2 сентября 1998 года

Подлый и вечно зелёный доллар вёл себя просто омерзительно. А получивший поддых рубль падал и падал. В пропасть, которая становилась всё бездоннее.

Газетные хроники происшествий пестрели самоубийствами. Банки, фонды и фирмы лопались, как мыльные пузыри, столь же стремительно и безвозвратно.

Сама атмосфера Москвы, казалось, пропиталась духом саморазрушения. Город трясло и лихорадило, будто готовилось вселенское землетрясение. В самом центре, на Дмитровке, в одночасье провалился в тартарары целый дом. Психушки были забиты под завязку. Ясновидящие и пророки всех калибров в очередной раз радостно предсказывали конец света. В общем, было весело.

Иноземное слово «дефолт» не писали разве что на рекламных щитах. Народ с прямолинейной непосредственностью нашёл ему ёмкий, с привкусом бесшабашности, русский эквивалент.

Гоша с Лёвкой судорожно метались по городу в поисках денег. Армейский шапочный заказ, суливший неземные прибыли, обернулся громадным долларовым долгом. Полученные в полном объёме рубли скукоживались как шагреневая кожа. Но банковский кредит они брали в долларах и банк требовал возврата в той же валюте. Благодаря невероятным Лёвкиным ухищрениям значительную часть рублей удалось конвертнуть, хотя и с немыслимыми потерями. Но этого не хватало на покрытие даже половины долга.

— Да ё-моё! Ментов больше, чем людей! — выругался Лёвка, выруливая из–под моста вновь на Серафимовича.

Припарковаться удалось только возле «Ударника».

Гоша был мрачен и неразговорчив. Похоже, он не очень–то верил очередному Лёвкиному прожекту, но, как известно, утопающий хватается за соломинку.

— Нет, Гош, ты пойми, я столько для него сделал! Ну не может же он не понять?!

— Может, — отрезал Гоша, рассматривая очередную мемориальную доску на серой стене Дома на набережной. — Сейчас не лучшее время для понимания. Да ещё и без звонка припрёмся!

— Ха! — сказал Лёвка. — Тогда бы он точно отказал. А так мы попробуем взять его тёпленьким: глаза в глаза. Петя поможет!

— Ну–ну, — пожал плечами Гоша.

На набережной, у Театра Эстрады, толпился народ. «Мэр должен приехать, мэр», — шелестело над толпой. Судя по всему, в театре вот–вот должно было начаться очередное казённое мероприятие с участием московских первых лиц. Оттого и милиции было невпроворот.

Офис Лёвкиного приятеля Пети Шинкарёва располагался как раз над Театром Эстрады, в боковом корпусе Дома на набережной. Окнами прямо на Кремль, чем Шинкарёв несказанно гордился. И клиентов всегда усаживал так, чтобы те видели правильную картинку с башнями и куполами.

Возле подъезда Лёвка вдруг замедлил шаги:

— Давай перекурим, — и он, достав сигарету, свернул к парапету набережной.

По реке навстречу друг другу неторопливо ползли речные трамвайчики, с открытых палуб которых неслась музыка. Один трамвайчик пел Киркоровым, другой — Аллой Борисовной. Прямо идиллия, семейный подряд недоразвитого капитализма.

— Шинкарь здесь, вон его машина, — Лёвка некультурным пальцем показал на громадный синий «лендкрузер», нагло стоявший едва ли не на ступеньках театра. Какой–то милицейский чин с явным неодобрением рассматривал это автомобильное чудище: похоже, шинкарёвское авто мешало правильной организации мероприятия. Купола храма Христа — Спасителя сияли напротив, словно перемигиваясь с колокольней Ивана — Великого.

— Эй, Лёвка, смотри, — ткнул Гоша Лёвку в бок, — похоже, твоему другу решили устроить небольшой сюрприз.

К шинкарёвскому «лендкрузеру» задним ходом подбирался эвакуатор, действиями которого командовал всё тот же милицейский чин, кажется, в звании капитана.

— Ох, как он щас выскочит, как выкрикнет! Он же за машину горло перегрызёт! А ему оттуда, — Лёвка ткнул пальцем вверх, — всё видно!

Лёвка угадал. Не успел он докурить, как из подъезда выскочил краснолицый парень в белоснежной рубашке с закинутым, как язык на плечо, красным галстуком.

— Эй, ты, не трожь! — заорал он капитану, буквально в три прыжка оказавшись возле машины. — Пошёл на хер!

Коротко мяукнула сигнализация и Петя Шинкарёв, отпихнув мента, вскочил за руль своего синего коня и заперся изнутри.

Капитан сначала осторожно, а потом и с остервенением начал стучать в закрытое окно. Публика с видимым интересом наблюдала за происходящим. Впрочем, издалека. Зато несколько милиционеров, перекинув свои короткие автоматы на грудь, быстренько оцепили место происшествия.

Наконец, окно приоткрылось. Примерно на две трети.

— Гражданин, покиньте машину! Следуйте за мной! — беспрекословным голосом приказал капитан.

— Да пошёл ты! — раздалось изнутри.

— Гражданин, успокойтесь, и выходите из машины. Иначе…

— Что, бля, иначе? Да какое иначе? Меня уже нет! Нет Пети Шинкарёва! Я — труп! Иди, служи своему грёбаному государству! Только — без меня! Вы, вы все меня кинули! — рука в белой рубашке высунулась из окна и указала на Кремль. — Идите вы все!.. Я разорён, я на счётчике, понял, козёл? Ну, стреляй, стреляй, козёл, ещё звезду дадут!

Капитан сначала опешил, а потом сделал шаг ближе:

— Слышь, парень, завязывай! — почти участливо проговорил он. — Я тебя не трону, иди куда хочешь, только тачку свою отгони. Сейчас сюда мэр приедет.

Но Шинкарёва уже несло. Он вдруг снова высунул руку и сорвал с капитана фуражку с красным околышем, обнародовав заметную капитанскую лысину:

— Ну стреляй, мудила, стреляй наконец!

— Нет, ты меня достал, — выдохнул капитан, расстёгивая кобуру. Но, оглянувшись вокруг, решил предпринять последнюю относительно мирную попытку. Всем телом навалившись на дверцу машины, он сунулся внутрь «лендкрузера», пытаясь выхватить из рук оборзевшей жертвы дефолта свою фуражку. Он боролся за неё так, будто в этой фуражке сосредоточились в данное мгновение все его понятия о чести, достоинстве и офицерском долге.

Но, вместо того, чтобы выпустить из рук чужой, отягощенный символикой головной убор, Шинкарёв нажал кнопку стеклоподъемника. Голова и рука капитана оказались намертво зажатыми. Да так, что сам он как бы вздёрнулся вверх, а мыски его начищенных парадных ботинок уже едва касались земли. По толпе пробежало общее «ах!», а милиционеры взяли автоматы наизготовку. Но стрелять при таком стечении народа никто не решался.

Решился только Шинкарёв. Он с места газанул. Машина рванула сквозь разбегающуюся толпу. Под мостом «лендкрузер» резко развернулся. Кровь из перерезанной стеклом шеи капитана хлестала так, что за могучим автомобилем тянулся широкий, мгновенно темнеющий след.

Вырулив из–под моста, машина свернула вверх — на Серафимовича. Обезглавленный труп капитана отвалился на повороте. «Лендкрузер», не сбавляя скорости, выскочил на Большой Каменный мост, разворачиваясь влево, против потока. Завизжали тормоза. Несколько автомобилей въехали друг в друга, а «лендкрузер» чудом избежал столкновения и помчался наискосок — точно по направлению к Кремлю.

Мощная тяжёлая машина легко снесла ограду моста и медленно, словно нехотя, рухнула в воду. Толпа у театра оцепенела, наблюдая за происходящим. Вокруг трупа капитана суетились уцелевшие коллеги.

Ещё несколько долгих секунд «лендкрузер», задрав задницу, покачался на воде и, наконец, тяжко хлюпнув, исчез в глубине.

— Ничего себе за хлебушком сходил! — ошалевший Лёвка сжал голову ладонями, будто боялся за её сохранность.

— Наверное, тоже кредитов набрал, — почти спокойно констатировал Гоша и сдвинул брови.

А по Москве–реке со стороны Парка Культуры как ни в чём не бывало подбирался очередной речной трамвайчик. «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…», — надрывался он голосом Газманова.

После летнего пекла сентябрьские жаркие деньки казались просто райскими. За ночь дом успевал остыть и благосклонно принимал солнечные лучи. О недавней пытке огнём напоминали лишь рано пожелтевшие и осыпающиеся листья яблоневого сада. Странно было наблюдать, как на стремительно лысеющих деревьях остаются этакими новогодними шишками яблоки. Огромные, красные, сладкие, словно впитавшие в себя всю жару и безумие ушедшего лета. А яблок в этом году выдалось много.

