите! Как славно бежит! Прямо иноходец!

Лицо Ситникова непроизвольно вытянулось. Псих он что ли, этот Кобрин? Но Лёвка не дал ему лишнего времени на размышления и протянул бинокль.

Порыскав окулярами по просторам поля, Ситников обнаружил пересекающую его наискосок собаку дворянской породы. Собака и впрямь бежала, попеременно переставляя то обе правые, то обе левые лапы. Впрочем, это была только иллюзия — на самом деле псина просто подволакивала одну из задних лап и посему вынуждена была передвигаться вприпрыжку.

— Ну ладно, — Лёвка отобрал у Павла Геннадьевича бинокль. — Пошли осматривать владения, Павел эээ…

— Геннадьевич, — недовольно подсказал Ситников.

Бывшее капустное поле, на котором уж два года как никакой капусты не сажали, обильно поросло сорняками.

— Н-да, запустили тут всё! — вроде как ни к кому не обращаясь, резюмировал Лёвка, так и не решившись в своих модных ботиночках на тонкой подошве углубиться дальше самой окраины поля. — И всё–таки мне всё это нравится! По рукам? — повернулся он к Ситникову. — Половину названной вами цены я даю.

— Да нет, какую половину?! — возмутился Павел Геннадьевич, пальцами правой руки нервно почёсывая левую ладонь. — Я и так вам всё это, считай, за бесценок отдаю! Нет, так мы не договоримся…

Лёвка, смерив Ситникова долгим взглядом от носков ботинок до макушки, на слова эти ответил ещё более безапелляционно:

— А больше вам, господин хороший Ситников, всё равно никто не даст.

— Это почему это? — заинтересовался Ситников.

— Да оно и этих–то денег не стоит. И вы сами об этом прекрасно знаете, — широко, по–акульи улыбнулся Лёвка, всем своим видом показывая полное расположение к собеседнику.

Всё, пронюхали москвичи. Лучше б внуковским отдал. Всё ж свои люди! — быстренько промелькнуло в ситниковской голове. — Но, видно, пронюхали не до самого дна, а то б и ломанного гроша не предложили. Даже если «ягуаровый» блефует, то надо брать хотя бы то, что ещё дают. Без лишних вопросов. И побыстрее.

— По рукам, — уже более не размышляя, ответил Павел Геннадьевич. — Только треть суммы оформляем по документам, а остальное платите наличкой. Договорились?

— Не вопрос. Когда будут готовы все бумаги?

— Послезавтра, — отрапортовал Ситников, в глубине души чувствуя себя Коробейниковым, под конец всё же обувшим отца Фёдора. Не без потерь, но ведь и с прибытком.

Если честно, то Стас давно ждал этого приглашения. ФППП, то бишь Фонд поддержки промышленников и предпринимателей, в последнее время набирал силу, и считался — да что там считался! — не считался, а был самой влиятельной организацией, в руках которой сосредоточились все ниточки российского бизнеса, а отчасти и российской власти. А о Морозове Юрии Ивановиче, создателе и руководителе ФППП, которого за глаза иначе как Монстром Ивановичем не именовали, и вовсе слагались легенды.

О его душевности и жёсткости. О возможностях возвести угодного на небывалую высоту, а неугодного опустить так, что выгребная яма раем покажется. О… В общем, много говорили всякого разного.

Стас понимал, что большая часть слухов — преувеличение, но, тем не менее, получив приглашение, возрадовался чрезвычайно. Гнобить его было вроде как не за что, значит, оставался вариант «продвижения по службе». Куда и как — Стас и предположить не пытался. Ведь как сказано в одной восточной мудрости: если хотите насмешить бога, распланируйте своё будущее.

Белый «мерс» Стаса свернул с Ильинки и притормозил возле неприметного подъезда Средних торговых рядов, как раз напротив собора Василия Блаженного. Стас вышел, а «мерс» и «джип» охраны рванули к Васильевскому спуску — на брусчатке Красной площади стоянка была запрещена всем без исключения.

В приёмной Стаса встречала не секретарша, а подтянутый мужик в хорошем тёмно–сером костюме и ярко–синем с красными ромбиками галстуке.

— Станислав Евгеньевич Котов? — вставая из–за стола, поинтересовался мужик.

— Он самый, — ответил Стас, краем глаза поглядывая в окно. Из окна был виден кусочек Спасской башни и, как на ладони, Лобное место, не к ночи будь помянуто.

— Прошу, вас ждут, — мужик предупредительно открыл дверь и столь же предупредительно её захлопнул.

Стас оказался в полной темноте. Внешнюю и внутреннюю двери кабинета Монстра разделял примерно полутораметровый тамбур. Освещение здесь отсутствовало напрочь.

Стас, чувствуя, что потеет, чертыхнулся про себя и ощупью принялся искать, где открывается вторая дверь. Наконец, он нащупал ручку, повернул её и распахнул дверь на свободу, то есть непосредственно в кабинет Морозова.

— Запутались в трёх соснах, Станислав Евгеньевич? — встретил его участливый голос Монстра. — Всё лампочку никак не вкрутим, многие теряются…

Стас криво улыбнулся, размышляя над многозначительно прозвучавшим словом «теряются». Но всё же не мог не оценить красоты и простоты замысла.

Надо у себя на фирме такие двери завести, — подумал он и вздрогнул от оглушительного командного голоса.

— Р–р–рота! Р-равняйсь!

— Извините, Станислав Евгеньевич, — покачал седой крупной головой Монстр. — Пичугин! — рявкнул он в сторону двери.

На пороге почти в то же мгновение показался давешний мужик из приёмной.

— Закрой Карла, мешает, — распорядился Монстр.

Наблюдая, как Пичугин накрывает тёмным сатиновым мешком огромную клетку в углу кабинета, Стас понял, что познакомился заодно и с тем самым говорящим вороном Карлушей, в существование которого, признаться, не верил.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — как ни в чём не бывало Морозов указал Котову на одно из кожаных кресел, стоявших у стены, отделанной дубовыми панелями. Ровно напротив огромных сплошных окон.

Здесь, из кабинета Морозова, был виден уже не огрызок кремлёвской роскоши с Лобным местом, а вся Красная площадь. Кресло же оказалось столь мягким и глубоким, что Стас погрузился в него, можно сказать, по самые уши. Коленки его торчали на уровне груди, а штанины задрались так, что стали видны не только носки, но и кусочки волосатых ног. Пришлось срочно одёргивать брюки.

И кресла такие же заведу, — мстительно подумал Стас.

Юрий же Иванович явно не спешил начинать разговор.

Он медленно, пружинящей походкой прохаживался по красному ковру, словно бы заставляя гостя лишний раз полюбоваться державной панорамой. И хозяином кабинета на её фоне. На вид Монстру можно было дать лет пятьдесят с небольшим хвостиком, хотя Котов и знал, что тому уже минимум шестьдесят пять. Н-да, старая гвардия не торопится стареть. Седые волосы с жёлтой прядью надо лбом были ещё густыми, синий костюм в тёмную крупную полоску сидел на нём как влитой, а идеальная выправка Монстра заставила Котова на мгновение пожалеть, что когда–то он предпочёл гражданскую стезю военной карьере.

Наконец, по–видимому, насладившись произведённым впечатлением, Юрий Иванович обратил свой взор на Стаса:

— Как поживает Евгений Станиславович?

Стас, конечно, понимал, что его папаша служил когда–то с Морозовым по одному ведомству, но всё же не предполагал, особенно после испытания тёмным тамбуром, что разговор начнётся вот так по–семейному.

— На даче в Пахре шампиньоны выращивает, — сказал Стас, в очередной раз одёргивая штанины.

— И что же он с ними потом делает? — Морозов приподнял мохнатую седую бровь.

— Да ничего не делает. Не растут они у него, — расплылся в улыбке Стас, вспомнив, во что папаша превратил подвалы своего загородного дома. Инкубатор для детей подземелья, да и только. Зато червей для рыбалки — сколько хочешь.

— Да-а, не генеральское это дело, шампиньоны, — вздохнул Морозов. — Привет от меня передавайте.

— Непременно, — кивнул Стас. И чего это он кота за хвост тянет? И Стас сдержанно улыбнулся невольному каламбуру.

Морозов между тем сосредоточил свой взгляд непосредственно на Котове. От этого оценивающего, с прищуром взгляда Стасу стало не по себе.

— Итак, Станислав Евгеньевич, — наконец разродился Монстр и тут же без перерыва взял быка за рога. — Есть мнение предложить вам один ответственный пост. Но это не правительственное назначение, здесь многое зависит и от вас лично, потому что должность — выборная.

— Выборная? — опешил Стас. — Но думские выборы ведь только что…

— Речь идёт не о Думе, — перебил Монстр. — Как бы вы посмотрели на то, чтобы баллотироваться на пост губернатора Икотки?

— Зачем? — невольно вырвалось у Стаса. — Это же так далеко!

— Во–первых, Станислав Евгеньевич, не так далеко, как кажется с первого взгляда. Всего–то восемь–девять часов лёту. Пустяки, да и только. Во–вторых, в избрании своего, надёжного и, главное, дееспособного человека на этот пост заинтересовано всё бизнес–сообщество. На этом посту нам нужен не политик, а высококлассный менеджер. Ну, вы же понимаете?

— В самых общих чертах, — пробормотал озадаченный Стас.

— Но ведь там, на Икотке, вся таблица Менделеева! Прямо под ногами. То есть, отчасти, конечно, под вечной мерзлотой, но это детали. Для разработки недр необходимо создать серьёзную инфраструктуру. Все строительные подряды будете потом распределять вы. К тому же в правительстве сейчас готовится проект о придании Икотке статуса особой экономической зоны. С режимом, само собой, максимально льготного налогообложения. Но мы решение по этому поводу пока, до лучших времён притормозили…

То, как Морозов говорил «мы», подразумевая под этим себя и правительство, весьма впечатляло. Стас даже поёжился — до того впечатляло.

— Да, и в третьих, Станислав Евгеньевич. Ведь мы с вами, — теперь «мы» прозвучало иначе, душевнее, — прекрасно знаем, какую роль в бизнесе играет личный фактор. А смею вам напомнить, Немало — Корякский проект находится в настоящий момент под контролем вашего старого друга. Сидорова Георгия Валентиновича. И, если мне не изменяют школьные, — Морозов усмехнулся, — познания в географии, Немало — Корякское плоскогорье значительной частью входит в Икотку. Остальная часть его находится на территории Белоярского края. Выводы делайте сами.

У Стаса в голове словно бы щёлкнул тумблер. Он понял красоту замысла. Видно, слишком резвое развитие Гошиного и Лёвкиного бизнеса не давало покоя не только ему. Были и другие охотники укоротить Гоше руки.

— Ну, допустим, я согласен, — попытался приподняться в кресле Стас. Но Морозов жестом усадил его обратно. — А что это будет стоить?

— Мы подтянем заинтересованных промышленников и предпринимателей. На нашу финансовую помощь можете смело рассчитывать. В вашем распоряжении будут лучшие пиаровские команды. Здесь у нас тоже есть возможности.

Морозов многозначительно взглянул на Кремль и достал из стола пачку «Беломора» и привычным жестом выбил оттуда папиросу. Но не закурил, а лишь с заметным сожалением покрутил папиросу в руках и защёлкнул обратно.

— Тем не менее, выборы будут непростыми, — признался Юрий Иванович, выжидающе глядя на собеседника.

Стас кивнул. Прямо как девушку уламывает, — подумал он.

— Сидоров со своей командой, возможно, тоже выставят на выборах своего человека, — продолжал Морозов. — Но, скорее всего, они сосредоточатся на Белоярском крае. Там у них довольно сильные позиции. Так что нам нужен серьёзный противовес со стороны Икотки. Ведь вы же понимаете, что получив контроль над частью разрабатываемых территорий, мы по сути сможем контролировать каждое действие Сидорова и его команды. Неужели вы упустите такую возможность? А, Станислав Евгеньевич?

— А когда выборы? — ох, как не хотелось Стасу заморачиваться с политикой! Но он понимал, что без этого его просто вышвырнут из серьёзного бизнеса, как котёнка.

— Ещё не скоро, через два года. Но начинать нужно уже сейчас. На развитие этих территорий выделены бюджетные средства. Под них и затевайте крупное строительство. Прежде всего — социалка. Школы, больницы, ну, и так далее. На год этого хватит, а затем уже займётесь благотворительностью. Ну как, впечатляет?

— Весьма, — не мог не согласиться Стас.

Судя по всему, разговор был закончен и Стасу, наконец, удалось выбраться из кресла–ловушки. А что — «губернатор Котов» звучит неплохо, — подумал Стас, глянув на простор Красной площади. Взгляд его почему–то упал сразу на мавзолей.

Уже от двери кабинета он услышал знакомый командный голос:

— У–ур–роды! Смир–рна!

Котов обернулся. Монстр Иванович как раз снимал с клетки ворона сатиновый мешок и выразительно грозил птице пальцем.

В цирке Нюша не была с детства. Но сразу узнала запах — опилок, зверей и чего–то необъяснимого. Это был запах праздника.

Приглашение она получила за несколько дней до спектакля. Квадратный картонный пропуск был вложен в корзину с хризантемами, которые прямо в её перелыгинский номер доставил молоденький курьер в синей униформе. На обороте пропуска было написано размашистым почерком «Подождите меня до конца представления. И. Растрелли». И приписано на самом краешке, уже мельче: «Пожалуйста!» Это трогательное «пожалуйста» растрогало Нюшу чуть не до слёз. Она даже удивилась — от себя такой сентиментальности она никак не ожидала.

По этому квадратику, не обратив ни малейшего внимания на «пожалуйста», а по каким–то другим признакам, одна из билетёров, оставив свой пост на коллегу, лично провела Нюшу в ложу для гостей.

В отделанной бордовым бархатом ложе Нюша оказалась одна. Очевидно, это были места для высокопоставленных гостей, из которых на сегодня наблюдалась лишь Анна Валентиновна Сидорова. В какой–то момент Нюша даже пожалела, что не взяла с собой группу поддержки в лице Юлианы Семёновны.

Та, узнав, что Нюша едет в цирк на Цветном, так восторженно ахала, что соблазн был. Но, представив себе, что с говорливой Юлианой придётся общаться всю дорогу, а во время стояния в пробках даже соответствовать высокому уровню интеллектуального общения, Нюша так и не предложила ехать с нею. Извинилась, что приглашение, мол, на одного человека. Хотя судя по реакции контролёрши, она могла с собою прихватить всё великосветское перелыгинское общество, включая мохнатую стаю Пафнутиев со всеми их блохами.

Но, если уж честно, руку на сердце, то всё это были отговорки. Просто то самое «пожалуйста» обещало нечто большее, чем просто возможность посмотреть представление с привилегированных мест. «Пожалуйста» было приглашением продолжить вечер. Именно потому Нюша и одела вечернее чёрное платье на тонких бретельках и тот самый гарнитур с бриллиантами — «слезами», в котором и познакомилась с Ивановым — Растрелли. Иннокентем — Кешей. Юношей с кошачьей грацией и вкрадчивым баритоном.

Сегодня она попытается рассмотреть, какие у него глаза. Тогда, на ночном крыльце у дома Тухачевского они казались серыми. Пожалуйста, пусть они окажутся серыми…

Первое отделение было отдано зверям и воздушным гимнастам. Воздушные гимнасты крутили сальто под куполом, обезьяны пили лимонад из огромных бутылок с сосками, заезжие (гастролёры из Берлинского цирка) кенгуру боксировали до крови. Кровь, конечно, была искусственная — уж больно лихо она лилась на опилки и совсем при этом не темнела.

Затем собаки во фраках и вечерних нарядах типа Нюшиного разыгрывали сцены во французском кафе. Что во французском — Нюша определила по музыке. Губная гармошка, баян, в общем, сплошное, типично французское очарование.

В финале первого отделения Нюша в полной мере оценила расположение ложи. Огромный серо–коричневый слон в расшитой золотом попоне именно ей преподнёс букетик фиалок, оказавшийся искусственным. Наверное, дрессировщик решил не искушать слона настоящими цветами. Умный–то он умный, но всё–таки — животное.

Цветы для слонов наверняка как пастила для человека, — думала Нюша, осторожно принимая обмусляканный бумажный букетик. И пожалела, что из–за пробок так и не успела купить Иннокентию цветы. Цветок — одну белую розу. Наверное, это самый оптимальный букет для грустного клоуна с серыми — наверняка — глазами.

Нюша не стала выходить из своего бархатного убежища в антракте. Почему–то ей казалось, что на высоких каблуках и в открытом платье она почувствует себя среди шумной цирковой публики совсем одинокой. Похоже, она порядком одичала в своём Перелыгино.

Второе отделение началось с фокусника, выпустившего из шляпы целую голубиную стаю. Потом резвились акробаты, а клоуны довольно смешно их передразнивали, причём исполняли трюки ничуть не хуже самих артистов. Фокусники, жонглёры, снова клоуны. Весёлые — рыжий и лысый в детских зелёных штанах на постоянно спадающей лямочке. Где же Иннокентий?

Номер Иванова — Расстрелли был последним.

Замолк оркестр, погас свет. Стало слышно, как нетерпеливо покашливают зрители, а кто–то разворачивает конфетный фантик. На арену бесшумные тени накинули покрывало, двое служащих в чёрных трико протянули наискосок фосфоресцирующую зеленовато–серебристую верёвку–канат, отбрасывающую слабое мерцание.

И вот в тёмном зале появился свет — лунный зайчик. Узкая жёлтая полоска выхватила белое неподвижное лицо с тёмной прорезью рта и огромными, подведёнными углем глазами. Одновременно со светом запела скрипка. Нежно–нежно, будто прокладывая в темноте дорогу остальным инструментам.

Второй луч оказался бледно–розовым. Он более определённо высветил серебристую верёвку–канат, пересекающую арену, как бесконечно длинная змея. К скрипке присоединилась басистая виолончель. И вот уже струнные, набирая силу, выводили волшебную мелодию. Кажется, Вивальди, — определила Нюша. От этой музыки перехватывало сердце и хотелось сделать что–то очень хорошее, благородное. Как минимум — дать руку идущему по проволоке юноше со скорбными угольными глазами, который чудом удерживал равновесие.

Казалось, зал перевернулся, и белая печальная фигура исполняет свой танец под самым куполом. Белый клоун завораживал пластикой движений, его руки молили о спасении. Ощущение, предчувствие неминуемой беды — как это можно изобразить танцем? Оказывается, можно. Более того, только этот танец и казался истинным, единственно настоящим в этом призрачном мире, полном мечущихся лучей света и щемящих звуков. Собственно, он и был самой жизнью — Нюша достаточно быстро поняла смысл нехитрой аллегории.

Человек рождается и отправляется в жизненный путь. Первые шаги его робки и неумелы. Затем он, юный и азартный, готов к приключениям и риску. Лихие, размашистые сальто в несколько оборотов с неизменным приземлением ровно на канат под испуганный выдох зрительного зала.

Человек взрослеет и в его прыжках вместо лихости начинает превалировать изысканность, отчего акробатические трюки с неизменным возвращением на канат становятся всё более сложными и артистичными. Затем человек влюбляется, судя по высоченному прыжку–субрессо и батману на все сто восемьдесят градусов, когда артист стал похож просто на единую прямую линию.

И — неизбежная старость. Потеря равновесия — уже после невысокого прыжка белая фигура вдруг стала заваливаться набок, и было непонятно, как это возможно: ноги, как примагниченные оставались на канате, а тело клонилось к земле под углом чуть ли не в тридцать градусов. Затем — обратное, в другую сторону балансирование.

Перед самой смертью белый клоун, словно желая погибнуть сам, взлетал ввысь и приземлялся уже мимо каната, чтобы разбиться насмерть, без вариантов. Звук лопающейся струны и — мёртвая тишина зала.

Нюша даже не ожидала, что это окажется настолько хорошо. Не просто канатоходец Тибул, а настоящее искусство. Не просто пантомима, а безумная смесь пантомимы, клоунады, эквилибристики и балета — просто фантастика! Лишь когда смолкла музыка и белый клоун разбился, так и не побеждённый, Нюша смогла оценить, насколько техническим сложным был этот простенький на первый взгляд номер.

В последний раз всхлипнула скрипка, свет постепенно погас, и в полной тьме лишь угадывалась белая мёртвая фигура с заломленными руками и неловко подвёрнутой ногой.

Аплодировать зрители начали ещё в темноте, словно надеясь громкими звуками оживить грустного клоуна. Цирк — есть цирк. По законам циркового искусства скорбь не должна длиться вечно. Чудо произошло, и юноша с неподвижным лицом поднялся, приветствуя вставший зал.

Иннокентий, благодарно прижимая руку к сердцу, легко обежал арену и остановился возле Нюшиной ложи. Теперь, когда он подошёл совсем близко, она осознала, какой чудовищной затраты энергии требует номер с проволокой. Белое лицо было покрыто крупными каплями пота, а грудь под белым трико учащённо вздымалась.

Она, повинуясь порыву, взяла с соседнего кресла бумажные фиалки, подаренные слоном, и бросила их Иннокентию.

Белый клоун принял букет и поднёс к губам, целуя шершавую бумагу.

Спасибо, — скорее угадала, чем услышала Нюша. Клоун поднял на неё неестественно большие глаза. Кажется, на сей раз Нюша их разглядела. Они казались тёмно–серыми, почти чёрными.

3 сентября 2000 года

— Если мы объявим войну пиву, мы получим готовых наркоманов! — голос депутата Государственной Думы Николая Геннадьевича Голубкова дрожал от искреннего возмущения. — А вы знаете, уважаемые господа депутаты, что у нас и так каждый десятый подросток — наркоман? Или действующий или потенциальный!

— Господин Голубков, — раздался выкрик из зала. — А сколько вам лично принадлежит акций пивных компаний и каких именно?

Голубков аж поперхнулся. А спикер Думы строго объявил:

— Отключите микрофон депутату Мазуркину!

Голубков, глотнув из стакана не пива, а минеральной воды, всё же ответил:

— Обратитесь в Счётную палату. А заодно предоставьте данные о своём участии в водочном бизнесе. Именно такие как вы травят народ дешёвой водкой!

Завязавшуюся перепалку вновь прервал спикер:

— Николай Геннадьевич! Говорите, пожалуйста, по существу вопроса!

— Я и говорю по существу вопроса, — огрызнулся Голубков. — Запрет пивной рекламы повлечёт за собой колоссальные потери бюджета. В первую очередь пострадает наш многострадальный спорт. Потому как именно пивные компании являются главными спонсорами спортивных состязаний. И всё у нас выйдет по классической формуле: хотели как лучше, а получилось как всегда!

Катя, в молчании слушавшая патетические речи Голубкова, краем глаза поглядывала на правый думский балкон. Туда как раз начинала прибывать публика, приглашённая на публичное обсуждение закона о пивной рекламе. Бодрые молодые «поцеписты» — члены Партии ценителей пива — уже заняли первый ряд балкона, слегка потеснив журналистов и совсем выдавив на галёрку студентов–практикантов.

Катя прикрыла глаза. Сейчас начнётся, — подумала она.

И, действительно, началось.

С балкона раздался воинственный клич:

— Руки прочь от пива! Партия ценителей пива бросает вам вызов! — кричал упитанный розовощёкий парнишка лет сорока с комсомольским задором во взоре. — Пли!

Похоже, последняя команда и послужила сигналом к атаке. «Поцеписты» одновременно выхватили пластмассовые бутылки, наполненные жёлтой пенящейся жидкостью. Бутылки эти были «переоборудованы» в брызгалки, по образцу давних, школьных.

Жёлтые струи, красиво изгибаясь, полились на головы повскакавших с мест народных избранников. В зале истошно запахло пивом.

— Да уберите вы этих писающих мальчиков! — раздался истерический мужской голос из зоны фракции ЛДПР.

Всех находчивее оказалась депутатка–коммунистка из бывших актрис. Она ловко открыла обычный зонтик в смешных ромашках и спряталась под ним. Зал гудел.

— Охрана, где охрана? Выведите этих хулиганов! — надрывался осипший спикер.

Растерянный Голубков по–прежнему стоял на трибуне, почти с ужасом наблюдая за происходящим. И только когда розовощёкий лидер «поцепистов» при поддержке «писающего» хора сторонников трижды проорал: «Руки прочь от Голубкова!», Николай Геннадьевич опомнился:

— Товарищи! Это провокация! Это форменная провокация! Выведите этих подонков из зала! И кто их вообще сюда пустил!? — кричал он в микрофон, возмущённо потрясая руками. Но его, кажется, никто не слышал.

На балконе как раз затеялась потасовка между охранниками и «поцепистами». Депутаты все как один наблюдали за процессом очищения думского балкона. Наряду с поцепистами досталось и журналистам, и даже студентам, которые здесь уж точно были совсем не при чём. «Поцепистам» скручивали руки, они же продолжали скандировать нечто новое, уж совсем бредовое:

— Голубков — чемпион! Голубков — чемпион! Голубков — чемпион! — разносилось, потихоньку стихая, под сводами зала.

Наконец, всё стихло. Если не считать ропота самих депутатов. Мокрые, озлобленные, воняющие пивом народные избранники отряхивали свои пиджаки, брюки, юбки и громко возмущались.

— А я ведь предупреждал! — радовался депутат Мазуркин.

— Надо поставить вопрос о запрете присутствия посторонних в зале! — бубнил толстый элдэпээровец.

— Кто–то всё это неплохо срежиссировал, — со знанием дела заявила актриса–коммунистка, складывая свой зонтик с ромашками.

Катя была довольна. Участь антипивного закона была, можно сказать, решена.

Блестящая стратегия Лёвки под кодовым названием «Тройной удар», похоже, сработала. Нет, не зря она тогда выдернула его с берега великой русской реки Волги.

Сначала хорошо пошёл якобы рекламный ролик с плясками опившихся пивом балерин вокруг Пивного озера с последующими необратимыми метаморфозами. Роскошный митинг матерей и проституток возле Думы тоже был организован Лёвкой прямо–таки на «ура». И вот теперь перформанс в самой Государственной Думе. Просто супер!

Конечно, пришлось потратиться на ролик и, особенно, на его прокрутку по всем каналам. Митинг матерей–проституток множество раз и совсем забесплатно показали не только по центральным, но и по региональным каналам. Похоже, не меньший резонанс ждал и акцию «писающих мальчиков». Тем более, что в последнем случае пострадали и сами журналисты. Так что отработают на «ура», можно сказать, за голую идею.

И главное: Катин враг, Николай Геннадьевич Голубков, был умыт по полной программе. Ведь с ним произошло самое страшное, что может случиться с народным избранником. Его выставили на посмешище перед всей страной. И поделом. Не обижай, депутат Голубков, депутата Чайкину. Не становись на дороге, супостат!

Пиджак, впрочем, придётся в чистку отдавать, — вздохнула депутат Чайкина, выходя из зала заседаний. Спикер вынужден был объявить получасовой перерыв, дабы «описанные» депутаты смогли привести себя в порядок.

Ах, эти серые глаза…

Глаза, точнее, один приоткрывшийся глаз оказался красным. Как у вампира после удачной вечеринки. Глаз печально моргнул и закрылся, как шторкой, веком, на котором оставалась не до конца смытая угольная подводка. Она–то как раз и создавала иллюзию серых глаз. Когда они, глаза, на самом деле были совершенно закрыты.

Господи, у меня наверняка тоже вампирий взгляд, — устало подумала Нюша.

Это как же их угораздило так вчера напиться!

А начиналось всё чинно, благородно. После цирка они поехали в Перелыгино. Свою машину Иннокентий оставил на цирковой стоянке.

— Хочу расслабиться, — объяснил он. — Потом или такси вызову, или у Тухачевских зависну. Мы, кстати, приглашены к ним на шашлыки.

Перед шашлыками Нюша заскочила в номер переодеться. Ведь гораздо более правильный наряд для ночного пикника не открытое платье с бриллиантами, а кроссовки, джинсы и тёплый свитер. Не кормить же охочих до её вкусной крови жадных подмосковных комаров!..

Сколько же они вчера выпили? Нюша с лёгким стоном поднялась с кровати и накинула на голое тело рубашку–ковбойку. Срочно в душ, пока нечаянный возлюбленный не рассмотрел её во всей похмельной красе.

— Ань, водички! — простонал из–под одеяла Иннокентий.

Перед душем она метнула ему в койку бутылку боржоми из холодильника.

Горячая вода понемногу приводила её в более или менее нормальное состояние.

Итак, займёмся подсчётами: сколько же было выпито? Сначала, под шашлыки, белое грузинское вино. Потом опять грузинское, но уже красное. В доме, под чутким руководством Тухачевского, оказавшегося отменным тамадой, залакировали вино виски. Затем — марочный коньяк: «от поклонников моего таланта» (цитата из Тухачевского). Алаверды — кальвадос: «специальным рейсом из Парижа» (цитата из Иванова — Расстрелли). Вишнёвая наливка: «из домашних запасов» (цитата от Натальи, жены Тухачевского). Шампанское: на посошок (ещё у Тухачевских). Немного тёплого бренди: «сонная рюмочка» (неужели Нюша именно так и сказала?) Вот ведь дура!

Итог впечатлял.

Нюша в махровом халате выползла из душа, чувствуя себя обновлённой. Обновление это было, впрочем, весьма сомнительно: вялая походка, нечёткие мысли, точнее, полное их отсутствие, тусклый свет ореховых глаз с розовыми прожилками… Здравствуй, ужас!

Расчёсывая длинные каштановые волосы у старого и оттого снисходительного зеркала, Нюша увидела, как Иннокентий поплёлся в ванную. Походка его была далеко не столь грациозна, как давеча на представлении.

— Надеюсь, я вчера хотя бы не пела? — спросила Нюша отражение Иннокентия.

— А что, ты умеешь? — остановился он, смотря от порога ванной взором изнурённого жаждой путника.

— В том–то и дело, что не умею, — вздохнула Нюша.

— Не пела, — успокоил её Иннокентий. — А я по карнизу не ходил?

— По крайней мере — замечен не был, — улыбнулась Нюша. — А что, за тобой такие подвиги водятся?

— Да кто его знает, — Иннокентий потёр взлохмаченную голову. — Друзья утверждают, что случается. Я же клоун по отцу, Иванову. А мама моя была «девочкой на шаре». И Растрелли–эквилибристы во мне тоже не дремлют. Понимаешь, я пью–то редко — режим, то, сё. Поэтому мне немного надо, чтобы разбудить ту часть, что Растрелли.

— Ну, вчера–то как раз было очень много, слишком много!

— Так вот почему так голова болит! — наконец дошло до Иннокентия.

Нюша не дождалась выхода из ванной столь редко, но метко пьющего Кеши. Заснула мгновенно, стоило ей лишь прилечь на краешке кровати.

А когда проснулась, увидела, что Кеша с влажными, зачёсанными назад волосами, стоит в одних трусах возле письменного стола и что–то читает. Ах да, это она вчера в ночи распечатала последнюю часть триптиха про Ивана Пушкина. Выступила всё–таки с сольным номером! Хорошо, хоть не пела…

Иннокентий, периодически прикладываясь к боржоми — в ход пошла уже третья бутылка — почитывал странное Нюшино творение.

«ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОСВОБОЖДЕНИЕ АНЮТЫ ПРЕКРАСНОЙ

Высок замок Коляна Бессмертного, ох, высок. Так высок, что башенкой даже небо проткнул. Дыра образовалась, озоновая. А Коляну всё нипочём. Одно слово — беспредельщик. Владелец Секретного завода по изготовлению волшебного оружия. Про мобильник–убийцу слышали? Секретного завода изделие.

В самой верхней комнатушке и томится Анюта. Потолок в комнатке низкий, по центру — лампочка одинокая, без абажура. Абажур стеклянный Анюта в первый же день заточения головой разбила — с её двумя метрами роста в комнатке–темнице особо не развернёшься. Плачет Анюта день–деньской, слёзы на рукоделье падают и бриллиантами оборачиваются, каждый в карат. Чистой слезы бриллианты сами собою в вышивку вплетаются, в слово заветное, гладью прошитое: «ИВАНУШКА». Без единой ошибочки вышивка…

Лишь во сне Анюта успокаивается. Снится ей жених наречённый, Иван Пушкин — Чей-То — Сын. «Не плачь», — шепчет Иванушка и в дуло пушки дует. Нежно, ласково. Милый, милый, освободи меня скорее!

Только проснётся Анюта Прекрасная — и скорее за вышивку. Глянь, а паучки–мохнаты–ножки, пособники Коляна, за ночь все бриллианты уже выпороли и в скупку отнесли. Ишь, ворюги! Ничего, Алёна новых наплачет — чего–чего, а слёз у неё много припасено, до прихода Иванушки хватит и на семейную жизнь останется. Неплохое подспорье: чуть деньги в сундучке закончились, достаточно всплакнуть и семейный бюджет вновь воспрянет. Такое вот приданое у Анюты — не хилое.

Плачет Анюта у окошка, на дыру озоновую поглядывает, а тем временем Иван Пушкин с верным Пафнутием уже совсем близко. Во–он, столб пыли, видишь, Анюта? Протри глаза свои, коза бриллиантовая! Это жених твой, Иванушка. Женихи, они всегда так — из пыли реализуются. Но это ж — ничего страшного. Пыль отряхнул и пользуйся сколько влезет.

Долго ли, коротко, скоро сказка сказывается, да Мерси — Толкай ещё быстрее едет. И вот уже под окошком Анюты холмик вырос зелёненький, словно травкой альпийской усеянный. А из холмика мышкой–норушкой котопёс Пафнутий выскочил, попонкой бархатной прикрытый. На попонке узоры паучьи — вроде как слуга Коляна, паучок–мохнаты–ножки. Только ростом поболе, да ртом позубастей. И задняя нога подволакивается. Левая, если сзади смотреть. А если спереди, всё равно — левая.

Не успела Анюта и трех бриллиантов наработать, как Пафнутий уже в дверь темницы скребётся:

— Открывай быстро! Пароль «Пушкин», — шипит. А как не шипеть? Чуть не отравился по дороге — пятерых мохнатоногих схрямкал за милу душу. Вы ели когда–нибудь пауков? То–то же. Сами попробуйте, и не так шипеть начнёте. Они ж — кисленькие, прям сто лимонов. А хрустят на зубах, как песок морской.

Открыла дверь Анюта, и замер Пафнутий, увидев красоту такую, что ни в сказке сказать, ни пером описать — ломаются перья от изумления и восторга. Глаза Анюты — блюдца фарфоровые, губы накачанные, ресницы стену противоположную царапают, шея — набок. Потолки–то низкие, вот и приспособилась Анюта Прекрасная, краса ненаглядная. Облизнулся Пафнутий и — за дело. Скинул попонку паучью, а под нею — парашют шёлковый, десантный. Встала Анюта на четвереньки, парашют ей Пафнутий приладил и — к окну.

— Меня, меня не забудь! — взвыл котопёс и на руки Анюте шасть!

Ах, красиво летели они! Жаль — недолго. Прямо на зелёный холмик приземлились. Но Мерси — Толкай выдержал, лишь скрипнул тормозами жалобно. А тут и Иван Пушкин подскочил, невесту на грудь принял. Крякнул, ноженьки подогнул, но выстоял. Богатырь, он и в чертогах супостата богатырь.

Загрузилась счастливая троица в чудо–автомобиль и помчалась что было сил. Через поля, через леса, через реки–озёра сказочные. А за ними — погоня. Джип Коляна Бессмертного козлом скачет, волком воет: отдай мою добычу, Пушкин! А вот на–кося, выкуси! До самого дуба столетнего домчался Мерси — Толкай, а когда джип Бессмертного нагонять стал, Мерсишка в момент курс изменил. Даром он что ли в двумя рулями–то?

Со всего маху врезался Колянов джип в дуб. А в дупле того дуба смертушка Колянова пряталась, желудями да листвой прошлогодней подпитывалась. Раздавил Колян смерть свою, тут ему и конец пришёл. И поделом супостату — не разевай рот на чужое! Секретный завод с гибелью Коляна самоликвидировался, никакой национализации не понадобилось. Вспыхнул завод, как канистра с бензином и горел три дня и три ночи, вместе с пауками и прочими смертоносными разработками.

А Иван с Анютой свадьбу справили — на весь мир. Пафнутий — в свидетелях. Так объелся, что чуть не лопнул. Компьютер, что молодых познакомил — посажёным отцом. Напился, естественно, всё пытался звонить куда–то. Три недели после свадьбы счета международные оплачивали и вирусы из нутра выковыривали. Аж пятьдесят восемь штук надыбали. Что значит — свадьба удалась!

А пляски–то, пляски! Топоту столько было, что во всей стране далёкой стёкла в домах повылетали. То–то радости стекольного дела мастерам!

И я на той свадьбе был, мёд–пиво пил. По усам текло — вот усы и отклеились. Видно, клей некачественный попался, так оно, понимаешь, даже в сказках случается. Здесь и сказке конец, а кто слушал — извините за беспокойство!»

— Сказке конец, а кто читать умеет — молодец! Проснулась, Анюта Прекрасная? — Иннокентий присел на кровать, погладил Нюшу по руке.

— Интересно, а когда сказка кончается, что начинается? — спросила Нюша, млея от прикосновения.

— Думаю, что начинается жизнь, — серьёзно ответил Иннокентий и потянулся к Нюшиным губам.

— А мне кажется — похмелье, — вздохнула Нюша и ответила на поцелуй.

Калитку, соединявшую владения Гоши и Герцензона, пришлось на время закрыть. Любопытные и оттого бесцеремонные герцензоновские лабрадоры проявляли чрезвычайный интерес к новому члену семьи Сидоровых. При всей своей доброте взрослые собаки могли своими ласками просто замучить маленького трёхмесячного Бонда. К тому же мелкой псинке сделали ещё не все необходимые прививки.

Малыша назвали в честь папаши. Только он был агентом не 007, а 007 дробь 1. И, в отличие от отца, именовался просто Боником.

— Ну, смелей, малыш, давай я тебе помогу, — Зера взяла Боника на руки и как хрустальную вазу перенесла с крыльца на коротко подстриженную травку. В этом возрасте лабрадорам не советуют самим спускаться с лестницы.

Поставив тёплый комочек на землю, Зера вернулась на веранду и заглянула в коляску, где мирно посапывала Зера–маленькая.

Боник, подрагивая от любопытства, осторожно оглядывался. Это было его первое осмысленное путешествие в большой мир, если не считать переезда в новый дом. Но одно дело, когда тебя везут в глубокой корзинке и совсем другое — стоять в центре земного шара под настоящим голубым небом.

Сад казался Бонику бескрайним лесом, а запахи кружили голову. И надо же — ни одного знакомого запаха! Ни маминого, ни молочного, ни запаха любимой подстилки. Даже запахи новых родителей здесь растворялись почти без остатка. Для храбрости Бонд напустил лужицу, которую мгновенно впитала земля. Ну вот, теперь этот участок леса можно считать своим.

Боник сидел на застолблённом участке, слегка заваливаясь на попу, и созерцал. Ему нравился и этот лес, и эта густая высокая трава. Вдруг перед самым его носом вспорхнула белая птица с перламутровыми крыльями. Боник клацнул острыми зубками, но проворная птица, словно издеваясь, уселась на жёлтый цветок. Ну, то есть Бонику цветок казался серым — он не различал цветов. Зато количеству оттенков чёрного и серого в его мире мог позавидовать любой художник.

Боник совершил новую попытку нападения. И вновь — неудачно. Он растянулся на траве и уткнулся носом в землю. Ох, как эта земля пахла! Водой, кожаным ошейником, грубыми подошвами, подземными тайнами, шевелящимися кладами, а теперь — немного — и Боником. Боник притаился, кося глазом на наглую птицу. Та сидела на листке подорожника, внимательно подрагивая крыльями.

— Гошка! Смотри! Боник за бабочкой гоняется! — вполголоса, чтобы не разбудить спящую на веранде Зеру–маленькую, сообщила Зера Гоше.

Гоша спускался с крыльца, держа в руке коротенький плетёный поводок.

— Зачем сейчас поводок? — удивилась Зера. — Ему здесь некуда убегать.

— Надо с детства приучать к поводку, чтобы он воспринимал его как друга, — объяснил Гоша, цепляя карабин к крошечному ошейнику.

Боник моментально забыл о бабочке и принялся грызть поводок острыми молочными зубками. А что? Поводок — это очень даже вкусно! Уж наверняка лучше «Орбита»!

— Э–э–э нет, брат, нельзя, — строгий палец хозяина возник прямо перед Бониковым носом. Боник попытался куснуть и этот аппетитный кусочек (запах хлеба, масла и хозяина, плюс немного химии, наверное, руки мыл). — А уж кусать руку, которая тебя кормит, тем более нельзя. Нельзя, — очень строго произнёс хозяин и легонько стукнул по носу.

Ну нельзя, так нельзя, так бы сразу и сказали, — обиженно подумал Боник и прикрыл глаза. От обилия впечатлений страшно клонило в сон. К тому же завтрак был слишком сытным…

— Гош, посмотри, — тихо–тихо сказала Зера. — Ты только посмотри, как он спит. Ну просто вылитый цыплёнок–табака!