«Столько яблок… Быть беде», — неодобрительно качая головой в выцветшей голубой косынке, сообщила Кате соседка тётя Нина. Тётя Нина жила при дачном посёлке всегда, в домике у ворот, поэтому не верить ей резона не было. Да это и совпадало с собственными Катиными ощущениями. Бедой пахли и сухие листья, и сладкие яблоки, и вся эта скучная дача Сидоровых на берегу Десны, куда их с Нюшей ребята засунули в день финансового краха их «Царь–шапки». Засунули и забыли. Как это по–мужски! Уже почти три недели они с Нюшей сидят взаперти и не знают, когда кончится этот пейзанский плен.

Впрочем, Катя немного кривила душой насчет забыли. И Гоша, и Нур исправно приезжали на дачу. И даже Лёвка пару раз заскочил. Мужики привозили огромное количество продуктов, половину из которых тут же съедали, усмиряя разыгравшийся на природе аппетит. Но о делах даже не заикались. Ни–ни. Отшучивались, рассказывали анекдоты и строго–настрого запрещали высовываться за пределы дачного посёлка. Катя, конечно, знала, чем они там, в далёкой — аж тридцать километров! — Москве занимаются. Рыщут–ищут деньги, чтобы отдать тот долларовый кредит, который вложили в гигантскую партию шапок для российской армии. Армия–то теперь в шапках, а их команда осталась при своих, деревянных. Или — шёлковых, если вспомнить присказку «в долгах, как в шелках».

Больше всего Катю обижало то, что её отстранили от решения финансовых проблем, словно она была не деловая женщина, а безмозглая курица. А ведь у неё кроме квартиры, которую, между прочим, можно продать, имелись ещё и кое–какие связи, знакомства. Да и голова на плечах, опять же между прочим! Теперь эта голова до двенадцати давила подушку, потом в неё кидали наскоро сварганенный завтрак, потом ублажали старым детективом и ленивым трёпом с Нюшей, а напоследок, к вечеру, грузили сводкой криминальных новостей из телевизора. Эта поздняя передача, «Спокойной ночи, взрослые», была насквозь про дефолт. Эпидемия самоубийств очищала Москву от представителей среднего бизнеса методично и неумолимо. А ведь они, их команда, были самыми что ни на есть средними на этом бизнес–поле. Минном поле, как оказалось.

Под такие вот горькие думы Катя Чайкина варила сладкий кофе. Ведь кофе и должен быть таким: сладким, крепким и горячим, как поцелуй. Вместо поцелуя, усмехнулась Катя и крикнула в сторону комнаты, где беззаботно дрыхла Нюша:

— Анна Валентиновна! Па–а–адъём!

Кто–то сдавленно хихикнул прямо за Катиной спиной и она, не успев испугаться, стремительно обернулась. Вон оно что! Катя, увлекшись самобичеванием и кофе, пропустила явление подруги. Картинка, достойная пера: нимфа, нисходящая из объятий Морфея на грешную кухню. Весёлая Нюша в пижаме с какими–то несерьезными, детскими мухоморами, тихо и стремительно поглощала мармелад из жестяной банки.

— Кать, давай в саду кофе будем пить, — предложила Нюша, отряхивая губы от сахарных крошек.

— Тогда переоденься, — Катя скептически осмотрела мухоморы, особенно жалобные на вытянутых коленях.

— Зачем? — удивилась Нюша. — Вполне приличный брючный костюмчик, мух отпугивать–то! Гоша будет только к вечеру, а соседи уже переехали, у них же внук в первый раз в первый класс, — Нюша позвонила воображаемым колокольчиком.

— Ну, разве что мух, — пожала плечами Катя.

Столик в саду сервировали по–взрослому. Клетчатая скатерть, молочник, крохотные чашки, йогурты, остатки мармелада, булочки и спиртовка, чтобы кофе оставался поцелуем. Было тихо–тихо, лишь едва слышно падали листья, да изредка чирикали птицы.

— Хорошо! — мечтательно сказала Нюша, и Катя в который раз удивилась её безмятежности.

Мир вокруг рушился, а они… Кате хотелось действовать, а не рассиживаться в пейзанских условиях за клетчатой скатертью. Но — Гоша решил иначе, а в их команде решения принимал он.

Однако Нюша лишь казалась умиротворённой, в душе её на самом деле бушевали бурные страсти. Не шекспировские, конечно, но около того. С каждым днём она убеждалась в том, что не ошиблась. Кажется, впрочем, уже не кажется, а точно — она беременна. В недрах её растёт человек, маленький Нурчик. Наверняка мальчик. Такой же красивый, скуластый и упрямый как Нур. Только не с жёсткими голубыми глазами, которые в минуты страсти или гнева становятся совсем светлыми, а с её, ореховыми глазками. Как вот только сказать об этом Нуру, она не знала. Пока не знала. Похоже, сейчас, когда их скромный бизнес трещит по всем швам, не самое лучшее время для таких вот новостей.

Нюша прекрасно понимала, отчего Кэт так дёргается, но сама не слишком–то заморачивалась финансовыми проблемами. Гоша знает, что делает, да и Нур не просто так в Уфу укатил. А Лёвушка и вовсе асс во всём, что касается мани–мани.

Нюша оторвалась от кофе и посмотрела на сумрачную Катю. Та завтракала с остервенением, будто уничтожала не булочки с йогуртами, а вражеские танки. Нюша усмехнулась и, искоса поглядывая на подругу, попыталась сдуть с клетчатой скатерти невесть откуда взявшуюся гусеницу. Та с хозяйским видом ползла в сторону спиртовки, не обращая внимания на внезапный ветер.

— Наверное, она забыла, что должна превратиться в бабочку, — предположила Нюша и задула с силой урагана. Упрямая гусеница, цепляясь за скатерть, ползла и ползла.

— Знаешь, что, Нюш? — Катя решительно сжала губы, отчего её тяжеловатый подбородок ещё заметнее выдвинулся вперёд.

— Не знаю, — улыбнулась Нюша.

— Мы сейчас будем печь пирог! — Катя сказала это таким голосом, будто собиралась возглавить революционный мятеж.

— Что? — обалдела Нюша, отставив чашку.

— С яблоками! Всё. Хватит сидеть. Все — на сбор начинки! — и Катя, резко встав со складного стула, начала собирать со стола остатки завтрака. Стул, жалобно скрипнув, сложился сам собой. Гусеницу Катя смахнула рукой в кучу сухих листьев.

Яблоки призывными фонариками подмигивали с корявых яблонь. «Съешь меня! Съешь меня!» — вопили они, готовые пасть в руки от малейшего прикосновения.

Идиллия закончилась. Наступало время решительных действий.

Дикая сцена на фоне Кремля до сих пор стояла перед глазами. Всё было разыграно, как по нотам, словно в крутом американском блокбастере. Невидимый режиссёр, должно быть, с удовольствием потирал руки. Но вот планы Гоши и Лёвки по добыче денег кровавая постановка сбила напрочь. Часть меркантильных визитов они отложили до завтра. И вовсе не из суеверия, а просто потому, что оба вдруг дико захотели жрать. Не иначе как молодые растущие организмы требовали компенсации. Если не моральной, то хотя бы материальной.

— Слона съем, — пообещал Лёвка, тормозя у американского ресторана на Пятницкой.

Слона не слона, но огромными стейками здесь можно было подкрепиться.

— Только пусть уж до хруста жарят, без крови, — мрачновато усмехнулся Гоша. — Мы ж мирные люди.

Лёвка ничего не ответил, только судорожно сглотнул.

От ресторана им приветливо улыбался фанерный повар. Плоский весельчак приподнимал, здороваясь, вместо поварского колпака ковбойскую шляпу. На животе его, прямо на белоснежном фартуке было начертано нехитрое меню. Лицо ковбоя, подвергшееся испытанием летней жарой и московскими дождями, несколько пооблезло, отчего казалось недоделанным паззлом, от которого потерялось несколько важных фрагментов. Улыбался фанерный Джо криво, а вместо левого глаза фломастером было подмалёвано что–то невнятное.

Хвост в хвост зелёной Лёвкиной «мазде» пристроился чёрный квадратный «мерс» с тонированными стёклами. Из него вывалился крабообразный тип в кожаной жилетке. Несмотря на свои размеры и видимую неповоротливость он первым оказался у входа в ресторан, прямо возле фанерного повара–ковбоя.

Крабообразный из «мерса» закурил и смачно плюнул на асфальт. Типичный новый русский из анекдотов. Подобные типы в Москве, казалось, уже перевелись, но этот, как живое олицетворение недавнего российского прошлого, курил и переминался с ноги на ногу как ни в чём не бывало. И даже исподлобья цепким взглядом разглядывал Гошу с Лёвкой. Явной агрессии, впрочем, не проявляя.

Проводив долгим взглядом пассажиров «мазды», скрывшихся за ресторанными дверями, крабообразный достал мобильник и стал набирать номер.

— Читал пейджер, много думал, — прокомментировал Лёвка, проходя в глубину зала вслед за услужливым метрдотелем.