Боник дрых, распластавшись на земле, и был впрямь похож на расплющенного поджаренного цыплёнка. Коричневые лапы раскинулись в стороны почти перпендикулярно к туловищу. Толстенький ровный хвостик во сне изредка вздрагивал.

— Точно — цыплёнок. Только уж слишком волосатый. Я бы такого есть не стал, — покачал головой Гоша.

— Не говори глупостей, — учительским тоном сказала Зера, едва сдерживая смех.

Они сидели на крыльце большого дома. Своего дома. И слушали тишину, которую, казалось, ничто не может нарушить. И в этой прозрачной тишине было слышно, как спят дети. Зера на веранде посапывала с тоненьким свистом, а Боник на лужайке и вовсе смешно похрапывал.

— Знаешь, Гош! Вот если бы всегда было так: ты дома, мы все вместе… Боник вон появился… — вздохнула Зера.

— Но так ведь оно и есть, — Гоша сделал вид, что не понимает.

— Только в данную минуту. А я хочу, чтобы так было всегда. Может, ну его, этот бизнес? Денег нам и так на всю жизнь хватит, да ещё и внукам останется…

— Заскучаем… — тихо отозвался Гоша и положил руку на тёплое плечо жены.

Зера вздохнула и потёрлась щекою о Гошину руку:

— Я и так скучаю, когда тебя нет.

— Ну подожди немного, дорогая. Зера подрастёт, поедем в кругосветное путешествие. На целых… полгода! Хочешь?

— На полгода? Хочу… Подожди, — вдруг забеспокоилась Зера. — А на кого же мы Боника оставим?

— Н-да, приобрели проблемку. А ты говоришь — бизнес бросить! Да я же отвечаю за тысячи людей! Это не говоря про Лёвку, Нура, Нюшу с Катей. Как я их–то всех брошу?

— Понятное дело, не бросишь, — печально согласилась Зера. — Но ты хоть почаще дома бывай. Чтобы Боник хозяина не забыл.

— Обещаю. Вот только к Нуру слетаю на пару дней. И опять — домой! Здесь, с вами, мне лучше всего, ты же понимаешь?

Зера кивнула в ответ.

Блаженную тишину вдруг разорвал истошный, суматошный птичий ор. Огромная стая галок клином налетела со стороны Москвы–реки. Тёмные, сумрачные птицы расселись на деревьях вокруг большого дома. От их немыслимого количества деревья буквально почернели. Птицы, суматошно взмахивая крыльями, продолжали перелетать с ветки на ветку, орать и переругиваться, словно репетировали сцену из фильма Хичкока.

Зера втянула голову в плечи, а Гоша обнял жену покрепче:

— Ты чего испугалась? Наверное, к дождю.

Проснувшийся Боник переполошно заозирался, не решаясь даже тявкнуть. Он, не вставая на лапы, задом наперёд заполз под крыльцо и лишь косил оттуда своими ореховыми глазками. На веранде заплакала Зера–маленькая.

Зера вскочила и быстро по ступенькам взбежала на веранду. Гоше досталось выручать щенка. Он выудил испуганного Боника из–под крыльца и взял его на руки:

— Не трусь, малыш, будь мужчиной. А мерзких птиц гонять… Мы с тобой ружьё купим! Согласен, Боников?

Боник лизнул Гошину руку шершавым горячим языком. Зера, взяв дочку на руки и больше не оглядываясь на орущих птиц, торопливо ушла в дом.

25 мая 2001 года

Штаб–квартира «Севернефти» на Сретенке переживала период бурной реконструкции. Позади основного сине–зелёного здания в глубине Сретенского переулка вздымалась башня подъёмного крана. Прямо к старому корпусу пристраивалось новое грандиозное «продолжение».

Парадный подъезд с мраморными ступенями выходил в сторону переулка, где была устроена и стоянка для машин. Однако сейчас въезд в переулок был перекрыт двумя металлическими стойками с плакатами «Проход запрещён», вдоль которых прогуливался охранник в чёрной униформе и с милицейским жезлом в руке.

Увидев притормозивший белый «мерседес», охранник взмахнул жезлом, указывая путь к другому, рабочему, подъезду, выходившему непосредственно на Сретенку. Белый «шестисотый» и второй «мерс», чёрный «гелентваген», следовавший за ним прямо по пятам, подкатили и остановились напротив застеклённых дверей.

Из машины бодро выскочил крупногабаритный молодой человек в тёмном костюме и распахнул заднюю дверцу «шестисотого». Из глубины салона неторопливо выбрался Станислав Евгеньевич Котов.

— Ждите меня здесь! — бросил он в пространство, прекрасно зная, что его услышат.

Войдя в здание, он представился охране и, в сопровождении тут же вызванной девушки в строгом сером костюме, поднялся на лифте на третий этаж.

Справа от распахнутых дверей приёмной на скромном металлическом прямоугольнике значилось «Сидоров Георгий Валентинович». Скользнув взглядом по вывеске, Котов вошёл в приёмную, где и был передан «с рук на руки» миловидной секретарше.

— Георгий Валентинович ждёт вас! — приветливо улыбнувшись, сообщила секретарша, открывая перед Котовым дверь кабинета.

— Здравствуй, Стас. Присаживайся, — Гоша приподнялся из кресла ровно настолько, чтобы это не выглядело совсем уж невежливо, и указал Котову на кресло, стоявшее у небольшого столика, примыкавшего к главному столу.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — ответил Стас, занимая указанное место. — Вижу, расширяетесь вовсю? Могли бы и мне реконструкцию заказать. Сделали бы тебе всё в лучшем виде. У меня сейчас пять объектов внутри Садового кольца! И два из них — на минуточку — заказ Управления делами Президента. Новое административно–офисное здание в районе Полянки и элитный жилой комплекс на Новослободской.

— Широко шагаешь, в следующий раз подумаем над твоим предложением, — согласился Гоша. — Ты давай, Стас, ближе к делу, у меня через час встреча в Белом доме. Уж извини.

— Понимаю, понимаю, — усмехнулся в ответ Стас. — Как бы тебе всё это лучше сказать…

— Говори, как есть. Я понятливый.

— Давай откровенно. Я знаю, что твои интересы сейчас крутятся вокруг Немало — Корякского нефте–газового проекта. А я в тех же краях, прежде всего на Икотке, много строю. В основном — объекты для людей. Школы, больницы, ну и так далее. Наверное, ты догадываешься, что это не чистая благотворительность. Это правительственный заказ. И строю я пока, — Котов подчеркнул это «пока», — на бюджетные деньги…

Гоша с тоской посмотрел в окно. От долгих подходцев Котова у него сводило челюсти:

— Да ясно, ясно, Стас. Давай, я за тебя сам расскажу. Бюджетные средства на исходе, осталась масса недостроенных объектов, люди ждут, скоро выборы. Ты ж давно там на Икотке топчешься? Рассказывают, в губернаторы думаешь идти? Значит, почву готовишь?

— Ну, как ты понимаешь, если люди попросят, не откажусь, — скромно заулыбался Стас. — Но дело не в этом, точнее не только в этом. Я и ты, мы оба одинаково заинтересованы в развитии инфраструктуры двух соседних территорий — Икотки и Белоярского края. Тебя ведь недры интересуют?

— Недры? А кого ж они не интересуют, — рассмеялся Гоша.

— А я бы взял на себя всё, что на поверхности, — мило предложил Котов.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я инвестировал средства в строительный комплекс, а ты бы их освоил?

— Ну да! И все будут довольны!

— Ну, это как сказать, — Гоша нарисовал в блокноте смешную рожицу, делая вид, будто что–то прикидывает. — Что ж, я готов вернуться к этому разговору. Но не сейчас.

— А когда? — Котов встал и подошёл к окну.

— После выборов губернаторов Икотки и Белоярского края. Насколько ты знаешь, они пройдут в один день, в ноябре следующего года. Ты, Стас, пока пиарь себя за собственный счёт. Без меня.

— Жаль, — Котов потёр переносицу. Но в принципе, несмотря на вполне ожидаемый отказ в инвестициях, он был доволен. Похоже Гоша и его команда не имели политических интересов на Икотке. Во всяком случае, явных. — Ёлы–палы? Это что такое?

Стас испуганно отшатнулся от окна. За стеклом, над переулком, чуть выше их третьего этажа проплывала огромная бетонная плита.

— Вот видишь, в таких условиях приходится расширяться, — успокоил его Гоша. — Да ты не дёргайся, у нас все строители — высшей квалификации. Ювелиры, а не строители. Ты сам знаешь, в центре строить — дело хитрое. Время от времени и переулок приходится перегораживать, чтобы кому–нибудь на башку не свалилось что–нибудь этакое, железобетонное. Так что заходи, заходи к нам, ежели что.

— Да, кстати, — уже почти от дверей обернулся Котов. — Передай доктору Кобрину, что зря он перелыгинское капустное поле перекупил, зря. По сведениям из самых высоких источников, уж поверь мне, Гоша, там будут строить мемориал. Решение принято на уровне правительства. Так что плакали Лёвкины денежки.

— Мэй би, мэй би, бразер Котов. Только по его сведениям, тоже из высших сфер, совсем иная картинка складывается. Вот и проверим — кто из вас правее. Ты, Стас, на кого бы поставил? — Гоша пририсовал уже к рожице хилое тельце и с интересом посмотрел на Стаса. Тот осуждающе вздохнул:

— Всё шутишь, Сидоров. Всё шутишь и шутишь… Когда же вы все повзрослеете?

И чего покупали такую классную тачку, если тащатся как черепахи! У каждого столба останавливаются! Пожилой водитель такси нетерпеливо бибикнул роскошному серебристому «бентли». Из окошка супер–машины выглянул совсем молоденький — лет двадцать пять от силы — белобрысый парень.

Парень улыбнулся и махнул рукой — проезжай мол, папаша. А как тут проехать, когда места кот наплакал? Поцарапаешь серебряного, потом всю жизнь на царапину горбатиться будешь. Белобрысый, видимо, понял и прижался к тротуару.

Таксист радостно рванул, краем глаза заметив рекламный щит, у которого тормознул «бентли». На щите поверх рекламы пива работяги клеили новую рекламу. Интересно, что там рекламируют? Неужто опять прокладки? Или — слабительное? Чтобы достойно украсить центр столицы? Красный свет зажёгся как всегда не вовремя, перед самым носом. Таксист не удержался и заглянул в зеркало заднего обзора.

На новой рекламе была изображена бутылка «минералки» с названием «Царь–вода». Интересно, это что–то новенькое. «Царь водку» в таком точно оформлении видали, правда, не покупали — шибко дорогая, а вот вода в таких славных розовых бутылках что–то не попадалась.

А… вот теперь, наконец, понятно, почему «бентли» еле шевелился. Белобрысый и его спутница — этакая штучка в брючках — вышли из своей машины и вовсю руководят работягами… Сзади засигналили, как сумасшедшие. И ведь правы — нечего на рекламу засматриваться, когда светофор сменил свет на милостивый зелёный…

— Ну, Кэт, теперь твоя душенька довольна? — Лёвка, крутя на пальце ключи, потянул Катю к машине. — Поедем, а то я потом в пробках весь день простою.

— Сейчас, Лёвушка! — Катя в последний раз взглянула на нежную, бело–розовую рекламу «Царь воды» и строго предупредила расклейщиков: — Следите, чтобы углы были проклеены плотно, и чтобы не вылезала тёмная полоса. Сразу весь эффект псу под хвост. Реклама воды должна быть воздушной, прозрачной. Понятно?

Юные работяги слушали внимательно и послушно кивали. Вот влипли, так влипли. И дёрнул же чёрт начальство выехать на проверку ни свет ни заря! Как будто они сами не знают, как клеить! А что чуть перекосили разок — так с кем не случается?

— Вечером лично проеду, проверю и на фирму позвоню, — не унималась Катя.

Лёвка решительно потянул её за рукав.

— Неужели ты не понимаешь, что важна каждая мелочь? — спросила Катя уже в машине.

— Понимаю, — согласился Лёвка. — Но время–то жмёт!

— Кстати, о времени, — Катя демонстративно посмотрела на часы. — Когда «Царь–вода», о которой уже поведано миру, появится в магазинах?

— На неделе запускают линию. При огромном стечении народа. Старицк уже и так на ушах стоит. Да ладно, что говорить! Это всё надо собственными глазами увидеть! Вот чёрт, что за дорога, одни светофоры! — Лёвка притормозил, но увидев, что путь свободен, проехал на красный.

— Опаздываешь, Анакондов, — Катя неодобрительно поджала губы.

— Ничего, дефицит рождает ажиотажный спрос, — успокоил её Лёвка.

— И ты так уверен, что «Царь–вода» будет пользоваться таким спросом? — не без ехидства спросила Катя.

— Ну, после той рекламной компании, что ты организовала, иначе и быть не может! — польстил Лёвка, краем глаза посматривая на уже мирную Катю.

Их первый, ещё студенческий брак продержался всего три месяца. А новое «воссоединение семьи», как называл эту авантюру Лёвка, длилось уже почти девять. Прямо — время рекордов для списков дядюшки Гиннеса, да и только!

Правда, случались перерывы. Любовь, оказывается, вовсе не кольцо, а пунктир. Уже дважды, когда от сшибки их темпераментов гасло электричество в окрестных домах, Катя собирала вещи и сбегала к Петухову. Но, не выдержав и недели, вновь возвращалась к Лёвке.

Как терпел эти прыжки Костя, Лёвка не знал, но сам частенько ловил себя на мысли, что в долгую и мирную семейную жизнь с Катей, уже не верит. В такую, чтоб «жили долго и счастливо и умерли в один день». Скорее уж концовка их семейного триллера виделась такой: ругались долго и яростно, пока более яростный не метнул в менее расторопного раскалённым утюгом.

Возможно, столь затянувшийся во времени очередной этап их вулканического союза объяснялся совместной борьбой с Голубковым, Катиным недругом по Думе. Ведь ничто не сближает лучше, чем небольшая победоносная войнушка — в этом Лёвка был уверен наверняка.

Боевые действия были направлены в основном на спонсоров Голубкова — пивные компании. Несколько удачных манёвров — и Дума приняла сначала закон о запрете рекламы пива по телевидению в прайм–тайм. А теперь, аккурат к началу пивного сезона была запрещена и наружная реклама. Голубков скрежетал зубами, но против общественности и думского большинства кишка оказалась слаба. Объёмы продажи пива значительно снизились и фракция Голубкова не смогла провести в губернаторы Энской области своего человека. Денежек не хватило.

Катя ликовала и потому зимний отдых в Куршевеле удался на славу.

Победа над пивными принесла и другие, совсем нежданные дивиденды. Небольшой спиртовой заводик в Тульской области, принадлежащий фирме «Царь» стал нестись прямо–таки золотыми яйцами. Простенькая на первый взгляд идея — его, между прочим, Лёвкина идея — выпускать очень дорогую водку для состоятельных граждан, оказалась оченно даже удачной. Водку «Царь» стали активно покупать, а в предпраздничные дни прямо–таки сметать с прилавков магазинов и из контейнеров супермаркетов.

Пришлось расширять производство и думать о дальнейшем триумфальном продвижении бренда на пресыщенном рынке. А поскольку публичная реклама водки была запрещена много раньше пивной, рекламировать «Царя» решили через воду. Сначала вода «Царь» получалась простым превращением из воды «Тульская минеральная». Сменить наклейки и упаковку — делов–то на полминуты. Но «Тульская минеральная», гордившаяся своими лечебными солями, продавалась плохо и производство быстро свернули. Чтоб идею не изгадить.

И вот тут — ох, как прав Гошка, что всё, к чему они прикасаются, становится прибыльным! — сюрприз преподнесла Волга. Простая русская река, которая благодаря Лёвкиным стараниям вернулась в прежнее русло. Ай да Волга! Словно в благодарность за восстановление исторической справедливости она отдала то, что скрывала столько лет подряд. А именно — источник родниковой, чистейшей воды.

Об источнике этом имелось упоминание в старых летописях, но старицкие краеведы в один голос уверяли Лёвку, что с приходом большевиков родник ушёл под землю. Не иначе — обиделся. А святой источник, оказывается, почти весь двадцатый век просто прятался, отдавая свою воду реке, которую заставили течь не так, как природой определено, а по–большевистски.

Из этого–то источника и получилась уже настоящая, безо всяких солей, «Царь–вода». В бутылке розовой, как пастила из детства… На этикетку приспособили портрет царя Ивана Грозного, который более смахивал на Ивана Добродушного в исполнении великого актёра Яковлева в культовой советской комедии «Иван Васильевич меняет профессию».

Бело–розовая реклама с миленьким царём оказалась на удивление к лицу майским улицам Москвы. На фоне свежей, робкой зелени пузырьки в бутылке казались такими трогательными, такими нежными. Прямо так и выпил бы! Похоже, проект «Царь–вода» обречён на успех, тьфу–тьфу, конечно. И где мой кошелёк? Готов ли принять новые золотые дукаты? — усмехнулся Лёвка.

— Всё, Катюш, приехали, — серебристый «бентли» остановился перед сумрачным зданием Думы. — Ты сегодня поздно?

— Как получится, — вздохнула Катя. — Постараюсь пораньше. Ты, знаешь что?

— Догадываюсь, — он вышел вместе с нею. Типа личная охрана депутата Чайкиной. Личный шофёр при серебряном коне.

— Проедешь к себе другой дорогой? Вдруг где что пропустили… И чтобы наклеено ровно было.

— Не извольте беспокоиться, — в полупоклоне Лёвка приложил руку к сердцу. — Всё будет исполнено в лучшем виде!

Поцеловать Катю на виду у подъезжавших машин он не решился. Всё–таки официальным мужем Кати оставался Петухов. А ему, незаметному личному шофёру пристала скромность. И ещё раз скромность.

А что? Идея! Хоть и хиленькая, но всё–таки… Заказать стикер «Скромность — стиль жизни». И присобачить куда–нибудь. Да вот хоть на заднее стекло «бентли»!

Лёвка, довольный собственной неистощимой креативностью, рванул от серого здания Думы так шустро, что важные, похожие на прозаседавшихся депутатов голуби испугано взлетели, теряя на ходу перья и возмущённо переговариваясь.

Не новый, но вполне ухоженный синий «опель», умело развернувшись, вкатил на гостевую стоянку. Из «опеля» вышла дама в чёрном костюме. Именно дама, притом довольно молодая — между тридцатью и сорока — и ухоженная. Пышные тёмные волосы были сколоты изящной серебряной заколкой, в которой сверкали чуть ли не бриллианты с синими сапфирами. Конечно, это была бижутерия, но очень высокого класса. Бусы — короткая нитка из шариков чёрного не то камня, не то дерева. Узкие солнцезащитные очки с синими стёклами, мини–юбка, строгий пиджак и белоснежная блузка. А костюмчик–то, похоже, от кутюр. Жаль Лёвки нет, — подумал Гоша. — Уж он–то вмиг определил бы, от кого костюмчик. Хотя, впрочем, какая разница.

— Ничего себе няня! — Зера ошарашено взглянула на Гошу.

— А ты думала, она как Мэри Поппинс с неба спустится? — Гоша обнял жену за плечи. — Или придёт в запылённых ботинках с узелком за спиной? Современные няни зарабатывают, как топ–менеджер в небольшой фирме.

— Я скорее ожидала такую бабушку а-ля Арина Родионовна, — призналась Зера шёпотом, делая шаг навстречу даме.

— Арины Родионовны английского не знают, — так же шёпотом ответил Гоша и уже громко обратился к идущей им навстречу даме: — Инесса Игнатьевна? Рады приветствовать вас в нашем доме!

— Вы — Георгий Валентинович? — Инесса первой протянула руку, которую Гоша почтительно поцеловал.

— Он самый. А это моя жена…

— Зера … — няня замялась, и Зера пришла на помощь:

— Можно просто — Зера.

— Очень приятно! — Инесса вяло пожала руку Зеры и, сняв очки, довольно бесцеремонно стала рассматривать потенциальных работодателей.

Няня нового времени чуть щурилась. Но не от солнца — уже было довольно поздно. Наверное, очки с диоптриями, — догадалась Зера. И почему–то эта деталь показалась ей хорошим знаком. Хоть что–то есть в пришелице от той нянюшки–кормилицы, образ которой рисовало воображение: добродушная старушка в чепце, очках и со старомодным вязанием в усталых руках.

— Ну что, прошу в дом. Познакомитесь с нашей Зерой–маленькой, — Гоша любезно пропустил Инессу вперёд. Та, улыбнувшись в ответ, зацокала шпильками по крыльцу.

Как она на таких каблуках собирается ребёнком заниматься? — удивилась Зера. Словно угадав её мысли, Инесса обернулась:

— Я сегодня рабочую одежду не привезла. Если мы подойдём друг другу, — она подчеркнула это «мы», — то я смогу приступить к работе через три дня, не раньше.

Прежде чем подойти к манежу, где Зера–маленькая, не обращая внимания на родителей, боролась с разноцветной пирамидкой, Инесса отдала Гоше прозрачную папку:

— Здесь документы и рекомендации, — сообщила она и направилась к манежу. — Ну, что, Зера, давай знакомиться. Меня зовут Инесса.

Девочка оторвалась от пирамидки и, смотря снизу вверх на незнакомую тётю, послушно повторила:

— И-на, — и широко улыбнулась, демонстрируя четыре верхних и три нижних зуба.

— Работай, Зера, а мы с мамой и папой пока поговорим, хорошо? — Инесса протянула палец и Зера, как обезьянка ловко уцепилась за него и встала в манежике во весь свой богатырский рост.

— Па–па, — сказала Зера и потянулась свободной ручкой к камешкам на шее тёти.

— Э-э, нет, зайка, это — не игрушка! — рассмеялась Инесса и повторила то же самое по–английски.

Гоша с Зерой переглянулись. Кажется, эта Инесса умеет обращаться с детьми. Неужели нашли?

Инесса была уже не первой няней, приезжавшей на смотрины в их загородный дом. Пятой, это если не считать тех трёх, к которым Гоша с Зерой ездили сами. И были даже вполне приличные кандидатуры, но всякий раз что–то не получалось. То няня отказывалась работать за городом, то няню не устраивал слишком нежный возраст ребёнка, то у няни обнаруживалась аллергия на собак. А одна гувернантка, уже было совсем согласившаяся на работу, неожиданно укатила по другому предложению в Париж.

Казалось, что это не Гоша с Зерой нанимают женщину на работу, а их выбирают или не выбирают в хозяева. Оказалось, даже на хорошую, очень, кстати, хорошую зарплату не так просто найти подходящего человека.

Инессу им нашла Нюша. Точнее, не Нюша, а её друг Иннокентий. Услышав о проблеме Сидоровых, он вспомнил о своих театрально–эстрадных знакомых, которые были очень довольны своей гувернанткой.

— Кажется, их сын уже пошёл в школу, так что можно попробовать узнать, — предложил Растрелли, который в семейной атмосфере дома Сидоровых становился больше Ивановым.

Это было всего неделю назад, на семейном торжестве в честь выхода Нюшиной книги. Праздновали здесь, правда, не на природе, а в доме. Как всегда в день, когда собирались делать «королевские» по Лёвкиному выражению шашлыки, пошёл дождь.

Иннокентий не только спросил, но и предварительно подготовил почву: созвонился с Инессой, наплёл ей, похоже, с три короба. Иначе с чего бы это она нарядилась в свой первый визит так респектабельно, будто пришла наниматься в западную фирму на должность замдиректора по кадровым вопросам?

— А аллергии на собак у вас нет? — осторожно поинтересовался Гоша.

Документы Инессы Игнатьевны Червинской оказались на должном уровне: Институт иностранных языков, работа синхронным переводчиком, несколько рекомендаций от родителей выросших детей. Похоже, работа синхрониста была не слишком оплачиваемой — все последние места работы Инессы были именно «домашними». Имена нескольких рекомендателей были Гоше знакомы по телевизору. Инессу, похоже, передавали как эстафетную палочку из одной семьи представителей шоу–бизнеса в другую. Если они с ней договорятся, то придётся госпоже Червинской менять клиентуру на менее шумную, но зато более стабильную. Цены–то на нефть всё растут и растут.

— И на кошек тоже нет, — ответила Инесса, усаживаясь за накрытый для чаепития стол. — Надеюсь, у вас не ротвейлер?

— У нас лабрадор, — сообщил Гоша и кивнул Зере. — Выпускай Боника.

Подросший Боник радостно вырвался из заточения и бросился обнюхивать гостью. Хвост его, казалось, вот–вот отвалится — так яростно он им махал.

— Да, лабрадоры гораздо предпочтительнее, — улыбнулась Инесса.

— Только со стола не кормите его, — предупредила Зера.

Инесса осторожно погладила Бонда по глянцевой спине и вопросительно взглянула на Гошу:

— Выгул собаки в мои обязанности не входит?

— Надеюсь, мы договоримся, — начал он и посмотрел на жену. Зера чуть заметно кивнула.

Договорились, что работать Инесса начнёт на следующей неделе. Пять дней, в случае ночной работы и работы по выходным — двойная оплата. Плюс — расходы на бензин.

— Выгуливать собаку не входит в мои обязанности? — спросила ещё раз Инесса и бросила быстрый взгляд на манеж, около которого безмятежно дремал Боник.

Сама Зера–маленькая уже давно спала в своей комнате. Боник поднял голову — он всегда чувствовал, когда говорили о нём.

— Вообще–то он гуляет сам. Под нашим присмотром или с кем–то из водителей. Иногда его выводит наша домоправительница, Антонина Ильинична, мы вас с нею познакомим, она живёт неподалёку, в соседнем посёлке, — объяснила Зера.

И всё же пункт насчёт Боника был включён в контракт. На всякий случай. Предполагаемый выгул Боника (почасовой) потянул на вполне ощутимую сумму, равную месячной зарплате сельского учителя.

Задумчиво глядя вслед умчавшемуся в ночь «опелю» Гоша спросил у кутающейся в тёплую шаль Зеры:

— Интересно, во что бы нам обошёлся ротвейлер?

1 июня 2001 года,

город Старицк

Лёвка был горд тем, что смог историю повернуть вспять. Хотя бы в одном, отдельно взятом городе Старицке. Причём её, эту самую историю, он повернул не фигурально, а буквально. Теперь Волга текла правильно, как то и было ей положено самой природой, а не приказано большевиками.

Местная администрация в полном согласии с общественным мнением уже почти всерьёз подумывала об установке на центральной площади города памятника почётному гражданину Старицка Льву Викторовичу Кобрину. Основанием для памятника должен был послужить постамент, на котором до сих пор тянул вперёд руку неутомимый товарищ Ленин. Шутки шутками, но в местном краеведческом музее уже целая комната была посвящена возрождению Старицка под мудрым руководством Льва Викторовича.

В своё время, как и многие русские города, Старицк начался с основания Николо — Успенского монастыря в излучине реки Волги. А так как находился монастырь на пересечении нескольких торговых путей, то очень быстро оброс посадами, и уже в конце шестнадцатого века стал по тогдашним меркам вполне солидным поселением. Монастырь стоял на высоком берегу, а город разбегался вокруг него по холмам и спускался к самой Волге.

Судоходство даже здесь, в верховьях, развивалось активно и считалось исключительно прибыльным. Местные купцы содержали значительный флот — как грузовой, так и пассажирский. И по сути дела имели естественную монополию на весь кусок Волги от верховий и почти до самой Твери.

Купечество не ограничивалось речными перевозками, а подгребло под себя также рыбные промыслы. И промыслы те были — ого–го как богаты! Ведь в те времена в великую русскую реку разве что киты не заплывали. А так — всякой мыслимой рыбной твари было вдоволь.

В летописях говорилось о рыбах размером с гору, но это смахивало не на историческую правду, а на похвальбу бывалого рыбака, очнувшегося после тяжёлого похмелья. Хотя доля правды в этих байках всё же была. По крайней мере, в краеведческом музее демонстрировались рыбные позвонки размером в детскую ладонь. Рыба с таким скелетом должна была быть длиной с хорошую лодку.

Так оно было или не так, теперь уже не разобрать. Даже краевед Кириллыч, гордившийся принадлежностью к старицкому купеческому сословию, сам иногда путался, где правда, а где миф в исторических хрониках Старицка.

Даже приход к власти большевиков принципиально не изменил бы старицкую жизнь, если бы не амбициозные планы первых пятилеток. Старицк пал жертвой грандиозного преобразования природы. Один из участков Волго — Балтийского канала должен был пройти именно по этой территории. Непосредственно с Волгой канал намеревались соединить гораздо ниже по течению, там, где Волга уже по–настоящему становилась полноводной. Однако зачем же добру пропадать? — рассудили советские инженеры.

В районе Старицка Волга, как уже говорилось, делала большой зигзаг. Вот этот–то зигзаг и было решено ликвидировать, спрямив русло и превратив его в часть канала. Тот факт, что Старицк при таком раскладе оказывался почти в трёх километрах от реки, никого не волновал. Мало ли городов вообще ушли под воду? И то — ничего.

Но со Старицком вышел особый казус. Русло Волги–то спрямили, а канал всё равно прошёл другим путём, гораздо южнее. Таким образом, Старицк ничего не приобрёл, а лишь потерял. Естественно, город начал хиреть, стареть и потихоньку вымирать.

Местные власти, объединившись с краеведами, писали в самые высшие инстанции с просьбой вернуть всё на круги своя, и даже представляли проект, по большому счёту не слишком–то и затратный. Старое, естественное русло прекрасно сохранилось и достаточно было самой маленькой строчки в российском бюджете, чтобы город получил свой шанс на спасение. Но строки этой в бюджете так никто и не пробил. Множество депутатов разных уровней лишь вписывали эту строку в свои предвыборные программы. Но песок, как в очередной раз выяснялось, плохая замена овсу. Обещания оставались только на листовках, а на заветный бюджет так и не повлияли.

Но однажды случилось чудо. Проездом в городе оказался Лёвка. В тот год он увлёкся русской провинцией и подыскивал какое–нибудь отдельно взятое место, из которого можно было бы создать туристический рай. Чтобы заводов в округе не было, чтобы река чистая, чтобы люди хорошие и чтобы церкви, а ещё лучше хоть какой завалящий монастырь имелся. СМИ тогда активно начали раскручивать тему возрождения малых городов. Так что всё совпало.

Именно в этот момент Старицку и повезло. Ибо в краеведческом музее, куда заглянул Лёвка, как раз в тот момент оказался краевед Кириллыч. Он–то и объяснил Льву Викторовичу суть проблемы. И Лёвка загорелся.

Удалось выбить кое–какие бюджетные средства и даже привлечь инвестиции. Главным инвестором, правда, оказался Гоша. Но даже он со временем поверил в то, что у Лёвки что–то получится. И не ошибся.

Уже к концу прошлой осени отчасти прямо под Лёвкиным руководством перегородили спрямлённое фальшивое русло и пустили Волгу в исконное, естественное. К весне всё и всерьёз вернулось на круги своя.

Город, осенённый монастырем, вновь стоял на берегу великой русской реки. Монастырь, церкви и прочие исторические памятники потихоньку приводили в божеский вид. Чуть ниже по течению строился новый гостиничный комплекс для отечественных и иностранных туристов. Восстановили причалы и отправили в плавание несколько катеров и даже один небольшой кораблик, которому присвоили громкое имя «Лев».

Но самое главное и самое удивительное — был наконец–то обнаружен неиссякаемый источник для дальнейшего возрождения города. Иначе бы никаких инвестиций не хватило.

На дне некогда спрямленного, а ныне осушённого рукава забил источник чистейшей глубинной воды. Тут же вспомнили, что в свое время водица эта считалась чуть ли не святой. Братия Николо — Успенского монастыря во главе с настоятелем отцом Варсонофием собственными силами возвела рядом с источником часовенку. А Лёвка запустил первую очередь завода по розливу «Царь–воды». Очень к месту пришлась и легенда о том, что из этого источника не раз утолял жажду Иван Грозный. Его портрет с выражением лица исключительно добродушным и даже человеколюбивым поместили на новые этикетки.

Презентовать широкой общественности проект под кодовым названием «Возрождение Старицка» решили именно сегодня, первого июня. Эту дату тоже выбрали не случайно. Во–первых, удобно праздновать День города в первый день лета. Во–вторых, нашли и соответствующую зацепку в исторических хрониках. 1 июня 1845 года Старицку был придан статус уездного города тогдашней Тверской губернии.

На праздник гости прибывали на автомобилях, катерах, а некоторые даже на вертолётах. На одном прилетел губернатор области. На другом — Гоша, Нур, Катя и Нюша — то есть вся команда. За исключением Лёвки, который уже три дня как руководил подготовкой праздника непосредственно в Старицке.

Работы было невпроворот и местными силами было не обойтись. Праздник находился под постоянной угрозой срыва. Лишь личное Лёвкино вмешательство спасало ситуацию.

Пять Иванов Грозных из тверских театров всё норовили напиться. К ним Лёвка пристроил самого строгого монаха и велел заточить царей в кельи и держать в состоянии боевой готовности до самого представления. И всё же один из Иванов ухитрился пронести под царской мантией коньяк. Прямо беда с этими царями!

Розовый шар–аэростат с логотипом «Царь–воды», прибывший из Питера, оказался не кондиционным. Надуваться не желал ну никак. Лёвка, обматерив было питерских поставщиков, всё же нашёл прореху и выяснил, откуда уши растут. Оказалось, любопытные старицкие мальчишки, ковыряя упаковку, умудрились прорезать дыру и в самом шаре. Пришлось выпускников старицкой гимназии сразу после экзаменационного сочинения привлекать к починке шара. В результате аэростат запустили, правда, в несколько скособоченном состоянии.

Столы накрыли прямо на Волжской набережной. Для VIP-гостей чуть повыше, под древними стенами монастыря. Для остальной публики — возле пристани. Везде царил «Царь». Розовые бутылки с «Царь–водой» и матовые — с «Царь–водкой».

Что с водочной, что с водной этикетки лукаво щурился весёлый Иван Грозный.

Средиземное море

Это была идея Герцензона — провести малый нефтяной саммит вдали от каких–либо берегов. Ему же принадлежала и яхта.

Шестидесятиметровая белоснежная красавица с более подходящим для атомного ледокола названием «Сибирь» рано утром вышла из Неаполя и взяла курс на Александрию.

В отличие от многих нуворишей Герцензон предпочитал эксклюзив. То есть он никогда не рвался скупать на корню осенённое чьим–нибудь громким именем или титулом движимое или недвижимое имущество. В этом смысле он был совсем не тщеславен. Что касается Москвы с её до последнего времени недоразвитой инфраструктурой, то там само собой всё приходилось делать с нуля. Ну, например, не имеется в свободной продаже даже какой–нибудь завалящей усадьбы. Значит, надо строить заново.

Во всём остальном мире лакомые объекты постоянно выставлялись на торги и переходили из рук в руки. Российские олигархи в последнее время словно бы устроили соревнование: кто купит что подороже и поименитей.

В Лондоне скупались целые кварталы, ещё совсем недавно принадлежавшие королевской семье. То же самое происходило и на Лазурном берегу. Предпочитали купить хоть послепожарную развалюху, но зато такую, чтобы все газеты написали, что бывший дворец одного из Виндзоров теперь — собственность очередного опального олигарха из России.

Герцензон же, как всегда, и здесь пошёл своим путём. Под Лондоном он просто приобрел солидный участок земли и возвёл на нём новенький дом в стиле столь любимого им московского модерна. Изысканные растительные орнаменты, плавные линии, естественная вписанность в окружающую среду, неяркие пастельные тона. Так же, по–своему, он поступил и с виллой на Лазурном берегу, выстроив на высоком утёсе нечто напоминающее крымское Ласточкино гнездо.

Яхту Иван Адамович тоже не стал перекупать из вторых или третьих рук. «Сибирь» заложили и построили на знаменитых верфях в Киле специально под его, герцензоновский, заказ.

Оснастили «Сибирь» новейшим навигационным оборудованием, так что с её управлением вполне справлялась команда из двенадцати человек. Плюс — охрана, повар, тройка стюардов. А так как, в случае крайней необходимости, на «Сибири» с комфортом могло разместиться до тридцати человек гостей, можно себе представить, насколько на борту судна было просторно, ежели гостейнабиралось не более десятка. Обычно больше и не бывало. Не любил Иван Адамович слишком большие и, соответственно, шумные и неуправляемые компании.

На сей раз в Неаполе к Герцензону присоединились и всего–то семь человек. А если уж совсем соблюсти протокольную точность, то и вовсе двое. Глава «Маг–ойла» Теймур Теймуразович Магомаев и Пётр Григорьевич Бондаренко, глава УНК, то есть Уральской Нефтяной Компании. Если учитывать, что сам Иван Адамович целиком и полностью контролировал Сибирскую Нефтяную Компанию, то верхушка российского нефтяного бизнеса была практически в сборе.

Другие солидные коллеги в лице господ Чуканова и Сафина уже давно почили в бозе. Хозяин УКОСа Ходырев от встречи отказался. Похоже, совсем заигрался в политику. Будь она неладна. А благополучно подмявшего под себя «Севернефть» и «Башконефть» господина Сидорова решили на малый саммит не звать. Не потому что не уважали. Просто накопились кое–какие вопросы, которые необходимо было обсудить в его отсутствие. Бизнес ведь дело тонкое, а порой и коварное. Хотя к Георгию Валентиновичу все вышеозначенные господа относились с огромным уважением, коего он, естественно, заслуживал в полной мере.

Кроме господ Магомаева и Бондаренко на борт «Сибири» вступил и пяток прехорошеньких девушек, выписанных по каталогу и после соответствующих собеседований, проведённых лично Иваном Адамовичем. Девушки были, помимо всяких прочих достоинств, ещё и русскоговорящими, что тоже являлось немаловажным фактором, так как Теймур Теймуразович не владел иными иностранными языками кроме одинаково родных русского и азербайджанского. А ведь именно он, то ли по причине возраста, то ли по иным скрытым от широкой общественности причинам любил с молодыми и красивыми девушками прежде всего общаться на общекультурные и иные темы, а уж только после того использовать их по прямому предназначению.

Так что, собеседуя с девочками в Париже, куда Герцензон слетал ради этого на денёк, он не в последнюю очередь оценивал и их интелектуально–образовательные составляющие, а не только модельные параметры и выражения хорошеньких личиков. Таким образом, культурно–эстетически–оздоровительная программа саммита была подготовлена на высшем уровне.

Когда хотелось — ловили рыбку, вволю купались, как в бассейне, так и в открытом море. И даже играли в незатейливые шарады, которых большим любителем был всё тот же неутомимый Теймур Теймуразович, в прошлом — один из знаменитых капитанов КВН. Более всего он любил загадки для блондинок. А так как три из пяти красоток принадлежали именно к этой части рода человеческого, то простор для фантазии Магомаева был велик. Девушки умело и не без изящества ему подыгрывали.

Плюсом этого незамысловатого общения было то, что девушкам при вступлении их на борт дали короткие кодовые имена. Чтобы лучше запомнить и всё же различать их между собой. В ход пошли вариации от имени Люся. В результате родились, практически из пены морской: собственно Люся, Люсик, Люська, Люсьена и Люси. Ещё одно достоинство данного нововведения заключалось в том, что все девочки отзывались на короткое «Люсь». Так что ошибиться было просто невозможно.

— Сыграйте–ка мне, Люси, сценку в библиотеке, — предложил Теймур Теймуразович девушкам.

Люськи, посовещавшись, начали представление.

Длинноволосая блондинка Люсьена в серебристо–синем бикини, вошла в «библиотеку». Читателей изображали сами олигархи.

Брюнетка Люсик, заколов пышную гриву в пучок, сидела за столиком. Она строго щурилась, взирая на «вошедшую». Люсьена громко и непосредственно, на всю «библиотеку» попросила:

— Дайте мне, пожалуйста, большую колу и гамбургер!

— Девушка! Вы в библиотеке! — возмущённо ответила Люсик скрипучим голосом.

— Ах да! — спохватилась Люсьена и, театрально понизив голос, практически прошептала: — Мне колу и гамбургер!

Читатели аплодировали недолго, но не по–библиотечному громко.

Конечно, всё это напоминало доморощенный КВН, но в хорошей компании, да посреди Средиземного моря, это было именно то, что нужно для отдохновения засорённых цифрами и прочими заморочками мужских мозгов. Да и во всём остальном Люськи полностью соответствовали. Отрабатывали гонорар на все сто пятьдесят процентов.

Чем ещё хорош был морской саммит, так это тем, что о делах можно было говорить как бы между прочим. К тому же эти трое знали друг друга так хорошо, что уже научились говорить на общем языке, мало кому другому понятном. Даже Люсек можно было не отгонять. Лишь только раз, и то буквально на десять минут, нефтяное трио уединилось в малом салоне. Чтобы подвести итоги и подписать, что называется, протокол. Ясное дело, исключительно виртуальный.

Самую строгую позицию занял Теймур Теймуразович. Это и понятно — на данный момент именно у него имелись самые большие интересы на российском Дальнем востоке.

— И всё–таки я полагаю, — говорил он, потягивая сильно разбавленный мартини со льдом, — что серьёзные меры надо принимать уже сейчас. Если учитывать те темпы роста, которые Георгий Валентинович набрал за неполные два года, и соотнести их с нашим, — он сделал пальцем круг в воздухе, обозначая присутствующих, — с нашим личным опытом, то что выходит? А выходит то, что этот мальчишка скоро сожрёт нас всех с потрохами.

— Подавится, — недоверчиво покачал головой Бондаренко. Он пил тёмное пиво, закусывая солёными фисташками.

— Это как посмотреть, мой дорогой, Магомаев поднял ладонь и начал демонстративно загибать пальцы. — Первое — у Сидорова и его команды в руках, практически в полном распоряжении «Севернефть», где у них теперь уже контрольный пакет акций. Плюс «Башконефть», которая им, можно сказать, досталась просто по наследству. А теперь вдобавок возник этот вопрос с Немало — Корякским проектом. Второе — у них своя медиа–империя: от федерального канала ТВ до рекламных газетёнок где–нибудь в российской глубинке. И третье — собственная фракция в Госдуме, набирающая силы. Это, между прочим, тоже ничего себе. Я уж не говорю про всякую иную мелочь вроде ликёро–водочного и прочего животноводческого бизнеса. И, вновь подчеркну, всё серьёзно раскручено за два года всего, — Магомаев сжал кулак, потому что на этом его пальцы закончились.

— А что за животноводческий бизнес? — удивился Герцензон. — Это что–то новенькое, впервые слышу.

— Да Сафин, тот молодой, что на «Башконефти» теперь, серьёзно вложился в разведение лошадей, — объяснил популярно Магомаев. — Кстати, по–моему, толковый малый. Надо бы к нему получше присмотреться, — добавил он вроде как уже самому себе.

— Ну что, лошадки — дело хорошее, — потёр ладони Иван Адамович, — я ведь и сам их грешным делом любитель, большой любитель!

Бондаренко, похоже, несколько раздражал тот панегирический в отношении Сидоровской команды тон, который вдруг начал набирать обороты. Подумаешь, эка невидаль — лошади! И он, глотнув пива, поспешил вернуть разговор в прерванное конструктивное русло:

— Я целиком и полностью согласен с вами, Теймур Теймуразович, что Сидорова следует немного укоротить. Но как–нибудь, знаете ли, похитрее, похитрее. С этакой хохляцкой прозорливостью. То есть там, где он является отличным инструментом, дать ему полную волю. Ведь никто из нас не станет спорить, что ситуацию с Немало — Корякским проектом лучше всех раскрутит именно он. А нам же достанется собирать урожай.

— Ежели к тому времени, Петя, у тебя ещё останутся хоть какие–то рычаги влияния, — скептически заметил Магомаев.

— Окститесь, Теймур Теймуразович. Он что, всё правительство на корню перекупит? Там достаточно наших людей. Зря мы что ли все последние годы над этим работали! — Бонгдаренко в сердцах стукнул кружкой по столику. Пиво обиженно плеснулось, но не пролилось.

— Твоими бы устами, да мёд пить, Петя. А что нам скажет мудрый Иван Адамович? — Магомаев повернулся к молчавшему до сих пор Герцензону и пристально посмотрел на него сквозь бокал с остатками мартини.

Герцензон откашлялся и начал как всегда издалека:

— Вы знаете, господа, что мы с Георгием Валентиновичем почти дружим семьями. Посему я бы со своей стороны взял на себя роль, ну, допустим, ангела–хранителя. Да–да, именно так. Поддерживать, опекать, стараться проникнуть в его мысли и чаяния. Это, конечно, не просто. Однако если мы начнём играть с Георгием Валентиновичем по его заумным правилам, мы всё равно проиграем. Потому как правила тех игр, в которые он играет, он предпочитает устанавливать сам…

Герцензон замолчал, задумчиво разглядывая синеву за окном. Маленькое белое облачко застыло в высоком небе, словно заблудившаяся овечка, раздумывающая, в какую сторону ей идти.

— Но вот зато его человеческие качества могут и должны сыграть в нашем деле самую положительную роль, — вновь заговорил Иван Адамович. — Должен вам заметить, что Георгий Валентинович из тех, кто никогда, ни при каких обстоятельствах не кидает партнёров. Когда это действительно партнёры. В этом–то и заключается наша задача — окончательно и бесповоротно убедить его в том, что мы те самые партнёры и есть. И ведь заметьте, что самое удивительное, — Иван Адамович улыбнулся прямо–таки лучезарно, заметив, что к одинокой небесной овечке присоединилась вторая, побольше, — этот путь является самым выгодным для всех нас. И если мы не будем сильно и неприлично грубо настаивать, Георгий Валентинович сам с нами всем поделится. Пусть он раскрутит проект, пусть пойдёт настоящая нефть, тогда цена вопроса возрастёт в сотни, а то и в тысячи раз.

— Да, красиво излагаешь, Иван Адамович. Но ты меня не убедил, Я остаюсь при своём мнении, — Магомаев решительно поставил пустой бокал на столик.

— Надеюсь, вас переубедят обстоятельства, — мягко ответил Герцензон. — А если развитие событий всё же пойдёт по непредсказуемому сценарию, то мы вообще отстранимся от решения этой проблемы.

— Что–то ты усложняешь, Иван Адамович, — округлил глаза Бондаренко. В отличие от него Теймур Темуразович согласно закивал.

— Вовсе нет, Петя. Сказано ведь в восточной мудрости: нет у человека врагов страшнее, нежели самые ближние его, — изящно завершил круг разговора Герцензон. — Хотя иногда Георгий Валентинович мне кажется сумасшедшим… романтиком. И знаете? Порой я ему даже завидую. Я ведь тоже в молодости таким был… — Герцензон сделал приличествующую теме паузу. — Ну что, господа, пойдём рыбку ловить? Стоп, машина! — скомандовал он в переговорное устройство.

Яхта послушно стала замедлять ход. Но заметить это можно было, только выйдя на палубу, где команда уже раскатывала золотистые сети. Ловить предстояло Люсек, облачённых по такому случаю в костюмы русалок. КВН продолжался.

Старицк

Розовый шар с логотипом «Царь–воды» гордо реял над городом, освещённый с берега прожекторами. Здравицы от имени всех и всяческих властей, именитых лиц города и области, московских и прочих гостей были благополучно произнесены. Народ уже просто гулял.

Такого разгула город Старицк не видывал давно, проще сказать — никогда. Столы были накрыты из расчёта на весь город и жителей ближайших окрестностей. Люди приходили издалека и даже с грудными младенцами — видно, просто не на кого было оставить малых сих.

Милиции, специально подогнанной из других городов, было дано строжайшее указание беспредела не чинить, а обходиться с гражданами с максимальным благолепием. Разве что уж самых буйных сажать под замок до утра.

Но, удивительное дело, таковых, то есть слишком уж буйных, практически и не объявилось. То ли «Царь–водка» и в самом деле была так уж хороша, то ли атмосфера удивительного для местного населения праздника к тому не располагала. А может, и тот, уже ставший историческим факт, что великая русская река Волга вернулась здесь, в отдельно взятом месте, в своё исконное русло, тому способствовал. Народ, возможно, и не думал о символах, но внутренне значимость произошедшего ощущал. В общем, у многих и многих возникло ощущение, что жизнь началась сызнова.

Едва стемнело, по–над Волгой начался салют и фейерверк. Огненные разноцветные сполохи освещали город и уже сейчас казалось, что Старицк обрёл свою былую величавость и особенную свою «старицкую» красоту, которой славился во времена расцвета. Одних церквей здесь на десять тысяч населения было тогда девятнадцать, плюс монастырь. Всё то, что от этого великолепия осталось, находилось теперь в той или иной стадии реставрации.

Гоша и Лёвка со товарищи решили не возвращаться сегодняшним днём в Москву. Для постоя и отдыха им выделили вполне сносное жильё по соседству с монастырём. Лёвка там уже успел даже отчасти обжиться. Отец–настоятель предлагал устроиться прямо в монастыре, однако решили не напрягать и так пока тесновато живущую братию.

Вечер стоял прекрасный, хотя и немного похолодало. После фейерверка, распрощавшись с коллегами по празднику, команда в полном составе уединились в палисаднике, располагавшемся возле выделенного им дома. Здесь тоже быстренько организовали стол с закусками и выпивками. Есть, правда, уже не мог, кажется, никто.

Лёвка с Катей успели за вечер пару раз поругаться. Второй раз это случилось в связи с обсуждением будущего Старицка.

— Нет, Лёва, — говорила Катя с пафосом, — я никогда не поверю, что местного жителя нельзя зажечь хорошей идеей…

— Зажечь–то можно, — возражал опытный в общении с народом Лев Викторович, — но погасить трудно!

— Ты не любишь людей! — не очень логично отвечала на это Катерина.

— Врёшь ты, Катька! — уже начинал переходить на крик Лёвка. — Я не люблю не людей, а народонаселение или, как это вы, политики, именуете, электорат. Электорат — он всегда дурак! А заодно и те, кто его интересы якобы представляет!

Так, слово за слово, едва не подрались — прямо на глазах у всего общества.

В палисаднике, среди своих, все успокоились и просто наслаждались вечером, вспоминали прошлое, думали о будущем.

Только Гоша с Нуром чуть в сторонке толковали о каких–то делах.

— Давай так, Нур. Ты бери сейчас на себя все дела по «Севернефти», у меня уже цейтнот. Я должен сосредоточиться исключительно на Немало — Корякских делах. Я ни на день сейчас не могу уехать из Москвы. Надо всё добить. Так что лети в Нефтесеверск, прими хоть на время дела. Бери с собой Лукашева, моего зама, он — толковый малый. Сразу введёт тебя в курс дел.

— Н-да, — задумчиво и многозначительно отвечал Нур, что означало только то, что он всё понял. И лошадок придётся на время оставить, и всю прочую размеренную уфимскую жизнь, которая только–только и начала по–настоящему налаживаться.

Подошедшая незаметно Катя потребовала объяснений. В том смысле, что же это всё–таки такое так называемый Немало — Корякский проект, о котором сейчас в Думе даже последние аграрии изо дня в день талдычат.

— А я, как дура, только плечами пожимаю! — обиженно сказала Катя.

— Пожимай и дальше, — посоветовал ей дальновидный и мудрый Нур.

— Нет, Гоша! Я требую объяснений. Да нет, не требую. Прошу. Объясни мне как нерадивой школьнице!

— А мне — как нерадивому школьнику, — не мог не подать свой голос Лёвка.

И только Нюша промолчала. Она, кажется, была сейчас где–то далеко–далеко.

Гоша с Нуром переглянулись.

Нур, без слов поняв Гошин вопрос, замотал головой:

— Нет, Гош, ты уж сам всё людям расскажи. У тебя это более доходчиво получается.

Гоша вздохнул и начал:

— Тогда слушайте, друзья мои. Должен сразу сказать, что наши с Нуром дела не очень–то интересны. В отличие, прямо скажем, от Лёвушкиных экзерсисов, при одном из которых мы и имеем счастье сегодня присутствовать…

— Не нравится, не ешь, — огрызнулся Лёвка.

— И в отличие от бурной общественно–политической жизни Кати, — продолжал Гоша. — Но Катя права в одном, по крайней мере. Вы все должны быть в курсе наших общих дел. Объясняю простенько, как для настоящих пионеров. На границе Белоярского края и Икотки есть место, называемое Немало — Корякским плоскогорьем. И там есть нефть. Большая нефть, а заодно и газ. Но разработка их требует солидных вложений и государственных гарантий. Все хотят с этого что–то поиметь, но вкладываться никто не хочет. Пока только «Севернефть» серьёзно в этом направлении работала. Наши коллеги из СНК, УНК и «Маг–ойла» предлагают мне… нам такую схему. Общими усилиями мы создаём новую компанию и начинаем разрабатывать месторождение, развиваем вокруг этого большой пиар. Что не так уж сложно: нефти там и в самом деле предостаточно. А спустя некоторое время продаём с многопроцентной прибылью. Лучше всего какой–нибудь серьёзной западной компании. Например, «Бритиш Петролеум»…

— Ну и что тебе в такой схеме не нравится? Бабки явно не хилые! — подал заинтересованный голос Лёвка.

— Да всё не нравится, — в сердцах ответил Гоша.

— Поясни, — потребовал Лёвка.

— Вот ты скажи мне, Лёва. Ты зачем всё это затеял здесь, в Старицке? Чтоб «Царь–воду» разливать? Для этого Волгу поворачивать не надо было. Можно было пойти иным путём, причём менее затратным.

— Ладно, ты меня затратами не кори. По каждой копейке могу отчитаться, — отмахнулся Лёвка и задумался, почесывая подбородок. — А вправду, зачем? Да ведь здорово это. Интересно. Хочется что–то сделать собственными руками. Ну, в смысле, хотя бы фигурально…

— Вот видишь, всё понимаешь! — обрадовался Гоша. — Моя идея — взять у государства эту Немало — Корякскую территорию в аренду. На сорок девять лет. Ну, это такой, определённый законодательством срок. Уже даже точно границы этой самой территории определили. Мы разработали проект договора об инвестиционном сотрудничестве. По которому часть прибыли, довольно значительную, обязаны будем вкладывать в освоение территории и создание реальной инфраструктуры. И это уже будет не пиар, — Гоша глянул на Лёвку, который так сосредоточенно чесал левое ухо, что то покраснело, — а реальное дело. Дело, конечно, затратное, но… По моим расчётам это гораздо выгоднее, в конечном итоге… Всё равно ведь помрём. Зато после нас что–то останется. Город–сад на вечной мерзлоте. И в этой связи, — Гоша перешёл на какой–то почти официальный тон, — должен вас сообщить, дамы и господа, приятную новость. Проект этот поддержан на самом, — Гоша многозначительно ткнул пальцем в небо, — верху. Но это пока — только между нами.

— Молчу как партизанка, — согласно склонила голову Катя, чувствуя себя причастной к тому самому «верху».

— Н-да… А как на это смотрят нефтяные коллеги? — прозвучал исключительно трезвый Лёвкин голос. Он, наконец оставил в покое левое ухо, переключившись на правое.

— Думаю, отрицательно. Они, конечно, люди неплохие, но без особой фантазии. Психология посредников: взять подешевле, перепродать втридорога. Получить всё и прямо сейчас. И притом навсегда. Будто собираются жить вечно. Но это же скучно, право дело!

— Надеюсь, ты сможешь их переубедить, — философически заметил Нур. — Или они — тебя.

— А я в Венецию завтра улетаю, — вдруг ни с того, ни с сего сообщила Нюша. Но по отрешенному её взгляду все сразу поняли, что в Венецию ей на сей раз почему–то хочется особенно. И ещё все осознали, что пора, наконец, ложиться спать. Шёл уже третий час ночи. Время серьёзных разговоров истекло.

— Кто в Венецию, а я — в Нефтесеверск, — протокольным голосом выдал Нур. — Будущий город–сад!

5 июня 2001 года

— Ну, и как тебе наш перелыгинский рай? — спросил Лёвка, заглядывая Виолетте в глаза.

— Впечатляет. Прямо маленькая Швейцария, — Виолетта отвела глаза и надела тёмные узкие очки.

— Сравнение с Швейцарией надо понимать, комплимент? — Лёвка довольно улыбнулся.

Они вышли из небольшой уютной гостиницы, построенной на самом краю бывшего капустного поля. Номеров в гостинице насчитывалось всего двенадцать, и предназначены они были исключительно для очень состоятельных людей.

Предполагалось, что заезжие, в основном заморские гости будут останавливаться в культовом Перелыгино на несколько дней. Основная программа была расписана на неделю. Этого за глаза хватало, чтобы истоптать вдоль и поперёк все местные литературные тропы, а также вдоволь насладиться волшебным перелыгинским воздухом. Из окон гостиницы, из каждого номера открывался вид на то самое поле, воспетое великим поэтом. Поле, которое Лёвка увёл из–под носа Котова. С помощью Виолетты, между прочим.

Только вот Виолетта до сих пор не рассказала, как ей удалось обвести вокруг пальца ушлого Котяру. Молчит и отшучивается, как партизан на допросе. Ничего, сегодня Лёвка попытается её разговорить.

Он давно звал Виолетту на рандеву — не терпелось похвастаться перелыгинским проектом, наконец–то осуществлённом по полной программе, даже с хвостиком. Но та сначала отсиживалась в Швейцарии, будто там мёдом намазано. Интересно, что делать целый месяц в стране, которую пешком можно пройти за три дня? А после Швейцарии ещё целую неделю отнекивалась под разными предлогами, будто он её не за город приглашал, а в клетку с аллигаторами…

Само поле осталось в первозданном виде. Только вместо совхозной капусты на нём теперь была высажена альпийская травка и низкорослые цветы разных оттенков. К середине июля, так по крайней мере обещали ландшафтные дизайнеры, поле должно было стать полосатым. Примерно как знаменитые голландские тюльпановые плантации. Мы ведь тоже умеем делать, если захотим. Между полосами высаженных цветов были проложены дорожки–тропы. Но не для пеших прогулок, а для выездки лошадей.

Этой своей идеей Лёвка особенно гордился. Ему удалось укротить пространство, не нарушая равновесия природы. И общественное мнение не могло упрекнуть его в небрежении к классическому ландшафту, увековеченному великой и не слишком великой российской прозой и поэзией. Получалось, что и овцы целы и волки сыты.

Волком был, конечно, Лёвка. Именно он нашёл путь получения приличного гешефта с этой земли, не тревожа её покоя. Ведь как могли испортить вид на поле мирные, экологически безупречные лошадки?

На фоне проносящихся подмосковных электричек и куполов Перелыгинского храма породистые кони смотрелись особенно эффектно. Пусть Гоша и считал, что Лёвка разменивается по мелочам, растрачивая энергию и силы на такие пустяки, как поле, но результатом Лёвка был очень и очень доволен. Не всем же нефть качать, кто–то должен и прекрасное создавать. Понятно, кто — Лев Викторович, вестимо.

— Со Швейцарией? Комплимент, конечно, — согласилась Виолетта. Швейцария явно пошла ей на пользу. Она выглядела превосходно — помолодевшая, похудевшая, с новой стрижкой–каре нового же оттенка — цвета гречишного мёда.

Было прохладно и тихо. После майской жары и тёплого старта июня немного похолодало. Словно природа давала себе маленькую передышку перед летом. Тайм–аут с ночными заморозками.

— Но только попросторнее будет, а, сестрица Ви? — Лёвка дружелюбно обнял Виолетту за плечи, но та деликатно отстранилась.

— Дело не только в просторе, — она задумчиво осмотрела поле, на краю которого мирно жевал травку серый спокойный конь. — Здесь, малыш, воздух другой. Настоящий, не дистиллированный.

— Чего, навозом пахнет? — Лёвка озабоченно принюхался. Пахло в основном мимозой, то есть — духами Виолетты.

— Дело не в навозе, — улыбнулась Виолетта. — Просто пахнет жизнью. Понимаешь?

— Не-а, — признался Лёвка. — Кстати, о жизни. Предлагаю не ждать Гошу, а отправиться на конную прогулку. А он нас догонит. Потом — обед и посещение дачи поэта. Как тебе программа?

— Превосходно, — легко согласилась Виолетта.

Лёвка едва удержался, чтобы не поцеловать бывшую подругу в щёку. Какая–то она сегодня была совсем другая, чем прежде. Слишком красивая, помолодевшая… Или, пока целый месяц прохлаждалась в Швейцарии, влюбилась в кого–то? В пузатого швейцарца с дистиллированным запахом? Эта мысль ему совсем не понравилась. Но грустить и вздыхать Лёвка не умел. Да и не хотел.

— Ну, сестрица Ви, двинули в конюшню! Подберём тебе скакуна поспокойнее, — начал он, но Виолетта перебила:

— Я уже подобрала. Во–он того, серого, как ослик, — она указала на пасущегося коня. — Мне кажется, он для меня достаточно мирный.

— На этом мирном ты далеко не уедешь! — заржал совсем по–детски Лёвка. — Знаешь, как его зовут? Верный! А знаешь, почему?

Виолетта удивлённо пожала плечами.

— Да потому что он верен своей конюшне! И дальше, чем на триста метров от дома не удаляется. А если его пришпорить, может скинуть в кусты. Я тебе другую лошадку приготовил, Снежинку. Красотка хоть куда, — Лёвка сложил пальцы щепоткой и звучно причмокнул. — Вот уж — настоящая женщина! Угостишь сахарком — и делай с ней, что хошь.

— Интересная трактовка образа настоящей женщины! — расхохоталась Виолетта.

… Гоша догнал их у ручья. Белую лошадь и вороного коня. Он хотел подъехать незаметно и спросить, как проехать в библиотеку, но не вовремя оглянувшийся Лёвка обнаружил погоню.

— Третьим будешь? — заорал было Лёвка, но тут же прикрыл рот рукой. Его вороной конь по кличке Фердинанд славился не только родословной, но и тонкой душевной организацией. При нём конюхи даже не осмеливались материться.

Снежинка под Виолеттой радостно заржала, взмахом хвоста одновременно и отгоняя мух, и приветствуя Гошиного коня. Гоша выбрал скакуна из новеньких, присланных Нуром, а белая красавица с первого лошадиного взгляда полюбила башкирского крепкого паренька по имени Сабантуй, что в переводе означало «Праздник». На тёмном лбу Сабантуя, как печать, удостоверяющая качество, белел треугольник.

— Здравствуйте, Виолетта! — Гоша попытался поцеловать Виолетте руку, но лошади не позволили сделать это. Сабантуй потянулся к Снежинке, а та, от удовольствия жмурясь, вскинула морду к небу и игриво тряхнула гривой. Гоша едва удержал норовистого башкирина — тот норовил загарцевать перед юной подругой.

— Может быть, спешимся? — Виолетта вопросительно взглянула на Лёвку. У неё уже начинало ломить спину, а обнаружившаяся Снежинкина любвеобильность пугала не на шутку.

Лёвка спрыгнул первым и помог спуститься на землю Виолетте. Держа своего Фердинанда под уздцы, Лёвка достал мобильник и набрал номер конюшни:

— Серёжа, мы у ручья. Забери Снежинку и… — он посмотрел на Гошу и на Виолетту. — В общем, забери Снежинку. Мы с Гошкой круг почёта ещё сделаем, ты не против? — спросил он уже Виолетту.

— Я — только за. Быть зрителем мне больше нравится, — ответила та.

— Но ты, Гош, всё–таки вернись на землю. Чуток пройдём пешком. Виолетта обещала рассказать сказку про козла и капусту, — небрежно, как о давно сговоренном, сообщил Лёвка. Вид у него был до того невинным, что Виолетта не могла не рассмеяться. Ну, Лёвушка, ну хитрец! Понял, что при Гоше Виолетта не станет играть в детские игры и расскажет историю про поле. Полюшко–поле…

…Премьера удалась. Виолетта всегда любила «Аиду», но слушала её прежде только за границей. И, надо сказать, московская постановка практически не уступала знаменитым зарубежным версиям. Правда, в первом акте актёры пели немного зажато, но затем разошлись вовсю. Дуэт же третьего акта, знаменитая оперная лакмусовая бумажка, прошёл просто на пять с плюсом.

Выходя из партера, Виолетта столкнулась с Котовым, лоснящимся от удовольствия. Понятное дело, пришёл в Большой, чтобы на послепремьерном фуршете решать свои делишки.

— Станислав Евгеньевич! — воскликнула она так громко, что на них стали оборачиваться. — Вы тоже здесь? Правда, прекрасный спектакль?

— Вы — ещё прекраснее, — пробормотал Стас, склоняясь, чтобы поцеловать ручку.

Да-а, лысина Стаса расползлась на славу. Виолетта прекрасно помнила вид Стаса именно сверху. Когда она, сидя на втором этаже телекомпании ВСТ следила за манипуляциями Стаса вокруг соседнего здания. Чтобы позлить её, Стас демонстративно водил на смотрины таких отъявленных бандитов, что ей приходилось ежедневно пить валокордин. Если бы не Лёвкина хитрость… Кстати, вот хороший повод отдать давний должок неверному Лёвке. Что там малыш хотел перекупить у Котова? Перелыгинское поле? Будет тебе, Лёвушка, поле, будет.

— Послушайте, Стас, — дружелюбно предложила Виолетта, — составите мне компанию? У меня приглашение на два лица в Бетховенский зал.

— А где же Лев? — удивился Стас.

— А вы что, не знаете? — удивилась Виолетта. — Мне казалось, уже вся Москва знает… Мы со Львом Викторовичем расстались, — призналась она, не уточняя, что при расставании остались не только друзьями, но и деловыми партнёрами. — Ну, решайтесь, Стас. Уверяю вас, это не так страшно — быть моим кавалером.

— Сочту за честь, — Стас склонил голову и приглашающе протянул руку.

— Кстати, Стас, я слышала, вы собираетесь приобрести знаменитое перелыгинское поле? — Виолетта вкрадчиво положила свою душистую ладонь в предложенную Стасом руку.

— Откуда такая информация? — напрягся Котов.

— Из, можно сказать, первоисточников, — улыбнулась Виолетта. — Да не волнуйтесь вы так, Стас. Вы ведь знаете, что у вас есть конкурент?

— Это Лёвка? — тотчас догадался Котов.

Виолетта не ответила, но, соглашаясь, склонила голову и тонко улыбнулась.

— Спасибо, Виолетта! Предупреждён, значит — вооружён! — обрадовался Стас.

На входе в Бетховенский зал стояло два дюжих молодца. Виолетта достала из сумочки приглашение и протянула одному из них. Стас, усмехнувшись, всё же выудил из внутреннего кармана пиджака и своё, родимое, которое, что называется, ближе к телу. Виолетта, краем глаза увидев его манипуляции, усмехнулась: ну, не может Стас без понтов, то есть без того, чтобы не продемонстрировать свою официальную причастность к полуправительственному мероприятию.

— Не беспокойтесь, Стас, — Виолетта пожала его руку — Я попробую сейчас помочь вам в решении этого вопроса. — Ну, за удачу? — Виолетта взяла с подноса подскочившего официанта бокал шампанского.

Стас выбрал коньяк и прикоснулся большой круглой рюмкой к её бокалу:

— За вашу красоту, — отвесил он неловкий, хотя и приятный комплимент.

Выпив, Виолетта отыскала глазами вице–премьера Демьянова, своего одноклассника Мишку. Высоко шагнул Мишка, молодец! Он–то ей сегодня и подыграет.

Виолетта пробралась к Демьянову и по–свойски расцеловалась:

— Миша! Прекрасно выглядишь? Давно в Питере был? — краем глаза она отметила, что Котов видит, как она вась–васькается с самим вице–премьером.

— Позавчера вернулся. Прекрасно выглядишь, Виолетта! Давай после банкета к нам? Галка о тебе спрашивала. Посплетничаем, вспомним школьные годы, а?

— Замётано! — согласилась Виолетта. — Миш, я тут недавно вспоминала о нашем поле. О Том, что за школой… Как там проект мемориала? А то мой знакомый хочет купить это поле. Зря, наверное?

За школой, где Виолетта и нынешний вице–премьер «отбывали» десятилетку, был пустырь, на котором когда–то, в Отечественную войну шли бои за Питер. И давней мечтой их директора Степана Юрьевича, бывшего фронтовика, было создать на этом поле комплекс–мемориал в память о погибших, отдавших жизнь за свободу города на Неве.

За этот пустырь шла в последние годы настоящая, хоть и не кровопролитная война. Сначала на пустыре обосновались местные жители, развели маленькие огородики с капустой и картошкой. Их разогнали без особого труда. Затем началась борьба. То городские власти собирались там строить автомобильный завод, то вовсю муссировалась идея элитного коттеджного посёлка.

Однако теперь, когда Демьянов вышел «в люди», мечта директора, совсем уже старенького, вполне могла осуществиться. И Виолетта знала, что этот проект вице–премьер курирует лично.

— Конечно, зря! Будет мемориал! Решение принято! — заулыбался Демьянов. — Я так Степану Юрьевичу и сказал. Ох, и обрадовался старик! Извини… — Демьянов, отвечая на приветствие известного банкира, отвернулся.

Виолетта помахала Стасу рукой, приглашая присоединиться к их тёплой компании. На негнущихся ногах Котов подошёл к Виолетте.

— Миша! — Виолетта бесцеремонно потеребила вице за рукав смокинга. — Познакомься!

Михаил Михайлович вновь развернулся.

— Это мой друг, — Виолетта слегка понизила голос. — Тот самый друг, который хочет купить поле! Ну, я тебе только что говорила!

— А… Тот самый! — обрадовался Демьянов и расхохотался гулким басом. — Я уже Виолетте сказал. Зря вы с этим полем затеяли, честное слово! — сообщил Демьянов, и Виолетта подмигнула Котову. — Уже на правительственном уровне принято решение, будем мемориал там делать.

— Мемориал? — изумился Стас.

— Именно. Памяти павших. Никто не забыт, ничто не забыто, — пробасил Демьянов. — Так что, если купите, придётся государству уступить. Продать или — лучше — подарить, да Виолетта?

Демьянов дружески приобнял Виолетту за плечи и улыбнулся:

— Подарить, оно будет патриотичнее! — и он отвернулся всем телом, отвечая на приветствие какого–то сухощавого японца, не иначе как посла.

— Ну, всё понятно, Станислав Евгеньевич? — баском, подражая вице, спросила Виолетта, когда они отошли к столу.

— Спасибо, Виолетта! — Котов с чувством поцеловал Виолетте руку. — Отныне я — ваш должник навеки!..

…Виолетта остановилась на краю поля. Лёвка и Гоша восхищённо переглянулись. Фердинанд и Сабантуй терпеливо шли за ними. Без возбуждающей Снежинки лошади вели себя смирно, как нагулявшиеся собаки.

— Всё гениальное — просто, — констатировал Гоша. — Поле–то поле, да не то.

— Конечно, просто! — возразил Лёвка. — Когда в рукаве такой козырь, как вице–премьер! Ну, Виолетта, порадовала! Это я — твой должник навеки!

— Хватит мне уж в должниках и Стаса, — Виолетта поёжилась — было прохладно и начинался небольшой дождик. — Я, пожалуй, в гостиницу пойду, там вас подожду.

Она заправила волосы за уши и, словно вспомнив что–то, вновь выпустила медовые пряди.

— Увидимся! — Гоша кивнул Виолетте и ловко вскочил на Сабантуя. — Догоняйте, доктор! — на ходу бросил он Лёвке.

Лёвка, уже готовый к скачке, притормозил на мгновение. Внезапно он понял, зачем Виолетта торчала целый месяц в тоскливой Швейцарии. Ясен пень — ездила туда пластическую операцию делать! Подтяжка, круговая пластика век и прочая хрень. Полный наркоз, лицо, залитое кровью… Жуть малиновая! Точняк, пластика по полной программе. Отсюда — и новая причёска, и тёмные очки при пасмурной погоде, и неловкая улыбка. Бедные женщины!

— Мы скоро вернёмся, сестрица Ви! — отчаянно крикнул он вслед стройной одинокой фигурке, бредущей в сторону новой, офигительно навороченной гостиницы. И, уже не оборачиваясь, погнался за резвым башкирским скакуном. Не мог же он позволить, чтобы Гошка пришёл первым в этом заезде. На его–то, Лёвкином, поле!

Владимир,

Учреждение N 2 УИ/228–1

Наверное, эта камера на третьем этаже «больничного» корпуса тоже станет со временем музеем. Как образец того, как не положено сидеть.

Так, или примерно так думал всякий раз заслуженный прапорщик внутренних войск Пётр Семёнович Фокин, заглядывая в глазок камеры N38.

Он здесь, в знаменитом Владимирском централе, служил уже больше двадцати лет. При нём тут отбывали срок или часть срока многие воры в законе. Расписной, Леча Тбилисский, Синдбад, Юра — Меченый, Скороход. Солидные люди. И всё всегда было по правилам. Без перебора. Даже Василий, сын самого Сталина, говорят, так вольготно не сидел, как нынешний узник N1.

А здесь, в этой камере, всё обустроено было так, будто человек попал не в тюрьму, а типа в санаторий. Ещё перед прибытием нового арестанта в тюрьму камеру из двухместной переоборудовали в одноместную, каковых прежде и вообще не бывало. Мало того, заново выкрасили стены светлой зелёной красочкой, поставили кондиционер, японский телевизор и даже ковёр полосатый постелили.

Имя сидельца было широко известным. Сам Виктор Боков, в недавнем прошлом, как говорили, едва ли не хозяин Белоярского края. Ещё его называли «металлическим королём России». Точно, птица большого полёта, если с ним так носятся. Хотя он, конечно, ещё не настоящий заключённый, а подследственный, всё равно непорядок. Устроил тут, понимаешь, кабинет.

Впрочем, заниматься Бокову и вправду было чем. В настоящий момент он изучал всего лишь седьмой том своего уголовного дела, а впереди намечалось их ещё больше тридцати.

Виктор Боков уже привык к тому, что за ним почти постоянно наблюдают. Но на то ведь и существует глазок в дверях, чтобы в него кто–то заинтересованно или просто по службе посматривал. Вот и сейчас любопытный глаз сверлил Боковский затылок. Кажется, там скоро будет дырка.

В этой камере Виктор Викторович Боков провёл уже больше шести месяцев. Его привезли сюда прямо из Шереметьево‑2.

И кто же мог подумать, что Словакия окажется такой сволочью? Виктор Викторович тихо себе жил–поживал в арендованном особняке на окраине Братиславы и никого не трогал. Да и вообще вся эта их словацкая жизнь была ему по барабану. Он хотел вернуться в Россию и делал для этого всё возможное. Очень серьёзные люди в Москве хлопотали за него. И всё вроде бы начало станцовываться. Но потом вдруг что–то случилось. Будто сломалась какая–то деталь в сложном механизме, и всё посыпалось разом.

Арестовывала его словацкая полиция. Но прямо в Братиславском аэропорту его передали представителям российской прокуратуры. Так и сбылась мечта идиота — он вернулся в Россию. Правда, в наручниках и под солидной охраной. Шили ему всё сразу: и организацию преступного сообщества, и целых букет экономических преступлений. Пытались пристегнуть и убийство Чуканова, но здесь вроде бы как раз удалось отмазаться.

Сюда, во Владимир, его сразу и отправили, чтобы подальше от центра — от журналистов и прочих любопытных. Но, видимо, на начальника тюрьмы сильно не давили. И с ним удалось договориться о пристойных условиях содержания. Всего–то и пришлось отремонтировать все корпуса тюрьмы, да приобрести телевизоры для каждой камеры, а заодно и для охранников.

Самое забавное, что главной задачей Виктора Викторовича на данном этапе было тянуть время. Потому как пока он в статусе подследственного, его по закону не имели права лишить основных гражданских прав. Посему тома своего уголовного дела Боков читал с интересом, вдумчиво и не торопясь.

Надо было дотянуть до заветного времени. А именно — до первого августа две тысячи второго года, когда можно будет официально зарегистрироваться в качестве кандидата на пост губернатора Белоярского края.

Виктор Викторович, конечно, не был столь наивным, чтобы надеяться на то, что ему на этих выборах дадут победить. Сделают всё возможное и невозможное, чтобы такого развития событий не допустить. Но. План Бокова был изящен и прост, как и всё гениальное. Если учесть его колоссальную популярность в Белоярском крае и любовь сибиряков к «страдальцам» и «сидельцам», да приплюсовать серьёзные средства, которые он готов вложить в избирательную кампанию, можно было рассчитывать на то, что рейтинг В. В.Бокова будет весьма и весьма убедительным. После регистрации скорого суда не будет — статус кандидата его от этого защитит. А свой запредельный рейтинг он и обменяет на свободу, как когда–то, еще в брежневские времена, диссидента Быковского обменяли на Луиса Корвалана.

Ему выйдет воля, а от него — отказ от политических амбиций и поддержка угодного властям кандидата.

И всё было бы в масть, не возникни в этом деле одна маленькая червоточина. А маленькие червоточины, как известно, имеют обыкновение превращаться в сплошную гниль. Вроде бы только–только избавились от праведного Чуканова, а тут на тебе! Новый чукановец, прямо пионер–герой — Сидоров Георгий Валентинович! Похоже, он и его команда вполне могут выпустить на белоярскую политическую арену собственного кандидата. И пробашляют того так, что мало не покажется. Так что, пока есть время, нужно попробовать их нейтрализовать. Или — договориться. Но в любом случае надо бы побольше узнать о Сидорове и его людях…

Дверь в камеру со скрежетом отворилась. На пороге стоял всё тот же усатый прапорщик, чей мутный правый глаз Боков узнал бы теперь из тысяч.

— Ровно пятнадцать минут, — прапорщик Фокин протянул Бокову мобильный телефон. Это право на ежедневный телефонный разговор стоило Бокову дороже всех прочих удобств вместе взятых.

Его, конечно, раздражало, что разговаривать приходится в присутствии прапора, но он уже привык не обращать на него внимания. К тому же те люди, которым он звонил, знали его слишком хорошо и понимали с полуслова и полунамёка. Набрав номер, Боков заговорил, повернувшись спиной к маячившему в дверном проёме Фокину.

— Мне данные на нашего северного коллегу… Да–да, который вместо того… И на всех, кто около него…

Венеция

— Анька! Да не бойся ты, водица, то, что надо! Парное молоко! — Иннокентий кричал уже почти от буйков, а Нюша всё никак не решалась зайти глубже, чем по колено.

Пожалуй, восемнадцать градусов — это для Адриатики маловато. Хотя искупаться не в бассейне — впервые в сезоне — Нюше ужасно хотелось.

Она глубоко вдохнула и, сделав несколько коротких шагов, всё же окунулась. Теперь оставалось лишь доплыть до Иннокентия, сказать ему всё, что она думает о температуре воды и о нём лично. И — сей момент обратно, под ласковое венецианское солнышко. Хотя проплыв несколько метров, Нюша сменила гнев на милость. Вода и впрямь была достаточно хороша, особенно на поверхности.

Купались лишь немногочисленные русские. Остальные туристы с восхищением и опаской смотрели на смельчаков.

Если честно, то Нюша никак не ожидала, что поездка в Венецию обернётся самым что ни на есть курортным отдыхом. Обычно в Венеции она останавливалась в отеле возле Сан — Марко и ходила обычными туристскими тропами. Базилики, узкие улочки, рыбный рынок, мост Вздохов, непременная гондола с картинно–фактурным гондольером. Вечером — концерт, ночью — в лучшем случае карнавал. На настоящем венецианском карнавале она не бывала ни разу, но на небольших карнавалах, клонах знаменитого праздника, приходилось. Однажды даже бегала с факелом от приставшего, как клещ, нетрезвого бельгийского туриста. Еле оторвалась, и то лишь потому, что догадалась выкинуть факел преследователю под ноги и смешаться с толпой. Без факела близорукий бельгиец её не опознал.

А сейчас, когда она приехала к Растрелли, чей цирк завис на итальянских гастролях на весь июнь, Нюша обнаружила, что в Венецию вполне можно приезжать не только за культурными развлечениями. В самый день приезда — а прилетела она рано утром — Иннокентий повёз её на остров Лидо. И здешний пляж, как выяснилось, ничуть не уступал ни песчаному Египту, ни томному Гоа, ни даже Ницце со всеми её прибамбасами.

И вот всего за несколько дней Нюша уже вполне прилично загорела. Венецианский загар оказался нежным–нежным, персиково–золотистым.

Каждый день у них с Иннокентием был расписан по минутам. С самого утра Кеша занимался, а она досматривала особо сладкие утренние сны, медленные, ленивые, как то и положено на отдыхе. Затем — лёгкий завтрак и пляж. Поздний обед и послеобеденный сон. Только не ленивый, а глубокий, без сновидений. Это для неё — потому что Растрелли после обеда уже уезжал в цирк.

Вечером — цирковое представление, где номер Иннокентия пользовался особым успехом у разборчивых в цирковом искусстве итальянцев. Кешу уже даже узнавали на улицах Венеции и просили автографы.

После представления — ужин с морепродуктами и прогулки по тёмному, пахнущему прелой водой городу. А потом — ночь, всякий раз — иная. И всякий же раз такая, что даже от воспоминаний Нюша невольно краснела. А от ожидания ночи следующей впадала с некоторое остекленение, не сразу понимая обращённых к ней вопросов.

Это краткое венецианское путешествие более всего походило на настоящий медовый месяц… Если бы только вода в море была хоть чуть–чуть потеплее! Вода отрезвляла чрезвычайно. И как только Иннокентий может так долго терпеть эту пытку?

Нюша, так и не доплыв до буйков, развернулась обратно. На берегу она закуталась в розовое махровое полотенце и моментально согрелась. Наконец, и Кеша вышел из моря, довольно отфыркиваясь. На фоне неба он смотрелся не менее эффектно, чем на арене цирка. Невысокий, худощавый, идеально сложённый, весь в сверкающих каплях, он вполне мог бы украсить обложку любого, самого продвинутого журнала. Автограф у него попросить, что ли?

Кеша растянулся на лежаке, подложив под голову Нюшину руку. Неподалёку загорала итальянская семья с двумя маленькими девочками. Дети играли в камешки, а родители темпераментно переговаривались, поглядывая на Кешу.

Одна из девочек вскочила и, быстро перебирая ножками, помчалась к воде. Папаша резво поднялся и одним прыжком догнал ребёнка, подхватил под мышку и понёс на место, что–то быстро и гневно выговаривая.

— Кстати, Кеша, — вдруг вспомнила Нюша, — а откуда ты знаешь ту няню?