— Боюсь, Лев Викторович, именно с этим контингентом нам придётся очень скоро общаться, — вздохнул Гоша, когда они сделали нехитрый заказ: двойной овощной салат, прожаренные стейки из говядины и по большой коле. Чисто по–американски. Закон жанра.

— Ты имеешь в виду?.. — начал Лёвка, как только отошёл молоденький, весь в пупырышках как парниковый огурец, официант.

— Господина Пекаря, — понизив голос, подтвердил Гоша. И процитировал по памяти из досье, — Николай Петрович Опекушин, 1957 года рождения. Контролирует несколько ликёро–водочных заводов и разный прочий бизнес в центральной России. Импульсивен. Склонен к аффектации. Жаден до денег. Не судим.

— Не судите да не судимы будете, — ввернул было Лёвка, но Гоша жестом остановил его: мол, паясничать позже будем.

— Так вот, получается, что единственный наш актив на сегодня, — Гоша глубоко вздохнул, — это спиртовой завод, который у нас приватизировал дядя Пекарь. Незаконно, заметь, приватизировал. К тому же до того, как мы предъявили ему славненький компромат о сотрудничестве с кей джи би. А с переговорами дядя Пекарь тянет…

— Склонен к аффектации, — Лёвка начал от волнения и голода грызть ноготь большого пальца. — Думаешь, он что–то готовит?

— Уверен, — Гоша щёлкнул пальцами. — Не отдаст же он нам наш законный заводик за так? Особенно в нынешней экономической ситуации… Бедная Россия! — вздохнул Гоша, думая совсем о другом.

А именно о том, как раскулачить Пекаря с наименьшими потерями. Ведь доходов от ликёрки им вполне бы хватило, чтобы в течение года погасить долг перед банком в полном объёме. Только вот согласится ли банк подождать?

О том, как вырулить в ситуации с заводом, Гоша пока не думал. Они прямо ко дню рождения Пекаря отправили тому полное досье на него самого. Дурно пахло досье, а, значит, стоило немало. Только вот уже две недели от Пекаря не было ни привета, ни ответа. Склонен, блин, к аффектации… Значит, держит паузу.

Наконец парниковый официант принёс салаты. Что ж, от голода пока не умерли, значит и в остальном есть шанс прорваться! Горячие стейки, приятно похрустывая под ножом, укрепили уверенность. Нет таких крепостей, которые им не по плечу. Не построили ещё.

В зале было немноголюдно. Какая–то немолодая парочка, вяло переругиваясь, ковырялась в тарелках, да группа студентов накачивалась пивом. На широком плоском мониторе почти беззвучно скакал, стрелял, любил и побеждал вечно молодой Клинт Иствуд. Ему было легко. Все проблемы он решал меткой пулей, успокаивая совесть задуванием дымящегося ствола.

На ресторанной салфетке Гоша нарисовал Стратегию Выхода из Великой депрессии. А именно — схему погашения долга в несколько этапов. Для красоты замысла этапы именовались шагами.

Шаг первый — жалкие попытки конвертации той рублёвой массы, которую они выручили за шапочный заказ. Плюс всё то, что можно было выжать из продажи шапочного бизнеса. Шаг второй — перехватить долларей у родных и близких. В эту категорию попадали: Толик, Виолетта (тут Лёвка покраснел), и, конечно, Котов. Ведь именно его уши они спасали, отдав Пекарю золотую жилу. Шаг третий — договориться с банком о пролонгации долга.

— Гош, ты про газеты забыл. Может, «Московский вестник» продадим? А заодно уж, — Лёвка печально вздохнул, — и «Добрые вести». Всё равно сейчас с рекламой не ахти, все жмутся, как скупой рыцарь.

Гоша отрицательно помотал головой, его брови сдвинулись в одну линию:

— Ни в коем случае. Во–первых, их сейчас никто не купит. За нормальные деньги. Во–вторых, на сегодняшний день это наше, возможно, единственное оружие защиты. И нападения. Так что три шага вперёд и ни шагу назад, — Гоша смял салфетку и, бросив в пепельницу, аккуратно поджёг. Клинт Иствуд одобрительно сдвинул шляпу.

Подскочившему официанту Гоша, не глядя, сунул крупную купюру. Всё в порядке, парень. Взвейтесь кострами, синие ночи, это сигнальный огонь, парень. Блондинка, застонав, раскрыла губы навстречу, но Клинт Иствуд проскакал мимо.

Настроение, несмотря ни на что, поднималось с каждым проглоченным куском мяса и глотком колы.

Наконец, со жратвой было покончено. Можно было бы заказать и кофе, дабы залакировать остальное. Клинт Иствуд, уничтожив десяток головорезов, наконец заметил истомившуюся блондинку. Гоша сделал знак официанту, тот кивнул издалека и направился к ним, держа на кончиках пальцев поднос. И, не успев выслушать новый заказ, прямо посредине их стола водрузил блюдо с пирогом. Пирог был круглый и с аккуратной — крест–накрест — решёточкой по центру. Экран потемнел — не иначе, как Иствуд принялся за блондинку всерьёз, что целомудренным зрителям вестернов видеть не полагалось.

— Это что? Это не нам, нам — кофе! — отмахнулся Лёвка.

— Извините, именно вам просили передать, — уверенно ответил пупырчатый официант. — А кофе сейчас принесу. Эспрессо? Капучино?

— Два двойных эспрессо, — за двоих решил Гоша. — Так кто просил передать?

— Кажется, с яблоками, — повёл носом Лёвка.

— Вон тот господин, — обернулся в сторону бара официант.

Гоша с Лёвкой дружно посмотрели в ту же сторону, но увидели лишь медленно закрывавшуюся входную дверь. Неутомимый Клинт Иствуд вновь скакал в неизвестность. Эффектные клубы чёрной пыли подчёркивали белизну его рубашки апаш.

— Ладно, несите кофе, — вздохнул Гоша.

Официант отошел, а Гоша с Лёвкой сначала уставились друг на друга, а потом перевели взгляд на яблочный пирог.

— Ну, давай, что ли, попробуем? — и Лёвка занёс над пирогом нож с вилкой.

— Подожди, — отвёл его руки Гоша. Он сам взял пирог и переломил его надвое.

И вправду — с яблоками. Да не только. Из желтоватой яблочной начинки торчал автоматный патрон.

— Калибр семь шестьдесят две, если не ошибаюсь, — на глазок определил Гоша. — Похоже, привет нам прислали… Ясен пень. Дешёвые понты дяди Пекаря.

— Склонен к аффектации и театральным жестам… Ну, да ладно. Он свой ход, наконец, сделал. Следующий — наш, — Лёвка принялся грызть палец указательный.

— Цугцванг — дело тонкое, — резюмировал Гоша и отбарабанил по столу «чижика». Клинт Иствуд улыбался во весь экран. Не блондинке — двойному виски. Гоша тоже был доволен. Он с детства не любил цугцванг — то есть ситуацию, когда необходимость делать ход ведёт к проигрышу. А с Пекарем они с момента предъявления ультиматума находились именно в такой позиции. Балансировали, так сказать. И вот Пекарь первым высунулся. Ну–ну.

То, что патрон в пироге недвусмысленно означает объявление войны — Гоша не сомневался ни на секунду. Война так война. Всё лучше, чем мучительная неизвестность. Собственно, именно такой расклад он и предполагал, потому и отправил девочек в ссылку, на дачу.

Ты, Пекарь, сказал. Теперь наша очередь. Не извольте сумлеваться, ваше благородие. Будет и на вашей улице перформанс.

Иствуд, истекающий кровью, ловким броском лассо свалил с коня главного негодяя, укравшего недоцелованную блондинку.

4 сентября 1998 года

Солнце не спешило с выходом. Тёмно–серое марево окутывало небольшой посёлок Золотые Ключи на окраине подмосковного Подольска. В отличие от большинства стихийно выросших вокруг Москвы коттеджных поселений, где все стили и эпохи смешались в нечто невообразимое и столь плотное, что окна домов близоруко пялились друг в друга, Золотые Ключи построили по всем правилам загородного цивилизованного строительства. Участки здесь были просторные, а дома шли рядами вдоль ровных, выложенных розовой плиткой дорожек. И заборы здесь были на удивление не крепостными стенами, а нормальными. Высокими, но ажурными — из кованого металла.

Предполагалось, что к зиме Золотые Ключи обнесут солидной общей оградой с камерами видеонаблюдения, а въехать на территорию можно будет лишь через охраняемые въезды. А пока немногочисленные поселяне охраняли себя собственными силами. Лучшими охранниками здесь считались ротвейлеры, кавказские сторожевые и немецкие овчарки. Подольский питомник ротвейлеров славился на всю страну — новые русские прикупали здесь щенков оптом, целыми помётами.