— Какую няню? — удивился Иннокентий, выпуская Нюшину руку и перевернувшись на живот. — Посмотри, я не облезаю?

Нюша погладила ладонью гладкую бронзовую спину:

— Пока нет. Я про ту няню, которую ты сосватал Гошке. Знаешь, я у них была перед отъездом и она мне ужасно не понравилась. Взгляд у неё нехороший. Прямо какая–то гадюка в кулёчке.

— Ах, ты про ту няню! — вспомнил Кеша. — Да я её и не знаю совсем. Помнишь, мы были у Тухачевских? Ну, в тот раз, когда Антон Тэффи получил?

— Помню приблизительно, — у Тухачевских столько раз всего отмечали, что Нюша не без труда вспомнила вечеринку, о которой говорил Иннокентий.

— Когда ты, между прочим, танцевала с толстым актёром… как его фамилия? Ну ладно, неважно. Ты танцевала, а я скучал под сосной вместе с эстрадными… Чёрт, как их, ну что за память! Ни одной фамилии толком не помню… Ну эти, муж и жена. Он такой маленький живчик, а она грудастая, горластая…

— Дуэт сиамских супругов Вани и Мани, ты про них, что ли?

— Точно, про них! Только никогда не понимал, почему они сиамские… — Иннокентий перевернулся на бок и закрыл глаза.

— Потому что — неразлучные, — уточнила Нюша, смахивая песчинки с его загорелого плеча.

— Так вот эти Ваня и Маня, а на самом деле их зовут Мурат и Венера, всё время трындели про то, какая у них замечательная гувернантка. Как они с нею забот не знают, ну, и всякое такое. Я ещё тогда подумал — какая их муха укусила? Обычно эстрадные говорят исключительно о самих себе, любимых. А эти знай себе, про няню. А ты когда сказала, что твои ищут няню, сразу про сиамских и вспомнил. Так что ты говоришь, гадюка? — Кеша приоткрыл один глаз и подмигнул.

— Мне так показалось. Ходит, слушает, смотрит…

— Слышь, Ань, а может, ты просто ревнуешь? Ну, что у брата в семье чужая баба? У вас, женщин, такое бывает…

— Может, и ревную, — согласилась Нюша. — Нам обедать не пора?

— Пожалуй, ещё разок в море — и пора! — Кеша решительно поднялся и протянул руку. — Идём?

Нюша по–кошачьи потёрлась о руку щекой:

— Можно, я вас здесь подожду, маэстро? — подхалимским тоном спросила она и обернулась на звук итальянской речи.

За их спинами стояла маленькая девочка, та, что пыталась убежать от родителей в море, и протягивала Кеше листочек с карандашом.

14 октября 2001 года

Звонок был таким настырным, что не помогало ни одеяло, натянутое на голову, ни ссылка нахального будильника под диванную подушку. Потому что звонил не будильник — звонили в дверь. Печкин высунул нос из–под одеяла и просипел:

— Надюша! Открой!

Но звонок продолжал долбить голову, как заклинивший отбойный молоток. Наверное, жена ушла за хлебом и забыла ключ. А девчонки на занятиях, у них по воскресеньям — бальные танцы. Они, понимаешь, развлекаются, а он тут отдувайся за всех.

Печкин, кряхтя, сполз с дивана и, завернувшись в одеяло, поплёлся открывать. Да, нехило они вчера с ребятами отметили конец рабочей недели, к завтрему бы отойти.

Сергей Печкин позволял себе расслабиться только по субботам, чтобы к понедельнику выйти на стройку, как огурец. Этой своей последней работой на объекте «Севернефти» он был очень, очень доволен. Платили день в день, а кроме зарплаты раз в два месяца подбрасывали и премию. Если бы такая работа была всегда, Надя вполне могла бы уйти со своей почты, и не надрываться там с бесконечными посылочными ящиками. Всё–таки возраст уже, может и дома посидеть почтальон Печкина.

Эта приставка «почтальон» догнала Серёгу Печкина уже в старших класса. А до этого он с ещё детсадовским другом Вовкой Лавочкиным были просто Печкины — Лавочкины. Но когда появилось Простоквашино с котом Матроскиным, дядей Фёдором и длинноносым занудой почтальоном, Сергея тут же записали в почтальоны. Ну, никакой фантазии у людей, честное слово!

Печкин выбрал настоящую мужскую профессию — пошёл в строительный техникум учиться на крановщика. Чтобы жить по сказке: «высоко сижу, далеко гляжу». И любимая работа всегда дарила ему это чувство превосходства над другими людьми, такими мелкими и жалкими, если смотреть на них с рабочего места Сергея Печкина.

С Надей он познакомился на танцах в подмосковных Люберцах, куда его затащили друзья из техникума. А когда он узнал, что рыженькая весёлая Надежда работает на почте, понял: от судьбы не уйти. В семье Печкиных хоть кто–то просто обязан быть почтальоном! Значит, надо жениться. Надя не возражала и охотно сменила свою девичью фамилию Земляницына на Печкину.

В дверь звонили, не переставая, не желая слышать Серёгиного успокаивающего:

— Иду же, иду! Да проснулся я, Надь!

— Проснулся — открывай, а то в голове звенит, — услышал он голос жены за спиной. Та подкралась так незаметно, что от изумления Печкин чуть не уронил одеяло.

— А там разве не ты? — спросил он, указывая на дверь.

— Не-а, я — в ванной, — помотала Надежда головой, закутанной в махровое полотенце. — Ну, то есть, теперь уже здесь. Открывай, а то оглохнуть можно.

За дверью оказалась совсем молоденькая девушка в странном жёлтом балахоне. На жёлтом фоне накидки выделялся логотип «Устрелла» и разбросанные в беспорядке коричневатые круги.

— Здравствуйте, — девушка, наконец, оторвала руку от звонка. — Мне нужен Сергей Анатольевич Печкин.

— Это я, проходите, — Печкин посторонился, пропуская девушку в прихожую. На немой вопрос жены он мог ответить лишь недоумённым пожатием плеч.

— Очень приятно, — обрадовалась девушка и расплылась в рекламной улыбке. — Фирма «Устрелла» поздравляет вас!

— С чем? — удивился Печкин.

— На ваш отрывной купон выпал замечательный выигрыш — кругосветное путешествие! — откуда–то из–под пятнистого балахона девушка выудила большой красочный конверт с верблюдом и вручила его Печкину.

— Нич–чего себе, сказал я себе, — пробормотал Сергей, принимая конверт.

Чипсы фирмы «Устрелла» он пробовал всего лишь раз, и надо сказать, они ему не понравились. Он вообще не любил чипсов. Но в тот день, в обеденный перерыв, ему, как и всем рабочим с их стройки столь настойчиво впаривали — притом совершенно бесплатно — по пакетику «Устреллы» с солью, что он не только покорно сжевал эту муру, но и старательно заполнил отрывной купон. Тот купон обещал всяческие призы и неземные удовольствия, но тогда это он воспринял, лишь как бессмысленный рекламный трюк.

И вдруг — надо же: картина Репина «Не ждали»! Неужто выиграл? Да быть этого не может, он никогда ничего не выигрывал. Если не считать, конечно, выигрышем тот давний рубль, который он получил от популярной лотереи «Спринт», просадив перед этим четвертной.

— Распишитесь, пожалуйста, — девушка протянула Серёге фирменную ручку и какой–то листок, который он подмахнул не глядя.

— А что за путешествие–то? — встряла практичная Надежда.

— Кругосветка, на полтора месяца, на два лица плюс карманные расходы — три тысячи долларов, — охотно объяснила девушка. — Вообще–то традиционный приз — неделя в Париже, но Сергей Анатольевич — наш миллионный клиент, потому и приз — особенный, — девушка с лёгкой завистью посмотрела на конверт с верблюдом.

— Полтора месяца? Меня же на работе не отпустят! — всполошился Сергей.

— Не волнуйтесь, Сергей Анатольевич. Наша фирма предусматривает нестандартные обстоятельства, и все переговоры берёт на себя. У вас есть три дня на подготовку. Там, в конверте и программа, и билеты. Завтра вечером к вам зайдёт наш представитель и вы с ним обсудите подробности предстоящего путешествия. До свидания! — чипсовая девушка выдала ещё одну рекламную улыбку и испарилась.

Если бы не конверт в руке и радостные оханья Надежды, Печкин наверняка подумал бы, что всё это — сон. Но это был не сон. Из раскрытого конверта на пол посыпались проспекты, билеты и доллары. Надежда, спохватившись, закрыла распахнутую дверь и принялась собирать купюры, попутно подсчитывая их.

— Три штуки ровно, Серёж, — сказала она. Не в силах подняться с корточек, Надя села прямо на пол и посмотрела снизу на мужа, застывшего в нелепом одеяле истукан–истуканом. — Неужели — правда?

К зданию Купеческого клуба на Николоямской улице Константин Петухов подъехал без трёх минут двенадцать.

Вышколенный швейцар в синем сюртуке и с окладистой бородой распахнул перед ним тяжёлую дубовую дверь. Кивнув распорядителю, облачённому во фрачную пару, Костя скинул белый длинный плащ, который тут же подхватил стоявший наготове гардеробщик. Сухонький, невысокий гардеробщик был в тёмно–коричневом пиджаке с атласными лацканами, узких, в цвет пиджаку брюках и при бабочке. Демократичнее всех здесь был одет собственно сам Костя: синие джинсы, тонкий красный свитер и полуспортивные ботинки на толстой подошве.

Костя быстро вбежал по беломраморным ступеням на второй этаж. В двери «синего» зала он вошёл ровно в двенадцать, как и было договорено. Правда, Гоша уже был на месте и даже успел заказать для них обоих «купеческого» кофе. В своём выборе Гоша не мог ошибиться, так как когда–то сам Петухов признался ему, что всем прочим вариантам предпочитает именно здешний фирменный кофе. Его варили с корицей и добавляли немного мятного ликёра, так что вкус его был несколько сумасшедшим, хотя и не лишённым приятности.

— Мне ещё бутерброд с икрой. Чёрной, — попросил Костя официанта, а Гоше объяснил, — позавтракать не успел. Всё на свете проспал.

— А ты как, всё один? — спросил Гоша.

— А что делать? И рад бы завести кого–нибудь, да боюсь, Катька придушит, — добродушно проворчал Петухов. — Знаешь, если честно, я от этих её прыжков страшно устал. Когда она в последний раз уходила… А было это, дай бог памяти, полторы недели назад, я ей сказал: в следующий раз или приходи насовсем или давай разводиться.

— И что Кэт?

— В своём репертуаре. Обещала подумать. Хотя, похоже, ей не до того. Затеяла новую войну с моим бывшим тестем. И дался ей этот Голубков! Мне даже бывшая жена звонила. Просила повлиять на Катьку, чтобы оставила отца в покое. Слушай! — оживился Петухов, доедая бутерброд. — А может, ты на неё повлияешь?

— Нет, Костя, я в этих вопросах — пас. Я в политику не лезу! Ну что, поехали? — сказал Гоша, поднимаясь из–за стола и потирая руки.

На пороге бильярдной их встретил розовощёкий служитель в белоснежной рубашке и зелёной жилетке:

— Пожалуйте, господа! Что предпочтёте? Русский или американский?

— Русский, русский, — уверенно решил Петухов и спросил удивлённо: — Гош, а что мы с тобой раньше никогда на бильярде не играли? У тебя вообще как с этим делом обстоит?

— Ну, играю… Раз в месяц при случае.

— Ну, тогда фору могу дать. В пару шаров, — щедро предложил Костя. — Но не больше.

— Нет уж, давай без форы. По честному. Проигрывать я тоже умею, — улыбнулся Гоша. — Так что не беспокойся заранее.

Забивая шар за шаром, Петухов гадал про себя: при каком всё–таки счёте Гоша заговорит о том деле, ради которого его сюда вызвонил. Ему мало верилось, что Гоша пригласил его просто погонять шары и потрепаться о погоде. Но Гоша молчал, как партизан.

И только когда у Петухова вышел отличный дуплет по средней лузе, Гоша наконец выдал:

— Константин Сергеевич, у тебя как с географией?

— Да так, ничего. Где Париж или Мельбурн находятся примерно представляю, — Петухов прицелился: у средней лузы ситуация была сложной, но очень тонкий «свояк» мог пройти.

— А сколько километров от Москвы до Белоярска, с ходу скажешь? — ошарашил Гоша.

От неожиданности Петухов ударил слишком «толсто», и свояк накрылся. Впрочем, при счёте семь три в пользу Петухова можно было особо не волноваться.

— А при чём тут Белоярск? Я туда летал раз пять в своей жизни. Лёту — часов семь. Значит, расстояние… — Петухов прикинул в уме, — примерно пять тысяч километров.

— Почти угадал. Пять тысяч триста двадцать кэмэ, если быть точным. Есть мнение компетентных товарищей, в моём лице, как ты понимаешь, выдвинуть тебя на должность Белоярского губернатора. Нам там очень, понимаешь, Костя, очень нужен свой человек. И тебе — не век же в банке сидеть?

— Знаешь, Гоша, — выдохнул Петухов. — Мне кажется, одного политика в семье вполне достаточно.

— А вот Катя, между прочим, считает иначе, — многозначительно прищурился Гоша, обрабатывая остриё кия мелом.

— Так это что, её идея? — догадался Петухов.

— Именно. И она готова всемерно помогать тебе в избирательной кампании.

— Интересное кино, — пробормотал Петухов. — Но вообще, предложение по меньшей мере забавное.

— Соглашайся, Костя. У нас там грандиозный проект намечается. Такой шанс, может, раз в жизни бывает. Давай так, — Гоша кием указал на стол. — Если я выигрываю эту партию, то ты соглашаешься безо всяких условий. Подробности оговорим после. Ну, как?! — подначил Гоша.

Хм, при счёте три семь он ещё говорит о каких–то условиях? — удивился Петухов и демонстративно отступил от стола:

— Что ж, давай, Георгий Валентинович, дерзай!

Тут–то и начался полный разгром. Петухов чувствовал себя, как фашист под Москвой в сорок первом. Больше ему в этой партии ударить не пришлось ни разу. Первым делом Гоша загнал три своих, потом подряд сделал два дуплета, сравняв счёт. А точку поставил, закатив шар в дальний правый угол.

— Однако партия, Константин Сергеевич, партия! — с классической интонацией штабс–капитана Овечкина из «Неуловимых мстителей» сообщил Гоша.

— Ну ты виртуоз! И когда, говоришь, в последний раз играл?

— Если честно, то всю последнюю неделю тренировался, — легко раскололся Гоша. — Даже стол специально в Глухово выписал. Приезжай, сыграем. Хотя, извини, тебе теперь не до этого будет. Считай, с этой минуты ты уже ведёшь избирательную кампанию. Завтра познакомлю тебя с Генераловым.

— Да я с ним знаком. Он же Катькину кампанию в Думу вёл… Стоп! — осенило Петухова. — Гоша, а если бы партию выиграл я? Тогда — что?

Гоша улыбнулся, как иезуит, благословляющий обречённого на подвиг:

— Тогда бы у тебя была неделя на раздумье.

Икотка

Тундра с высоты птичьего полёта напоминала плохо испечённый блин, посыпанный сверху мельчайшей сахарной пудрой. На белом фоне тёмными провалами выделялись пятна озёр. Кое–где тундра была расчерчена гусеницами вездеходов, причём следы иногда внезапно исчезали, будто вездеход вместе с пассажирами на полпути растворился в пространстве. Ехал–ехал куда–то — и пропал с поверхности земли. Иногда попадались и другие следы цивилизации. Брошенные проржавевшие вагончики, когда–то бывшие зелёными. Или даже целые горы из бочек из–под солярки. Но это были мельчайшие капли дёгтя на необозримых белых просторах.

Во всём этом была такая первозданная красота, что хотелось зажмурить глаза. А, может, просто сказывался недосып и разница во времени. И вообще бесконечные перелёты из Москвы в Ондырь, столицу Икотки, порядком утомили привыкшего к более комфортной и размеренной жизни Котова.

К тому же в вертолёте трясло и всё равно пахло керосином. И это несмотря на то, что арендованный Стасом МИ‑8 внутри был оборудован под бизнес–класс. Мягкие кресла, рабочая зона для переговоров, хорошая устойчивая связь с Большой Землёй.

Внизу появились признаки жилья. Дома барачного типа, несколько чумов на окраине, здание с идиотскими колоннами. Наверное, клуб. Вертолёт начал снижаться. Значит, долетели. И судя по всему это и был посёлок Илерей.

— Илерей, — подтвердил помощник Котова Вася Полубояринов.

Вася был из местных, икотских русских. Невысокого роста, белобрысый и чрезвычайно шустрый, он выгодно выделялся на фоне медлительных и вечно задумчивых местных жителей.

Когда–то Вася приехал сюда, на Икотку из центральной России после окончания журфака, да так и застрял здесь. Правда, сделал карьеру. Теперь он возглавлял пиар–службу местной администрации, и в глазах каждого приезжего с Большой Земли выглядел настоящим икотским патриотом. Каковым и являлся, исправно трудясь над улучшением демографической ситуации на Икотке.

Несмотря на относительную молодость, у Васи подрастало уже пятеро детей от трёх разных жён, с которыми он жил, кажется, одновременно. Все эти интимные подробности стали известны Котову во время долгих сидений с Васей в «столичной» гостинице «Ондырь», когда в очередной раз наступала нелётная погода. А наступала она здесь с пугающей регулярностью.

В этих полётах над бескрайними Икотскими просторами был и свой кайф. Стас впервые осознал воочию, что такое на самом деле быть «богом из машины». Не избалованные вниманием жители дальних посёлков и стойбищ встречали его не то чтобы с восторгом, а чуть ли не с религиозным экстазом. Во всяком случае, шаманы с бубнами присутствовали едва ли не всегда. Тем более, летал Котов не с пустыми руками, а с хлебом–солью.

Грузовые отсеки вертолёта были под завязку набиты крупами, сахарным песком, мукой, коробками с сигаретами и спичками и, главное, ящиками с огненной водой, охотниками до которой здесь были, кажется все. Начиная от младенцев и заканчивая древними старухами. Именно старухами, потому что стариков здесь было заметно меньше — видимо, он первыми падали в неравном бою с привозными благами цивилизации.

Кроме Васи, экипажа и трёх парнишек–грузчиков в этом полёте был ещё один, незапланированный пассажир. Точнее, пассажирка — Алевтина Ивановна. Тётка из Ондырского отделения сбербанка. Она везла для илерейских пенсии и детские пособия за последние три месяца.

— Всё лето борта подходящего не давали, так что спасибо вам, Станислав Евгеньевич, выручили! — благодарила Алевтина, прижимая к груди сумку с деньгами, с которой не расставалась на протяжении всего полёта.

— Тут такой парадокс выходит, Станислав Евгеньевич, — пояснил Вася. — Возить деньги — дороже самих денег! Но ведь люди–то в этом не виноваты.

— Только у меня к вам просьба будет одна, уж не обижайтесь, — поверх сумки виновато глянули на Котова глаза Алевтины. — Вы водку им давайте только после того, как я деньги раздам, ладно?

— Да пожалуйста! — разрешил Стас. — А что, это проблема — раздать деньги?

— В сочетании с водкой — да. Икоты — они ж как дети малые! Увидят бутылку и остальное для них уже не существует. Ищи их потом по всему посёлку, — Алевтина первой стала пробираться к выходу. Вертолёт уже сел и гул мотора начал стихать.

… Местный клуб, несмотря на внешние колонны, внутри оказался похож на большой дощатый сарай. В этом сарае, к счастью, отапливаемом, Стас и произнёс очередную пламенную речь. О великом будущем великой Икотки, о славных и мужественных жителях севера. Славные икоты одобрительно кивали головами в пушистых шапках, а мужественные даже что–то записывали в блокнотиках, подаренных участникам встречи. С каждого блокнотика скромно улыбался Стас.

Сразу после выступления началась раздача слонов. К столику Алевтины выстроилась небольшая очередь из стариков и женщин. Женщины старательно пересчитывали немногочисленные купюры и бережно прятали их в юбках. А старухи относились к деньгам с таким почтением, что было понятно — это большая редкость в здешних краях. Наблюдательный Стас заметил, что одни и те же старушки по несколько раз отстаивали очередь, чтобы поставить очередную закорючку–подпись в ведомости и получить очередную денежку.

Это похоже на Гоголя, — подумал Стас. — Что–то типа «мёртвых душ», что ли? Впрочем, эти икотские хитрости его мало касались. Пусть собес и сбербанк сами разбираются, кому и сколько платить.

Крупа, мука и сахар шли на «ура». За них тоже полагалось расписываться. Списки избирателей Стасу, покряхтев и поохав, выдали в областной избирательной комиссии. Глава комиссии так нудно жужжал о «нарушениях» и «правилах», что Стас велел Полубояринову отстегнуть сверх договоренной суммы ещё пару стольников.

Пайки раздавали от имени благотворительного фонда «КОТОВ», который Стас зарегистрировал на имя троюродного брата. Этот нехитрый трюк позволял сыпать крупу и лить водку направо и налево не только сейчас, но и во время будущей избирательной кампании. Котов–то Котов, да не совсем тот, ни один юрист не докажет факта подкупа избирателей.

И всё же главной героиней илерейской встречи стала водка. Когда Алевтина закончила с пенсиями, к столику выстроилась не очередь, а очередища. Первыми в ней стояли, конечно, мужчины. Гвалт и ор поднялся такой, будто в курятник забрёл неосторожный волк.

Стас вышел на крыльцо клуба, чтобы отдышаться и послушать тишину.

— Ваш приезд — на год воспоминаний. И сейчас выпьют, и будет на что новой водки купить. Ведь почти все деньги с пенсий уходят именно на неё, родимую, — вышедший вслед за Стасом Полубояринов указал на довольно молодого местного парня. Парень, как к женской груди, жадно присосался к бутылке. Он пил прямо из горла, безо всякой закуски, судорожно дёргая кадыком.

— Теперь во время кампании водяры завезём и, считай, дело в шляпе, они за вас не то что голосовать, умереть будут готовы, — бубнил Вася.

Стас не отвечал. Он ловил себя на мысли о том, что ему здесь, на Икотке, начинало по–настоящему нравится. Край непуганых идиотов и колоссальных возможностей. Этакий российский Клондайк. Только ум, смекалку и силу приложи.

Уже сейчас, задолго до получения реальной власти над этой территорией, Стас сюда не столько вкладывал деньги, сколько их зарабатывал. Со строительными подрядами Монстр Иванович и вправду не кинул. Одна намечалась проблемка. На будущее. Большие нефтяные парни, во главе, ясное дело, с Гошей Сидоровым, пыталась наложить лапу на всё Немало — Корякское плоскогорье со всеми, соответственно, его месторождениями — нефтяными и газовыми. Но это мы ещё будем посмотреть, — усмехнулся Котов, в который раз раскладывая в уме сложный пасьянс. Пасьянс этот вполне имел шанс сложиться. Что называется, в его, Котова, пользу.

Ну, и ко всему прочему он уже знал, как ему выиграть эти выборы и стать полноправным хозяином Икотки. Причём с минимальными затратами.

15 октября 2001 года

Николай Геннадьевич Голубков уже вздрагивал, когда слышал слово «пиво». Все пивные спонсоры и так отвернулись от «Патриотов России», а депутат Чайкина, как заведённая, всё продолжала долбить в больное место. Все Чайкинские инициативы против невинного, в общем–то, напитка рикошетили по пошатнувшемуся имиджу Голубкова.

Телевизионная пивная реклама была загнана в самую ночь, и из неё исчезли люди, звери и упоминания о пиве, как средстве утоления жажды. Наружная реклама и вовсе была изгнана с улиц городов. Так нет же — Чайкиной этого было мало. Теперь она выдвинула очередную безумную инициативу. Распитие пива на улице она предлагала приравнять к нарушениям общественного порядка. То есть мирный обыватель, потягивающий пивко в жаркий летний полдень на лавочке в сквере, оказывался в одном ряду с хулиганами, сквернословами и прочими отщепенцами.

Да пусть бы и так! Но при чём здесь Голубков и его коллеги–патриоты? Зачем их–то опять на посмешище выставлять?! В роли идиотов?

Соратники, между тем, уже начали откровенно шушукаться за спиной своего руководителя фракции. Впрочем, в территориальных организациях «Патриотов России» авторитет Голубкова был по–прежнему незыблем. Реальным людям «от почвы» мало было дела до московских околопивных дрязг.

Сразу в нескольких регионах в ближайший год должны были состояться выборы губернаторов, а также депутатов местных Дум и ЗакСобраний. Надо было уже определяться с кандидатурами, предвыборными блоками и спонсорами. А вот как раз вести переговоры со спонсорами в том «обиженном» образе, который стараниями Чайкиной всё более закреплялся за Голубковым, выходило очень проблематично. Надо было что–то срочно предпринимать. Причём, кардинально.

И тут тень удачи вроде как осенила Голубкова своим крылом. Петухова сама позвонила и предложила встретиться сегодня, причём на «голубковской» территории — в его рабочем кабинете руководителя фракции. А дома ведь и стены помогают.

Однако прямого ответа Голубков сразу не дал. Обещал перезвонить и назначить время.

— Тогда я жду вашего звонка в течение ближайшего часа, — без тени обиды ответила ему Чайкина.

Положив трубку, Николай Геннадьевич тут же вызвал свою главную помощницу и советчицу Антонину Фёдоровну.

— Ну что, мне звонила Чайкина. Предлагает встретиться. Как ты думаешь, с чем она пожалует? Да ты присаживайся, присаживайся! — Голубков возбуждённо ходил по кабинету, как некогда Ленин по тюремной камере, раздумывающий над тем, с кем ему, наконец, скооперироваться, а с кем — окончательно размежеваться.

Антонина со своим вечным блокнотом в руках присела за переговорный стол и нервно поправила свою короткую причёску, совсем не нуждавшуюся в таком проявлении заботы. Похоже, эта новость даже невозмутимую, почти железную Антонину, застала врасплох.

— Думаю… — медленно начала она, — ей что–нибудь от нас понадобилось.

— Ну, ты сильна, Антонина, — нервно рассмеялся Голубков. — До этого я и сам додуматься могу.

— Скорее всего она придёт с миром…

— И это понятно. Хотелось бы знать, на каких условиях?

— Я предлагаю не мучиться, Николай Геннадьевич. Договаривайтесь о встрече. А там как получится. Портиться вашим отношениям дальше некуда. Если вы хотите знать моё личное мнение, то я всегда считала: что даже худой мир лучше доброй ссоры…

Чайкина согласилась появиться у «Патриотов» буквально через пять минут. В приёмной её встретили вежливыми, но холодными кивками. Впрочем, на особенно тёплый приём Катя и не рассчитывала.

Николай Геннадьевич поначалу не знал, как себя вести и был приторно вежлив. Разве что чаю с баранками не предложил. Ограничился протокольным кофе, от которого Катя, впрочем, отказалась.

— Николай Геннадьевич! У меня к вам деловое предложение, — депутат Чайкина закинула ногу на ногу и скромно улыбнулась уголками губ. — Я буду излагать свои мысли максимально конкретно и доходчиво.

— Боитесь, не пойму? — приподнял правую бровь Голубков.

— Нет, просто хочу, чтобы мы расставили точки над «i». Если честно, то и мне, да и всем на свете уже надоела эта пивная возня. А вам, наверное, больше всех.

— Да уж, да уж, выставили меня на посмешище всей стране, — насупился Голубков.

— Приношу вам свои запоздалые извинения. Лично против вас я ничего не имею. Более того — вы мне по–человечески симпатичны. К тому же, в отличие от большинства болтунов в нашем парламенте, за вами стоит реальная сила — ваша партия. У вас ведь, насколько я осведомлена, сильные позиции в дальневосточных регионах?

— А что вас конкретно интересует, Екатерина Германовна?

— Меня интересует Белоярский край, — действительно конкретно ответила Катя. — И мы там хотим выдвинуть своего кандидата в губернаторы. В обмен на вашу поддержку я обещаю вам, что наш личный конфликт мгновенно канет в Лету.

— А можно поинтересоваться содержанием этого многозначного «мы»?

— Ну, вы же всё понимаете, Николай Геннадьевич! — Катя укоризненно и немного кокетливо взглянула на Голубкова.

— Значит, «Севернефть» заинтересовалась политикой… Ну, в общем–то правильно, давно пора. Предложение интересное. Но мне бы хотелось иметь возможность рассчитывать на финансовую помощь «Севернефти» на выборах в других регионах.

— Георгий Валентинович готов встретиться с вами в любое удобное для вас время.

— Та–ак. Хорошо, хорошо, — Голубков старался не слишком афишировать, насколько его обрадовала эта возможность. Учитывая финансовую мощь «Севернефти» можно было надеяться на то, что не придётся искать много мелких, бестолковых, жадных и требовательных спонсоров. — А Георгий Валентинович сам решил баллотироваться?

— Нет, Николай Геннадьевич. Кандидат будет другой. И вы его знаете.

— Надеюсь, это не Виктор Боков. С бандитами я не работаю.

— Да что вы! Какой Боков? Наш кандидат — Константин Сергеевич Петухов.

— Костя? — обалдел Голубков.

Это был удар ниже пояса. Поддерживать бывшего зятя, который оставил Оксану ради вот этой самой Чайкиной — это было бы верхом цинизма… А с другой стороны — почему бы и нет? Предложение было из разряда тех, от которых очень трудно отказаться.

— Хорошо, я согласен, — после минутного раздумья уверенно ответил Голубков. — Но только при одном условии. Наша поддержка будет. Всем низовым структурам я дам указание поддерживать вашего кандидата…

— Нашего кандидата, — медовым голоском поправила Чайкина.

— Хорошо, нашего, — согласился Голубков. — А вот лично я ни в каких мероприятиях в поддержку Петухова участвовать не буду. Иначе меня дочь съест. Не хватало мне ещё и дома с ближними воевать!

Расстались депутаты Чайкина и Голубков почти друзьями. Пивная тема для них двоих была исчерпана до дна.

Карлуша перестал материться. А это был верный признак того, что ворон загрустил. Похоже, «светская» жизнь не очень–то пошла ему на пользу. «Светская» в смысле на свету, а не в подземном бункере, где он за здорово живёшь оттрубил несколько лет. И всё его там вроде бы устраивало.

Здесь же, в офисе ФППП, Карлуша тосковал. Слишком близко была такая незнакомая и такая, наверное, всё–таки желанная воля — прямо ведь за оконным стеклом, сквозь которое видны были другие птицы. По большей части мелкие и грязные. Но всё же — свободные.

В отсутствие посетителей Монстр Иванович сразу снимал с Карлушиной клетки сатиновый мешок, а порой и выпускал птицу полетать по кабинету. Только Карлуша летать, видно, ленился. Зато полюбил сидеть на подоконнике и смотреть на Красную площадь. Под бой курантов он даже возбуждался немного — взмахивал крыльями, цокал и пытался звон курантов повторить, впрочем, без особого успеха.

Несколько сдал в последнее время и сам хозяин птицы. Более заметны стали складки под глазами, жестче обозначилась жилка на виске. Даже волосы начали приобретать всё более желтоватый оттенок. Морозов гораздо чаще подумывал о том, чтобы отдохнуть где–нибудь подольше. Ну, хоть с месяц. Но как–то оно всё не получалось.

Вот и опять все эти нефтяные дела в разнос пошли. Теперь вокруг почти уже пресловутого Немало — Корякского проекта. Ну, не умеют люди договариваться! И что с ними делать? Не силовыми же методами действовать, в самом деле!

Силовых методов, несмотря на свою репутацию жесткого и решительного человека, генерал–полковник Юрий Иванович Морозов не любил. И прибегал к ним только уж в самых запредельных обстоятельствах. Но сейчас на него давили со всех сторон, что называется, и «сверху», и «снизу».

Нельзя сказать, чтобы он очень уж растерялся. Но не по себе ему было точно. Более всего Морозову вообще сейчас хотелось отстраниться от решения всех проблем. Пусть всё напрямую решается, без его посредничества. Все надоели! А больше всего надоело быть вечным громоотводом.

Это он так в сердцах говорил порой генералу Покусаеву. Но тот, старый лис, не хуже самого Монстра знал, что тот немного лукавит. Не в том смысле, что Морозов был настолько забронзовевшим, чтобы считать себя единственным и незаменимым. Но уж больно много ниточек сходилось в его руках. А тут ведь отпусти чуть–чуть или, наоборот, дёрни слишком сильно — и всё посыплется. Всё, что строилось так трудно и далось столь великой кровью. Кстати, и в буквальном смысле.

— Эх, Карл — Карлуша? Что там нам с тобой кремлёвские часы показывают?

Ворон, оторвав взор от Красной площади, скосил чёрный глаз в сторону Монстра. И, надо же, ничего не сказал.

Зато по громкой связи раздался голос майора Пичугина:

— Юрий Иванович! Опять он звонит. По городской линии.

Морозов поднял трубку и буркнул:

— Да!

И потом долго, несколько минут слушал некие доводы с той стороны, которые казались говорившему чрезвычайно убедительными.

Судя по кислому выражению лица Юрия Ивановича, ему те доводы столь несомненными не казались. Выслушав собеседника, Морозов заговорил, наконец, сам. Причём в таком тоне, что тот, кто был в эту минуту на том конце провода, не посмел бы вставить от себя не только фразы, но даже и самого краткого междометия:

— Я говорю вам в последний раз. И, как мне кажется, весьма понятно. Я принципиально на сей раз вмешиваться не буду. Вы что, не люди? Общего человеческого языка найти не можете?! В общем, так. Если вы не договоритесь между собой буквально в ближайшие, я подчёркиваю, самые ближайшие дни или даже часы, то придётся принимать кардинальные решения. Хотя это и было бы максимально нежелательно. Всё, разговор окончен! — с генеральской беспрекословностью рявкнул он в трубку и бросил её на рычаг.

Юрий Иванович поднялся из–за стола и прошёлся несколько раз по кабинету. Мягкий красный ковёр поглощал звуки, хотя паркет всё же чуть поскрипывал под тяжёлыми шагами генерал–полковника Морозова. Остановившись у окна и глядя на циферблат часов Спасской башни, он задумался. Спустя пару минут вернулся к столу и нажал кнопку громкой связи:

— Давай, Пичугин, Плетнёвых ко мне!

Вернувшись к окну, на подоконнике которого всё ещё восседал Карлуша, время от времени переступая лапками, Морозов опустил ладонь на спину птицы. Карлуша озадаченно обернулся — не привык он к таким генеральским ласкам. Но собственно ласковым этот жест Морозова и не был — просто он не хотел, чтобы птица испугалась, когда откроется дверь. А то начнёт носиться по всему кабинету!

— Товарищ, генерал…

— Не надо, майор! Давайте без формальностей, — обернулся Морозов к вошедшим.

Их было двое. Оба в серых неприметных костюмах. Майор Плетнёв и капитан Плетнёв. Родные братья. Но если бы генерал–полковник Морозов не знал их личные дела наизусть, он никогда бы не поверил в столь близкое родство этих совершенно непохожих друг на друга людей. Только глаза у них были одинаковые — глубоко посаженные и пронзительно–серые, да рост совпадал. В остальном же они казались скорее противоположностью друг другу. Широкоскулый майор будто прибыл из Азии, а длиннолицый капитан с английским выступающим вперёд подбородком выглядел типичным европейцем. Как это природа в родных братьях разместила сразу две части света, понять было невозможно.

— Готовьте операцию по эвакуации, ребята. Только давайте без зауми. Что–нибудь попроще, поестественнее. План — мне завтра на стол. И будьте готовы в любую минуту. Всё ясно?

— Так точно, — сразу за двоих ответил майор. — Разрешите идти!

— Идите, идите, Володя, — устало махнул рукой Юрий Иванович.

Когда за Плетнёвыми захлопнулась дверь, Морозов отпустил птицу, всё же погладив по тёплой глянцевой спине.

— Пар–ртия — наш р-рулевой! — выдал вдруг после столь затянувшегося молчания Карлуша.

Фраза, похоже, выплыла откуда–то из самой глубины птичьего подсознания. Или из–за слишком долгого и пристального лицезрения ленинского мавзолея со знаменитой трибуной. Как–никак Карлуша был птицей с прошлым.

Всю дневную смену Сергей Печкин работал, купаясь в лучах славы. Весть о его выигрыше разнеслась по стройке молниеносно. А он и сказал–то об этом только бригадиру Потапову, кадровику, да кладовщице Зинаиде. Наверное, Зинаида и сыграла роль радио. Известное дело — женщина!

Пожалуй, поздравили его все ребята. Кто по внутренней связи, кто просто помахал рукой с поднятым большим пальцем. Это Серёга так думал, что с поднятым пальцем — с его высоты строители казались мелкими, как коротышки из Солнечного города. Лишь кадровик Петрович, носатый и усатый, как морж, не поздравил — мрачно пожёвывая ус, велел зайти после смены.

Неужели не отпустит? Быть того не может! «Устрелла» обещала всё уладить — наверное, с утрева просто не успели переговорить с Петровичем.

Но для себя Печкин уже решил: поедет в любом случае. Уж больно Надежда вчера радовалась этому выигрышу, прямо как девчонка. А дочки длинный список написали, что им привезти из–за границы.

Конечно, эта работа на строительстве здания «Севернефти» в самом центре Москвы, очень хорошая, но крановщик с его квалификацией безработным не останется. Тем более, когда в столице наблюдается самый что ни на есть строительный бум. Правда, многие конторы предпочитают нанимать дешёвых рабочих, с Молдавии или с Украины, но то всё больше штукатуры да маляры.

День пролетел, как мгновение. У отдела кадров Печкин столкнулся с незнакомым мужиком в синей бейсболке, надвинутой на глаза. Мужик кивнул козырьком и, что–то буркнув, прошёл мимо. Видно, уже пообщался с кадровиком. Что и говори, умеет Владимир Петрович быть ласковым, как мать. Чтобы кто из кадров весёлым выходил — никто никогда не видел.

— А-а! Печкин, заходи! — усы Петровича воинственно зашевелились. — Значит, говоришь, кругосветка?

— Ну! — радостно согласился Печкин.

— Баранки гну, — нахмурился Петрович. — Считай, что тебе повезло. Видел клиента, что выходил?

— Хмурый, в синей бейсболке?

— Хмурый–то хмурый, а между прочим — крановщик международного класса, — Петрович многозначительно поднял вверх кривой указательный палец.

— А бывает разве такой — международный? — удивился Печкин.

— Раз говорю, значит, бывает, — отрезал кадровик и насупился. — Карпинский Ефим Григорьевич. Я думал — еврей, а оказалось — русский. Работал на стройках в Германии и Швеции. Согласился тебя на два месяца подменить. Денег запросил — трёх таких как ты можно было взять.

— А чего, дешевле замены не нашли?

— И не искали. Ему, блин, твоя «Устрелла» платит. Ишь, устроили сервис на дому! — в сердитых устах Петровича мирное «сервис» прозвучало прямо как «стриптиз».

— Значит, я завтра уже не выхожу? — обрадовался Печкин.

Мысленно он был уже не в пропахшем табачным дымом отделе кадров, а в тайском массажном салоне.

— Значит, так, — тяжко вздохнул Петрович и, не сдерживая обиды, добавил. — Эх, моя воля, я б тебя дальше Мытищ не отпустил. Ведь ты те самые чипсы взял, которые мне, мне должны были достаться! Если б мне тогда из конторы не позвонили! Всё, Печкин, вали! Чтобы глаза мои тебя не видели!..

Сергей выскочил из кабинета, как пробка из шампанского. Он почти без сожаления бросил прощальный взгляд на свой подъёмный кран. Прощай, друг, товарищ и брат! Через два месяца увидимся!

Кран, как заблудившийся жираф, жалобно тянул шею в сырое московское небо.

17 октября 2001 года

Ничем лишним, что бы не входило в её прямые обязанности, Инессу не обременяли. Хозяева по отношению к ней вели себя максимально корректно. Маленькая Зера и Боник были послушны и дружелюбны, и не доставляли особых хлопот.

На этом почти идиллическом фоне возник лишь один неприятный пунктик. Гувернантку явно невзлюбила сестра хозяина по имени Нюша. Что за имя для женщины? Больше подходит для козы, право слово.

Но даже эта странная неприязнь обернулась для Инессы плюсом. Нюша напрочь отказалась жить в Глухово. Таким образом, именно Нюшины комнаты в главном доме как–то само собой перешли в полное владение Инессы. Георгий Валентинович предложил, а она — не отказалась. Ведь и то правда, — мотаться каждый день из Москвы и обратно слишком тяжело и накладно, в смысле потери времени.

За городом жить было много лучше. Тем более, что почти в любой вечер Инесса могла отлучиться. Хозяйка возвращалась после занятий в своём нефте–газовом институте не позже часов пяти–шести. И, если у них с хозяином не было собственных «выездных» планов, всегда была готова отпустить Инессу. Развеяться, что называется.

Завтракала Инесса с хозяевами, если те не слишком рано отбывали в Москву. В противном же случае — с Зерой–маленькой и домоправительницей Антониной Ильиничной. Потом они гуляли с Зерой–маленькой по участку, играли в доступные её возрасту подвижные игры на свежем воздухе. В играх этих с удовольствием принимал участие и сильно подросший жизнерадостный Боник.