Двухгодовалые ротвейлеры, братья–чемпионы Бивис и Баттхед охраняли участок гражданина Опекушина, известного более как Коля — Пекарь. Для псов он был хозяином и кормильцем. Конечно, они слегка презирали его. И за то, что у Пекаря не было такой классной родословной, как у них. И за то, что он, вместо того чтобы пользоваться зубами, режет им мясо длинной острой палкой, от которого на сыром, с аппетитной кровушкой куске остаётся противный металлический привкус. Но в основном, конечно же, за то, что ходит он лишь на двух, задних, лапах, передние периодически засовывая в тряпки для непонятной цели намотанные на туловище — не иначе, как для того, чтобы скрыть некачественную шерстистость. Да, на выставке ротвейлеров хозяину не грозил даже выход в четвертьфинал. Но всё же Пекарь был их хозяин, и они охраняли его дом вовсе не за жалкие куски мяса, а по долгу своей великой собачьей службы.

Ночи ещё были тёплыми, поэтому братья ночевали не в деревянном душном домике, пристроенном к жилищу хозяина, а прямо на крыльце большого дома. Издалека спящие собаки напоминали круглый меховой коврик — братья любили спать, свернувшись в форме инь–янь. Впрочем, сном их ночную жизнь можно было назвать с огромной натяжкой. Они караулили дом, вздрагивая и настораживаясь при малейшем шорохе, готовые в любой момент напасть, остановить и перегрызть. Один — сухожилия ног, второй — горло диверсанта. Так их учили в питомнике.

Утро ещё не наступило, но было близко. В эти самые сонные часы на краю улицы появились двое. Высокие, все в тёмном. Один, что повыше, нёс в руке, держа её немного на отлёте, холщовый мешок.

Двое в тёмном шли быстро и тихо. Первым их шаги услышал Бивис. Он толкнул брата, и они едва заметными движениями заняли другую позицию: теперь братья лежали параллельно друг другу. Лишь очень опытный кинолог мог определить, что животные не спят, а, напротив, находятся в полной боевой готовности, как пистолет со взведённым курком: плотно прижатые уши, яростно наморщенные носы и вздыбившаяся на холках короткая глянцевая шерсть.

Двое с мешком подошли так близко к ограде, что Баттхед не выдержал и злобно зарычал. И тут же осёкся — брат кратко и злобно зыркнул на него жёлтым глазом. Что означало: молчи, врага надо подпустить поближе. Бивис был старшим, он родился на полчаса раньше Баттхеда и потому по праву считался вожаком их маленькой стаи.

Тени нагло переметнулись на участок через невысокий забор. Ещё мгновение — и можно прыгать. Братья переглянулись. Теперь уже тихонько зарычал и Баттхед, обнажая белоснежные зубы с идеальным прикусом.

Но чуть ли не в момент прыжка произошло невероятное. Человек в чёрном раскрыл мешок и оттуда вывалил на священную землю хозяина нечто непотребное. Рыжее, облезлое, несуразное.

Выдержка отказала не только младшему, но и старшему брату. С остервенелым лаем они бросились на мерзкого тощего кошака, что осквернял своим существованием не только охраняемую зону, но и весь белый свет. Рыжее недоразумение, истошно мяукнув, помчалось наискосок через чистый дворик, прямо к высокой разлапистой ёлке. Забыв о чужаках, братья–чемпионы бросились вслед за наглым котярой, который, пронзительно мяуча, взобрался на самую верхушку вечно зелёного дерева. А хитрые тени, потоптавшись на крыльце, где только что спали бравые охранники, быстренько ретировались с участка.

Пекарь проснулся от неистового, прямо–таки нечеловеческого лая. Чертыхнувшись, он натянул бордовый махровый халат и подошёл к двери. Выглянул в глазок: за дверью никого не наблюдалось. Тогда Пекарь дверь осторожно приоткрыл и высунул голову наружу: опять никого, лишь псы по–прежнему заливались.

— Бив! Бат! Ко мне! — хрипло рявкнул Пекарь, выходя на крыльцо и потягиваясь. Он был хорош в чуть розовеющем свете всё же начавшего заниматься утра: широкие плечи, крепко посаженная голова, стриженная ёжиком, бордовый халат, из–под которого упрямо торчали крепко стоящие на земле волосатые ноги в шлёпанцах «адидас».

Бивис и Баттхед, наконец, откликнулись на зов хозяина и, продолжая брехать, виновато поплелись к хозяину. Оставленный их вниманием кошак, недолго думая, сиганул с ёлки как с горки вниз и через мгновение уже был таков, прошмыгнув сквозь чахлые кусты акации и металлическую ограду.

— Ну что, оглоеды, твою мать? Совсем оборзели? За что я вас кормлю? — выговаривал псам Пекарь, но особой злости в голосе его не наблюдалось. Любил он своих псов, ох как любил и прощал им пока многое по молодости. Зелёные совсем парни, ещё даже не вязаные.

Потянувшись, Пекарь, не оборачиваясь, протянул руку к ручке двери. И тут же её отдёрнул — пальцы коснулись не привычного золотистого металла, а какой–то мягко–упругой дряни.

Пекарь обернулся и остолбенело уставился на эту самую круглую хрень, привязанную к ручке. Это был полупрозрачный воздушный шарик, внутри которого что–то лежало. Пекарь близоруко склонился над этим посторонним предметов и углядел, что внутри него содержалось нечто вроде ключей с брелком и ещё что–то — сразу рассмотреть было трудно. Но это была точно не бомба. А чей–то идиотский сюрприз. Или рекламу теперь таким образом подбрасывают?

Николай Петрович отвязал шарик от дверной ручки. Тот сразу сдулся. И стал похож… Нет! Не похож! Это точно был презерватив! Только использованный не по прямому назначению, а в роли своеобразного контейнера. Разорвав долбанную резинку, Пекарь вытряхнул на широкую свою ладонь аккуратный ключик с брелоком и… патрон от «калашникова».

Лишь полсекунды ему хватило на то, чтобы догадаться, от кого подарок.

— Бля! — сказал он в пространство и приблизил к глазам пластиковый брелок, напоминавший обыкновенную кредитную карточку.

«Авангард — Банк» было обозначено на ней, значился и номер — «234». Больше сомневаться не приходилось: ключ был, по всей видимости, от банковской ячейки. И прислали его те самые мальцы, от которых он получил ко дню рождения вовсе не долгожданный подарок в виде ушей говнюка Котова, а копию собственного досье из гэбухи.

Сначала, получив бумаги, Пекарь едва ли не впервые по–настоящему струхнул. Это и вправду было опасно. И не из–за факта сотрудничества с конторой как таковой — кто только с ней не имел тех или иных дел? Но были среди бумаг и его собственные доносы на некоторых сегодняшних сподвижников и бывших конкурентов. Попади им это в руки: замочат на раз! Особенно «синие». Бля, а ведь даже с ними, расписными, в последнее время было всё тип–топ!

А пацаны–то не слишком пугливыми оказались. И даже борзыми, — подумал он тогда даже с некоторым оттенком уважения. Пекарь умел ценить чужие поступки, хотя всегда последнюю точку предпочитал ставить сам. По умному. Потому, наверное, до сих пор был жив, вполне процветал и даже мог обходиться без постоянной охраны. И что ж, теперь всё псу под хвост?!

Пекарь хрипло вздохнул и уже с осуждением посмотрел на унылых Бивиса и Баттхеда. Те понуро сидели на земле, не смея даже подняться на крыльцо. И в глаза не смотрели — знали, виноваты.

Ну, не в кошки же мышки решили пацаны поиграть? Хотя, — Пекарь усмехнулся, вспомнив улепётывающего с ели кошака, — именно что так. Ладно, уши сучары-Котова он готов был уже им простить. Но не больше. И то, если только они вернут ему оригинал досье. С другой стороны, ребята ушлые. Может их и вправду к общему делу какому приспособить: ведь с досье этим дело они ловко провернули. А потом, потихоньку, если что… Можно и в расход, если что. Но сначала бы их лучше приручить. Может, даже… — Но тут Пекарь почувствовал, что в ладони всё ещё сжимает долбанный рваный презерватив. Нет, эту шутку, бля, он им по любому припомнит. Не забудут.

Когда Пекарь допил кофе, он уже был практически уверен, что в банковской ячейке обнаружит то, что эти парни ему должны. Ну, не идиоты же они, в самом деле? В последнее ему очень хотелось сейчас верить.

4 сентября 1998 года, 06.02,

Уфа

Грязно–серый «уазик» свернул с Первомайской напротив Парка Победы. Над новенькой бензозаправочной станцией «Башконефти» развевался фирменный флаг с изображением огнедышащего зелёного дракона. На самой станции в этот час было пустынно. Тем не менее «уазик» пристроился у самой крайней, ближней к дороге колонке.

Водитель, невысокого роста человек в камуфляжной форме, вышел из машины. Он отвернул крышку бензобака и, задумавшись ненадолго, завернул её обратно. Пройдя к окошечку оператора, пятнистый водитель заказал сорок литров.