Далее — обед, Зерин послеобеденный сон, игры и необременительные занятия уже в доме. В общем, обычный и уже устоявшийся распорядок дня. А тут и хозяйка прибывала и сама с удовольствием возилась с ребёнком.

Хозяйка была, похоже, гувернанткой более чем довольна. Особенно тем, что Зера–маленькая, едва научившись произносить слова, сразу заговорила на двух языках. С Инессой она общалась по–английски, с родителями — по–русски. Разве что иногда путалась немного.

Сегодня Зере нужно было в институт лишь к третьей паре. В связи с этим задержался с отъездом и хозяин. Завтрак был поздним. И несколько затянувшимся. Хозяина бесконечно отвлекали телефонные звонки. Он со вздохом поднимался из–за стола и выходил на веранду, вроде бы как для того, чтобы не мешать остальным своими разговорами. Зера, впрочем, всё равно внимательно прислушивалась. Видно, ей каждый раз казалось, что Георгий Валентинович опять вынужден будет мчаться в Москву, по–человечески так и не позавтракав.

Инесса на разговоры хозяина не отвлекалась. Она и так, хотела того или не хотела, была в курсе всей жизни этой семьи. Причём, как внутренней её стороны, так и внешней, деловой. Специально её в курс дел не вводили, но и нарочито ничего не скрывали.

Инесса аккуратно откусывала от бутерброда с чёрной икрой и запивала всё это удовольствие кофе. Икру к завтраку подавали специально для неё. После того, как она однажды проговорилась о своей к ней чрезвычайной любви. Граничащей с безумием.

— Ну, Инесса, если это и есть ваш главный недостаток, — смеялся хозяин, — то ему можно и попотакать немножко. Может, глядя на вас, и я привыкну завтракать по полной программе, а не ограничиваться дежурным кофе.

Очередной звонок подтвердил очередные опасения хозяйки. Хозяин вернулся в столовую и даже не присел к столу:

— Всё Зера, пора, собираемся. Если ты хочешь ехать со мной. А то не торопись, у тебя же ещё есть время?

— Нет, я с тобой, — поднялась и Зера.

Инесса бросила взгляд в сторону хозяйского края стола. Так и есть: тот не только не съел приготовленный ему Зерой бутерброд с маслом, но даже и кофе до конца не допил.

Зелёный «вольво» хозяина уже выезжал из ворот, когда Инесса с Зерой–маленькой спустилась по ступеням крыльца. Инесса усадила Зеру в прогулочную коляску и они покатили по дорожке в сторону детской площадки, сооружённой прямо под сенью сосен. Чуть припозднившийся Боник нагнал их на полпути.

Посадив Зеру на качели, Инесса оглянулась в сторону дома. Потом достала мобильный и набрала «забитый» в память номер. Трубку сняли.

— Решение вопроса намечено на послезавтра, на девятнадцатое…

С той стороны линии несколько секунд помолчали, потом, наконец, до Инессы донеслось:

— Вы ошиблись номером.

Инесса кивнула сама себе, нажала кнопку отбоя и повернулась к Зере, от нетерпения уже прямо подпрыгивающей на неподвижных качелях:

— O! My darling! Are you ready?

— Рэди! Реди! — засмеялась девочка.

Рейс «Нефтесеверск — Москва» прибыл в Домодедово вовремя, ровно в семнадцать пятьдесят. Самолёт подрулил к зданию аэропорта. Переходные модули присоединили быстро.

Нур, прихватив ноутбук, с которым теперь никогда не расставался, и перекинув через локоть ненужную пока в Москве дублёнку, вышел из салона бизнес–класса вместе с экипажем, как раз покидавшим пилотскую кабину. Кивнув на прощание командиру корабля, он быстрыми шагами направился в здание аэропорта.

В Москве Нуру предстоял провести два довольно тяжелых дня. А потом снова возвращаться в Нефтесеверск… Так что прежде всего ему хотелось просто отоспаться. Ужин можно будет заказать и домой. Хоть какую–нибудь пиццу. Точно, острую мексиканскую. Это будет именно то, что нужно.

Звонок мобильника застал его уже на выходе из VIP-зала аэропорта. Кивнув Гошиному водителю Вадиму, который как раз отделился от колонны и махал Нуру рукой, Нур достал телефон:

— Да, я вас слушаю!

Голос в трубке был смутно знакомым — одновременно солидным и вкрадчивым:

— Господин Сафин?!

— Да–да, я вас слушаю! — уже нетерпеливо повторил Нур.

— Это Магомаев.

— Здравствуйте, Теймур Теймуразович. Чем обязан?

— Ну, во–первых, с прибытием вас.

— Спасибо.

— Мы могли бы встретиться?

— Надо подумать…У меня завтра и послезавтра забито под завязку…

— Я говорю исключительно о сегодняшнем дне, — в голосе Магомаева прозвучала строгая и даже нетерпеливая нотка. — Разговор — серьёзный. Через полчаса я буду в ресторане «Белое солнце пустыни», на Неглинной. Знаете?

— Знаю.

— Тогда приезжайте прямо туда. Что вам заказать?

— Плов и… долму.

— Хорошо. До встречи.

Да, со сном придётся повременить. Зато хоть с ужином проблем не будет…

— Вас куда отвезти? — обернулся Вадим, когда они выехали со стоянки на трассу. — Домой?

— Нет, отвези меня на Неглинную, в ресторан. Потом забрось, пожалуйста мою зимнюю шкуру, — Нур показал на свою дублёнку, — ко мне на Полянку. Я сейчас позвоню консьержу, у него и оставишь.

— Хорошо, Нурмухамет Нурмухаметович. Во сколько за вами заехать?

— Не надо. Езжай потом домой, отдыхай. А Георгий Валентинович что, всё сам за рулём катается?

— При любом удобном случае! — подтвердил Вадим.

Машина ДПС на средней скорости двигалась по Рублёвке в сторону области. Приближаясь к повороту на Центральную Клиническую Больницу, бело–синий «жигулёнок» мигнул фарами коллеге–постовому, тот привычно бросил руку к козырьку.

Проехав ещё метров триста, «жигулёнок» остановился. Из него вышли двое. Милицейский капитан и лейтенант. Третий, сержант, остался за рулём.

Широкоскулый лейтенант, покручивая в руке полосатый жезл, встал на обочине дороги. Длиннолицый капитан, выпятив лошадиный подбородок, достал из кармана рацию.

Поток машин на Рублёвке был не слишком плотным — самый час–пик уже прошёл. Фары проносящихся мимо машин причудливо «подсвечивали» фигуры гаишников, одетых в форму с фосфоресцирующими полосками.

Рация в руке капитана затрещала и выдала:

— Тёмно–зелёный вольво–эс–восемьдесят, госномер а–пятьсот–эм-тэ следует в сторону области по второй полосе. Только что проехал путепровод над Крылатской. Ждите через несколько минут.

— Спасибо, понял, — капитан отключил рацию, повернулся к лейтенанту и кивнул.

Спидометр показывал «80». Ровно, сколько положено. Гоша старался не нарушать правила, если в том не было сугубой необходимости. Тем более уж здесь, на Рублёвке, гаишников всегда, как собак нерезаных. Помимо официальных постов, он ещё и за каждым кустом прячутся. Всё–таки — правительственная трасса. Зато и напрягаться не нужно. Едешь как на автопилоте и можешь спокойно себе думать.

Всю последнюю неделю Гоша жил в совершеннейшем напряжении. В Белый Дом ездил уже как на работу. Утрясались последние детали по Немало — Корякскому проекту. И вот, вроде бы всё сраслось окончательно и бесповоротно.

Утром, ещё за завтраком, ему позвонил сам Демьянов. А днём, в Белом Доме, окончательно подтвердили: подписание инвестиционного договора состоится, как и наметил Демьянов, девятнадцатого, в шестнадцать часов. Уже приглашены журналисты, которым обещаны сенсация и фуршет.

— Это ещё что за двое из ларца? — пробормотал Гоша, увидев тормозящих его гаишников.

Он подъехал к обочине, опустил стекло и достал документы.

— Лейтенант Кривошеев! — козырнул широкоскулый гаишник. — Пожалуйста, ваши документы!

Гоша протянул ему права и техпаспорт:

— А что случилось? Я вроде ничего не нарушал?

Лейтенант бросил на него быстрый взгляд серых глаз:

— А что вы беспокоитесь? Мы разве вас в чём–то обвиняем? Обычная проверка.

Тем не менее, посмотрев права и техпаспорт, лейтенант не успокоился и вовсе не торопился возвращать бумаги Гоше.

— Минуточку, — сказал он и направился к маячившему возле «жигулёнка» капитану. Они посовещались и вернулись уже вдвоём.

Длиннолицый капитан вежливо козырнул:

— Капитан Минаев! Откройте, пожалуйста, капот.

Гоша, про себя чертыхнувшись, просьбу представителя власти беспрекословно выполнил.

«Двое из ларца» довольно долго и подробно изучали двигатель Гошиной «вольво». Захлопнув наконец капот, они вернулись к своему «жигулёнку» и засели в нём, включив свет в салоне. Поглядывая в их сторону, Гоша увидел, что они что–то ищут в портативном компьютере.

Наконец, гаишники вылезли из «жигулёнка» и вернулись к Гоше.

— Ну что там случилось? — с трудом сдерживаясь, вежливо поинтересовался Гоша.

— Ваша машина по нашим данным числится в угоне, — сообщил капитан, хищно поводя длинным подбородком.

— Да не может такого быть! — возмутился Гоша. — Позвоните полковнику Одинцову. Он вам всё быстро и популярно разъяснит! Или мне самому позвонить?

— Не беспокойтесь, не надо никуда звонить! — капитан, похоже, был настроен серьёзно. И упоминание об Одинцове его лишь разозлило. — Сейчас во всём разберёмся. Как положено. И нечего своими связями козырять, господин Сидоров. Подъедем на ближайший пост и всё проверим. Вполне может быть, что это просто недоразумение.

— Мне как, следовать за вами? — обречёно спросил Гоша. Всё, к ужину он уже, похоже, опаздывал.

— Нет, господин Сидоров! — строго отрезал капитан. — Попрошу вас пересесть на пассажирское место. Машину поведу я. Лейтенант! — бросил он широкоскулому. — Поедете с нами.

Да, такой расклад Гоше совсем не нравился. Но не драться же с ними, в самом деле! Ладно, сами вынуждают, придётся теперь с мигалкой ездить. Тогда ни одна сволочь палкой своей взмахнуть не посмеет!

Гоша, кряхтя, перебрался на соседнее место, ещё раз гляну на физиономии незваных «пассажиров».

При том, что оба гаишника были совершенно разными, они странным образом были похожи. Гоша не сразу понял, чем именно. Лишь ещё раз приглядевшись, он нашёл сходство: у обоих были одинакового оттенка серые глаза. Жёсткие, однако, глаза.

— Поехали! — сказал капитан и подмигнул фарами «жигулёнку». — Документы можете пока забрать, — сказал он Гоше, протягивая права и техпаспорт.

Долма была отличной. Сочной, со слезой. Какой и должна быть.

А вот разговор Нуру всё больше не нравился. Сначала всё шло спокойно, но как–то не очень понятно.

Не для того же его вызвонил Магомаев, чтобы обсуждать тонкости разведения лошадей? В которых, положа руку на сердце, Нур пока не очень–то и разбирался. Потом поговорили всё–таки о более близких обоим нефтяных делах. Магомаев даже дал несколько дельных советов по поводу нового НПЗ, который собирались заложить под Смоленском. Этого хватило как раз на плов.

И лишь когда Нуру принесли просторную тарелку с долмой, Магомаев, пригладив рукой седеющий ёжик волос — соль с перцем, — поинтересовался как бы между прочим:

— И не надоело вам быть всегда вторым, Нурмухамет?

— Что вы имеете в виду? — прикинулся валенком Нур.

— Вы меня прекрасно понимаете, молодой человек. Поверьте опытному аппаратчику. Я тоже долго ходил на вторых ролях. И знаю, как это оно. Когда ты пашешь как папа Карло, а решения принимают другие.

— Знаете, Теймур Теймуразович, меня вполне устраивает тот уровень ответственности, который на меня возложен. И мне нравится моя работа. И та роль, которая мне досталась. С Георгием Валентиновичем мы друзья и партнёры…

— Так–так–так. Вы всё–таки разделяете эти два понятия?

— В каком–то смысле, конечно. А что вас конкретно интересует? Готов ли я при каких–нибудь обстоятельствах сыграть против Сидорова? Сразу скажу — нет. Ни при каких, — Нур демонстративно воткнул вилку в долму.

— Что вы, что вы, Нурмухамет! Неужели я так уж похож на змея–искусителя?

— Если честно, — усмехнулся Нур, — то немного да.

В ответ Магомаев рассмеялся, но быстро вновь стал серьёзным:

— Буду говорить с вами в открытую. Считаю своим долгом предупредить, что вопрос о Немало — Корякском проекте перешёл в стадию взрывоопасную. Вы же понимаете, что цена этого вопроса слишком велика, чтобы господину Сидорову дали резвиться так, как ему вздумается. Он сейчас очень рискует, настаивая на своём. И вы, между прочим, рискуете вместе с ним.

— Это что, угроза? — глаза Нура посветлели, как бывало в те мгновения, когда он был на грани бешенства.

— С моей стороны — лишь предупреждение. Я хорошо знаю людей, что работают в нефтяном бизнесе. Они ни перед чем не остановятся. Это вправду очень опасно.

— А что вы хотите от меня?

— Ну, вы же не только партнёр господина Сидорова, но и, как вы сами изволили выразиться, близкий его друг. Вот и поступите по–дружески. Мы, со своей стороны, уже исчерпали, как мне кажется, все возможности убеждения. Ну зачем ему это надо? — с некоторой даже горячностью воскликнул Магомаев. — Даже если правительство и отдаст ему этот лакомый кусок, потом Георгия Валентиновича всё равно кинут. Уж извините за выражение. Подставят, если хотите. Романтические настроения сегодня больше не в моде. И, главное, не в цене. Не лучше ли нам всем вместе просто заработать хорошие деньги? Речь идёт о миллиардных прибылях. Вы меня понимаете?

— Пытаюсь.

— Попробуйте убедить вашего друга, Нурмухамет. Игра, которую он на сей раз затеял, слишком опасна. Ему и так слишком многое и слишком долго прощали. Можно сказать, в кредит. А по кредитам рано или поздно надо платить. Вы согласны?

Нур, дожевав последний кусочек долмы, промокнул губы бордовой крахмальной салфеткой:

— Единственное, что я могу сделать, так это передать Георгию Валентиновичу суть нашего разговора.

— Да, молодой человек… — Магомаев задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Сдаётся мне, мы друг друга так и не поняли. Жаль. Тогда я должен вас предупредить. Мне бы не хотелось, чтобы о нашем разговоре узнали третьи лица. Меня ведь никто не уполномочивал вести с вами переговоры. Я просто надеюсь на ваше благоразумие. Извините за настойчивость, но я повторюсь: попробуйте убедить вашего друга. Сами. Лично от себя. И поскорее. А то будет поздно. Спасибо за приятную компанию, — Теймур Теймуразович отодвинул почти полную тарелку плова. За весь долгий разговор он практически не притронулся к еде.

Нур понял, что пора откланиваться. Что он и сделал незамедлительно, как в буквальном, так и в фигуральном смысле.

Надо было пройтись по свежему воздуху. И хорошенько подумать.

Проскочили указатель Кардиологического центра. Метров через восемьсот уже будет и пост ГИБДД. Быстрее бы вся эта хрень кончилась! — думал Гоша, мрачно глядя вперёд на дорогу.

Капитан, сидевший за рулём родной Гошиной «вольво», почему–то не сделал поворот на Рублёво — Успенское, а поехал и дальше прямо, по самой Рублёвке.

— Послушайте, господа офицеры! — повернулся к капитану Гоша. — Вы на какой это пост меня везёте? Перед кольцевой на Рублёво — Успенском ведь он тоже есть! Там мою машину как облупленную знают!

— У них сегодня со связью проблемы! — не отрывая взгляда от дороги, бросил капитан. — А нам с главным вычислительным центром связаться надо.

Вот именно слова о «главном вычислительном центре» Гоше почему–то особенно не понравились. Да и какие могут быть проблемы со связью у поста ГИБДД на правительственной трассе?

Гоша бросил взгляд через плечо и глаза в глаза «столкнулся» с лейтенантом. Ничего хорошего эти глаза не предвещали.

Перед ограничительным знаком, метров за двести до хорошо освещенного, словно офисный аквариум, поста, капитан сбавил скорость до требуемых тридцати в час. Но, странное дело, тормозить и сворачивать на площадку перед постом он явно не собирался.

Постовой сержант, лениво переминаясь с ноги на ногу, смотрел куда–то поверх проезжающей мимо гошиной машины

— Эй, мужики! Вы куда?! А ну–ка тормози! — Гоша и не догадывался, что его голос может напоминать рык взбешенного льва.

— Молчи и не дёргайся! — услышал Гоша голос сзади. Лейтенант буквально дышал ему в ухо, а прямо возле Гошиной щеки замаячил воронёный ствол «макарова».

На решение оставалось полсекунды. Пока они ещё находились в «поле притяжения» поста и капитан не успел надавить на газ.

Резко приподнявшись, Гоша с размаху локтем саданул «заднему» лейтенанту в морду. Судя по раздавшемуся хрусту и всхлипу, попал в самую переносицу. Теперь главное, чтоб он не начал с перепугу палить во всем стороны!

Капитану досталось костяшками пальцев в висок. «Вольво», мгновенно потеряв управление, вильнула влево. Послышался отвратительный скрип тормозов двигавшейся следом машины.

Перенеся центр тяжести на правую ногу, Гоша каблуком левой засадил не успевшему ещё опомниться капитану прямо по коленке. Ноги капитана дёрнулись, словно в конвульсиях. Навалившись на капитана сверху, Гоша носком ботинка резко нажал на педаль тормоза. Зад «вольво» повело юзом.

Гоша рывком распахнул дверцу и, резко оттолкнувшись, чуть ли ни ласточкой выпрыгнул из машины. Влажный асфальт уже готов был наотмашь ударить его по лицу. Но в последнее мгновение Гоша — всё ж не прошли даром суровые Нуровы уроки! — чётко сгруппировался. Перевернувшись через себя, он уже через мгновение встал на ноги. Вслед ему никто не стрелял.

Зато с автоматом наперевес к нему бежал постовой сержант.

Гошина «вольво», газанув, рванула с места и скрылась в темноте, лишь мигнув на прощание бортовыми огнями.

— Вы целы, товарищ?! — опуская автомат и тяжело дыша, выдохнул сержант, молодой парень с конопушками, в изобилии рассыпанными по щекам..

— Вроде бы жив, — с некоторым сомнением в голосе подтвердил Гоша. — Проводите меня к своему начальству! — уже тоном государственного человека при исполнении распорядился он, отряхивая грязь с пиджака.

Самое смешное, что оба мобильника были на месте и, кажется, целы. Один из них даже звонил.

Двигаясь в сопровождении сержанта к освещённому аквариуму поста, Гоша достал мерцающий и напевающий вагнеровский «Полёт валькирий» аппарат:

— Да!

— Гош, привет! Это Нур.

— Да говори, говори! Что–то случилось? А то мне некогда! Люди ждут!

— У меня сегодня была интересная встреча. Надо срочно поговорить. На мой взгляд, это было заслуживающее внимания предупреждение…

— Хватит на сегодняшний день предупреждений! Завтра в десять — большой сбор у меня на Сретенке. Там всё и расскажешь! Всё, пока! — Гоша уже входил в помещение аквариума. — Срочно соедините меня с полковником Одинцовым! — беспрекословным голосом приказал он старшему лейтенанту, поднявшемуся ему навстречу.

— Есть! — ответил старшой. Имя полковника Одинцова, командира десятого спецполка ГИБДД, на настоящих гаишников, работавших на правительственной трассе, действовало как заклинание.

18 октября 2001 года

— Нет, я поеду с тобой, — упрямо повторила Зера. — Я во всём этом, кстати, тоже кое–что понимаю. Не в балетном училище, а в «керосинке» учусь!

— Хорошо, — не стал спорить Гоша. — Только тогда быстренько собирайся. Выезжаем через десять минут.

Гоша, накинув пальто, вышел на крыльцо. За ним было увязался Боник, но он пса не выпустил, прямо перед самым шоколадным носом захлопнув дверь.

Гошин водитель Вадим, увидев вышедшего Гошу, традиционно помахал рукой. Вадим прохаживался вдоль борта представительского БМВ. Эту машину Гоша не очень любил, но — хочешь не хочешь — приходилось соответствовать статусу.

Своё вчерашнее опоздание к ужину Гоша объяснил тем, что машина сломалась в дороге, и пришлось ждать эвакуатора.

Полковник Одинцов, похоже, навёл шороху на своих подчинённых. Гошину «вольво» нашли буквально через полчаса после происшествия, брошенной на обочине одного из съездов со МКАД. Разбираться со всей этой катавасией Гоша поручил Соловьёву, начальнику службы безопасности «Севернефти». С любой стороны, ситуация выглядела странной. Если машину хотели просто угнать, то почему не угнали? Если это было покушение, то почему его не пристрелили?

Отзвонивший с утра Соловьёв сообщил, что «вольво» отогнали на стоянку к офису «Севернефти».

— Георгий Валентинович! Давайте я всё–таки пришлю охрану! — в который уже раз предложил Соловьёв.

— Не надо. Это напугает жену, — отказался Гоша. — Поедем с мигалкой. Со свистом домчимся.

Наконец вышла Зера. Она надела длинное синее пальто, в котором казалась выше и строже, чем обычно.

— Всё, Зера, едем! — Гоша открыл перед женой дверцу машины, не дожидаясь, когда это сделает Вадим.

— Гош, какая тебя сегодня муха укусила? Ты на себя не похож.

— Извини, Зера, что–то не выспался. Вадим! Сначала на Лубянку, к Лёвке. А потом — в офис.

Нюша встала пораньше. Гошка просил приехать в офис к десяти, а ей ещё надо было принять душ, привести себя в порядок и попытаться доехать до центра с наименьшими потерями. Пробок, конечно, совсем не избежать, но минимизировать можно.

Контрастный душ быстренько привёл в порядок растрепавшиеся за ночь нервишки. И чего это она проснулась в холодном поту? В первый раз что ли приснился этот кошмар?

Сон о том, как она не может войти в вагон метро и падает между вагоном и платформой, возвращался к Нюше исправно раз в полгода. А раньше, когда ей приходилось ездить на метро, снился гораздо чаще.

Начиналось всё обычно благостно: просторная станция, выложенная кафелем, нарядная Нюша с букетиком ромашек, вежливый голос громкоговорителя. Но — почему–то нет поезда. Ни в одну, ни в другую сторону. И станция начинает наполняться людьми. И чем больше становится народу, тем резче звучат голоса, тем ощутимее тычки в бок. И вот уже ромашки на полу, затоптаны грубыми башмаками, а народ всё прибывает и прибывает.

Наконец, появляется поезд. Он предупреждающе гудит, но гудка почему–то не слышно.

Иногда в эти моменты гас свет, иногда — наоборот — свет становился нестерпимо ярким.

Нюша из последних сил сдерживает людской напор и, лишь когда поезд останавливается, падает на рельсы. Либо между платформой и вагоном, либо в прореху между двумя вагонами. А люди, не замечая её, всё идут и идут, пытаясь вдавиться в переполненный поезд.

«Осторожно, двери закрывается!» — звучит бесстрастный голос, и Нюша закрывает глаза, понимая, что сейчас, наконец, всё закончится…

В этот момент она всегда просыпалась и долго лежала с открытыми глазами, пытаясь унять сердцебиение. Наверное, страх метро остался в ней с тех пор, когда она, ещё на первом курсе, старалась не опаздывать к началу занятий и попадала в самый час–пик. Те времена давно миновали, а сон всё никак не желал уходить из подсознания.

Сначала Нюша пыталась искать материальное объяснение очередному кошмару: душно в комнате, боевик по телевизору, день рождения у соседей сверху… Но потом смирилась, поняла, что этот ужас навеки с ней. И надо просто радоваться тому, что приходит он достаточно редко. Гораздо реже, чем симпатяга Фредди Крюгер к своим подопечным на улице Вязов.

После душа Нюша накрасилась в стиле «деловая женщщина»: светлая помада, лёгкая коричневая подводка глаз, совсем чуть–чуть румян на скулы. Рассматривая деловую женщину в зеркале, она увидела, что телефон подмигивает ей красным вампирским глазом. Это означало, что на автоответчике появилось новое сообщение. Наверное, звонок совпал с её водными процедурами. Интересно, кто это в такую рань?

Нюша нажала кнопку и услышала голос Иннокентия. Кеша был на гастролях в Америке и поэтому всегда звонил в очень странное время. Сначала Нюша пожалела, что полезла в ванну так не вовремя, но, слушая любимый голос, поняла, что очень, очень даже вовремя.

— Привет, милая, где это ты с утра пропадаешь? — Иннокентий, казалось, находится совсем рядом. — И хорошо, что пропадаешь, иначе я так и не решусь сказать тебе то, что я скажу сейчас.

Иннокентий откашлялся и продолжал решительно:

— Я понимаю, что из меня получится не самый лучший спутник жизни. Работа, гастроли, концерты. И всё–таки, учитывая твоё мужество, я имею наглость предложить тебе выйти за меня замуж. И учти, фамилию менять не обязательно. А хочешь, я возьму твою и стану Иванов — Сидоров-Растрелли? Это я так глупо шучу, потому что люблю тебя. Я тебя не тороплю с ответом. Готов выслушать твоё согласие по окончании гастролей. Целую, люблю…

Нюша сидела на стуле, сжимая в руке телефонную трубку, из которой доносилось уже просто шипение пустой магнитофонной ленты. Она знала, что ответил Кеше, когда тот вернётся. Да! Да! И ещё раз да! Только что вот ей делать с фамилией? Если бы Кеша был просто Иванов, проблемы не возникло бы. Что Сидорова, что Иванова — какая разница? Но вот как быть с аристократическим «Растрелли»? Такими фамилиями в творческой среде не разбрасываются…

На главный пост охраны «Севернефти» позвонили из диспетчерской строителей:

— Зона свободна! — сообщила дежурная.

Начальник смены Анатолий Сухоруков оторвался от мониторов камер внешнего наблюдения и распорядился:

— Моисеев! Зона свободна. Открывай главный вход. Мицкевич! Освобождай проезд в переулок. И пошевеливайтесь, скоро шеф подъедет.

Не вставая с рабочего места Сухоруков проследил за действиями подчинённых.

Когда только кончится эта долбанная стройка? — тоскливо подумал Сухоруков. — То перегораживай улицу, то разгораживай улицу.

На мониторе дюжий Мицкевич с заметным усилием сдвигал в сторону металлическое ограждение с надписью «Проход запрещён»! Вторую стойку сдвигал Моисеев, очевидно, уже открывший парадный вход.

Едва освободился проезд, как подъехал оливково–чёрный «хаммер» Нурмухамета Сафина. И сам он, тоже в чёрном, по–спортивному быстро выскочил из машины. Будто герой–победитель из тайваньского боевика.

Сухоруков с завистью посмотрел на длинные волосы Сафина, забранные в хвост, и с сожалением почесал лысую макушку.

Несмотря на мигалку, в конце Воздвиженки всё же попали в пробку. В этом месте, да в этот час было слишком много таких же, с мигалками и особыми правами. Так что к редакции «Московского вестника» на Малой Лубянке подъехали без чего–то десять.

Лёвка как раз вышел из стеклянных дверей редакции и вместо приветствия многозначительно постучал по циферблату своего «ролекса».

Гоша повернулся к Зере:

— Зер, вы с Вадиком поезжайте вперёд, а мы с Лёвкой следом за вами. Мне с ним переговорить нужно. Очередное внушение ему сделать, — улыбнулся он, отвечая на немой Зерин вопрос.

На самом деле он хотел рассказать Лёвке о вчерашних плясках на Рублёвке. А в этом деле Зера была явно лишней. Уж кого–кого, но жену в свои проблемы он всегда будет посвящать в последнюю очередь.

— Нет, Лёв, я, конечно, понимаю, что на «бентли» можно ездить за рулём, — подначил Гоша друга, когда они вслед за чёрным БМВ вырулили на Большую Лубянку. — Но честное слово, ты здесь смахиваешь на шофёра–любовника какой–нибудь поп–дивы.

— Да иди ты! — беззлобно огрызнулся Лёвка на ставшую уже привычной шутку. И кто только его не доставал с этим «бентли»! Разве что деликатная Нюша не съязвила, а простодушно обозвала его супер–автомобиль палисандровой шкатулкой.

Выслушав Гошину историю о безумных «гаишниках», Лёвка ответил совсем неоригинально и даже почти зло:

— А я тебе сколько раз говорил! Нельзя тебе без охраны ездить!

— Ладно, давай без нравоучений. Меня с этим уже Соловьёв достал, — отмахнулся Гоша. — Лучше подумай, откуда могут уши расти?

— Да откуда угодно! Думать надо. А с охраной ты всё же реши, Гош, не играй с огнём. О чёрт! Не проскочили!

Лёвка резко затормозил на середине Бульварного кольца. Хвост чёрного БМВ уже мелькал в потоке машин на Сретенке.

Вслед за Нуром в кабинете Гоши появилась Катя, а через минуту за ней и Нюша. Заглянула секретарша:

— Чай, кофе, вода? Георгий Валентинович просил передать, что они со Львом Викторовичем немного задерживаются.

— Давайте кофе, Алла. Мне лично двойной, — распорядилась Катя.

Нур и Нюша попросили чаю.

— Прекрасно выглядите, — отвесил Нур стандартно–неловкий комплимент сразу и Кате, и Нюше. Те переглянулись и прыснули.

— И вам того же, — баском поблагодарила Катя, а Нюша, отставив чашку со слишком горячим чаем, сказала ласково:

— Спасибо тебе, Нурчик, за лошадок. Те, которых ты Лёве прислал, самые лучшие!

— Пожалуйста, — Нур церемонно склонил голову. — Надеюсь, ты для себя выбрала Буцефала?

И они все трое дружно рассмеялись. Буцефалом был не конь, а ослик, которого Нур прислал «в нагрузку», лично для Лёвки.

— Я себе взяла Кармен, ну такую, чёрную, с седой прядью в гриве, — гордо сообщила Нюша.

— А я — Снежинку, — призналась Катя. — Её многие выбирают, она ласковая и спокойная.

— Я рад, что смог доставить вам это удовольствие. В следующий завоз для вас, девочки, специально подберу лошадок с именами, похожими на ваши, — Нур учтиво положил руку на сердце и посмотрел на настенные часы. — Что–то ребята сильно опаздывают. Наверное, пробки.

Он подошёл к большому, во всю стену, окну и воскликнул:

— А вот, похоже и приехали!

Чёрный БМВ как раз подруливал к парадному входу. Звуков с улицы сквозь тройной стеклопакет слышно не было вовсе, и всё происходящее снаружи напоминало немое кино.

Вот тяжелая машина мягко подкатила к подъезду. Неяркое осеннее солнце забликовало на её выпуклых бортах и разбросало зайчиков по стенам. Один угодил прямо в Гошин кабинет, на мгновение выхватив на стене осенний среднерусский пейзаж с красными кустами орешника, бегущими по краю крутого пригорка. Вот уже открылась беззвучно водительская дверь и оттуда ступила на землю нога Вадима в коричневом ботинке.

И тут солнце исчезло, будто набежала мгновенная грозовая туча. Но это была не туча. Чуть выше Нуровой головы над переулком плыла огромная серая бетонная плита. От неожиданности Нура аж отшатнуло от окна. Плита сдвинулась ещё чуть–чуть и застыла.

Из салона БМВ уже показалась голова Вадима.

Время словно остановилось напрочь. Нуру казалось, что плита падает медленно–медленно — как в замедленной съёмке. Хотя она просвистела вниз буквально в мгновение ока.

Удар о землю был такой глухой и тяжкий, будто упала стена соседнего дома. Или началось землетрясение. В поднявшейся взвеси пыли было теперь видно, как выбежали из дверей здания чёрные охранники. Они кричали и взмахивали руками.

— Что там? Что там? — Нюша и Катя вцепились в Нуровы плечи, не решаясь выглянуть в окно.

— Гоша! — глухо выдохнул Нур.

Серая бетонная плита теперь чуть наискосок перегораживала переулок. Из–под её угла выглядывала лишь полураздавленная фара БМВ.

— Гоша! — вновь выдохнул Нур, но уже совсем с иной, изумлённой интонацией.

Гоша, живой и невредимый, выскочил из только что свернувшего в переулок Лёвкиного «бентли».

Подбежав к бетонной плите, Гоша схватился руками за её край. И попытался её поднять. Один. Помочь ему не решился никто.

И хотя за окном вновь стояла сплошная мёртвая тишина, Нур услышал страшный Гошин крик.

10 октября 2002 года

Санкт — Петербург

Два часа прихода. В себя.

Именно ради этих двух часов раз в неделю Леонид Борисович Тягачов, президент «Ленкоммерцбанка», и приезжал сюда — на угол Гороховой и Фонтанки. Здесь, в подвале старинного жилого здания середины девятнадцатого века, была оборудована небольшая, но прекрасно оснащённая сауна.

Париться и «оттягиваться» в прохладном бассейне Леонид Борисович предпочитал в полном одиночестве. Посещение сауны он воспринимал не как «светское» или развлекательное мероприятие, а исключительно как дело оздоровительно–отдохновенное. Зачастую именно здесь, в объятиях сухого горячего пара, к нему и приходили самые разумные и полезные мысли.

Охранники Тягачова первыми осмотрели помещение и оценив обстановку как «адекватную», вернулись и привычно остались скучать в машине. Лишь после них и сам Леонид Борисович бодро вошёл в сауну. В комнатке для персонала, где хранились необходимые банные причиндалы, а также находился пульт, с которого управлялись все нагревательные системы, его встретил хмурый мужик в белом халате. Обычный такой мужик, не молодой не старый.

— Что–то я тебя раньше вроде не видел? — скорее для проформы, нежели из интереса спросил Тягачов.

— Да я раньше на Лиговке в сауне служил, а теперь вот сюда перевёлся, — объяснил мужик. — Вам в бассейне воду потеплее или похолоднее сделать?

— Да по среднему. Градусов двадцать пять. И какую–нибудь музыку мне поставь. Только потише, чтоб не грохотала.

— Есть специальная музыка для релаксации. С пением птичек. Пойдёт?

— Ну давай, птички — так птички, — хохотнул Леонид Борисович, проходя в отделанный деревом предбанник.

Закрыв за собой дверь, он достал из спортивной сумки, принесённой сюда заранее охраной, банные тапочки «адидас». Аккуратная стопочка махровых простыней и полотенец ждали его на скамье.

Быстро раздевшись и обернувшись полотенцем, Тягачов отправился в парилку. Температура была, похоже, в самый раз. Он для «вхождения», что называется, посидел несколько минут на нижнем уровне. Почувствовав, что температура снаружи и внутри организма примерно выровнялись, пересел, а потом и прилёг на верхнюю полку.

Поры — Тягачов это чувствовал — сами собой открылись, и всё тело задышало. Из невидимых динамиков щебетали птицы и слышался шум ветра, каким он бывает где–нибудь в прибрежных камышах. Становилось жарковато.

На первый раз хватит, — решил Леонид Борисович.

Выйдя из парилки, он бросил на край бассейна полотенце и, секунду помедлив, всем своим грузным телом ухнул в прохладную воду небольшого, отделанного зелёным кафелем бассейна.

Он ещё не успел вынырнуть, когда мигнул и погас свет. И в помещении сауны отвратительно запахло перегоревшей проводкой.

Свет через полторы минуты снова вспыхнул. Птички, как ни в чём ни бывало, вновь запели.

Только Леонид Борисович больше ничего этого не слышал. Его тело, раскрыв руки, тихо и спокойно покачивалось на дне бассейна.

Мужичок–служитель, включив свет, быстренько вошёл в помещение сауны, заглянул в бассейн, покачал головой и вернулся в свой предбанник. Здесь он скинул халат и облачился в тёмную куртку с капюшоном.

Когда он выходил из дверей сауны, сидевшие в джипе и занятые разговором охранники его даже не заметили. Мужик неторопливо прошёл по тротуару в сторону Гороховой и вскоре скрылся в питерском тумане.

Сначала Гоша просто не мог жить в этом доме в Глухово. Всё здесь слишком напоминало о Зере.

Но в городской квартире на Фрунзенской как–то не оказалось места для гувернантки, а без помощи Инессы Гоша теперь вообще не мог обойтись. Маленькая Зера росла и требовала постоянного внимания.

Пришлось привыкать жить в старом доме по–новому. Хорошо хоть Нюша тоже переехала в Глухово. Правда, она поселилась не в большом доме, а в одном из гостевых. Инесса по–прежнему занимала бывшие Нюшины комнаты. Между ними были странные, натянутые отношения. Но всё и всех примиряла маленькая Зера, которая с каждым днём становилась всё больше похожа на свою покойную мать.

Тогда, теперь уже почти год назад, Гоше казалось, что он сойдёт с ума. Спасли его только дочь и работа.

Когда тело Зеры, точнее то, что от него осталось, ещё лежало в морге Центральной клинической больницы, Гоша всё же подписал инвестиционный договор с правительством по Немало — Корякскому проекту. И даже вместе с вице–премьером Демьяновым вышел тогда к журналистам и отвечал на вопросы о новой компании со звучной аббревиатурой НКНК, что означало «Немало — Корякская нефтяная компания», о перспективах развития отрасли и прочем, прочем, прочем.

Сразу после подписания договора он заперся в квартире на Фрунзенской и беспробудно пил. Продолжалось это неделю, пока не приехала Нюша и не сказала ему, что дочка каждый день плачет и спрашивает, где мама и папа.

После смерти Зеры многое изменилось и в бизнесе. Герцензон, Магомаев и Бондаренко, три нефтяных кита, сами пришли к Гоше и выразили желание подключиться к реализации проекта. Инвестиции с их стороны были не столь уж значительными, но и не лишними. Особенно на начальной, самой затратной стадии освоения Немало — Корякского плоскогорья.

Что же касается расследования смерти Зеры и водителя Вадима Сизых, то следствие зашло в тупик. И намертво остановилось на версии о преступной халатности. Под суд пошли прораб и диспетчерша. Крановщик исчез. По сведениям прокуратуры рабочий Ефим Григорьевич Карпинский покинул страну через три часа после происшествия. По многоразовой шенгенской визе он зарегистрировал открытый билет до Гамбурга. В Германии следы его терялись. Поиски через Интерпол продолжались, но, судя по всему, достаточно вяло.

Начальник службы безопасности «Севернефти» Олег Юрьевич Соловьёв поначалу пытался что–то копать по своим каналам, но сам Гоша приказал ему оставить это неблагодарное занятие. А заодно и Лёвке с Нуром, которых вызвал на совещание в своём кабинете.

— Я приказываю, — заявил он, обведя беспрекословным взглядом Соловьёва и Лёвку с Нуром, — прекратить расследование!

— Ты что, Гоша?! — поднялся Нур. — Решил поверить, что это всего лишь несчастный случай?!

— Нур, сядь на место, пожалуйста. И послушай… все послушайте меня внимательно, — Гоша прошёлся туда–сюда по кабинету. — Меня меньше всего волнуют исполнители. Мне нужны заказчики. Или заказчик. Та сволочь, что всё это затеяла. Если мы сейчас поднимем большой шум, то все ниточки перерубят. И на каждом шагу мы будем встречать только трупы. Надо, чтобы заказчик успокоился. И поверил, что мы поверили… Лев, позаботься, чтобы больше никакая информация об этом… происшествии не проникала в прессу. Всё. Забыли.

— Надолго? — скрипнув зубами, спросил Нур.

— На полгода, на год. Сколько понадобиться, столько и будем ждать. Я дам команду. И успокойте прокуратуру, Олег Юрьевич, — Соловьёв кивнул.

Прокуратура особо и не настаивала на продолжении расследования и с чувством глубокого удовлетворения дело прикрыла.

Если первые полгода Гоша большую часть времени проводил в Нефтесеверске и непосредственно на объектах, то потом старался как можно чаще бывать дома, с дочерью.

Вот и сегодня он послушно отсмотрел с Зерой «Спокойной ночи, малыши».

Дочь вскочила с дивана и принялась тормошить сонного Боника.

— Дай лапу! — требовала она звонким голоском, но Боник лишь жмурился и подставлял пузо. Но от Зеры так легко было не отделаться. Она усадила пса и заставляла его подавать лапу. Точнее, хватала его за ногу и трясла ею, повторяя: — Лапу, Боник, лапу!

Гоша переключил телевизор на «Криминальную хронику», чуть приглушив звук. Вошла Инесса:

— Зера! Пора спать! — сказала она по–русски и повторила по–английски.

— Счас! Ещё немного! — взмолилась Зера. — Боник уже научился! Сейчас научится. Боня, ну дай лапу!

— Инесса, вы присядьте. Через пять минут уложите, — вступился Гоша.

Инесса, вздохнув для вида, присела в глубокое кожаное кресло.

Гоша смотрел за играми дочери с ленивой псиной, и вдруг до него дошло, что в телевизоре прозвучало знакомое имя.

На экране показывали помещение сауны, по которому ходили какие–то люди, а голос диктора объяснял ровным тоном, видимо, зачитывая текст по бумажке:

«Президент «Ленкоммерцбанка» Тягачов был нередким посетителем этой сауны. Обычно он проводил здесь время один, раз в неделю. Так было и на этот раз. Однако когда президент банка не вышел к автомобилю через два часа, охрана забеспокоилась. Один из охранников спустился в сауну, где в бассейне и обнаружил труп господина Тягачова. В помещении явно чувствовался запах перегоревшей электропроводки. Вызванные представители правоохранительных органов установили, что господин Тягачов скорее всего умер от разряда электрического тока. В тот момент, когда он находился в бассейне, в системе теплоэлектронагревателя, используемого для подогрева воды, по всей видимости произошло короткое замыкание. Вызванные владельцы сауны утверждают, что замена электронагревателя производилась совсем недавно. И всё оборудование было в исправном состоянии. Дежуривший в тот вечер в сауне служащий по фамилии Родионов с места происшествия скрылся. Он уже объявлен в розыск. Следствие должно выяснить, было ли это происшествие трагической случайностью или заранее спланированным убийством. Во всяком случае, врагов у президента одного из крупнейших банков Санкт — Петербурга было немало».

Гоша откинулся на спинку дивана и прикрыл лицо руками. Что–то его во всей истории сильно задело. Только он пока не мог понять, что именно. В общем, странной выглядела эта история. Дежавю какое–то…

— Вы его знали? — негромко подала голос Инесса.

— Что? — Гоша не сразу сообразил, о чём она спрашивает. — А! Тягачова? Видел один раз в Белом доме на заседании по подготовке к трехсотлетию Питера… Зера, всё, детка, давай спать!

Зера нехотя оставила в покое моментально заснувшего Боника, и у самой глаза уже, кажется, слипались:

— Папа! А ты придёшь сказать спокойной ночи?

— Обязательно, вот сейчас позвоню и сразу приду.

Инесса увела Зеру, а Гоша набрал номер своего начальника безопасности Соловьёва:

— Олег Юрьевич! Подготовьте мне, пожалуйста материалы по тому исчезнувшему крановщику… Да–да, появились кое–какие соображения… Да, всё, что у вас есть на данный момент. И по сегодняшней смерти в Петербурге Тягачова… Уже знаете?.. Я буду в офисе в десять. Возобновляем расследование. По полной программе. Спасибо.

Когда Гоша положил телефон на журнальный столик, ему послышался дверной скрип. Он бросил взгляд в сторону двери — та была закрыта.

Ондырь, Икотка

Стратегия Станислава Евгеньевича Котова оказалась успешной. Его рейтинг на Икотке был сопоставим разве что с рейтингом господа бога.

Он, собственно и был «богом из машины», как его с некоторой долей подхалимажа именовал верный помощник Василий Полубояринов. С Полубояриновым ещё год назад Котов облетел на вертолёте все отдалённые икотские поселения, которые теперь стали избирательными участками. А в ходе собственно кампании понадобился всего–то ещё один всеикотский пролёт, чтобы зацементировать достигнутый результат.

Полубояринов не обманул — о прошлом вояже в глубинке уже сложились легенды. Причём по одной из версий настоящей, родовой фамилией Котова была другая, говорящая — Икотов. Стас долго не верил россказням Васи, пока собственными глазами не увидел самодельный плакат «Икотов — наш губернатор!», с которым встречали его вертолёт воодушевлённые икоты и икотянки.

Однако новое появление «бога из машины» было совсем особенным. И всё благодаря ноу–хау самого Стаса, которым он несказанно, хотя и тайно гордился.

В прошлогодний облёт просторов Икотки Стас возил с собой щедрые подарки — муку, крупу, сахар, водку. В этом же горячем октябре с ним постоянно летал ещё и кассир Сбербанка. Поэтому выплаты пенсий, социальных пособий и заработной платы бюджетникам сами собой в народном сознании увязывались с прилётом Котова.

А если учесть, что его, Котова, стараниями все эти выплаты загодя, за полгода, задерживались где–то на подступах к отдалённой Икотке, то эффект от появления «бога из машины» увеличивался стократ. Такие крупные суммы наличными могли растопить не только сердца избирателей, но и саму вечную мерзлоту.

Эти задержки госвыплат были самой сложной частью стратегии. Но Стас убедил доверчивого икотского губернатора, который уже мысленно почивал на лаврах члена Совета Федераций, что ничего страшного не случится, если бюджетные денежки слегка попридержать. Наиболее весомым аргументом стало то, что удачно размещённые денежные средства за полгода можно удвоить, а разницу пустить на социальное обеспечение будущего члена Совета и членов семьи будущего члена.

А народ — он привычный. В смысле — привык жить и без денег.

Чрезвычайно радовало и то, что водку теперь не давали в продовольственном пайке, а продавали в местных магазинах. Вся разница между оптовой и розничной ценой помогала немного скостить затраты на дорогущий керосин для заправки вертолёта. Причём раскупалась огненная вода в момент — сразу после получения населением денег. Так что Стасовы помощники успевали ещё до отбытия собрать выручку.

Осталось лишь столь же убедительно «взять» Ондырь, и Стас вполне может заказывать себе скромные визитки «Губернатор Икотки».

В самом городе, где жило почти пятьдесят процентов немногочисленных икотских избирателей, позиции Стаса были несколько более шаткими. Мешался под ногами золотопромышленник из местных, господин Рыбный. Это была не кличка, а настоящая фамилия, точнее, данная Рыбному в онадырском детском доме около сорока лет назад.

Но сегодня подкидышу Рыбному будет нанесён сокрушительный удар. Потому что из Хабаровска уже вылетел самолёт, в грузовом отсеке которого находился ценный груз. А именно — газеты с предвыборной программой кандидата в губернаторы Станислава Котова. Программу писали высоколобые профессора из Академии наук, а переводили на доступный русский вывезенные из Москвы политтехнологи во главе с долговязым имиджмейкером Виталием Царёвым. Печатался тираж в Хабаровске, потому что местная типография такой заказ и не потянула бы, и, главное, не выдала бы нужного качества.

Плакаты и листовки, которые сделали в Ондыре, Стас не разрешил распространять даже в самых отдалённых посёлках. Чтобы не позорить светлого образа. «Бог из машины» обязан быть не просто глянцевым, но и цветным. Причём лицо его не должно отдавать в ядовито–зелёный, а строгий галстук гораздо лучше смотрится без неопрятных пятен и разводов, удивительно напоминающих дактилоскопический отпечаток большого пальца нетрезвого полиграфиста.

Хабаровцы заказы выполняли в срок и качественно. Поэтому «гвоздь» кампании — предвыборную экономическую программу «ЕСТЬ РЕШЕНИЕ!» доверили им же.

…Стас с Полубояриновым занимались крайне важным делом — пили послеобеденный кофе.

— Сегодня Царёв упал на крыльце областной администрации, — как бы между прочим сообщил Полубояринов.

Василий несколько недолюбливал заезжих москвичей. Похоже, боялся, что те вытеснят его из–под бочка начальства. Стас тихо посмеивался — понимал прекрасно, что столичные лихие профи никогда не согласятся променять свои вольные обильные хлеба на скучную административную службу. Тем более, в таком мёрзлом месте, как Икотка.

— Скользко, наверное, — лениво предположил Стас.

— Люди говорят, пьяный был. С самого утра, — Василий, сам не дурак выпить, осуждал тех, кто пьёт до часа дня.

— А вот и Виталий! Лёгок на помине! — воскликнул Стас, увидев всунувшуюся в кабинет обросшую голову Царёва. По возникшему запаху стало понятно, что Василий вовсе не клеветал.

— Станислав Евгеньевич! Тираж пришёл! — Царёв вращал блестящими глазами, а в руках его были свежеотпечатанные газеты. Красный крупный заголовок «Есть решение!» был удачно вписан в икотский пейзаж. Но всё–таки главным на первой полосе был портрет Стаса.

Из–за этого портрета фотограф мучил Котова полдня. Стас одевался в демократичный свитер, полувоенный френч, в костюм от Хьюго Босса, в полосатую рубашку без галстука, в рубашку белую с галстуком и так далее. Из всей фотосессии в ход пошло лишь несколько снимков, в том числе и этот.

В белой рубашке без галстука, сосредоточенный, чуть нахмуренный, но не насупленный, немного похожий на, извините конечно, верховного главнокомандующего в штатском, — Стас себе здесь нравился чрезвычайно. Сразу видно — государственный человек. И вполне способен обеспечить электорату достойную жизнь, построению которой была посвящена предвыборная программа «Есть решение!»

Сама программа состояла из пяти пунктов, которые пафосно именовались «Великая дорога в будущее».

— Вообще, главное в предвыборной газете — картинки, подписи к ним и заголовки, — хвастался Царёв. — Вы, Станислав Евгеньевич, должны два экземпляра для избиркома подписать, чтобы мы могли начать распространять. На периферию уже отправили часть тиража, а в городе лучше до регистрации материала не высовываться, а то юристы Рыбного тут же жалобу накатают, — дыша перегаром, частил имиджмейкер, потирая рукой тощий зад. Наверное, ударился при утреннем падении.

Полубояринов листал пахнущую типографией газету, демонстративно воротя нос от Виталия.

Стас просматривал газету, бегло читая заголовки: «Под личный контроль», «Наведём порядок в доме», «Защитим будущее». Рубленый, будоражащий стиль заголовков ему нравился. Звучало очень по–мужски, достойно звучало: «Право на достойную жизнь», «Пять шагов: от благополучия к выживанию»…

Последний заголовок — он был на второй полосе, в самом верху, чем–то зацепил внимание. Стас даже не понял, что именно, но что–то было явно не то.

— Опечатки, что ли? — забеспокоился Царёв.

Полубояринов застрял на той же второй полосе. Когда до Василия, наконец, дошло, что именно обещает программа кандидата, он заорал на весь кабинет:

— Немедленно под нож! Срочно исправить и отпечатать новый тираж! Какие опечатки, блин? Да это диверсия, Станислав Евгеньевич! От благополучия — к выживанию! Это что же: из богатства — в нищету?

Царёв закряхтел и стал чесаться уже весь, с удвоенной энергией. Ему нечего было сказать в своё оправдание. Облажались вполне конкретно.

— Не паникуй, Василий, — остановил Котов разбушевавшегося помощника и приказал: — Не распространять! Тираж переделать. Стоимость удержим из вашей премии, господин Царёв.

— А то, что уже ушло? — Царёв трезвел прямо на глазах.

— Что ушло, то ушло. Если уж и я сразу не заметил, то в глубинке и подавно проскочит. Они там и читать поди не умеют. Но для города — новый тираж. Чего стоишь? Исполняй! — по–военному гаркнул он на пригорюнившегося Царёва.

14 октября 2002 года

Сердце опять прихватило. Будто кто–то сжал его холодной неласковой рукой.

Привычно запустив руку в карман, Юрий Иванович Морозов выудил упаковку нитроглицерина и проглотил сразу пару мелких таблеток.

Наверное, и вправду надо ложиться на обследование, — подумал Морозов. Но ведь к этим цэкабэшным врачам только попади в руки, упрячут минимум на месяц. А больницы Юрий Иванович ненавидел лютой ненавистью, хотя по статусу ему в ЦКБ и полагался минимум двухкомнатный люкс. С другой стороны, хоть люкс, хоть койка в коридоре, одно другого всё равно немногим слаще.

Чёрная «ауди» свернула на Ильинку. И уже через три минуты выехала на брусчатку Красной площади. Часы на Спасской башне показывали пять минут десятого.

Сама Красная площадь в этот утренний час была почти девственно пуста и чиста. Только вечные голуби топтались вокруг Лобного места. Что им тут, мёдом, что ли намазано?

Отпустив водителя, Морозов медленно поднялся к себе, в офис ФППП. На входе навстречу ему попалась уборщица. «Клавдия Петровна», — кивнув ей, привычно проверил память Юрий Иванович.

— Вы уж извините, товарищ генерал, — виновато улыбнулась Клавдия Петровна, — я сегодня припозднилась чуток.

— Ничего, — махнул рукой Морозов.

— Здравия желаю, Юрий Иванович! — приветствовал его в приёмной Пичугин.

— Да уж, немножко здравия и вправду бы не помешало, — кивнул Морозов.

— Таблетки не забыли?

— Всё мое ношу с собой, — отмахнулся Морозов. — Что у нас сегодня?

Пичугин взял блокнот и доложил:

— В десять — Звягинцев из «Газпрома». В одиннадцать тридцать — у вас встреча на Старой площади. В пятнадцать — ваше выступление на международной конференции по новейшим компьютерным технологиям. Обед где заказать?

— Если не задержусь на Старой площади, то закажи прямо сюда.

Войдя в свой кабинет, Морозов сразу понял — что–то не так. Взгляд его замер на клетке Карлуши. Клетка была пуста, а дверца открыта. Птицы не было ни на столе, ни на одном из подоконников. И тут Морозов почувствовал чей–то пронзительный взгляд справа.

Карлуша сидел на перекладине распахнутой форточки и косил на хозяина чёрным глазом. «Лучше б совсем не приходила», — мелькнуло в голове Морозова. Видно, уборщица забыла прикрыть форточку, а птичья клетка оказалась плохо заперта.

Так и не сняв плащ, Юрий Иванович медленно, чтобы не спугнуть птицу, стал приближаться к окну.

— Карлуша, малыш, иди сюда, — негромко приговаривал он.

Карлуша повертел головой, словно выбирая, куда ему смотреть, — на хозяина или на простор, открывавшийся за окном.

Наконец, переступив лапками по перекладине, Карл неуклюже взмахнул крыльями и… вылетел из окна.

Юрий Иванович, опершись ладонями о подоконник, несколько долгих секунд наблюдал, как птица, тяжело взмахивая крыльями, планирует в сторону Лобного места, где по–прежнему суетились голуби.

Морозов ещё какое–то время пытался различить силуэт ворона на фоне Кремлёвской стены, пока Карлуша окончательно не исчез из вида.

Гамбург

В аэропорту Лёвка взял такси и назвал водителю адрес: Бергштрассе, 63.

Шёл мелкий дождь. За окном проносились навороченные строения из стекла и бетона, словно сошедшие с фотографий на выставке достижений современной архитектуры. Потом их сменили кварталы роскошных особняков, утопавшие в зелени. Дальше ехали уже через центр. Вода в каналах и озере Альстен, краешек которого мелькнул в просвете между домами, отливала матовым серебром. Пересекли Эльбу. Справа показались портовые сооружения с маячившими на фоне серого неба силуэтами кранов.

Бергштрассе обнаружилась где–то как раз в районе порта. Здесь, бок о бок, вперемешку стояли современные и старинные, ещё ганзейские дома. Дом шестьдесят три был из числа современных. На первом этаже располагался небольшой супермаркет. Вход в здание был справа, в небольшой нише. Возле лифта висели таблички с названиями расположенных в здании фирм. Офис «Русско–немецкого бюро» находился на третьем этаже.

Выйдя из лифта, Лёвка по стерильно–чистому коридору проследовал в самый его конец и открыл стеклянную дверь.

В помещении с огромным окном, выходящим, как смог сообразить Лёвка, непосредственно на Бергштрассе, стояло несколько кожаных кресел воль стены. За конторкой сидела белокурая девушка.

— Мог бы я видеть господина Фогеля? — по–английски поинтересовался у неё Лёвка.

Девушка, улыбнувшись, ответила на чистом русском:

— Вы, наверное, из Москвы? Господин Кобрин?

— Он самый. А тут что, все так хорошо по–русски говорят?

— Нет, только у нас. Благодаря специфике нашей работы. Господин Фогель ждёт вас. Вот дверь его кабинета, слева.

В маленьком кабинете из–за стола навстречу Лёвке поднялся средних лет господин с аккуратной бородкой и в тонких очках и приветствовал его, естественно, тоже по–русски:

— Присаживайтесь, пожалуйста! Итак, насколько я понял из нашего телефонного разговора, вашу газету… «Московский вестник» интересует кто–то из наших клиентов?

— Да, вы правильно поняли, господин… — ответил Лёвка, присаживаясь в кресло.

— Можно просто Игорь. Хотя я и стопроцентный немец, но вообще–то родился в Краснодаре. И жил там до двадцати пяти лет. Это я уж потом перебрался на родину предков. Но это так, к слову. Для начала я вам объясню суть нашей работы. В двух словах. Понимаете, все эти бундеспрограммы по социальному обеспечению, конечно, хороши сами по себе. Они дают репатриантам освоиться в первое время. А потом всё равно надо как–то вживаться в местную жизнь. Я ведь и сам с этим столкнулся. Тогда–то я и создал «Русско–немецкое бюро», получив от государства кредит. Всем помочь, мы, конечно, не можем. И не работаем с нелегальными эмигрантами. Только с теми, у кого есть вид на жительство. Это уже их дело, как они его добились. У нас есть договор с муниципалитетом, и они нам выделяют некоторые квоты в плане трудоустройства. Прежде всего, в сфере коммунальных услуг и строительства. Без этих квот наши сограждане просто не смогли бы конкурировать с турками. У них ведь исторически здесь всё схвачено. Ну, вы меня понимаете, — Фогель поправил очки.

— Понимаю, — легко согласился Лёвка. — Меня интересует человек по имени Ефим Карпинский. По профессии он вроде как крановщик. Выехал из Гамбурга в Москву где–то в начале октября прошлого года. А вернулся восемнадцатого октября.

Фогель откашлялся, словно раздумывая, как отвечать и всё же решился говорить начистоту. Кто его знает, что это за «Вестник» такой?

— На этого господина мне уже приходил запрос из России, из прокуратуры. Там какой–то несчастный случай ведь произошёл? — Фогель внимательно посмотрел на Лёвку, тот сделал непроницаемое лицо. Типа Штирлиц спрашивает о русской «пианистке», хотя на самом деле его волнует цвет трусов Мюллера.

— Я, собственно, им тогда ответил всё, что мог. После его возвращения из России мои пути с Карпинским не пересекались. И вообще, пересекались лишь один раз. Сейчас я посмотрю по базе данных, — Фогель постучал пальцами по клавишам компьютера. — Ну вот. Он обратился к нам в пятнадцатого сентября прошлого года. Тут, кстати, удивительный факт. В графе «строительная специальность» он указал — «любая». У него и дипломы были. Так что он без труда прошёл квалификационную комиссию. Немцы дотошный народ и не верят просто на слово… В общем, мы нашли Карпинскому место водителя автокара на строительстве склада в порту. В русской бригаде. Но господин Карпинской поработал только две недели и неожиданно взял расчёт… Вот, собственно, и всё, что я вам могу рассказать.

— Ясно, — почесал переносицу Лёвка. — Игорь! А мог бы я встретиться с кем–то из этой русской бригады?

— Да, думаю это возможно. Я сейчас подумаю, — Фогель вновь пощелкал компьютерными кнопками. — Мы ведь и с жильём нашим клиентам помогаем. Расселяем их в недорогих гостиницах в пригороде. Пока они не заработают достаточно денег, чтобы самим снимать уже более приличное жильё.

Прямо мать-Тереза, а не Фогель! — отметил про себя Лёвка.

— Вот… — довольный Фогель пальцем тыкнул в монитор. — Соседом Карпинского по гостиничному блоку в гостинице «Индрик» был Олег Шестов. Он сейчас нашёл постоянную работу в местной строительной фирме. Может быть, он сможет вам сообщить что–то новое?

— А как с ним связаться?

— У меня есть его мобильный телефон. Я попробую ему позвонить.

Собеседник Фогеля, похоже, не очень–то хотел с кем–то встречаться — судя по кислому выражению лица самого Фогеля.

— Скажите ему, что обед — за мой счёт. В любом ресторане по его выбору.

Эти вовремя сказанные Лёвкой слова, видимо, возымели своё действие. Шестов согласился. На Лёвкино счастье, у гамбургского работяги был как раз выходной.

— А фотографии Карпинского у вас есть?

— Мы сканируем паспорта всех клиентов. Это, конечно, не идеально, но всё же кое что. Я вас сейчас распечатаю… И вот ещё что. Я, кстати, об этом ещё не знал, когда отсылал материалы в российскую прокуратуру…

Лёвка встал в стойку.

— У Карпинского был какой–то мелкий инцидент с гамбургской полицией. Вроде как дорогу неправильно перешёл, помешал движению. Они же педанты, эти немцы. Его препроводили в участок. Выписали небольшой штраф. И, по правилам, обязательно должны были сфотографировать и снять отпечатки пальцев. Они это по любому поводу и без поводу делают. Особенно когда речь идёт о человеке, не имеющем постоянного гражданства. Если вам это понадобиться, то я могу связаться с полицией и запросить копии?

— Буду вам премного благодарен! — раскланялся Лёвка и продиктовал Фогелю свой номер телефона.

— Я попробую всё это сделать прямо сегодня, — пообещал Фогель.

Глухово

Нюша даже себе не могла объяснить, почему ей так не нравится Инесса. Эта неприязнь была на уровне подсознания. Почему–то Нюше казалось, что Инесса появилась в доме Сидоровых не просто так. Хотя рекомендации сиамских супругов Мани и Вани были самыми что ни на есть прекрасными, да и Соловьёв проверял всех людей, которые входили в Гошин «ближний круг». И всё равно Нюша не могла отделаться от ощущения, что Инесса является соглядатаем, излишне интересующимся подробностями Гошиной жизни.

Вчера Нюша увидела, что Гошка впервые после смерти Зеры встряхнулся. Он не стал пока прежним Гошей, но уже и понемногу выходил из того сумрачного состояния, когда, казалось, что он действует и живёт по обязанности, на автопилоте. И Инесса тут же, словно отражение в зеркале, переменилась. Как гувернантка ни пыталась делать вид, что она всё та же Инесса, но нездоровый блеск глаз её выдавал.

Так как Нюша оставалась сегодня в Глухово на целый день, Инесса с обеда отпросилась у неё в Москву. Гоша уехал рано, поэтому внеплановый отпуск гувернантка была вынуждена испрашивать у Нюши.

— Хорошо, в час можете ехать, — разрешила Нюша, уже приняв своё решение. — Когда вас ждать обратно?

— К ужину буду, — прикинув, пообещала Инесса. — Надо по магазинам пройтись, — объяснила она, словно оправдываясь.

Инесса с Зерой отправились в сад собирать осенний гербарий, а Нюша засела за телефон, стараясь не выпускать из виду гувернантку. Из окна гостиной открывался прекрасный вид на весь сад. По саду носился весёлый Боник, компостируя зубами жёлтые осенние листья. Наверное, в прошлой жизни этот лабрадор был контролёром. Инесса что–то объясняла Зере, не иначе как пыталась переключить её внимание с Боника на основы ботаники.

В час, помахав с Зерой на прощание тёте Инессе, Нюша отвела девочку на кухню, к Антонине Ильиничне.

— Антонина Ильинична! Мне на час–полтора надо уехать. Уложите Зеру после обеда? — попросила она.

— А вы–то обедать будете, Анечка? — всполошилась Антонина.

— После поем, — отмахнулась Нюша и нагнулась к племяннице. — Зера, слушайся тётю Тоню, а я вернусь, будем паззл складывать, договорились?

Оставив девочку и Антонину обедать, Нюша сделала последний звонок и выскочила во двор. Надо было спешить, чтобы успеть вовремя.

…Свой слишком заметный «пежо» Нюша оставила у заправки. Так, чтобы не было видно от соседнего поста ГАИ. До поста она добралась на своих двоих, на ходу натягивая рыжий парик «под Пугачёву». Синюю дутую куртку, которую надевала только в сильный дождь в Перелыгино, она накинула поверх пиджака ещё в машине.

Уф, кажется, успела. Ухоженный «опель» Инессы стоял перед стеклянным зданием, самой гувернантки в салоне не наблюдалось. Так, а где же Катька?

Пыльная «пятёрка» просигналила ей гимн футбольных фанатов. Нюша подошла поближе, но даже и вблизи не признала в ярко накрашенной, нахальной бабёнке в кислотной косынке депутата Госдумы Чайкину.

— Садись быстрей, — Катя строила гримасы, открывая переднюю дверь. — Она уже выходит!

Плюхнувшись в «пятёрку», Нюша увидела злую Инессу, которая что–то выговаривала смущённому молодому милиционеру.

— Молодцы пацаны, — похвалила Катя. — Полчаса продержали. И всего–то за двести баксов!

«Опель» рванул так резво, что Нюша испугалась:

— А мы не отстанем, Кать?

— Ситуация под контролем, — строго отозвалась Катя, сигналя грузовику, не желающему пропускать потрёпанную «пятёрку». — Это мы с виду такие тюхти, а нутро у нас — богатырское, модифицированное.

«Пятёрка» лихо обогнала грузовик и пристроилась через одну машину за Инессиным «опелем».

Гамбург

Вкусы и претензии рабочего Шестова, как выяснилось, были не слишком–то изысканными. Встретились в пивном ресторане «Эльза» на берегу озера Альстер. Шестов оказался довольно молодым парнем лет тридцати. После второго пива разговор пошёл в более или менее правильном русле.

Это уже после того, как Лёвка выслушал все обидные слова в адрес немцев, их пива, нравов и колбасы с капустой, которую Шестов с удовольствием уплетал. Лёвка предпочёл жареный сыр и свиную отбивную с гранатовым соусом.

— Да нет, понимаешь, — по–простецки перейдя на «ты» с заезжим московским журналистом, говорил Шестов, — Ефим этот, он какой–то странный был. Ну, пиво мы вечерами на общей кухне глушили, а он не пил!

— Это в каком смысле? — перебил Шестова Лёвка.

— Ну ты подумай, Лев! Он вообще не пил. Я таким людям не доверяю. Он, конечно, специалист был классный. Помню, у нас на стройке какой–то пульт вышел из строя. Хотели вызвать бригаду ремонтников. У них же, у немчуры этой, чёткое разделение труда. Так Фима за пять минут всё починил. С его руками он мог бы тут такие бабки заколачивать! А он, пару недель не проработав, всё бросил и в Москву уехал.

— А что его вдруг в Москву потянуло?

— Да дело у него там какое–то денежное было. Говорил, большие бабки должен заработать. Прямо умереть — не встать! Какие там бабки, у вас в Москве? Тут дворник больше московского профессора раз… в десять больше получает!

— А чем он раньше занимался, он не рассказывал? Ну так, между прочим?

— Да гнал какую–то пургу. Что в России с каким–то мафиози что–то не поделил. Пришлось уехать. Да вот, ещё помню один случай… — с каждым глотком Шестов становился всё более словоохотливым. — Это на второй или третий день было, как он в «Индрике» у нас поселился. Тогда наш сосед, Лёха Злотов, из России приехал. На побывку к родственникам он ездил. Водяры настоящей привёз. Мы сидели и бухали под огурцы солёные. Вошёл Фима. Лёха ему и говорит: «Давай с нами, сосед». Фима отказался. Лёха на рожон попёр, этак по–нашему: «Ты–де меня не уважаешь!» А Лёха, в отличие от Ефима, здоровый малый. Но Ефим как зыркнул на него глазами! Глаза у него прямо стальные стали: «А ну встать, плесень, когда с офицером разговариваешь!» Лёха и вскочил по стойке «смирно»… Может, в какой–то другой жизни Ефим этот и вправду офицером был? Не знаю. Но стрежень в нём и правда какой–то железный чувствовался. Не дай бог такого врага заиметь!

— Значит, «офицер», говоришь? — постарался не выдать волнения Лёвка.

— За что купил, за то и продаю, — неопределённо пожал плечами Шестов. — А тебе–то всё это зачем?

— Да так, журналистское расследование одно провожу… — Лёвка глотнул пива. — А после возвращения из Москвы ты его не видел?

— Нет. А он что, вернулся?

— Вроде да, — Лёвка отпил ещё один большой глоток пива. — А он не говорил, куда после Москвы собирался? Ну, когда бабки эти свои заработает?

— Да почём я знаю! Он не очень–то разговорчивым был. Хотя! Постой–постой! Он что–то про Амстердам говорил. Вроде как хорошо бы купить яхту и поселиться на ней. Чтоб вообще быть самому по себе. Может, он уже где–то в открытом море? Бабки свои проедает? С красотками в бикини? Слышь, Лев, а может и нам на Рипербан сейчас завалиться? Девки, там правда дорогие, за просто так не снимешь. Но поразвлечься всё равно можно.

— Обязательно, — согласился Лёвка. — Но как–нибудь в другой раз.

Выйдя из «Эльзы», Лёвка остановил такси. И тут позвонил Фогель. Он сообщил, что материалы из полиции уже у него.

— Может, вам, Лев, всё скинуть на какой–нибудь электронный адрес? — любезно предложил он.

— Да нет, я как раз на такси. Так что сам к вам сейчас заеду, — решил Лёвка.

Уже через полтора часа Лев Викторович Кобрин был в аэропорту. Места в бизнес–классе на ближайший московский рейс, естественно, были.

Только в самолёте, выпив предложенного сразу после набора высоты коньячку, Лёвка открыл аккуратную фирменную папку «Русско–немецкого бюро». Итак, где же вы господин Карпинский? Фима–офицер, как его для краткости поименовал для себя Лёвка.

С цветной распечатки прямо на него угрюмо смотрел ничем не примечательный, средних лет мужчина с мужественными складками возле рта и одинокой вертикальной морщиной меж сдвинутыми бровями. Узкие губы тоже были плотно сжаты. И вообще, казалось, что портретируемый одержим лишь одной идеей — спрятаться, свернуться в клубок, как застигнутый врасплох ёж.

Правда, профиль Фимы–офицера был гораздо более бесстрастен, чем фас: обыкновенный нос, по–славянски чуть утолщённый в крыльях; обыкновенные же, средней оттопыренности уши; родинка над губой; аккуратно подбритые виски. А отпечатки пальцев на Лёвку и вовсе не произвели никакого впечатления. Отпечатки как отпечатки.

Лёвка внимательно поразглядывал собственные пальцы и заказал ещё порцию коньяку и воды.

— Ну, со свиданьицем! — сказал он профилю Карпинского и чокнулся коньяком с бокалом воды.

На переполненной Тверской они едва не потеряли из виду синий «опель». Лишь в последний момент Нюша увидела, как Инесса припарковывается возле здания «Известий». «Пятёрку» они оставили прямо на Тверской.

— Стоянка запрещена, — заметила законопослушная Нюша.

— Да хрен с ней, пусть эвакуируют, — Катя наскоро закрыла машину, и они помчались за Инессой. Та, в серебристом плаще, туго перетянутом на талии, была похожа на диковинное насекомое.

Насекомое двинулось к Пушкинской площади. Народу здесь было на удивление немного. Девчонки и ребята в фирменных куртках «Кока–колы» настойчиво и безнадёжно предлагали прохожим маленькие бутылочки.

Инесса, обогнув кока–кольщиков, села на отдельно стоящую лавочку. К ней почти тотчас же подошёл высокий импозантный мужчина и присел рядом. Мужчина выглядел франтом: длинное драповое пальто цвета палевого лабрадора, как определила Нюша, и такого же цвета мягкая шляпа.

— Может, у неё просто свидание? — расстроено предположила Нюша.

— Не похоже, — ответила Катя, машинально покупая бутылку колы. — Смотри, он даже ей руки не протянул. Больше похоже на встречу начальника с нерадивой подчинённой.

И вправду, мужчина, низко сдвинув на глаза шляпу, что–то выговаривал Инессе, а та слушала, втянув голову в серебряный воротник плаща.

— Идём мимо, как будто гуляем, — сквозь сжатые губы процедила Катя. — Она нас в таких шмотках ни в жисть не признает.

Они, взявшись под руки, пошли в сторону парочки.

— Ну, миленький, покажи личико! — бормотала Нюша, бросая быстрые короткие взгляды на собеседника Инессы.

Но тот упрямо клонил голову всё ниже и ниже. Единственное, что можно было разглядеть, так это узкие, аккуратной щёточкой подстриженные тёмные усы.

Навстречу «тёткам» неторопливо шёл пожилой мужчина, держа на поводке спокойного, всего в складочках, шарпея.

— Анька, — обернувшись на памятник, будто пытаясь разглядеть поэта, отрывисто сказала Катя. — Сейчас я поднимаю шум, а ты попробуй его щёлкнуть.

— Угу, — Нюша сжала в кармане мобильный телефон.

Катя, будто случайно столкнувшись с хозяином шарпея, неожиданно и громко взвизгнула:

— Ты чё, старый? Куда прёшь? Развели тут собак!

Испуганный мужчина попытался вставить слово, но не тут–то было. Катя орала, как резаная:

— Шагу ступить негде! Глаша! Вызывай милицию! Слышишь, милицию!

Возле них уже стал собираться народ. Нюша выхватила из кармана мобильник и, увидев, что на Катин крик мужик в палевом пальто поднял, наконец, голову, несколько раз щёлкнула миниатюрной камерой. Йес! Успела! Вроде как — милицию вызвала.

— Готово, сняла, — толкнула она в бок разорявшуюся Катерину. Та мгновенно смолкла и, поправив невыносимо яркий платок, кокетливо улыбнулась перепуганному хозяину шарпея:

— Извините, пожалуйста! Это мы репетируем! Убедительно получилось?

Тот ошарашено молчал, судорожно дёргая поводок. Перепуганный шарпей жалобно жался к ногам влипшего в дурацкую историю хозяина. Видимо, получилось чересчур убедительно.

Спутник Инессы, бросив ей что–то на прощание, поднялся и быстрыми шагами отправился в сторону кинотеатра «Пушкинский». Инесса закурила и поднялась.

Нюша едва успела отвернуться — Инесса прошла совсем рядом с нею, обдав волной «зелёных» духов и ароматом ментоловых сигарет.

16 октября

Разговор с Печкиным не дал ничего нового. Всё, что рассказал Сергей, Нур и так уже знал.

Да, ездил в кругосветное путешествие. Конечно, не на свои — мне столько и за десять лет не заработать. Кругосветка — не хилый приз, согласись — выпала от чипсовой компании «Устрелла». Рекламную акцию проводили в «рабочий полдень» — пожрать нормально не дали. Вообще–то чипсов терпеть не могу, но всучили. Нет, бесплатно впаривали, сам бы в жизни не купил, предпочитаю продукт натуральный, чтоб прямо со сковородочки, лучше на сале. А хорошо съездили, да Надюш? Такая халява раз в жизни обламывается — не отказываться же было, тем более и с собой три штуки баксов наличкой выдали. А что за проблемы, командир? А то мне уже на работу пора…

Проблем, в общем–то, не было. После беседы с Печкиными Нур поехал прямо в офис «Устреллы», на Профсоюзную улицу.

Над входом в отремонтированный подъезд красовалась огромная пластмассовая чипсина — фирменный знак «Устреллы». Сам офис находился на первом этаже жилого подъезда. Похоже, жильцы дома не были счастливы таким соседством — у самых дверей Нура облаяла грязноватая собачонка невнятной породы.

Зато в фирме Нура встретили ласково, сразу предложили кофе, даже не узнав, зачем он сюда пожаловал. От кофе Нур отказался, хотя был соблазн посмотреть, как длинноногая девушка в юбочке размером с лепесток ромашки ухитрится накрыть на низенький столик.

— Мне нужен ваш директор, — вкрадчиво сообщил ромашке Нур, — по личному вопросу. Моя фамилия — Сафин.

— Я сейчас узнаю, — пролепетала дива и скрылась за перегородкой, сверкнув умопомрачительными ногами.

Фамилия Сафин была, очевидно, знакома директору «Устреллы». Маленький, метр с кепкой, сухонький, в больших очках, господин Трубицын В. Т. вышел навстречу гостю из–за стола и предложил всё того же кофе. Чтобы закрыть вопрос, Нур запросил зелёного чаю.

— Меня интересуют вопросы по выплате призов, точнее, по организации призовых международных туров, уважаемый Владимир Тимофеевич, — Нур решил пойти напрямую, безо всяких экивоков.

С «Устреллой» уже год назад поработала прокуратура, и Нур в общих чертах знал о результатах. Сама «Устрелла» в ходе рекламных акций дарила счастливчикам, приславшим энное количество купонов, дешёвенькие безделушки. Что–то типа одноразовых противоударных часов или пластмассовых солцезащитных очков. Более крупные призы — поездки на неделю в Париж, Марокко и почему–то на Камчатку — разыгрывались в более тесном, корпоративном кругу. А для широкой рекламы выбирали простого смертного, обычно подростка, и устраивали ему показательное турне в американский Диснейленд вместе с обалдевшими от счастья мамашей и папашей.

Такой круиз, который выпал крановщику с почтальонской фамилией Печкин, фирма устраивала один–единственный раз. Как раз в тот момент, когда от несчастного случая погибла Зера. А должен был погибнуть Гоша — Нур в этом не сомневался, хотя ни разу вслух не сказал об этом Гоше. А тот, похоже, гнал от себя эту мысль — наверное, инстинкт самосохранения срабатывал. И вот только теперь, через год после гибели Зеры, Гоша очнулся и сразу начал действовать.

Трубицын заметно напрягся:

— А, простите, кого вы здесь представляете, господин Сафин?

— Я представляю самого себя. Только себя, — подчеркнул Нур, выкладывая на стол визитную карточку.

— «Башконефть», генеральный директор, — прочёл Трубицын и стёкла его очков уважительно запотели. — Что конкретно вас интересует? Понимаете, информация конфиденциальная…

— Меня интересует только кругосветное путешествие, которое ваша фирма устраивала ровно год назад, — Нур откинулся в кресле и улыбкой поблагодарил на мгновение возникшую длинноногую фею. Фея принесла зелёный чай. Наверняка из пакетика.

— Ах, это… — Трубицын замялся. — Понимаете, это был не наш приз, а спонсорский. Мы такое иногда практикуем.

— Это была чистая благотворительность? — Нур решил подобраться с другой стороны. — Или должен был выиграть конкретный человек?

— Да–да, — обрадовался подсказке щуплый Трубицын. — Именно — конкретный. Этот спонсор, — директор «Устреллы» произнёс слово «спонсор» в нос, на французский лад, не иначе, как из чувства глубокого уважения, — хотел сделать таким образом подарок другу. Он так и сказал: другу, который спас мне жизнь!

— Скажите, — прервал его восторги Нур, — а кто был этот спонсор?

— Он пожелал остаться неизвестным, — Трубицын наклонил голову и стал похож на птичку на жёрдочке. Тощую такую птицу, с глазами–блюдцами. Начитавшуюся «Графа Монте — Кристо».

— Но остался же номер счёта, по которому переводились деньги?

— Это коммерческая тайна, — очки Владимира Тимофеевича вновь затуманились.

— И всё же… — Нур написал на листке «1000$" и протянул его Трубицыну. — Между нами, естественно…

Трубицын кивнул, соглашаясь. Прядь волос с его макушки упала на лоб, обнаружив маскируемую лысину. Нур достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул Владимиру Тимофеевичу. Конверт исчез мгновенно. Трубицын нацарапал на том же листке несколько слов и пододвинул ближе к Нуру так, чтобы тот смог прочитать.

На листке было написано круглым почерком вечного отличника «Платили наличными». Не выпуская листок из рук, Трубицын положил его в пепельницу и чиркнул зажигалкой.

Умно, — мысленно одобрил Нур. — Тайна переписки в первозданном виде. Что ж, если не сама информация, так хоть способ её передачи стоил штуки баксов.

— Посмотрите, может быть, вы узнаете этого «спонсора»? — Нур достал из кожаной папки фотографии. Фас и профиль крановщика Карпинского, привезённые Лёвкой из Гамбурга и не слишком внятный снимок мужика в светлой шляпе, который Нюша с Катей с риском для молодых жизней добыли намедни на Пушкинской.

Трубицын задумчиво поправил сбившуюся прядь и помассировал скрывшуюся лысину. Нур понял и достал из кармана уже не конверт, а просто пять сотенных. Полтыщи исчезли ровно вдвое быстрее, чем предыдущая тысяча.

— Этих никогда не видел, — Трубицын ткнул пальцем в Карпинских. — А этот… — он вгляделся в нечёткое лицо незнакомца с Пушкинской, с крупным носом и тяжеловатым подбородком, — может, и похож немного. Вот если без усов… Нет, всё же точно не скажу. Давно это было! — и Трубицын засмеялся, обнаружив белоснежные мелкие зубки.

Не допив остывшего чая, Нур покинул «Устреллу». Чтоб я ещё когда в жизни чипсы купил! — подумал он, оглянувшись на жёлтую чипсину над подъездом. — Вот ведь хорёк! На полторы штуки развёл, а информации ноль целых одна сотая.

А ведь точно — именно на хорька и походил острозубый директор чипсов. Мелкий — а всё ж хищник.

Иваново

До Иваново добираться оказалось несколько дольше, чем предполагал Соловьёв. Даже на «лендкрузере», летя со свистом, доехали лишь через пять часов — трасса была дурная и сильно загруженная, особенно после Владимира.

Ещё полчаса ушло, чтобы добраться до «серого дома», местного управления внутренних дел. Там у Олега Юрьевича была назначена встреча с опером Андреем Антоновым, на которого Соловьёва вывел один из сотрудников службы безопасности «Севернефти», раньше работавший в Иваново.