Вернувшись, он снял бензопистолет со шлангом и замер в ожидании. Из окошка оператора его видно не было — «уазик» стоял именно так, чтобы загородить обзор. Колонка загудела, отсчитывая бензинолитры. Но выливались они не в закрытый бензобак, а прямо на землю. Бензиновая лужа, перламутрово переливаясь, становилась всё больше и больше. Пятнистый меланхолично наблюдал, не забывая посматривать по сторонам. Бросив ненужный больше шланг, он сел за руль и повернул ключ зажигания. Выжав сцепление, пятнистый включил первую скорость и, перед тем, как рвануть с места, достал из кармана большую коробку каминных спичек. На всякий случай он зажег сразу три и бросил их в щедро разлитый бензин.

Пятнистый успел выехать на проспект Октября, когда сзади, наконец, полыхнуло: в зеркале заднего вида пятнистый увидел сполохи жёлто–синего пламени и густой чёрный дым. Когда же бензоколонка скрылась из вида, раздался взрыв. Всё было в порядке. Сегодня Уфа проснётся чуть раньше обыкновенного.

08.45

Нур сидел в приёмной Ирека Нурисламовича Сафина, главы «Башконефти» уже пятнадцать минут. Хотя пришёл вовремя, ровно к назначенному сроку. Светловолосая миловидная секретарша Нелли, предложив ему чаю, сообщила, что Ирек Нурисламович решает в данный момент какие–то срочные производственные вопросы, но прибыть тем не менее должен с минуты на минуту.

— Что–то случилось? — вежливо поинтересовался Нур.

Мягкий диван приёмной располагал ко сну, к тому же Нур не вполне адаптировался к разнице во времени и столь раннему началу рабочего дня. В Уфе все серьёзные организации начинали работать в восемь по местному времени, то есть в шесть по Москве. А фирма Ирека Сафина была, конечно же, солидной организацией, именно поэтому Нур и стянул свои длинные глянцевые волосы в хвост. Получилось правильно и соответствовало интерьеру.

— Не знаю, — ответила Нелли, пряча глаза. Но по её растерянному виду можно было понять, что в нефтяном королевстве не всё спокойно.

Эк, не вовремя, — подумал Нур.

Он прилетел к Сафину не просто так, по–родственному, повидаться. Ему нужны были деньги. Чем больше, тем лучше. Ведь нефтяные денежки Ирека от дефолта ничуть не скукожились, скорее наоборот — зазеленели краше прежнего. Нур рассчитывал получить у Сафина долгосрочный кредит, чтобы покрыть хотя бы часть шапочного долга команды. В идеале — треть. Но ещё лучше — половину, но это уже из области ненаучной фантастики.

Громкий голос Ирека Нур услышал ещё из–за двери и вскочил с мягкого, слишком низкого дивана.

— Извини. Неприятности. Проходи, — бросил Сафин, стремительно проходя в свой кабинет. Нур — вслед за ним, в очередной раз удивившись, что у такого крупного человека дочь миниатюрная, как фарфоровая статуэтка.

Окна кабинета Ирека выходили прямо на оперный театр. Мебель была новой, дорогой и вполне стандартной для такого рода кабинета. В углу, слева от стола стояли три флага: российский триколор, башкирский с символом курая и корпоративный, с зелёным драконом. На светлой стене, позади высокого кресла висел фотопортрет президента. Очень удачный — там президент радостно смеялся и показывал кому–то кулак. В общем, портрет был не стандартно–кабинетным. Этот снимок был самым большим. Вторым по величине был тот, где президент уже не показывал кулак, а скромно стоял рядом с Сафиным. И были они одного роста. Третье фото, меньше второго, запечатлело Сафина рядом с президентом Башкортостана. Тот был заметно ниже Сафина, но смотрели они в одном направлении — не в объектив, а куда–то вдаль. Наверное, на пару провидели светлое будущее нефтяной отрасли республики. А вот самый маленький снимок, в формате обычной открытки, Нура удивил. Он и не знал, что его не столь уж далёкий родственник, а в перспективе, не исключено, и совсем близкий, знаком с Биллом Клинтоном. Снимок был прикольный — Клинтон играл на саксофоне, а Ирек на курае, тростниковой дудке, национальном духовом инструменте башкир.

Заметив, что Нур разглядывает фото, Сафин объяснил:

— Это мы с Биллом в Техасе, на малом нефтяном саммите. Пришлось ему весь набор подарить. У него, кстати, неплохо получается.

— А свой саксофон он в ответ не подарил?

— Ну, — усмехнулся Ирек, — тогда ему надо возить с собой дюжину, президентской зарплаты не хватит всем дарить. Ладно, Нурмухамет, присаживайся, рассказывай, что там у тебя?

Ирек Нурисламович смотрел пристально и цепко. Нур понял: не иначе, ждёт серьёзного разговора по поводу Зеры. Нур, однако, зашёл совсем с другой стороны:

— У наших всё нормально. Что у вас тут стряслось?

— Сгорела колонка на Черняховке. Погиб контролёр. Возможно — поджог, — кратко объяснил Сафин. — Ну да ладно, разберёмся. Ты излагай, что у тебя за дело ко мне?

Нур, стараясь попасть в краткий деловой тон Сафина, изложил приблизительную картину финансового бедствия, настигшего команду.

— Сколько ты хочешь и на какой срок? — перебил его Сафин.

Услышав сумму и сроки, он вытащил из ящика стола калькулятор и произвёл на нём нехитрые арифметические действия. Задумчиво глядя на экранчик, Ирек пожевал губами и сказал:

— Беспроцентных кредитов я обычно не даю. С другой стороны с тебя, как со вполне вероятного будущего родственника драконовский процент брать не могу. А не драконовский — не выгоден. Так что…

Телефон зазвонил как всегда не вовремя. Ирек молча выслушал сообщение, на глазах меняясь в лице. Бросив трубку, он громко выматерился и тут же извинился.

— Ещё что–то случилось? — осторожно, как будто общаясь с диким зверем, и вкрадчиво поинтересовался Нур.

— Ещё две моих бензоколонки на Коммунистической и на Гафури взорвали, — Ирек Нурисламович был так напряжён, что, казалось, поднеси спичку — и сам взорвётся не слабее, чем цистерна с бензином..

— Откуда ветер дует? Что–то серьёзное? — осторожно спросил Нур.

— Похоже, нефтяная шпана развлекается… — Сафин задумался, выстукивая пальцами по столу нехитрый мотивчик.

Нур прислушался: похоже, чижик–пыжик? Да, не вполне кстати он тут со своей просьбой. Земля–то у Ирека под ногами если не горит, то тлеет…

— Ладно, Нурмухамет, вернёмся к твоим баранам, — Сафин глубоко выдохнул. — Итак, как я уже сказал, беспроцентных кредитов я не даю. А процентов драконовский брать с тебя не могу. А не драконовский мне не выгоден. Так что денег я тебе не дам. По крайней мере — пока.

И Сафин встал, давая понять, что разговор закончен. «Пока» закончен.

Нур так и не понял, к чему конкретно относилось это многозначительное «пока». То ли — пока не улягутся нефтяные неприятности. То ли пока он, Нур, не сделает официальное предложение Зере, любимой дочери Сафина.

4 сентября 1998 года,

Москва

«Авангард — Банк» находился на улице Двадцати шести Бакинских комиссаров и располагался в обычном многоэтажном доме.

Синий «мерс» остановился возле самого крыльца. Пекарь вышел и, захлопнув дверцу, поднялся наверх. Уже с крыльца он, спохватившись, дистанционным пультом, запер машину. Показав охраннику на входе карточку с ключом, Пекарь прошёл внутрь.

Его встретил длинный тощий молодой человек в хорошо отутюженном, но несколько мешковато сидевшем на нём костюме:

— Чем могу служить?

— Вот! — без лишних слов Пекарь и ему показал ключ.

— Одну минуту! — недокормленный мальчик скрылся за банковской стойкой и через полминуты появился, держа в руках второй ключ с карточкой, на которой значилась та же цифра «234» и ещё солидную связку ключей на одном кольце.

Они спустились в подвал, миновали три двери и оказались в прямоугольной комнате, напоминавшей аккуратную камеру хранения: одна стена состояла из множества пронумерованных ячеек.

Молодой человек вставил свой ключ в одну из замочных скважин ячейки N234, повернул его и вежливо посторонился. Пекарь проделал ту же операцию уже со своим ключиком.

Открыв дверцу, пухлой папки внутри ячейки он не обнаружил — только стандартный большой конверт с надписью «Николаю Петровичу Опекушину». В конверте — на ощупь — были точно бумаги, но явно не те.

Держа в правой руке конверт, Николай Петрович вышел из банка. Дурное предчувствие охватило его: левую руку он опустил в карман просторного кожаного пиджака и нащупал патрон от «калашникова» — зачем–то он прихватил и его вместе со злополучными ключами. Пекарь сжал патрон в ладони — тот был тёплым, почти горячим.