Пропуск на проходной был заказан. Соловьёв поднялся на третий этаж управления и постучал в дверь под номером семнадцать. В кабинете его встретил сам Антонов, парень лет тридцати с косой чёлкой и жизнерадостным взглядом слегка косивших глаз.

Поздоровавшись, Соловьёв сразу ввёл Антонова в курс дела. В тех масштабах, естественно, в каких это было необходимо. Он передал ему ксерокс заграничного паспорта Ефима Карпинского, выданного Ивановским ОВИРом в 2000 году.

— Мне нужно узнать, где жил этот человек и есть ли у него в Иваново родственники, — объяснил он Антонову.

Тот не стал задавать ненужных дурацких вопросов и сразу набрал номер:

— Лена! Привет! Это Антонов! Будь добра, подбери мне все сведения по Карпинскому Ефиму Григорьевичу. Заграничный паспорт ему был выдан в нашем ОВИРе одиннадцатого сентября двухтысячного… Да, я у себя. Жду.

Уже через пятнадцать минут, поблагодарив Антонова, Соловьёв вышел из здания управления. Он знал, что у Карпинского Ефима Григорьевича в городе Иваново проживает жена. По адресу: Театральная, 13, квартира 28.

Улочка оказалась в десяти минутах езды от управления. Почти рядом с нею, на перекрёстке строился солидно–кирпичный красный храм. Основная часть была уже завершена — начали возводить купол. Видно, не всё так плохо в этом городе, — отметил про себя Соловьёв.

Дом под номером тринадцать был четырёхэтажным, выкрашенным в светло–коричневый цвет. Двор был отгорожен от улицы штакетником в человеческий рост. Искомая квартира двадцать восемь находилась в первом из двух подъездов. На металлической двери был кодовый замок. Три вытертые циферки легко подсказали Соловьёву искомый код.

Поднявшись на третий этаж, Соловьёв нажал кнопку звонка. Конечно, стоило бы заранее договориться по телефону, но неожиданно выяснилось, что телефона в этой квартире нет. Так что пришлось полагаться на удачу. И она Соловьёва не подвела. Можно было надеяться и на то, что в провинции люди не такие пугливые как в Москве. Так и оказалось.

— Кто там? — раздался женский голос из–за двери.

— Вас беспокоят из избирательной комиссии. Уточнение списков, — объяснил Соловьёв.

Дверь открылась.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила его женщина средних лет в тёплом стёганом халате. — Вам на кухне удобно будет. Там, на столе можно будет бумаги заполнить, если надо.

— Да, спасибо, — ответил Соловьёв, из коридора сразу проходя на кухню. Однокомнатная квартира казалась порядком запущенной. То есть, она была чистенько прибранной, но вот ремонта давно и явно требовала.

Присев на указанную табуретку, Соловьёв достал блокнот с записями:

— Вы — Карпинская Ольга Ильинична, так?

— Да, — ответила женщина. — Будете чай? Я сейчас поставлю…

— Нет, спасибо, — отмахнулся Соловьёв, — мне ещё всю Театральную обойти надо. А вашу муж, Ефим Григорьевич Карпинский, он когда дома будет?

Женщина, поправив сбившуюся прядь волос, посмотрела на Соловьёва странным взглядом.

— Я что–то не так сказал? — нарушил затянувшееся молчание Соловьёв.

— У вас что, всегда так в вашем избиркоме работают? Вот теперь и понятно, откуда берутся «мёртвые души»… Умер мой Ефим, ещё в двухтысячном году, в августе. От воспаления лёгких. Так что уж извините. И отметьте теперь уж там, в ваших списках раз и навсегда…

— Извините, разные бывают накладки. Значит, говорите, в августе? — загранпаспорт на имя Карпинского был выдан одиннадцатого сентября двухтысячного. Вскоре после смерти Карпинского. Кто же тогда этот паспорт получил? Вот интересный вопрос.

Соловьёв достал из папки ксерокопию паспорта Карпинского:

— Посмотрите, пожалуйста, внимательно. Что здесь не так?

— Что не так? — взяв листок в руки, удивилась женщина. — Сейчас… Вот странно–то! На фото это не он, не Фима. Я этого человека не знаю. Хотя остальные данные — правильные. Родился двадцать третьего октября шестьдесят четвёртого года, в городе Наволоки Ивановской области… А фото — точно чужое. Он паспорт этот заграничный хотел получить, как раз и документы все подал. Мы вместе подали. Да вот я получила, а он не успел. Мой–то где–то в бумагах лежит. Показать?

— Нет, спасибо, — остановил женщину Соловьёв.

— Он тогда говорил: Оля, давай паспорта оформим заграничные. Хоть в Турцию когда на курорт съездим. Он всё надеялся денег на своём бизнесе заработать…

— Так он не был строителем?

— Кто, Фима? — усмехнулась Ольга Ильинична. — Да он и розетку–то дома починить не мог. Не то, чтобы построить что–нибудь. Он снабженцем служил на заводе автокранов. А потом в бизнес подался. Арендовали на пару с приятелем, бывшим одноклассником, киоск на рынке, продуктами торговали. Одно разорение, а не бизнес… А вы случаем не из милиции, товарищ…

— Орлов, — отрекомендовался Соловьёв. — Из органов. Нас очень интересует человек, чья фотография помещена в паспорте, который выдали на имя вашего мужа. Мы вам очень благодарны за предоставленные сведения. И прошу вас держать в тайне всё, о чём мы тут с вами говорили. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула Ольга Ильинична. — Если этот, с фотографии, что–нибудь не то сделал, то вы уж его накажите. А мой Фима точно здесь не при чём. В могилке он давно, на старом Богородском кладбище, — Ольга Ильинична чуть всхлипнула. — Может, всё же чайку? — поинтересовалась она ещё раз, увидев, что Соловьёв поднимается из–за стола.

От чая Соловьёв отказался. Можно было возвращаться в Москву. Не разбираться же теперь, в самом деле, в тех делах, что творились в местном ОВИРе, и кто конкретно получил взятку за выдачу загранпаспорта умершему человеку, да ещё с чужой фотографией. Теперь всё равно концов не найти. Ясно было одно. Что псевдо-Карпинский хорошо подготовился, прежде чем оказаться в кабине управления того самого крана.

А ведь всё это можно было бы и раньше раскопать, если бы Георгий Валентинович сам не приказал прекратить расследование. Ну да ладно, лучше поздно, чем никогда!

Уже шли третьи сутки, как бывший генеральский, а до того диссидентский ворон Карлуша жил на Красной площади.

Выбравшись поутру четырнадцатого числа из клетки, а потом — через форточку — из кабинета, Карлуша пролетел сначала недалеко. Ровно до Лобного места. Клевавшие вокруг этого самого места незнамо что голуби шумно взлетели, когда ворон опустился среди них. Голуби ворона не приняли. Впрочем, он на то и не рассчитывал.

Полетав немного по окрестностям, правда, не дальше берега Москвы–реки, Исторического музея и Тайницкого сада, Карлуша приземлился на газон возле захоронений у Кремлёвской стены. Пришла пора немного подкормиться, поклевав шишки голубых елей, росших здесь в изобилии. Хотя есть ворону не очень–то и хотелось. Он улетел вовсе не за этим. А зачем? Он и сам бы не смог объяснить, если б даже научился не просто говорить, а выражать свои глубинные, потаённые мысли.

Мог ли он вернуться обратно? Теоретически мог. Хотя и вряд ли он обращал внимание на то, что форточка в окне Фонда поддержки промышленников и предпринимателей с рокового утра его «улёта» постоянно была открыта, а свет в кабинете горел ночи напролёт.

Возвращение не входило в его планы. К собратьям Карл тоже присоединяться не спешил.

Инстинкт подсказывал ему что–то другое. Гораздо более важное, чем банальное возвращение. Видно, пришёл какой–то важный, главный час в его жизни.

Ночевал он в одной из ниш на Кремлёвской стене.

В пятом часу вечера к середине вторых суток пребывания на воле, Карлуша взмыл вверх и посмотрел вниз с высоты своего птичьего полёта. Брусчатка Красной площади была запорошена первым, похожим на рассыпанный стиральный порошок снежком.

Мельчайший крупчатый снег лежал и на крыше мавзолея, и на правительственной трибуне, которая располагалась над надписью «ЛЕНИН».

Карлуша, сделав крутой разворот над площадью, спланировал прямо на каменный парапет этой самой трибуны. По центру. Примерно в то место, где раньше, в дни больших пролетарский праздников устанавливали микрофоны.

За полётом и приземлением ворона наблюдал с беспокойством лишь один человек — милицейский сержант, дежуривший на площади справа от мавзолея. В его обязанности входило следить за порядком, а главное — непорядком. Вокруг места вечного успокоения вождя. Крупная чёрная птица, севшая не туда, куда надо, сержанта раздражала и беспокоила.

Словно добавляя стражу порядку причин для беспокойства, ворон прошёлся — несколько раз туда–сюда — по парапету, оставляя на тонком снежке чёткие, разлапистые следы. Вновь остановился по центру. И что–то каркнул.

Сержанту даже показалось, что в голосе ворона послышалось нечто осмысленное. Вроде как:

— На кар–р–раул!

Ворон после этого душераздирающего крика сделал ещё шаг по парапету. Взмахнул крыльями. Ещё шагнул. Ближе к краю. Оступился. И рухнул к подножию мавзолея.

Сержант, оглядываясь по сторонам, подошёл к упавшей птице.

Ворон был безусловно мёртв. Только чёрный его глаз с жёлтым ободком по–прежнему смотрел в серое московское небо.

Часы на Спасской башне коротко отбили четверть часа.

19 октября 2002 года

Утром Гоше позвонил Пичугин, помощник главы ФППП Юрия Ивановича Морозова.

— Юрий Иванович очень хотел вас видеть, Георгий Валентинович! — сообщил Пичугин каким–то замогильным голосом.

— На ловца и зверь бежит, — попробовал перевести разговор в менее серьёзное русло Гоша. — Я тут тоже Юрия Ивановича вспоминал. Хотел ему визит нанести. Некоторые вопросы накопились…

Пичугин выдержал секундную паузу:

— Возможно, у него тоже есть к вам какие–то вопросы. А, может, и ответы… Юрий Иванович в ЦКБ. Третий инфаркт, сами понимаете. Палата номер тридцать девять. Пропуск вам будет заказан.

Пропуск, судя по всему, был заказан по категории VIP-персон. Гошину машину, тёмно–зелёный «лексус», пропустили непосредственно на территорию солидно охраняемого комплекса Центральной клинической больницы.

Здраво рассудив, что вполне можно обойтись без классических больничных гостинцев в виде апельсинов и соков, Гоша решил ограничиться букетом белых гладиолусов.

В секретарском «предбаннике» его встретил Пичугин и средних лет медсестра.

— Вы, пожалуйста, не очень долго, — попросила Гошу медсестра и через кабинет проводила его непосредственно в палату.

Морозов лежал на кровати и смотрел в потолок.

— К вам гость, Юрий Иванович! — негромко сказала медсестра.

Морозов посмотрел на вошедших:

— Проходи, присаживайся, Георгий, — проговорил он.

Судя по всему, слова давались Монстру с трудом. Говорил он как–то краешком рта — бледное лицо при этом оставалось практически неподвижным. Справа от его кровати стояли столики на колёсиках с какой–то сложной медицинской аппаратурой, от которой к кровати тянулись провода. На бледно–зелёных мониторах отображался кривой вздрагивающей линией пульс больного и прочие параметры его организма. Это было бы похоже на декорации к сериалу «Скорая помощь», если бы не больничный запах, в котором не было ничего киношного.

Гоша присел на белый стул возле кровати. Юрий Иванович молчал, пока медсестра не принесла обратно Гошины цветы, «упакованные» в красную вазу. Поставив цветы на подоконник, где стояли уже красные розы и бледно–розовые хризантемы, сестра вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Морозов посмотрел на Гошины цветы и попробовал улыбнуться:

— Ты мне такие же на похороны принеси!

— Да ладно, рано вам ещё помирать, Юрий Иванович! — фальшивым бодрым голосом ответил Гоша. — Как же без вас всё наше бизнес сообщество–то жить будет? Так что права не имеете — без лоцмана нам не обойтись.

— Да уж, трудно будет. Ты ведь умный, Георгий, — Юрий Иванович впервые назвал Гошу на «ты». — И понимаешь, что всё я делал исключительно на благо. Прежде всего — страны… Прости уж старика за пафос. Но так оно и есть. И тебя я как мог прикрывал… Да вот, не уберёг… На меня ты не греши, Гоша… Я пытался сделать всё, что мог…

— А те, «двое из ларца» на Рублёвке, тоже не ваши были? — это был именно тот вопрос, который давно хотел задать Морозову Гоша.

Морозов ещё раз попробовал усмехнуться уголком рта:

— В этом — грешен. Но для тебя же и старался. Если б ты от них тогда не сбежал, то всё бы по–другому могло повернуться…

— В каком смысле? — напрягся Гоша.

— Им я приказал просто изолировать тебя на время. Они и обращались с тобой как с хрустальной вазой, так что не считай себя Джеймсом Бондом…

— Да какой из меня Джеймс Бонд! В лучшем случае… Может, сестру позвать? — в горле Морозова что–то захрипело, в груди забулькало, а на лбу выступили бисеринки пота. Но железный Монстр отрицательно покачал головой.

Отдышавшись, Морозов попробовал ещё что–то сказать, но губы его уже не слушались. Правда, глаза в упор смотрели на Гошу, словно говорили: продолжай.

Гоша продолжил:

— А с Зерой… Это могло быть хорошо спланированное убийство? Убить хотели меня?

Глаза Морозова дважды ответили: да.

— В вашем ведомстве были специалисты по такого рода «несчастным случаям»?

Глаза Морозова подтвердили.

— А кто мог быть заказчиком?

Морозов никак не прореагировал. То ли не знал ответа, то ли не мог сказать, то ли не хотел. И всё–таки, он ещё раз разжал губы и едва слышно произнёс:

— Ищи по… цепочке… Полковник… Ка… Кащ…

— Кто? — не сдержался и почти выкрикнул Гоша.

Хрип в горле Морозова перешёл почти в свист. Желтые зигзаги на мониторах превратились в сплошную линию.

— Сестра! Врача! — Гоша бросился к двери. На пороге показалась сестра со шприцем в руках. Из–за её плеча выглядывал Пичугин.

— Всё, уходите! — приказала сестра.

Оглядываясь, Гоша вышел в коридор.

Похоже, первый раз в жизни Монстр Иванович готов был выдать постороннему служебную тайну. И какой–то секретный конторский бог… или чёрт его уберёг. Почти.

Полковник Кащ… Кащенко? Кащин? Кашин? Гадать можно было до бесконечности. Но это всё же было уже кое–что.

При всём своём уважении к тяжёлой, почти непосильной работе эстрадных звёзд, Нюша не могла бы заставить себя высидеть на концерте даже одно отделение. Поэтому к киноконцертному залу «Россия» она подъехала, когда первая половина очередного «сборника» уже заканчивалось. Завершали его известные певцы, «сиамские» супруги Маня и Ваня. Они, и только они были нужны Нюше. Она решила захватить супругов после выступления, на подступах в гримуборную.

Она нагло оставила машину на служебной стоянке, приветливо помахав на въезде рукой вместо пропуска. Служитель беспрекословно пропустил запаздывающую артистку. А в том, что Нюша именно артистка сомнений не возникло. Яркая боевая раскраска в умопомрачительных лиловых тонах, вздыбленные волосы со вколотой в них гирляндой роз, сиреневое, в блёстках платье — кто ещё мог себе позволить такой прикид? Только звезда, пусть и не слишком пока известная.

Охранник служебного входа тоже не потребовал пропуска, лишь буркнул недовольно:

— Опаздываете, барышня.

— Я во втором отделении выступаю, — Нюша величественно прошествовала мимо, даже не удостоив его взглядом.

На втором этаже, где располагались гримуборные, она с независимым видом закурила длинную чёрную сигареллу. Типа, стою, отдыхаю, аккумулирую вдохновение. Мимо проносились, шурша юбками девочки из подтанцовок, прошаркал усталый пожилой комик, краем глаза заинтересованно глянув на Нюшу. Наконец, появились и вспотевшие «сиамцы» с шуршащими целлофаном букетами. Огромная дородная Маня и щуплый невысокий Ваня беззлобно переругивались, спуская пары после выступления.

Нюша обернулась и, картинно раскинув руки, воскликнула:

— Мурат! Венера! Какая встреча! Поздравляю! Прекрасное выступление!

Мурат — Ваня узнал её сразу — он не забывал ни одной красивой девушки, с которыми когда–либо виделся. Очевидно, Маня — Венера держала его в таких ежовых рукавицах, что ему только и оставалось коллекционировать красавиц в уме.

— Анечка! Писатель, точно? Встречались у Тухачевских? — моментально определил он.

— Я была вместе с Иннокентием, Ивановым — Растрелли, — сочла необходимым уточнить Нюша. Уж больно подозрительно на неё смотрела ревнивая Венера.

— Ах, с Кешей! — теперь уже и Маня — Венера расплылась в улыбке. — Анна, идёмте к нам в гримёрку, поболтаем. Где Кеша? Сто лет его не видно, — щебетала монументальная Венера, увлекая за собой Нюшу.

— Кеша сейчас в Турции, бархатный сезон ведь, — объяснила Нюша уже в гримёрке.

Мурат достал початую бутылку «Реме Мартина» и разлил коньяк в пластмассовые стаканчики.

— Неужели отдыхает? — удивилась Венера.

— Что вы, Венера, на гастролях, конечно. По–моему, он никогда не отдыхает, — вздохнула Нюша.

— Ну, за трудную кочевую жизнь и лучших ее представителей! — Мурат раздал всем по стаканчику и нелогично, но галантно добавил: — За вас и вашу красоту, Анечка!

Коньяк был приятным, хотя немного отдавал пластиком. Нюша отпила немного и как бы спохватилась:

— Ах да, ребята, спасибо вам за няню!

— Какую няню? — удивилась Венера.

— Ну, которую вы Кеше сосватали. Гувернантку вашего сына. Сколько ему сейчас? — Нюша состроила умильную гримаску.

Маня и Ваня переглянулись.

— А у нас вообще детей нет, только три собаки, той–терьеры, — признался Мурат.

— Послушай, Мур, так это, наверное, про твою Инку! — догадалась Венера и гулко захохотала, колыхаясь могучей грудью. И Мурат подхватил смех — задребезжал тенорком.

Нюша с недоумением смотрела на «сиамских супругов». Что за приколы?

— Анечка, не обижайся, — сквозь смех выговорила Венера. — Смешинка в рот попала.

— Это мы так напряжение после выступления снимаем, — объяснил Мурат, отсмеявшись и вытирая тыльной стороной ладони выступившие от смеха слёзы. Грим его размазался, отчего он стал похож на неумытого школьника. Похоже, он был младше своей жены лет этак на десять минимум.

— Так ты про Инессу говоришь? — уточнила Венера.

— Да, про Инессу Игнатьевну, — Нюша незаметно вздохнула. Трудно с этими артистами!

— Так это Мурата сестра двоюродная, — объяснила Венера.

— Троюродная, — поправил Мурат.

— Какая, блин, разница! — заткнула его Венера. — Она у нас не работала, а просто попросила хорошим людям порекомендовать. Пристала как клещ, а мы как раз к Тухачевским собирались. Инка–то вообще ничего баба, только уж больно зажатая. Да, чего с неё взять? Раньше–то в органах работала!

— В органах? — остолбенела Нюша.

— Ну! Да не пугайся ты так, не в половых же органах! — и Венера вновь затряслась, восхищённая собственной шуткой.

— Не слушай её, Аня, — Мурат доверительно приобнял Нюшу за плечи. — Венера всегда после концерта слегка… — он покрутил пальцем у виска. — Какие на фиг органы? Курам на смех! Инесска там переводчицей работала. Пока платили. А когда платить перестали, пошла в гувернантки. Деньгу зашибает — будь–будь. Всё–таки — два иностранных языка это вам не один матерный…

В машине Нюша закинула в себя сразу три мятных леденца. Нич–чего себе! Значит, Инесса появилась в Глухово совсем не случайно…

Примитивно, старо как мир — но ведь сработало! При такой Инессе в доме никакие жучки и не нужны. Прослушку можно обнаружить и нейтрализовать. А няня, всё–таки прислуга, становится как бы частью меблировки. Не станешь же приглушать голос при, положим, торшере? Или — сервировочном столике?

Как там говорил писатель Виктор Суворов? Писатели и шпионы бывшими не бывают?

20 октября 2002 года,

Санк — Петербург

«Пальчики» лже-Карпинского Соловьёв проверил по всем милицейским архивам. И они нигде не вспыли. Что ж, отрицательный результат — тоже результат. Особенно если к нему пристегнуть определённые, пусть и скромные достижения.

«Портрет» фальшивого Карпинского вроде бы опознали охранники убиенного в Питере Тягачова. Плюс слово «офицер», всплывшее в Гамбурге. Плюс признание Монстра по поводу существования в органах спецподразделения. Или, по крайней мере, специально обученных людей.

По поводу таинственного полковника «Кащ» Соловьёв обещал попробовать что–нибудь пробить через своих бывших коллег из ГРУ.

— Так что не остаётся иного выхода, как кого–нибудь заказать! — подвёл итог Лёвка.

В роли «заказчика» должен был выступить Нур. Для этого он и прибыл теперь в северную столицу.

Но сначала он слетал в Уфу. Здесь всё было схвачено и благодаря влиянию «Башконефти», и по линии многочисленных родственников. Нуру организовали несколько конспиративных встреч как с компетентными людьми из ФСБ, так и с серьёзными представителями криминальных структур. Ниточка начала нащупываться. А круг сужаться.

Таких специалистов по «технологическим» убийствам в стране было трое. Один из них уже третий год сидел в колонии особого режима под Нижним Тагилом. Второго, как говорили, видели недавно в Грузии. Следы третьего, по кличке «Танкист», терялись где–то в Европе. И на него вроде как можно было выйти через «казанскую» группировку Санкт — Петербурга. На встречу с таинственным главой этой самой группировки Нур и отправился.

Всё с самого начала было разыграно как в киношном боевике. Или это боевики строгают «по–питерски»?

Нур, как то и было заранее оговорено, прибыл на «Красной стреле». Уже на выходе с перрона к нему подошли двое мужиков вполне обычного, а вовсе не бандитского вида. Один, повыше, похожий на бухгалтера средней руки: невыразительные, уставшие от цифр глаза мышиного цвета; острый нос; бесстрастные, плотно сжатые губы без тени улыбки. Второй, пониже, был плотненьким, лысоватым и улыбчивым. Прямо гриб–боровичок перед засолкой.

— Вы — от господина Авилова? — поинтересовался бухгалтер бесцветным голосом.

— Да, от Германа Петровича, — подтвердил Нур.

— Пройдёмте к машине, — предложил «боровичок» неожиданно сочным басом.

На стоянке возле вокзала их ждал микроавтобус «ниссан» с окнами, прикрытыми шторками. Для пущей секретности в машине Нуру на глаза ещё и чёрную повязку надели. Правда, с вежливыми извинениями.

Извинялся всё больше басовитый «боровичок», пока «бухгалтер» не заткнул его одним лишь холодным взглядом мышиных глазок.

Более за всё время пути никто не произнёс ни слова. Ехали примерно полчаса. Только по звукам Нур мог попытаться определить, где они едут. Сначала это был сплошной шум оживлённой магистрали — скорее всего Невского проспекта. Потом, в какой–то момент, стало по сторонам почти тихо и как–то просторно — судя по всему, по мосту переезжали Большую Неву. Под конец немного повиляли. Остановились. Послышалось металлической шуршание механических ворот. И только когда окончательно остановились, повязка с глаз Нура была снята.

Ухоженный двор с посыпанными мельчайшим песком дорожками. Охрана возле ворот. Особняк, явно дореволюционной постройки с остроконечной башенкой. Оперативного соображения Нура хватило лишь на то, чтобы предположить что его, скорее всего, привезли в один из особняков на Каменном острове.

Сумрачный «бухгалтер», что–то тихо сказал охраннику на входе и провёл Нура внутрь дома. Нур оказался в просторной гостиной с горящим камином и стрельчатыми витражными окнами. Он подошёл к камину и погрел над огнём руки, они почему–то замёрзли, хотя в машине и было тепло.

— Подождите здесь, к вам сейчас выйдут, — сообщил «бухгалтер» и оставил Нура одного.

Лишь через три или четыре минуты в гостиной появился широкоплечий человек среднего роста с глубокими «учёными» залысинами и в тёмных очках.

Ну и авторитеты пошли нынче, — подумал Нур, — и не поймёшь сразу, кто перед тобой. Или бандит, или банкир, или и вовсе настоящий чекист с большими звёздами на невидимых погонах.

— Присаживайтесь, — указал человек в очках на одно из старинных кресел, стоявших возле окна. — Что–нибудь выпьете? Коньяк? Виски?

— Капля виски не помешает, — согласился Нур.

«Учёный» подошёл к бару и плеснул в квадратные стаканы понемногу «Джека Дэниелса». Вернувшись, он протянул один из стаканов Нуру, и присел в кресло напротив.

— Итак, вы хотите поручить выполнение этого заказа Танкисту? — начал «учёный».

— Да. По моим сведениям, он никогда не прокалывается, — ответил Нур, делая мельчайший глоток виски.

— Никогда не говори никогда… — заметил собеседник и чуть усмехнулся. — Однако до сих пор это действительно было так. Вы производите хорошее впечатление, молодой человек. Я уверен в том, что обратиться к нам вас заставила сугубая необходимость. И попросили меня встретиться с вами очень серьёзные люди. И всё же… Должен вас предупредить…

— Да, я вас внимательно слушаю, — Нур сделал вид, что заглотнул ещё вискаря.

— Если возникнут какие–то накладки, то это — ваши проблемы. Согласны?

— А у меня есть другой выход?

— Нет. Вы меня правильно понимаете… Танкист готов встретиться с вами в Амстердаме….

Нуру пришлось сделать прямо–таки титаническое усилие над собой, чтобы ни один лицевой мускул не дрогнул. Не мог же он прямо тут продемонстрировать ту радость, которая его охватила при одном лишь упоминании об Амстердаме! Ведь именно там, как говорил Лёвка, лже-Карпинский собирался вроде как прикупить яхту.

— Давайте фото, мы перешлём его Танкисту. Он должен знать вас в лицо, — «учёный» протянул Нуру мобильный телефон.

Нур вынул свой аппарат и через инфракрасный порт перебросил свою фотографию. Его собеседник скользнул взглядом по экрану своего мобильного и, видимо, оставшись довольным качеством изображения, продолжил:

— Только учтите. Танкист очень осторожный человек. И если ему что–то не понравится в ваших условиях, он откажется. На нас тогда не пеняйте. Мы обещали лишь свести вас с ним. Остальное — уже ваши дела. Договорились?

— Да! — ответил Нур, поднимаясь. Судя по всему, разговор нужно была заканчивать и отправляться восвояси.

— Запишите номер мобильного телефона Танкиста, — «учёный» продиктовал номер. — На связь с ним вы должны выйти сегодня в девять пятнадцать вечера по московскому времени. Ни раньше, не позже. Иначе он не ответит. И дальше пунктуально выполняйте его указания. Он человек острожный, что, в общем–то вполне объяснимо. Вам всё ясно?

Нур кивнул.

— Вас отвезут, куда скажете. Прощайте, — «учёный» исчез за узкой дубовой дверью, из–за которой и появился три минуты назад.

Отвезли Нура на угол Невского и Рубинштейна. Пешком он прогулялся до «Невского Паласа», где его ждал ещё накануне заказанный номер.

23 октября 2002 года

Инессе Червинской уже до чёртиков надоело быть гувернанткой. Монотонность существования, режим, возня с ребёнком, чудовищное однообразие, от которого сводит скулы. Один день в точности повторяет другой, разве что с небольшими вариациями — всё это было не для её деятельной натуры. Но что поделаешь — работа такая.

Впрочем, в последнее время хозяин вышел из транса, и хлопот ей заметно прибавилось. И очень даже хорошо — а то и вправду превратишься в примитивную няню, любимицу детей и животных. Не хватало ещё вязать научиться!

Сегодня она чувствовала себя хозяйкой большого дома. Все домочадцы отбыли в известном направлении: хозяин — в офис, его злыдня сестрица — в Перелыгино. А Антонину Ильиничну она сама отправила с водителем в Москву, на рынок, составив такой длинный список необходимых покупок, что старуха только к вечеру вернётся, не раньше.

Как назло, Зера капризничала и не хотела ложиться спать после обеда. Требовала, чтобы Инесса складывала с нею паззл — «Белоснежку и семь гномов». Картинка была уже почти готова, оставалось только надстроить Белоснежке причёску — золотые кудри, без которых мультяшная красавица смотрелась лысой. Пришлось пообещать, что сразу после сна они займутся лысой, соорудят ей такую причёску, что ни в сказке сказать…

Наконец Зера уснула, прижимая к груди длинноногого голубого зайца.

Инесса вошла в кабинет хозяина, зажгла настольную лампу и осмотрелась. Так, мусорная корзина пуста. Ну и ладно, хозяин всё равно все важные документы и факсы уничтожает в измельчителе. Надо посмотреть, какие статьи отмечены красным маркером в профильных журналах и газетах за последнюю неделю.

Инесса подошла к журнальному столику и уже открыла блокнот, когда почувствовала, что в кабинете что–то не так, как всегда. Она внимательно осмотрела помещение.

Жалюзи закрыты, так что свет лампы с улицы не виден. Трубка телефона на месте, высвечивается надпись: «Сообщений на автоответчике: 0». И тут она увидела, что хозяин забыл выключить компьютер.

То есть, он выключил ноут–бук, но только наполовину. Выдернул штепсель из розетки, отключив механизм от электричества, и прикрыл крышку. А вот выключить агрегат забыл. Это была редкая удача — за всю свою бесконечную службу у Сидоровых такое случалось всего три или четыре раза, но тогда у неё не было времени как следует порыться в «электронном мозгу» хозяина.

Инесса подошла к столу и села на крутящееся кресло. Первым делом она включила шнур компьютера в розетку. Не хватало ещё, чтобы при такой удаче он выключился, выработав автономное, без подпитки от электричества время. Жаль, дискеты не взяла, но можно попробовать выйти в интернет и переправить со своего ящика на рамблере на свой же ящик на мейле всё то, что успеет.

Однако улов оказался невелик — одни фотографии и статьи из научных журналов. Очевидно, хозяин стирал из памяти компьютера всю информацию. Осторожный, блин! Вдобавок ко всему, вход в интернет требовал пароля.

Раздосадованная Инесса перекачала всё найденное на позаимствованный в столе новенький «CD», выуженный из кучи ему подобных новеньких дисков: наверняка бесполезные фотографии Зеры–большой и маленькой, бесконечного Боника, серию фоток с какого–то банкета на, похоже, волжском берегу. И уже собиралась выключить компьютер. Она провела в кабинете уже достаточно много времени, и Зера могла проснуться в любую минуту.

Иконку программы «Outlook» её взгляд зацепил лишь в последний момент, и то лишь благодаря тому, что та была выставлена на «рабочем столе». Инесса не поверила своим глазам — в этой программе для пересылки электронной почты обычно не было паролей, если она стояла на персональном компьютере.

Инесса огляделась. Всё было по–прежнему. Закрытые жалюзи, ровный свет зелёной лампы. Она вытерла моментально вспотевшие ладони о домашние брюки и щёлкнула мышью по иконке.

«Outlook» послушно открылся. В директории «Входящие» было пусто… Понятно, хозяин почистил. Прямо химчистка, а не человек!

Инесса на всякий случай, уже не веря в удачу, щёлкнула на директорию «Отправленные». Лишь одно сообщение отправил сегодня с утра хозяин по вполне понятному адресу: «nursafin@neft.ru». И сообщение было неприлично кратким:

«Подожди пару дней. Гоша Глуховский".

Инесса в сердцах крутанула колёсиком мышки и оцепенела. Вот оно! То самое сообщение, которое хозяин стёр из «Входящих», и на которое ответил «подожди». Оно было автоматически прицеплено к отправленному хозяином «ре». Инессе не понадобилось записывать краткое письмо Сафина, оно целиком и тотчас же «сфотографировалось» цепкой профессиональной памятью:

«Гоша, с северным приветом! Новое месторождение «Медвежье» оказалось даже лучше, чем мы предполагали. Мои мужики говорят — уже всё подсчитали — что на следующий год оно одно даст прирост добычи «Севернефти» не менее, чем на 15 %. И это только начало! Нехило, а, брат? Срочно сообщи, когда можно будет дать информацию для журналистов. Пока удаётся хранить великую тайну Красной армии — расстояния помогают. Здесь же скорость слова не такая, как у вас, а чуток помедленней. Но всё же не тяни. Жду ответа, как стопку у буфета! Нур Нефтесеверский".

Похоже, это сообщение стоило того, чтобы добить опостылевший паззл! Инесса, страшно довольная собой, аккуратно выключила компьютер из розетки, оставив его ровно в том состоянии, в каком он и был. Пусть теперь работает на аккумуляторе, пока ресурс не выработает.

Закрыв дверь кабинета, она услышала тонкий и жалобный голосок Зеры:

— И-на! И-на! Я проснулась!

Амстердам

Прилетев двенадцатичасовым рейсом из Пулково в Амстердам, Нур далее чётко следовал инструкциям, полученным вчера от Танкиста по телефону.

Главное было — не спугнуть того и встретиться. Перед теми деньгами, которые Нур был готов предложить Танкисту за информацию о заказчике убийства на стройке «Севернефти», тому трудно будет устоять. Даже если всё это и пойдёт вразрез с киллеровским «кодексом чести».

Гоша так и сказал на прощание:

— Соглашайся на любые условия. Мне его жизнь даром не нужна. Меня интересует только заказчик!

Ровно в шестнадцать пятнадцать по московскому времени Нур вошёл в бар отеля «Краснопольски» на Даме. Танкист в своих инструкциях придерживался исключительно «отечественного» течения времени, будто втайне сверялся с часами на Спасской башне.

Присев за один из столиков возле окна, как и было оговорено, Нур заказал кофе, а сам потихоньку начал разглядывать посетителей. Их было немного и ни один из них не напоминал человека с фото лже-Карпинского. Американская пара с хнычущим ребёнком. Два делового вида человека среднеевропейской внешности. Симпатичная девушка с толстой книгой в руках и тонкими ногами в полосатых колготах.

Нур осторожно посмотрел за окно. Там тоже ничего подозрительно не наблюдалась — обычная жизнь: люди и голуби. Однако Танкист, похоже, из какого–то потайного угла Нура разглядел и убедился, что тот один. Потому что примерно минут через семь раздался звонок. Это был Танкист:

— Ровно через сорок пять минут вы будете на канале Сингел, у цветочного рынка.

— Да, — сказал Нур.

— Там, увидите большой книжный магазин. На улочке, перпендикулярной каналу. Почти напротив входа в магазин — вход в музей. Музей пыток. Встретимся там, в зале, где гильотина, — быстро проговорил Танкист и отключился.

Хорошенькое место для встречи с профессиональным киллером, — не без некоторого внутреннего содрогания подумал Нур.

На Цветочном рынке он оказался точно в семнадцать ноль–ноль, так что времени поглазеть на цветочное буйство на берегу канала и в плавучих магазинчиках, пришвартованных к набережной, у него не было. Нур вынул из кармана и надел узкие чёрные очки. Теперь нужно было понять, куда двигаться дальше.

Обнаружив книжный, он легко нашёл и не слишком заметную вывеску пыточного музея.

Заглядевшись в последний момент на вывеску, он в дверях музея почти столкнулся с каким–то человеком в тёмном длинном пальто. На мгновение его лицо показалось Нуру почему–то знакомым. Нет, это точно был не Танкист, даже если он сделал себе пару пластических операций.

— Скузи, — улыбнулся человек. Видимо, итальянец.

— Прего, сеньор! — ответил Нур, пропуская человека вперёд, ибо тот тоже явно намеревался посетить пыточный музей. Нур вошёл вслед за ним.

Гоша приехал в Глухово намного раньше обычного — около пяти. Навстречу ему первой выскочила Зера в светло–зелёном спортивном костюмчике:

— Папа! Папа вернулся! — радостно завопила она и повисла на Гошиной шее. Гоша поставил большой пакет на пол, поднял лёгонькую дочку над головой на вытянутых руках и несколько раз подбросил. Зера визжала, но, кажется, нисколечко не боялась.

— А мы с Иной Снежку сложили! — похвасталась Зера, когда Гоша вернул её на землю.

— Вот и отлично! — Гоша достал из пакета две огромные лёгкие коробки. — А я тебе новые паззлы привёз. Смотри: Кот в сапогах и Гулливер с лилипутами.

— А что это — липуты? — удивилась Зера, рассматривая картинки на коробках. Паззлы были её главным увлечением, и она заставляла складывать их с нею всех домочадцев. Даже водителей иногда подключала к увлекательному занятию.

— Лилипуты — это такие маленькие человечки, — серьёзно объяснил Гоша.

— Даже меньше меня? — не поверила Зера.

— Даже меньше твоей ладони, — улыбнулся Гоша.

— Добрый вечер, Георгий Валентинович, вы сегодня рано, — любезно улыбнулась вошедшая Инесса. — У Антонины Ильиничны ещё даже ужин не готов.

— А я пока не голодный, — сообщил Гоша и понизил голос: — Хотя одну маленькую девочку съел бы с а-агромным удовольствием!

— Ура! Съешь меня! Съешь! — восторженно запрыгала Зера.

— Чуть позже, ладно, зайка? — Гоша сел на корточки и пригладил гладкие волосы дочери, отодвинул с её глаз чёлку. — Папа сделает пару важных звонков и готов будет съесть своего мармеладного зайца.

— Только побыстрее, — совсем по–взрослому вздохнула Зера и потянула Инессу в гостиную, где был специальный низкий столик для складывания паззлов.

Дверь кабинета Гоша оставил наполовину открытой. Отсюда было слышно щебетание Зеры и спокойный голос Инессы. Кажется, та уговаривала Зеру не шуметь, чтобы не мешать папе. Двери гостиной и кабинета были почти рядом, через небольшой холл под стеклянной крышей, где росли в кадках настоящие пальмы с волосатыми стволами и стояли деревянные скульптуры чернокожих воинов.

Первым делом Гоша влез в компьютер. Так, всё в первозданном виде — шнур от электричества отключён, ноут–бук работает на аккумуляторе. Похоже, уже на последнем издыхании. Гоша подключился в розетку и влез в хитроумную программку. По этой программе можно было определить, заходил ли чужак в твои электронные мозги. И, если заходил, то в какие файлы, папки и программы залезал.

Чужак, оказалось, заходил. И топтался целых полтора часа. Подмёл, значит, всё, что плохо лежало. А заходил ли чужак — не станем тыкать пальцами и называть по имени — туда, куда и положено?

Ай да Инесса! И в самом деле — профессионал! Приятно работать с умными людьми! Всё нашла сама, хотя, похоже, и помучалась.

Заметив в стекле книжного шкафа мелькнувшую тень, Гоша взялся за телефон. Из врождённого человеколюбия он решил говорить погромче:

— Алло, Лёвка! Да, я. Слушай внимательно. Завтра пусть твои ребята купят все свободные акции «Севернефти». Только поближе к вечеру… Ага, за час до конца торгов… Верно мыслишь, чтобы паники не возникло… Сегодня не смогу — обещал Зере Кота в сапогах соорудить… Нет, не впал в детство… Нет, и не выпал… — хотя на другом конце провода слышались лишь тягучие гудки, Гоша молол всякую ерунду, пока тень на стекле не мелькнула снова.

Он выключил телефон и обернулся. Дверь кабинета была аккуратно прикрыта.

Амстердам

Итальянец купил в кассе билет и исчез за чёрной бархатной шторой, прикрывавшей вход в музейные залы — будто это был не пыточный музей, а средней руки бордель.

Только сам войдя вовнутрь, Нур понял смысл бархатного убранства музейного лабиринта. Бархатом были занавешены стены и своды, освещённые красноватыми лампами. И всё это создавало атмосферу таинственную и жутковатую.

На стенах было представлено множество старинных литографий, изображавших во всех видах и красе средневековые пытки и казни. В залах же, через которые проходил Нур, были выставлены уже непосредственно «орудия производства».

«Кресло милосердия», утыканное острыми гвоздями. «Шкатулка вздохов», представлявшая собой нечто вроде вертикального короба с дверцей и решетчатым окошком. Внутри «шкатулки», из стенок и с обратной стороны дверцы тоже торчали заострённые штыри. Там спокойно мог бы поместиться взрослый человек. Хитрость заключалась в том, что он должен был стоять исключительно неподвижно, иначе при каждом движении в него бы впивались эти самые штыри.

Интересно, сколько времени я смог бы продержаться? — мрачновато подумал Нур, отправляясь дальше по коридору, в конце которого виднелся эшафот с настоящей виселицей.