Жарко было и в машине. Пекарь включил кондиционер и только тогда вскрыл пакет. В пакете обнаружилось два больших листа, сложенных пополам. Пекарь мало что смыслил в полиграфии, но всё же вспомнил как эта хрень называется: вёрстка. В пакете и в самом деле были вёрстки двух полос «Московского вестника» Обе значились под третьим номером. Две третьи страницы — это, должно быть, что–то значило? Красным маркером на обоих листах было выделено число, 6 сентября. Значит, завтра, — подумал Пекарь.

Разорвать в клочья ему хотелось и эти вёрстки, и тех, кто их прислал. Его, солидного бизнесмена, заставляют играть в какие–то шпионские игры! Он чувствовал себя Штирлицем накануне провала, рассматривая эти два листа — два варианта развития событий, которые ему предлагали вконец оборзевшие пацаны.

По первому варианту ему, Пекарю, предлагалось публично ссучиться — главный материал номера назывался «Николай Опекушин: авторитет–стукач в одном флаконе». Убойный текст был снабжён копиями пекаревских доносов на синих братьев. Пекарь застонал.

Этот путь вёл в гроб. Однозначно.

Второй вариант вёрстки и вовсе был чистым издевательством. Статья называлась «О чём звонит Царь–колокол» и рассказывалось в ней о том, как на Ново–тульском ликёро–водочном заводе начато производство новой, лучшей в мире «Царь–водки». Интервью с владельцем завода Г. В.Сидоровым сопровождалось фотографией, где наглый красавчик с бутылкой в руке что–то объяснял внимательному корреспонденту.

Этот путь вёл к позорному столбу.

Пекарь стоял, точнее, сидел перед камнем–распутьем. Направо пойдёшь — жизнь потеряешь. Налево — коня… Но ведь есть и другой путь. Прямой, между прочим. Пекарь скрипнул зубами и только сейчас вспомнил, что утром, со всей этой собачье–котовасией, он забыл их почистить.

Итак, мы пойдём другим путём. Третьим.

А третий путь очень прост. Николай Петрович знал, где у пацанья слабое место. Они–то, малохольные, думают, что спрятали своих девочек, подруг–сестёр. Но от дяди-Пекаря хрен спрячешься! Дядя Пекарь сквозь землю видит! Посмотрим, какой выйдет их грязная газетёнка и выйдет ли вообще, когда…

И Пекарь уже хладнокровно завёл мотор, бросив пакет с газетами на пол, под ноги. Ботинок из крокодиловой кожи оставил на нём отчётливый, рифлёный ёлочкой след.

Мёртвое время в любом дачном посёлке наступает обычно после обеда. Даже летом, в разгар поливального сезона. А уж тем более сейчас, осенью, когда осталось лишь потихоньку собрать плоды, выращенные трудом рук своих. Плоды эти, как известно, собирают рано утром или ближе к вечеру. А после обеда спят или расслабленно отдыхают на веранде, попивая чай или, к примеру, холодный яблочный компот. Тишина стоит просто божественная, и никому ни до кого нет дела. Лепота! — как говорили древние славяне.

На даче Сидоровых, похоже, никаких плодов кроме яблок особо не произрастало. Зато на веранде негромко играло радио, что было, в общем–то вполне кстати. Работать под музыку — это так успокаивает!

Троица в составе Витяя, Митяя и Вована приблизилась к участку с тенистого берега Десны, откуда на территорию дачного посёлка можно было попасть через никогда не запиравшуюся калитку. Машину оставили на противоположной стороне реки, возле пешеходного мостика. Даже учитывая всяческие неожиданности, от дачи до машины можно было добраться буквально за несколько минут — причём тропинка шла сквозь густые заросли акаций и ивняка. Так что обстановка располагала к решительным, но неторопливым действиям.

Шли гуськом. Впереди Митяй, за ним — Витяй. Они были неуловимо похожи. Вернее, очень даже уловимо. Прямо близнецы, клоны друг друга в синих спортивных костюмах. Деревянные солдаты Урфина Джюса: одинаково набыченное выражение щекастых лиц; сходные абрисы накачанных тел, будто бы составленных из шаров для боулинга; руки наотлёт из–за излишне раздутых мышц; походка «идёт бычок качается»; неторопливая самоуверенность. Даже жвачку они жевали одинаковую — «орбит» исключительно, и чтоб без сахара.

Замыкал шествие несколько более субтильный Вован с целлофановым пакетом в руке. Ему доверили самое ценное: пузырёк с хлороформом для приведения потенциальных жертв в состояние, годное для транспортировки.

— Искупнуться, что ли? — Витяй, несмотря на отсутствие шеи, повернул шар головы в сторону тихой речки. Испуганно вскрикнула и взлетела птица из камышей.

Митяй хмыкнул, а Вован злобно прошипел:

— Заткнись!

Однако их никто, кроме птиц и насекомых, не слышал. На участке тихо шуршали листья, собранные в мохнатые кучи, а на веранде, кроме радио, жизни не наблюдалось.

— Наверное, спят, — шёпотом предположил Митяй, осматривая дом.

Пробравшись под сенью старых развесистых яблонь, Митяй, Витяй и Вован окружили дачу. Так, чтобы ни одна мышь не проскочила.

Точняк, дрыхнут, — убедился Митяй, осторожно заглянув в окно большой комнаты. На кушетках угадывались две мирно спящие фигуры.

В дом вели три двери. Одна — с парадного, выкрашенного красным крыльца. Вторая — с противоположной стороны дома, маленькая и узкая, словно дверь сарайчика. Третий ход был через веранду.

Оставив Витяя на шухере перед верандой, Митяй и Вован решили выдвигаться с двух сторон. Митяй с парадного входа, а Вован — с чёрного.

Достав из заднего кармана солидный складной нож швейцарского производства (во всяком случае, продавец на рынке в Коньково клятвенно заверял всеми своими родственниками, что точняк, Швейцария, падлой буду), Митяй легко вскрыл дверь и почти бесшумно проник внутрь. Вован со своей дверью обошёлся ещё проще — лишь надавил плечом и та легко поддалась.

Блаженную тишину нарушал лишь отдалённый ор вороньей стаи и мерное бормотание радио, расставляющего отечественных исполнителей в очередь за рейтингом.

Первым раздался страшный крик Митяя. Спустя несколько секунд к нему присоединился дробный мат Вована. Напружинившийся Витяй выхватил из–под мышки верного «макарова» и двинулся на крики и в два прыжка оказался на крыльце. Ворвавшись внутрь в полутьме, он запнулся о сидящего на полу и тихо воющего Митяя.

— Что такое, брателло? — нагнулся он к Митяю.

— Капкан, его мать! — сквозь зубы процедил Митяй. — На медведя. У меня дед, бля, такие ставил! Давай к девкам, я тут сам справлюсь, — и он скривился от боли, ковыряясь в механизме зверского, точнее, антизвериного, устройства.

— А Вован? — Витяй растерянно крутил верхним шаром.

— Я чё сказал! Иди к девкам, а то слиняют! — злобно приказал Митяй.

С противоположной стороны коридора как раз выдвинулась фигура Вована, хорошо видимая на фоне полукруглого наддверного окошка. Его, похоже, постигла та же звериная участь. Он едва шёл, волоча на ноге капкан, чуть поменьше того, что достался Митяю.

— Да, на лис они тоже ходили, — с ходу определил Митяй. — Охотники, блин! Садись рядом, помогу, — от своего медвежьего, Митяй уже успел освободиться. — А ты, давай, давай! К девкам, я сказал, — зыркнул он на нерасторопного Витяя.

Забрав у Вована пузырь с хлороформом и заранее заготовленные салфетки, Витяй послушно двинул в сторону спальни. Осторожно приоткрыв дверь он с изумлением убедился, что бабы по–прежнему спят, укрывшись одеялами с головой.

Щедро плеснув на салфетки из пузыря, он повёл носом в сторону, чтобы не глотнуть мерзкого запаха. Так, воротя морду, он и приблизился к первой кушетке и, резко откинув одеяло, сунул салфетку туда, где судя по всему и находилась физиономия спящей красавицы. Дикая боль буквально переломила его пальцы. Витяй ахнул в голос и рванул руку на себя, тряся ею что было сил. К пальцам намертво прицепилась примитивная мышеловка. А вместо девичьего лица на него смотрела тыква с нарисованными глазами и высунутым языком. Подстава, — понял Витяй.

Одеяло со второй «жертвы» он сдёрнул, ухватив за самый краешек. В головах наблюдалась такая же, один в один, тыква и разное тряпьё, неуклюже сформированное в виде человеческого тела. По всему периметру этого «тела» были аккуратно разложены взведённые мышеловки.

— Что там у тебя? — услышал Витяй голос Митяя.

В ответ Витяй лишь нервно рассмеялся, не переставая дуть на распухшие пальцы.

— Ну, а теперь по медведю! — Гоша навскидку, почти не целясь, «убил» небольшого, но очень дикого медведя, вскинувшего в момент выстрела мохнатые лапы с окровавленными когтями.