Гильотина обнаружилась в следующем после виселицы зале. Она была здесь главным и единственным экспонатом. И, похоже, являлась не муляжом, а настоящим и даже действующим орудием. Однако Нур не стал вдаваться в подробности: не изучать же изобретение господина Гильотена он сюда приехал!

Нур осмотрелся. На стенах опять же наблюдались гравюры и даже одно живописное полотно, на которых людей подвергали казни при помощи здешнего главного предмета интерьера. Но где же Танкист?

Нур медленно стал обходить гильотину вокруг.

И почувствовал на себе взгляд. Взгляд этот был не со стороны, а откуда–то снизу. Ё-моё!

В пространстве между бархатной стеной и гильотиной лежал человек и смотрел широко раскрытыми глазами прямо на Нура! Глаза эти были неподвижными и словно бы стеклянными. На восковой экспонат человек совсем не походил, хотя и был совсем неподвижен. На правой стороне его груди расплывалось тёмное пятно. А по центру лба зияло аккуратное тёмное отверстие — из него медленно выливалась тёмная струйка. Никак — кровь?

Оглянувшись по сторонам, Нур склонился над трупом. Узкие губы, родинка над губой и угрюмое, что теперь–то уж точно было объяснимо, выражение лица. Он самый! Танкист был безнадёжно мёртв.

А Нуру надо было побыстрее отсюда сматываться. Потому что он понял, кем был встретившийся ему при входе в музей «итальянец». И почему он показался Нуру знакомым. Это был тот самый человек, чью физиономию успела запечатлеть Нюша во время исторической встречи Инессы на Пушкинской площади. Только сегодня он был без усов. Зато, судя по всему, не с пустыми руками.

И ещё одно понял Нур: насколько был прав Гоша, когда приказал тогда, год назад, остановить расследование. Иначе на каждом шагу они бы натыкались не на живых свидетелей, а на бесконечные, безжалостно молчаливые трупы. Как в поздних романах Чейза. А так убойный конвейер хоть и начал действовать, но всё же со скрипом и значительным опозданием. Теперь надо было работать исключительно на опережение!

Кот в шляпе, но пока без сапог оказался наглым отъевшимся котярой. Оставалась надежда, что это чудище облагородят огромные, с ботфортами, малиновые сапоги. Зера, усердно сопя, собирала все малиновые фрагменты в одну кучку.

— Георгий Валентинович, можно вас на минуточку? — услышал Гоша голос Инессы.

— Да–да, иду, — откликнулся он и вышел в холл, к пальмам.

Инесса была уже в серебряном плаще:

— Прошу меня извинить, мне срочно надо съездить в город, — взволнованно сказала она.

Гоша удивлённо поднял брови.

— Звонила тётя. Она заболела. Кажется, ангина, температура под сорок, — сбивчиво объясняла Инесса, теребя кожаную чёрную сумку. — Она одна живёт… Я вызову ей врача из платной, куплю лекарства и вернусь…

— Можете не спешить, Инесса, — внимательно разглядывая наспех подкрашенное лицо гувернантки, разрешил Гоша. — Возвращайтесь завтра к обеду, можно даже к ужину. Сегодня Нюша приедет и будет завтра с Зерой целый день.

— Спасибо! — Инесса порывисто пожала руку Гоши и, стуча каблучками, помчалась к выходу.

Ишь ты, как её пробрало! Значит, клюнула? Что и требовалось доказать…

Он набрал Лёвкин номер:

— Лёва, всё тип–топ. С утра встречай Нура в аэропорту. И давайте сразу на биржу. Надо отследить, кто будет скупать наши акции.

Зера уже сама трудилась на паззлом, пытаясь превратить кусок пышного хвоста в третье кошачье ухо.

24 октября 2002 года

На Фондовую биржу Нур с Лёвкой прибыли в начале десятого, сразу после открытия.

Хотя Лёвка вроде бы давно был в серьёзном бизнесе, но сфера биржевых операций так и осталась для него тайной, покрытой почти стопроцентным мраком. Если судить по голливудским фильмам, то работали здесь одни сумасшедшие, «белые воротнички» — вечно шумные и возбуждённые.

— Да нет, Лёва, — пояснил всезнающий мудрый Нур, — такое случается только в периоды кризисов. А так всё это — обычная рутинная работа.

Они сидели на балкончике, над общим залом, из мягких кресел наблюдая за деловым муравейником.

На огромных экранах бежали бесконечные названия и цифры, цифры, цифры. Просторный зал был разделён на множество ячеек. В каждой ячейке стоял компьютер, приложением к которому был очередной брокер. Большинство из этих, довольно молодых людей, были без пиджаков. Одни нарочито спокойно, другие, напротив, возбуждённо, с горящими взорами, говорили по телефонам, стараясь перекричать друг друга. Особо продвинутые ухитрялись говорить сразу по двум аппаратам одновременно.

— Да всё на самом деле не так сложно, — сказал Нур, показывая на экраны. — Вот, справа, идёт цена данного момента на основные сырьевые ресурсы: золото, платину, нефть, алюминий… Ну, и так далее. Нас интересует левый экран. Видишь?

Лёвка кивнул. Видеть–то он видел, но понимал ли — вот вопрос.

— Графа первая — название компании, — продолжал Нур. — Вон наша «Сефернефть», а чуть выше — НКНК. Строкой ниже — УКОС. Вторая графа — стоимость покупки акций. Третья — цена предложения. Если мы правы в наших подозрениях, то цифры эти очень скоро начнут меняться. А теперь, смотри внимательно…

Лёвка сосредоточенно грыз ногти, что означало для него наивысшую степень сосредоточенности. Спустя буквально полчаса циферки напротив названия «Севернефть» начали действительно меняться. В сторону пока вроде бы незначительного роста.

К двенадцати котировка акций «Севернефти» выросла аж на семь с половиной процентов.

— Сработало! — тихо, на ухо Лёвке воскликнул Нур. — Теперь осталось лишь выяснить, кто их столь резво скупает.

— А как мы это сделаем? — ногти кончились, и Лёвка грыз теперь деревянную ментоловую зубочистку.

— Эх, Лёвка, — Нур отечески отнял у Лёвки зубочистку и выкинул её в пепельницу, — везде есть свои люди. На том и стоим. Внешне брокеры делают вид, что они независимы и работают сами на себя. Но неужели ты думаешь, что эти мальчики столь богаты, чтобы за час, например, выложить несколько десятков лимонов из собственного кармана?

— Ну, на мажоров они, конечно, похожи, но на «бентли» пока, положим, не ездят, — философически заметил и тихо расцвёл Лёвка.

— Видишь, сам всё понимаешь. Под конец–то многие начнут шевелиться. Но основной куш съест тот, кто знает наверняка, что именно надо брать. — Нур склонился к самому Лёвкиному уху. — А именно — тот, к кому попала та инсайтинговая информация, что мы благополучно слили через ту самую девушку.

— Йес! — довольно подтвердил Лёвка, незаметно от Нура выуживая из кармана новую зубочистку и осторожно, стараясь не шуршать, достал её из целлофановой упаковки.

— А мы, в свою очередь, знаем, кто на кого здесь работает. Даже если покупка идёт на подставных лиц или компании. Стратегическую скупку акций скрыть невозможно. Наука, брат!.. — Нур как бы невзначай отнял у Лёвки зубочистку и взамен выдал другу пластинку жевательной резинки.

Лёвка закинул жвачку в себя и яростно заработал челюстями. Нур уже отдавал по мобильнику тихие и быстрые указания.

— Всё, процесс пошёл, — наконец сообщил Нур. — Я дал команду отслеживать всех покупателей. К обеду всё будет ясно даже тебе.

Лёвка от такого наглого заявления закашлялся и чуть не проглотил жвачку.

— Ладно, Лёвка, не бери в голову, — Нур дружелюбно хлопнул Лёвку по плечу. — Пойдём–ка лучше кофе выпьем. Я же с самолёта. А поездка, как понимаешь, была не из самых приятных. Уж точно — не из самых!

Маленькая Зера чрезвычайно заинтересовалась содержимым Нюшиной косметички. Больше всего её потряс тюбик с тенями для век. С одной стороны, если открутить золотистый колпачок, высовывалась голубая щёточка, с другой — сиреневая. А розовая помада пахла, как любимые Зерины конфеты — свежей клубничкой.

— Это нельзя кушать, — предупредила Нюша, заметив, что племянница тянет открытую помаду в любопытный рот.

— А нюхать? — спросила Зера.

— Нюхать можно, — милостиво разрешила Нюша.

Она сидела в гостиной перед большим настольным зеркалом и наводила марафет по полной программе. С минуты на минуту должен был приехать Иннокентий. В его бесконечных гастролях наступила, наконец, маленькая передышка.

Нюша была рада предстоящей встрече — соскучилась по Кеше ужасно. Но её пугало то, о чём он непременно должен заговорить. Год назад, в день гибели Зеры–старшей, Растрелли сделал Нюше предложение руки и сердца, а ответа не получил до сих пор. Сначала было просто не до того — несчастье, разрушившее жизнь брата, не давало Нюше права скоропалительно выйти замуж за любимого человека. Они с Кешей решили оставить пока всё, как есть. А теперь, спустя год, настало время решиться. Или — не решиться.

Нюша не знала, как ей поступить. В сердце её царил полный кавардак. Когда Иннокентий был рядом, ей казалось, что он — тот единственный, с которым можно прожить вместе всю жизнь, нарожать ему детей и быть счастливой.

Но стоило Кеше уехать, как он становился призраком. Даже думая о том, как он там долгие месяцы гастролей существует без неё, Нюша ни минуты не ревновала. Хотя и могла предположить, что такой красивый и темпераментный мужчина наверняка не обходится без женщин.

Напротив, она была уверена, что частенько во время разлуки её любимый Иванов — Растрелли просыпается утром не в одиночестве. Но это почему–то её совсем не т ревожило.

Именно это — отсутствие ревности — пугало её. Потому что означало только одно. Ведь она прекрасно помнила как некогда, давным–давно, миллион лет тому назад, когда она любила Нура, она ревновала его к любому фонарному столбу. Да что там к столбу — к тени от столба!

— А это можно кушать? — невинно спросила Зера.

— Нет, малыш, я же сказала — только нюхать, — не глядя на Зеру, ответила Нюша, вдумчиво подрисовывая глаз. Она ещё не знала, что ответит Кеше, но выглядеть в любом случае надо на все сто. А лучше — на сто пятьдесят.

— Хочу! — упрямо заявила Зера, дёргая Нюшу за рукав свитера.

Нюша всё–таки посмотрела на девочку и не смогла удержаться от смеха. Зера, хитро поблёскивая тёмными, как у Гоши, глазами, держала в руках аппетитное красное яблоко. Рядом, пуская слюну, сидел Боник. Он знал, что огрызок достанется лично ему. Поскорей бы!

К приезду Иннокентия Нюша была полностью готова. В смысле — накрасилась. Потому как решила не переодеваться — этот тёмно–розовый, крупной вязки свитер был ей к лицу и идеально подходил к вытертым голубым джинсам.

Иванов — Растрелли в строгом сером костюме и с модным широким галстуком в тон, но чуть светлее, привёз целую охапку чайных роз и коробку с душистой антоновкой.

— Не мог удержаться, прямо у дороги купил. Родиной пахнет, — объяснил он, ставя коробку прямо на стол. Нюше достались цветы, а Зере электронная игрушка, где нужно было собрать цветные шарики в одну корзину, похожую на баскетбольную.

Зера тут же уселась в кресло, щёлкая кнопками. Красное яблоко почти целиком досталось довольному Бонику. Розы Нюша поставила в высокую красную вазу и водрузила на центр стола, где совсем недавно стояло зеркало.

— На полчаса игрушки хватит, — кивнула Нюша на девочку. — А мы пойдём кофе пить?

— Из твоих рук — хоть цианистый калий, — покорно согласился Иннокентий. Знал он, какой Нюша «ядовитый» кофе варит! Обычно при совместных завтраках он в этом вопросе старался инициативу перехватить.

Но кофе оказался на удивление приличным — наверное, потому, что варила не Нюша, а электрическая кофеварка.

— Нюша, я требую ответа, — лишь пригубив кофе, Иннокентий отодвинул стул. Он встал на одно колено, приложил руку к сердцу и склонил голову.

Нюша не могла не оценить красоты жеста. Всё–таки Кеша — гениальный актёр! И даже с режиссёрскими талантами. Такую мизансцену выстроил! Стоит теперь, коленопреклонённый, и хитро на неё посматривает. Совсем как только что Зера со своим яблоком. Но это был не розыгрыш. Иннокентий действительно ждал ответа.

— Боник, уйди! — услышала Нюша голос Зеры и в кухню ворвалась весёлая парочка. Зера с антоновским яблоком, поднятом ввысь, как факел, и Боник, пытающийся до этого ярко–зелёного «факела» допрыгнуть.

— Он хотел немытое съесть! — наябедничала Зера на собаку, с интересом поглядывая на дядю, который в светлом костюме, похоже, ползал по полу. Во что это они тут без неё играют? Боник сел и невинно склонил голову набок.

Нюша взяла яблоко, сполоснула его под краном и отдала Зере:

— Поиграйте в гостиной, мы сейчас придём, — пообещала она.

Кеша поднялся с пола, и Зера умчалась — поняла, что здесь игра закончилась.

— Ну что, Нюша? — Иннокентий взял в руки Нюшино лицо и приблизился к ней так, что в его зрачках отражалась лишь она, Нюша. В гостиной Зера менторским тоном что–то выговаривала Бонику.

А Нюша, глядя в своё отражение, ответила тихо, но твёрдо:

— Нет.

К четырём часам котировки акаций «Севернефти» подскочили на одиннадцать пунктов. И благодарить за это надо было Герцензона. Свет Ивана Адамовича. Уже не осталось ни малейшего сомнения, что скупал их именно он. За неполный день Герцензон «съел» тринадцать процентов из тех пятнадцати, что болтались на свободном рынке. Два процента, как водится, разбежались по карманам других, мелких игроков, которые начали суетиться под конец, пытаясь ухватить убегающего кота за хвост.

Гоша сидел перед компьютером в своём кабинете и стучал по клавишам клавиатуры. Со стороны могло показаться, что он весь, прямо–таки по уши, погружён в работу. Собственно, так оно и было. Голова соображала, а пальцы в это время отстреливали на экране сонмища монстров из новейшей версии «DOOM».

А картинка в Гошиной голове уже почти сложилась — наподобие тех паззлов, которые так любит Зера. Зера–маленькая…

Не хватало лишь нескольких фрагментов. На их поиски и был направлен Соловьёв, появления которого Гоша ждал уже с минуты на минуту.

Расправившись с очередным монстром, напоминавшим космического спрута из фильма «Чужой», Гоша поставил игру на паузу и откинулся в кресле.

Секретарша Алла, наконец, доложила о прибытии Соловьёва.

По мрачному, но излучающему победоносную энергию лицу Соловьёва было ясно: он что–то нарыл. В таком, победном варианте бывший ГРУ-шник более обычного походил на Шона Коннери в первых и лучших сериях бессмертной «бондианы».

— Присаживайтесь, Олег Юрьевич.

Присев в кресло напротив Гоши, Соловьёв открыл кожаную папку с логотипом «Севернефти»:

— Я подготовил всё в виде краткой оперативной справки. Это нам потом понадобится при передачи материалов в прокуратуру.

Гоша кивнул:

— Излагайте.

— Он довольно хорошо спрятал концы в воду. Однако не учёл того, что наши ребята из «Аквариума» вели собственные «личные дела» на коллег из «конторы». Тот человек, которого сфотографировала Анна Вячеславовна на Пушкинской площади и которого встретил в Амстердаме господин Сафин, есть Качалов Вячеслав Борисович…

— То есть, по всей видимости, это тот самый полковник «Ка» или «Кащ», о котором мне пытался сообщить в больнице Морозов… — вставил Гоша

— Думаю, да, — продолжил Соловьёв. — Именно полковник. В отставке. Ещё в конце восьмидесятых он возглавлял один из отделов в Первом главном управлении КГБ СССР. Очень специфический отдел, занимавшийся подготовкой и проведением операций уничтожения. Тогда их основной мишенью были международные террористы. Именно они убрали, например, в девяностом Алим–хана. Он и его люди тогда готовили теракт, который должен был произойти в Москве, в ГУМЕ. Алим–хан был внешне чист перед законом. И просто умер в собственной квартире. От разряда тока в неисправной кофемолке — у Алим–хана было очень слабое сердце. В первой половине девяностых отдел Качалова уничтожал скопом и по одиночке известных криминальных авторитетов. Тогда на них прямо какой–то мор нашёл. Под горячую руку попадались и вполне обычные бизнесмены. В девяносто седьмом Качалов вышел в отставку. Создал свою охранно–аналитическую фирму «Сфинкс». В девяносто девятом возглавил службу безопасности компании «Роспетролеум», а уже через полгода получил пост вице–президента…

— А ведь как раз в начале двухтысячного очень странно погиб президент «Роспетролеума» Асташов, Пётр Петрович. — Гоша нарисовал на листе блокнота череп. — Кажется, банальная автокатастрофа…

— На трассе Москва — Нижний Новгород, — подтвердил Соловьёв. — Тормоза отказали… У новенького «шестисотого»…

— А компания со всеми потрохами досталась тогдашнему партнёру Асташова господину Герцензону, — к черепу Гоша пририсовал кости. — Всё сходится?

Соловьёв кивнул:

— Есть ещё целая череда странных смертей. В том числе и…

— Об этом не надо! — довольно резко оборвал Соловьёва Гоша. — Извините, Олег Юрьевич.

— Да нет, я всё понимаю. Я готовлю все материалы для предоставления в прокуратуру. Процесс будет, конечно, сложным. Доказательная база пока всё ж хромает. Но уж репутацию мы господину Герцензону порядком подпортим!

— Готовьте! — согласился Гоша и задумался. — А Танкиста этот Качалов уже по собственной инициативе убрал… И ведь сам. Лично!

— Наверное, есть такие дела, которые нельзя поручить никому, — хмуро заметил Соловьёв. Бросив на него быстрый взгляд, Гоша понял, что при необходимости Олег Юрьевич поступил бы так же.

— Нет! — остановил Соловьёва Гоша. — Качалов — лишь исполнитель. Меня интересует только Герцензон!

Едва Соловьёв вышел из кабинета, Гоша набрал номер Герцензона:

— Иван Адамович. Я согласен. Теперь уже точно. В воскресение, в пятнадцать. На вашем поле.

27 октября 2002 года

Зера с Нюшей и Боником резвились на детской площадке. Жёлтый теннисный мячик прыгал по траве, и все трое мчались за ним вприпрыжку. Побеждал всякий раз Боник, неохотно отпуская добычу, которой вновь предстояли новые скачки. Наконец, Зере удалось первой схватить обмусоленный мячик, угодивший в кусты. Радостный крик, похожий на воинственный клич индейцев, огласил, казалось, всё Глухово.

Гоша, натягивая красную спортивную куртку, наблюдал за шумной троицей из окна кабинета.

Часы над камином показывали уже половину третьего. Пора было собираться.

Гоша выудил из угла между стеной и книжным шкафом бэг с клюшками для гольфа, к которому уже больше года даже не прикасался. Клюшки глухо звякнули.

Не так давно, недели три назад, Гоша встретил Герцензона в коридоре третьего, вице–премьерского этажа Белого дома. Иван Адамович грустно посетовал в тот раз, что ушли в прошлое их былые сражения на герцензоновском поле.

— Вы ещё не забыли, Георгий Валентинович, с какого конца держать клюшку?

Гоша тогда отмахнулся, но Герцензон был настойчив:

— Это нечестно, Георгий Валентинович. За мной — матч–реванш. Ведь в последний раз вы разгромили меня подчистую! Вы просто обязаны мне последнюю партию. Сыграем по первому снежку и зачехлим наше оружие до весны. Так что — жду вашего слова.

И Герцензон этого слова дождался. Три дня назад они сговорились встретиться сегодня, в воскресенье, ровно в пятнадцать ноль ноль. На герцензоновском поле.

Ещё раз бросив взгляд в окно, Гоша склонился над сейфом. Набрал код. Дверца сейфа бесшумно открылась. Ключиком, который Гоша обыкновенно хранил отдельно, в одном из ящиков стола, он открыл замок маленького верхнего отделения.

Достав новенький «макаров», Гоша взвесил его на руке. На рукоятке было выгравировано: «Георгию Валентиновичу Сидорову от Министра Обороны РФ». Это оружие от имени министра Гоше вручил Командующий Сибирским военным округом. В тот год, когда Гоша, можно сказать, спас боеготовность восточных рубежей государства. У военных накопились тогда чудовищные долги, а Гоша обеспечил их горючкой по полной программе. За свой, естественно, счёт. Ну, и награда, что называется, нашла героя.

Снарядив «макаров» новенькой обоймой, Гоша поставил оружие на предохранитель и засунул во внутренний, с надёжной застёжкой, карман красной куртки.

К последней партии в гольф с человеком, который убил его жену, он был окончательно готов.

Икотка,

Ондырь

Василий Полубояринов очнулся в морге.

Он приоткрыл глаза и тотчас зажмурился: лампочка без абажура слепила, как солнце. Вася попытался сесть, и это ему почти удалось. Правда, сиделось как–то криво, неловко. Уж больно жёсткой оказалась кровать. Вася, не открывая глаз, застонал и попытался опереться о лежбище. Рука его уткнулась во что–то твёрдое и холодное. Он открыл глаз и заорал — рядом с ним лежала абсолютно голая и столь же абсолютно мёртвая старуха. Очевидно, во сне Вася стянул с неё простыню, прикрывавшую их обоих.

Вася поднатужился и разлепил оба глаза. Оказалось, упавшая простыня теперь была далеко–далеко, на полу. А сам Вася, антично обнажённым сидел на высоком столе, куда обычно складывают умерших перед последним визитом к патологоанатому. На посиневшей от холода Васиной ноге болталась на резиночке клеёнчатая бирка с чернильным номером «17-Н».

Вася, кряхтя, сполз со стола и, брезгливо жмурясь, закутался в простыню. Холод пронимал до самых костей. С другой стороны, если бы здесь не было так холодно, ещё неизвестно, сколько бы времени он оставался в беспамятстве.

Дороги до железной двери мертвецкой хватило, чтобы вспомнить — в общих, конечно, чертах — что же такое произошло. Вчера вечером — или позавчера? — в общем, в субботу накануне дня выборов, он зашёл к другу Шишкину, ведущему специалисту Ондырьского морга. Шишкин, как и Вася, был родом из средней полосы и так же застрял на Икотке после института. Это и был первый тост, — вспомнил Полубояринов, — за такую гостеприимную негостеприимную землю, за вторую, блин, малую родину.

Потом выпили за без пяти минут вице–губернатора. Это, значит, за Васю. Потом за трудовые будни и скромных тружеников — это за Шишкина. Потом — за победу Станислава Евгеньевича Котова с результатом под сто процентов. Потом — за женщин. Потом — за женщин, которые не брезгуют скромными тружениками в перерывах между трудовыми буднями. А потом…

Потом Шишкин вытащил «стеклорез». Местную, истинно ондырьскую выпивку. В переводе с икотского на русский: стеклоочиститель, разлитый в водочные бутылки.

Обычно и Шишкин, и Полубояринов этой отравы не пили. Но здесь… Видно, бес попутал. Что было дальше — Полубояринов не помнил. Хотя нет, уже помнил: лампочка, как солнце, ну и дальше…

Вася колотил в железную дверь оледеневшей рукой, пока не заметил табуретку.

Наконец, дверь начала приоткрываться. Осторожненько, помаленьку — видимо, с той стороны ещё не привыкли к оживающим покойникам.

Полубояринов ввалился в тёплый кабинет и, чуть не сбив с ног обалдевшего санитара, заорал с ходу:

— Вы что, совсем охренели? Живого человека!

— Вы ночью были совсем мёртвый, — начал оправдываться маленький санитар–икотянин.

— Шишкин где? — рявкнул на него Вася, чувствуя, что голос садится.

— Его утром домой жена увезла, а вы тут лежали белый и мёртвый, — талдычил своё санитар.

— Быстро мне мою одежду! — распорядился Полубояринов. — И что за номер идиотский?

— Так положено, — суетливо открывая шкафчик, объяснял санитар. — Семнадцатый шкаф, а буква «Н» — значит, неизвестный.

— Я те покажу — неизвестный, — сипел Вася, натягивая воняющие какой–то медицинской дрянью штаны. — Начальство надо знать в лицо. Сошлю за вредительство!

Он сам понимал, что сослать дальше Икотки в принципе некуда, но надо же было показать, кто здесь и вообще теперь везде главный. Санитар испуганно жался к стене и виновато молчал. Чёртова бирка с номером никак не хотела сниматься, а искать ножницы у Васи времени уже не было. Его и так в штабе уже, наверное, обыскались — настенные часы показывали восемь часов.

— Восемь — утра или вечера? — спросил Вася, распространяя противный запах формалина. Он натянул унты прямо так, на бирку.

— В-вечера, — заикаясь, ответил вконец перетрухавший санитар. В подтверждение санитаровых слов радио выдало бодрым женским голосом:

— В Москве — полдень!

…Стас Котов был доволен. До его победы оставалось всего–то ничего: лишь подсчитать голоса. Ох, прав был покойный Монстр Иванович, царство ему небесное! Теперь он, Котов будет единственным хозяином Икотки. Конечно, Сидоров и его команда со своим Немало — Корякским проектом хапнули часть территории, но уж зато все остальные здешние недра — его и только его. Ай да Котов, ай да сукин сын! Добрался–таки до недр! Уж за четыре–то полноправных года он выкачает из здешней таблицы Менделеева такие гешефты, что арабские шейхи с их нефтекачалками скиснут от зависти! А к доктору Кобрину имеется личный счётик. О чём он там мечтал? «Манчестер» купить? Ну, это мы ещё поглядим, товарищ Анакондов…

В кабинет заглянул порядком нетрезвый Царёв. А ладно, сегодня положено, пусть пьёт.

— Полубояринов там не появился? — спросил Стас, несколько обеспокоенный пропажей верного Василия.

— Пока нету. Зато с минуты на минуту появятся первые результаты, Станислав Евгеньевич! — доложил Царёв.

— Все цифры — сразу ко мне! — распорядился Стас.

…В штабе первым, кого встретил Полубояринов, был имиджмейкер Виталий Царёв.

— Где пропадаете? «Сам» уж десять раз спрашивал! — нагловато сообщил Царёв.

— Где был, там уже нету, — отрезал Василий.

— А чем это от вас пахнет? — принюхался Царёв. — Что, новый икотский парфюм? — и он довольно загоготал над идиотской своей шуткой. — Да, кстати, Василий, ещё успеете поставить на тотализатор.

— Какой такой тотализатор? — заинтересовался Вася. Хоть в голове его было мерзко, но в душе он оставался игроком. Даже после мертвецкой.

— Ставим на результат, с каким Станислав Евгеньевич выиграет, — объяснил Царёв. — Стольник в баксах платите и пишете свой процент. Кто угадает, получит… — Виталий прикинул в уме, — две штуки зелёных. Неплохой урожай для здешних полей.

— Вступаю, — решительно объявил Василий. — Стольник за мной, а цифру запиши — восемьдесят один процент.

— Ну, вы махнули, Василий! Такие цифры только в банановых республиках бывают! — удивился Царёв.

— А ты запиши, запиши, — настоял Василий. Он наверняка знал, каким будет результат. Глава местного избиркома в лепёшку разобьётся, но аванс отработает и выдаст заказанную ещё с неделю назад цифру.

Инесса была в бешенстве. Мало того, что из дома Сидоровых её выгнали, как шелудивого пса, так ещё и Качалов пропал. Будто сквозь землю провалился!

Почему хозяин выпер её, Инесса так и не поняла. Ну, не тетёшкалась она с его дочкой, как припадочная бабушка, так ведь этого от неё и не требовалось! А то, что девчонка начала говорить одновременно на двух языках — так это только её, Инессина заслуга.

Но хозяин, не объясняя причин, выдал жалованье до конца года и отказал в рекомендациях. Ну и хрен с ним и с его рекомендациями. Качалов ей сделает такие рекомендации, которые этому грёбаному Сидорову и не снились.

Только ни один из качаловских телефонов не отвечал, а отчаянное послание «по мылу» вернулось обратно.

Инесса давно сотрудничала с Вячеславом Борисовичем Качаловым, совмещая эту работу с собственно гувернантской, пресной до чёртиков. До Глуховской опупеи она воспитывала детей в основном эстрадных артистов, собирая на родителей мелкий и крупный компромат. Чаще всё–таки мелкий — употребление наркотиков, афёры с левыми концертами, дружба с криминальными элементами, ну и прочую муру.

Полковник Качалов, её бывший начальник ещё по давней службе в КГБ весьма доходчиво объяснил Инессе благородную цель её настоящей работы:

— Понимаешь, они же — лицо страны, поэтому должны быть управляемы. А то ещё возомнят о себе, что они — боги!

Из этого Инесса сделала вывод, что настоящие боги — это они, бойцы, так сказать, невидимого фронта. Эта тайная власть была важнее небольшого жалованья, которое выдавал Качалов.

Последнее место службы оказалось более скучным внешне, чем жизнь среди шумных и подчас истеричных эстрадных звёзд. Однако истинная её работа, как она поняла, была гораздо важнее для Качалова. Во всяком случае, на все срочные её вызовы он выезжал лично и тотчас же.

А когда она добыла информацию об этих акциях «Севернефти» Качалов даже поцеловал ей руку. И вот — исчез! Как раз тогда, когда он так нужен ей.

Она металась по своей крошечной двухкомнатной квартирке, как запертая в клетку росомаха. Потом, не выдержав, достала из сумочки мобильный телефон и вставила туда новенькую сим–карту, купленную специально ради этого звонка. По тому номеру, куда разрешалось звонить только в самом–самом крайнем случае.

Выпив для храбрости рюмку коньяка, Инесса набрала заветный номер. Качалов ответил сразу:

— Больше не звони сюда, — вместо приветствия сказал он сухо.

— Что случилось? — стараясь говорить спокойно, спросила Инесса.

— Ты прокололась, — голос Качалова был жёстким и скрипучим. — Мы с тобой больше не работаем.

— Но — где? Как? Почему? — истерично взвизгнула Инесса. Самообладание покинуло её.

— Поработай по специальности, — отрезал Качалов. — Если понадобишься — найду.

Коротки гудки стучали Инессе прямо по мозгам. Она, уже плохо соображая, что делает, набрала секретный номер по второму разу.

Механический голос на безукоризненном английском сообщил ей, что абонент недоступен. Инесса поняла: не недоступен, а просто прекратил своё существование навсегда. Это был так называемый «одноразовый» номер. Не сумела испросить по нему свою индульгенцию — свободна на фиг!

Инесса в сердцах бросила свой телефон в стену. Тот, жалобно звякнув, упал на пол, расколовшись на две части.

Белоярск

Утром Петухов проводил Катю в аэропорт. Самолёт вылетал в одиннадцать — ровно в этот же час, но уже не по белоярскому, а по московскому времени, она будет дома.

Катя вернулась к Петухову, как она утверждала, навсегда. На протяжении всех последних месяцев она была рядом с ним — верная боевая подруга.

Жаль, конечно, было отпускать её в этот судьбоносный день — но что поделать? Свой человек в Москве был необходим. На случай, если Смолич начнёт подавать заявы–кляузы в Центризбирком.

Избирательная кампания закончилась, и оставалось надеяться только на то, что второго тура не понадобится. Для этого было сделано всё возможное и невозможное. А ведь когда только начинали, трудно было поверить, что ко дню выборов Петухов придёт с рейтингом в шестьдесят без небольшого процентов!

В южных районах Белоярского края лидером считался Боков. Но с «железным королём», начавшем свою кампанию из тюрьмы, удалось столковаться. Не без помощи, конечно, Кремля. Свой высокий рейтинг Виктор Боков обменял на свободу. Правда, его поддержка даже на западе была косвенной и в основном сводилась к контрпропаганде, направленной на основного соперника Петухова, главу белоярского законодательного собрания Смолича. Конечно, не все голоса от Бокова простым арифметическим действием приплюсовывались к электорату Петухова. Часть боковских избирателей предпочла протестное голосование.

На традиционно красном востоке края в ряды сторонников Петухова записались сочувствующие Голубкову. Бывший тесть не обманул — поспособствовал на все сто.

Сам Белоярск разделился примерно поровну, но всё же небольшой перевес Константин Сергеевич получил и здесь. Особенно когда стало ясно, кого именно поддерживает далёкая, но всесильная Москва.

На севере края Петухов брал почти семьдесят процентов. И это было понятно: за ним стояла сама «Севернефть», от которой кормился весь север.

Сложнее всего дела обстояли с западными районами. Юрий Смолич был родом именно оттуда. Это и был его основной козырь. Собственно всю кампанию политтехнологи Смолича вели на этом вечном противодействии: «наш — не наш». Однако в последнюю неделю Смолич стал по данным социологов проигрывать и запад.

Петухов считал, что успех принесли хорошо проведённые встречи с избирателями. При его появлении в залах и клубах люди вставали под звуки гимна и аплодировали так, что он краснел от смущения. Константин Сергеевич и не догадывался, что начинали и вставать, и аплодировать его же агитаторы, доставленные из близлежащих районах на автобусах. Они же по завершении встречи провоцировали ажиотаж, спеша на сцену за автографами к будущему губернатору.

И уж тем более Петухов не знал, да и не должен был знать, каким способом сбили рейтинг Смолича на западе. Это знали только те штабисты, которые занимались контрработой. А фишка была хоть и убойной, но не слишком хитрой.

Смолич действительно родился в Белоярском крае. А вот его родители приехали сюда в сорок четвёртом из Белоруссии. Почему приехали? Возникал такой вопрос, если его правильно и вовремя задать. И вот за месяц до дня выборов в исконно Смоличевских районах поползли нехорошие слухи. А именно — что Смолич–старший бежал из Белоруссии не просто так, спасая семью от голода, а потому, что был при оккупации полицаем, работая на подлых фашистов…

Вернувшись из аэропорта в гостиницу «Севернефти» Петухов принял горячую ванну, выпил полбутылки коньяка и заснул сном младенца. Напряжение последних месяцев, похоже, отпустило. Проснулся он от звонка. Звонили из штаба:

— Константин Сергеевич! — услышал он радостный голос своего имиджмейкера Генералова. — Есть первые предварительные итоги по западу. Мы лидируем с результатом чуть больше пятидесяти процентов!

— А это значит? — Петухов спросонья не мог понять, откуда результаты? Ведь только что было утро. Сколько же он проспал?

— А это значит, что есть шанс прорваться с первого тура! — Генералов, похоже, тоже устал от долгой кампании.

— Сейчас приеду! — Костя чувствовал себя красивым и бодрым, хоть сейчас на трибуну.

Он посмотрел на часы — ничего себе поспал! Прямо спящий красавец! Было уже десять вечера по местному времени. Значит, у Катьки — три дня. Чего же не звонит? Он посмотрел на мобильный — ага, вот и письмецо от любимой жены: «Долетела. Целую, люблю».

Петухов молодецки расправил плечи — еще бы не любить! Такой молодой и уже — тьфу–тьфу — губернатор!

Герцензон был одет почти в такую же куртку, как и Гоша. Только не красную, а ярко–желтую. Он разминался перед боем, делая драйвером резкие пассы. Аж воздух свистел.

Увидев Гошу, он приветственно помахал рукой.

Поле для гольфа покрывал тонкий снежок. Лишь кое–где ещё проступали пятна зелёно–желтой стриженой травы.

— Вы — вечно проигравший, Иван Адамович. Так что первый удар — законно ваш, — подходя к Герцензону, бросил без улыбки Гоша.

— Ну, насчёт вечного, это ещё мы посмотрим! — усмехнулся Герцензон и чуть дольше, чем обычно, не отводил глаза от Гошиного взгляда. — Но вы, Георгий Валентинович, я вижу, настроены решительно! — Герцензон отвернулся и стал пристраивать мячик на заранее воткнутый в землю ти.

Удар вышел хлесткий. Мячик пролетел по воздуху, упал метрах в двух от лунки, но по влажному насту проскользнул ещё около метра. Так что оказался в идеальной позиции одного удара.

Победно глянув на Гошу через плечо, Герцензон промолчал. И, отойдя чуть в сторону, стал наблюдать, как Гоша распорядится со своим ударом.

Гоша распорядился им практически идеально. Его мячик, пошедший по очень крутой траектории, приземлился буквально бок о бок с мячиком Герцензона — на одной прямой по направлению к лунке.

— Никогда не поверю, что вы год не брали в руки клюшку! — воскликнул Иван Адамович. Гоша в ответ лишь сдвинул брови.

Оба игрока, подхватив бэги, двинулись в сторону лунки: Герцензон чуть впереди, Гоша — следом за ним.

— Иван Адамович! — окликнул Герцензона Гоша.

— Да? — обернулся тот.

— А куда это ваш Качалов запропастился?

— Какой Качалов? — Герцензон смотрел себе под ноги.

— А то он мне понадобился вдруг. И найти не могу! — вроде как в пространство продолжал Гоша.

— А, Качалов! — сообразил Герцензон. — Вячеслав Борисович! Вице–президент «Роспетролеума!» Знаете, я разорвал с ним контракт. Он нарушил условия договора и исчез безо всякого предупреждения. Два дня назад.

— Ясно, крысы бегут с корабля! — пробормотал Гоша. — А я хотел ему заказик подбросить. Выгодный!

Герцензон окончательно остановился и, закинув поудобнее бэг, уставился на Гошу, будто видел его первый раз:

— Какие у вас дела с Качаловым? Какой заказ? Какой–то странный вы сегодня, Георгий Валентинович. Право, странный. Может, у вас температура?

Не слушая Герцензона, Гоша продолжал:

— А согласись, Герцензон, это было бы красиво. Ты заказал Качалову меня. Но вышла ошибочка. И погибла Зера. А тут бы я уже тебя Качалову заказал. Изящная сложилась бы комбинация, ты не находишь?

Герцензон попятился, одновременно вытягивая из бэга клюшку поздоровее. Лицо его побелело, а губы — в уголках — мелко задрожали:

— Вы точно сегодня не в себе, — выдавил он, судорожно оглядываясь по сторонам.

— Не успеет твоя охрана. Ох, не успеет, — посетовал Гоша, доставая из внутреннего кармана куртки «макаров». Сняв пистолет с предохранителя, он передёрнул затвор и направил ствол ровно в живот Герцензона.

— Г–г–еоргий В-валентинович! — с трудом выговорил Герцензон, вытягивая руки ладонями вперёд, будто надеялся так защититься от маячившего перед ним воронёного ствола. — Г-г… Я не х-хотел З-зеру…

— Падаль! Дал бы я тебе свой наградной «макаров», да ты ведь не застрелишься! Обделаешься! Падаль, — повторил Гоша, покачивая пистолетом.

И вдруг Гошины губы сложились в какое–то подобие улыбки. Он смотрел под ноги Ивана Адамовича. По ботинкам всесильного олигарха Ивана Адамовича Герцензона, хозяина Сибирской Нефтяной Компании и прочего, прочего, прочего текла какая–то жидкость, а снег, на котором он стоял, окрашивался жёлтым. Иван Адамович если уже и не обделался, то обмочился элементарно.

— Приехали! — вновь подняв глаза на дрожащее лицо Герцензона, сообщил Гоша. — И не пристрелить–то тебя по–человечески! Завоняешь!

Он поставил «макаров» на предохранитель и спрятал пистолет в карман куртки:

— Только учти, Герцензон! Если ты снова захочешь убить меня, то тебе придётся убивать нас всех. А на это у тебя кишка тонка… С тобой же я поступлю проще. И это будет для тебя страшнее смерти. Я тебя, разорю, Герцензон! Ра–зо–рю! Ты понял, Герцензон? — в ответ Иван Адамович мелко затряс подбородком. — Веришь мне, Герцензон?!

Герцензон верил.

Гоша отвернулся и шагнул в сторону дома.

Сегодня он понял нечто важное. Может быть, самое важное в этой жизни: убить порой легче, чем не убить. И смог эту дилемму решить в свою пользу. Хотя и близко было…

Он уже сделал несколько шагов, но что–то его остановило. И это не был ненавидящий взгляд Герцензона. Хотя Иван Адамович смотрел в Гошину спину именно так — со страхом и ненавистью.

Два белых мячика по–прежнему лежали в метре от лунки. И ждали точного удара.

Гоша вернулся и поставил бэг на землю.

Перебрав клюшки, выудил на свет ту, что с нулевым лофтом, то есть с абсолютно ровной поверхностью крюка. Кажется, называлась она паттер.

Это было, конечно, не по правилам. Бить сразу по двум мячам. Но правила тут устанавливал он, Георгий Валентинович Сидоров.

Сделав небольшой аккуратный замах, Гоша ласково коснулся клюшкой ближнего мяча. Мячики покатились неторопливо, словно нехотя.

Сначала в лунку упал первый. За ним — с секундной паузой — второй.

Так и не оглянувшись больше на Герцензона, Гоша забросил бэг на плечо и, не выпуская из рук удачливый паттер, зашагал к своему дому.

На крыльце его ждали Нюша, Нур, Катя, Лёвка и маленькая Зера.

А навстречу мчался счастливый, обезумевший от снега и любви Боник.