— На медведя лучше с капканом, чтобы шкуру не повредить, — рассудительно заявил Лёвка, перезаряжая «макарова».

— Или с мышеловкой, — усмехнулся Гоша. — Для усугубления театральности.

И друзья засмеялись. Тихонько, сдержанно — чтобы не нарушить суровую и мужественную атмосферу тира.

Этот оборудованный по последнему слову техники тир принадлежал какому–то приятелю Анатолия Борисовича Веселова, отчима Гоши. Обустроен тир был в помещении бывшего бомбоубежища на Ленинском проспекте, недалеко от Центрального Дома Туриста.

Благодаря Толику Гоша с Лёвкой обзавелись постоянными абонементами, а близость тира к дому позволяла друзьям использовать абонементы на полную катушку. В последнее время они едва ли не каждый вечер буквально на полчасика заскакивали сюда. И делали заметные успехи.

Лёвка называл это полезное во всех отношениях развлечение «интенсивной терапией». А Гоше просто нравилось стрелять. Как по неподвижным так, и в особенности, по движущимся мишеням.

Начинали обычно с «макарова» и «стечкина», заканчивали же полновесными очередями из «узи» и «калашникова».

На более мощную технику вроде пулемётов и огнемётов тир рассчитан, к сожалению, не был. Но попрактиковаться во владении более мощным оружием им обещали в любое удобное время на подмосковном полигоне. Только как–то руки, ноги и колёса туда пока не доходили. Погода была слишком, что ли, хорошей? Ведь стрелять на полигоне, как известно, приятнее всего в слякоть. А чтобы с неба — ветер и дождь, переходящий в снег. Это — по–мужски.

Особый кайф и остроту стрелковым занятиям придавал момент соревновательности между вечными друзьями–соперниками. Гоша стрелял более метко, зато Лёвка — быстрее. Результат, в итоге получался примерно одинаковым, хотя Лёвка и утверждал, что его манера гораздо более убедительна.

— В чрезвычайных обстоятельствах я дам тебе сто очков вперёд, — важно заявил Лёвка, выпуская пули из своего «макарова» едва ли не как из пулемёта. Сегодня он чувствовал себя прямо снайпером.

— Ну конечно, — усмехнулся Гоша, — у тебя ж половина вовсе в молоко уходит.

— Ага! А если на время? Давай?! Удар, ещё удар!

— Ну, давай, — пожал плечами Гоша.

— Тогда так. У каждого — по две обоймы. Времени — ровно минута. Засечёшь, Иваныч? — обернулся он к инструктору, заодно бывшему здесь и хранителем стволов и боезапаса. Иваныч, усмехнувшись в жидкие усы, кивнул.

Тра–та–та! Тах–тах! Тра–та–та! Тах–тах!

Все трое, сняв защитные наушники, отправились подводить итоги. Результат был налицо. Лёвка успел расстрелять обе свои обоймы, зато попал в мишень, исполненную в виде человеческой полуфигуры, всего семь раз. Гоша же, ограничившись одной обоймой, семь из восьми пуль положил как надо. Вышла вроде бы как боевая ничья.

— Ну, а я что говорил? — нелогично обрадовался Лёвка. — С тебя коньяк, Сид!

— О кей, — легко согласился Гоша, — а с тебя — закуска. И учти, я предпочитаю икру. Чёрную, а не баклажанную, — уточнил он.

6 сентября 1997 года, 06.00

Бивис, как и положено старшему брату, умер первым. Баттхед спустя мгновение — ровно столько понадобилось второй бесшумной пуле, чтобы нагнать первую. Они упали рядом, на гравиевую дорожку. Мощные лапы, устремлённые вперёд, на врага, беспомощно зарылись в мелкие, влажные от утренней росы камешки. С оскаленных глянцево–чёрных морд скатились кровавые капли слюны, и гравий окрасился в цвет вчерашнего заката, предвещавшего славный осенний денёк.

Убитые в бою, на боевом дежурстве, братья–ротвейлеры наверняка попали в рай. Собачий, естественно, рай, о котором столько небылиц рассказывают бывалые псы. Якобы в том раю на каждом кусту растёт по сахарной косточке, а повязать понравившуюся суку можно просто так, безо всяких дипломов с отличием.

Нога в тупорылом ботинке брезгливо пнула труп Бивиса и шагнула на крыльцо дома Пекаря. За первой последовала вторая, затем третья и четвёртая. Нападавших было двое, хотя стрелял в собак только один, тот, что повыше, в тёмной куртке с капюшоном, надвинутом на глаза. Человек в капюшоне длинной отмычкой легко открыл дверь и знаком показал коренастому напарнику в сторону спальни.

Из спальни раздавался мужественный храп Пекаря с какими–то повизгивающими подсвистами. Похоже, Пекарь сегодня ночевал не один. Что ж, его бабёнке, вполне может статься, не подвезло на сей раз с кавалером. В нехорошее время она оказалась в не самом лучшем месте.

Коренастый ужом скользнул в спальню и распластался за гардиной, держа ствол в опущенной руке. Его командир, надвинув капюшон поглубже, занял позицию в душевой кабинке, рядом с мраморным унитазом, белоснежным, с вкраплениями «золотого» песка. С добрым утром, страна!

Если баба проснётся первой, значит, сегодня не её день. А если сам Пекарь… Что Пекарь первым делом направится сюда, если не помыться, то отлить, человек в капюшоне не сомневался. Он взвёл затвор пушки с глушителем и приготовился ждать.

Пекарь проснулся от громкого неприятного скрипа. Или свиста? Это Настя, привалившись к его подушке, храпела ему прямо в ухо. Вот баба! Даже храпит не по человечьи! И вдобавок раскинулась на весь сексодром, оттеснив его на самый край. Пекарь по–хозяйски оттеснил Настю и та, недовольно пожевав губами, перестала скрипеть. Перевернулась на другой бок, вздохнула и вновь заснула как младенец.

Ничего себе младенец! Сколько она вчера уговорила? Бутылку мартини и полведра красного, не меньше. Сам Пекарь выпил не меньше, но напитки были покрепче. Начал с коньяка, а закончил за упокой, вискарём.

Не удивительно, что огромную кровать–полигон они использовали в прямом назначении: спали, как мёртвые. Хотя голова трещала сейчас, как у живого. Надо было Настьку вчера домой отправить, а то храпит тут… Настя, словно услышав его мысли, обиженно всхлипнула.

— Ладно, спи уж, — примирительно проворчал Пекарь подруге, но та и так спала, распространяя запах перекисшего вина.

Он встал с кровати и кряхтя пошарил ногой по коврику. Левая тапка нашлась сразу, а правая исчезла напрочь. Вместо тапки нога наткнулась на жестяную баночку и опрокинула ее. Остатки пива, радостно булькнув, вылились на ногу. Тяжкий пивной дух неприятно ударил прямо по мозгам. Неужели это он вискарь лакировал пивком? Ни хрена не помню, — пожал плечами Пекарь. Тапочка наконец нашлась, но она воняла пивом и была сырой, как мышь после дождя.

Матюкнувшись, Пекарь отправился в сортир босиком, противно прилипая правой ногой к синему линолеуму. Из зеркала в коридоре на него глянул мрачный плотный дядька с неопрятной щетиной и налитыми кровью глазами. Пекарь недовольно поморщился: толстеть он начал, что ли?

Он не нравился себе категорически. И не только потому, что вчера напился вусмерть. Скорее, он напился потому, что не нравился себе. А всё потому, что пехота его сплоховала. Вместо того чтобы взять заложниц, они вляпались в дерьмо. И теперь ему надо изобретать новый ход против наглого Сидорова, а не спокойно диктовать ставшим совсем послушными пацанам свои условия. Ход не придумывался, оттого Пекарь и пил вчера столь отчаянно, как пролетарий после рабочей недели.

Уже в туалете он внезапно успокоился. Да и отбойные молотки в голове попритихли — что значит качественная выпивка! Уже пустив тугую струю в свой золотой унитаз, он уловил какое–то движение сбоку, от душевой кабинки. Но среагировать не успел: облегчаясь, он помертвевшей кожей головы почувствовал холодную сталь ствола, приставленного прямо к темечку.

Он не услышал выстрела — лишь щелчок спускаемого курка.

Пекарь аккуратно подогнул колени и уткнулся лбом прямо в сливной бачок. Из аккуратной дырки, прямо из центра бритой головы брызнул фонтанчик крови.

— Здесь тебе самое место, — жёстко сказал человек в куртке с капюшоном, отвинчивая глушитель с пистолета. Он брезгливо, рукой в чёрной перчатке подтолкнул голову Пекаря так, чтобы его лицо уткнулось в писсуар, и нажал на рукоятку бачка. Поток воды умыл удивлённое лицо Пекаря и, окрасившись розовым, с хлюпаньем унёсся по сточным трубам в неведомые дали.

Человек в капюшоне быстро прошёл по коридору, заглянул в спальню. Напарник, выдвинувшись из–за бархатной гардины, глазами показал ему на безмятежно спящую Настю. Длинная нога подруги Пекаря бесстыдно оголилась, а сама девушка свистела как осипший Соловей–разбойник.

— Оставь её, — беззвучно шевеля губами, приказал капюшон. — Сматываемся.

Настя засвистела громче, но дом уже опустел. Если не считать, конечно, склонившегося в последнем поклоне, позорно мёртвого Пекаря.

6 сентября 1997 года,

Уфа

«Продолжается регистрация билетов и начинается посадка пассажиров на рейс шестьсот сорок пять Уфа — Москва», — медленно сообщила усталая дикторша. Наверное, дежурила всю ночь, вот и спит на ходу. Словно услышав мысли Нура, дикторша чуть более бодро сообщила то же самое по–башкирски.

— Ну что, идём? — Зера, подсчитав, наконец, количество своих вещей, потянула Нура за рукав.

— Вы идите, я сейчас, — Нур кивнул двум амбалам–охранникам на чемоданы, — Справитесь?

— Ну, — невнятно согласился тот, что был чуть повыше и поплотнее.

Обычно Зеру не провожала охрана её отца, но в связи с нефтяными, мягко говоря, неприятностями Сафин приставил к дочери самых опытных своих бойцов. Кроме охранников имелась и ещё одна пара умелых рук — муж Зериной сестры, Резеды, тоже провожал свояченицу. Эмиль был не столь огромен, как бойцы, но весьма внушителен по горизонтали. Плотный, крепко сбитый, с хитрыми бегающими глазками и холёной смазливой физиономией, Эмиль Вафин не слишком–то нравился Нуру. Но, видимо, нравился Резеде, что, пожалуй, было важнее.

— Догоняй, — беспечно сказала Зера и чётко, как опытная командирша, распорядилась, — Вы, Мударис, берите тот чемодан на колёсах и портплед, ты, Вась, коробку с книгами и чёрную сумку. Эмиль, не забудь вон ту коробку, с ней можешь не церемониться, там тоже книги.

Нур оглянулся и восхитился: крошечная и хрупкая, как статуэтка, Зера так умело командовала громадными мужиками, что не оставалось никаких сомнений, где искать истоки феминизма. Конечно, на Востоке. А точнее: в аэропорту столицы Башкортостана.

У киоска с сувенирами Нур долго не раздумывал, да и некогда было — усталая дикторша вновь напомнила про рейс «Уфа — Москва».

— Мне, пожалуйста, во–он того медведя, — попросил Нур продавщицу, указывая на самый большой сувенир — вырезанного из дерева косматого медведя. В жадных лапах зверь крепко сжимал бочонок с башкирским мёдом. Глаза медведя довольно жмурились, отчего он был похож на настоящего, степного башкира.

— Дорого… — не веря своему счастью, пролепетала молоденькая продавщица. Этот зверь стоял у неё в витрине уже второй месяц и Нур был первым покупателем, покусившимся на такой весомый подарок.

— И пакет, пожалуйста, — Нур уже отсчитывал купюры. — Побыстрее, девушка, а то самолёт без нас с Мишей улетит.

Он осторожно принял пакет. Ну и тяжёлый же ты, зверюга! Да и прощание с Нюшей будет не легче. Не только для Нюши. Но Нур принял решение и отступать от него не собирался. В конце концов, Нюша всегда знала, что женится он только на татарке. А любовь… Он отмахнулся от этой мысли. Так недолго и на самолёт опоздать, в мечтах–то об ореховых глазках прекрасной возлюбленной. Бывшей возлюбленной.

— Да, Майкл? — спросил он у деревянной макушки медведя, но тот угрюмо промолчал в ответ.

В салоне бизнес–класса они с Зерой обосновались одни. Да и вообще самолёт был полупустой. Зера, стремясь сегодня успеть ещё и на лекции, настояла на самом раннем рейсе. Значит, отступать некуда.

Зера уютно, калачиком свернулась в кресле и достала книжку. Нур успел заметить автора. Ну конечно же, Пелевин. Любимый автор московских студентов и уфимских интеллектуалов. Заметив, что Нур на неё смотри, Зера улыбнулась и перелистнула страницу.

Нур медлил, оттягивая решительный разговор. Он решил дождаться завтрака. А уж во время еды… Он сам не заметил, как заснул. Ему снилась Нюша, которая сначала гладила медведя по деревянной шёрстке и целовала в прищуренные глаза, а потом со всего маха кидала сувенир в белую–белую стену.

Мишка раскололся надвое и влип в стенку, а из треснувшего бочонка прямо по белой извёстке потекла тягучая струйка пахучего мёда. Словно кровь, тёмно–янтарная, липкая, сладкая…

— …Бифштекс? — услышал он и очнулся.

Над ним склонилась участливая бортпроводница. Она смотрела вопросительно.

— Не понял? — переспросил он.

— Вы будете курицу или бифштекс? — повторила стюардесса.

Мясо — в семь утра? Это звучало издевательски.

— Мне кофе покрепче, и что–нибудь из закусок, — Нур постарался, чтобы улыбка вышла не слишком кривой.

Зера, заложив книжку билетом, попросила курицу.

— Всю ночь ничего не ела, — вполне логично объяснила она.

После кофе и тарталетки с красной икрой, Нур, не мудрствуя лукаво, предложил Зере:

— Выходи за меня замуж.

Та чуть не подавилось яблочным пирогом:

— Прямо сейчас? — спросила она. И глаза её засверкали. Не то от восторга, не то от обильного завтрака. Или — от смеха? Нур до сих пор так и не понял, что Зера ужасно смешлива — только палец покажи: а она уже заливается. Но эта черта — рассыпаться колокольчиком по поводу и без — ему ужасно нравилась.

— Ну, можешь сначала доесть, — разрешил он.

Зера неторопливо доела пирог и, повернувшись к Нуру, посмотрела ему прямо в глаза:

— Замуж?

— За меня, — подтвердил Нур.

Карие глаза Зеры уже не смеялись, а внимательно и даже подозрительно осматривали его лицо, словно она увидела его впервые. Зера медленно–медленно и почему–то отрицательно покачала головой.

Чего–чего, а отказа Нур никак не предвидел. Ему казалось, и он не мог ошибаться, что раз уж Сафин–старший видит его зятем, то Зера…

— Почему? — удивлённо спросил он, не отводя глаз.

— Потому, — Зера улыбнулась.

— Почему? — повторил Нур свой идиотский, как он уже понимал, вопрос.

— Потому что я, поверь мне, ещё не потеряла надежду выйти замуж. По любви. Надеюсь, хотя мне уже двадцать один, я не слишком стара для такой надежды? — Зера посмотрела на Нура так, будто он только что предложил ей немедленно взорвать их общий самолёт.

— Не слишком, — ошеломлённо подтвердил Нур. Нет, всё–таки Зера ему определённо нравилась. Жаль, что у них вдруг возникло столь непреодолимое… Что?

Он достал из пакета медведя и сообщил ему бережно на ухо:

— Нам дали отлуп, Михаэль.

Минуты три, четыре, пять молчание продолжалось. В принципе, можно уже было и заснуть. Или заказать грамм пятьдесят виски. Иногда — можно, помогает.

— А что, у тебя много долгов? — спросила Зера как бы между прочим, уставившись в своего Пелевина.

— Выше крыши, — признался Нур.

— Слушай, у меня есть личные деньги, много, пять тысяч. Хочешь, я тебе их отдам? Вернёшь, когда сможешь, — предложила Зера.

— Спасибо, Зер, — растроганно и тихо рассмеялся Нур. — Я бы тебя расцеловал. Если бы имел на это право. Но даже обижаться на тебя не могу. Но уж и ты меня прости…

— Нур, не надо пафоса. А то вдруг в тебя влюблюсь… Так что, мой взнос нужен?

— Нас это не спасёт, Зера, — Нур так и не смог посмотреть на неё.

Да и Зера по–прежнему упорно смотрела в книжку.

— Да ты не бери в голову, Зера! Выкрутимся. Правда, Мишель?

Стюардесса сладким уверенным голосом объявила о посадке.

Приобретя вне очереди очередное воинское звание, бывший капитан, а ныне майор Пичугин получил в хозчасти и новый мобильный телефон «Siemens», почти максимально продвинутый. Телефон умел всё. Даже кукарекать — был в его наборе звонков и такой звук, напоминавший голос проснувшегося раньше всех неизвестно зачем петуха. Ну а уж песен было не счесть: от гимна России до «без женщин жить нельзя на свете, нет!».

Прибыв на объект «Бункер», Пичугин спустился на свой минус шестой этаж и прошёл в рабочий кабинет генерал–полковника Морозова. Сам Монстр Иванович сегодня обретался на Лубянке, а сюда собирался прибыть только к обеду. В огромном кабинете лишь Карлуша исправно нёс свою службу:

— Кто не р-работает, тот не р-работает! — встретил он Пичугина привычным приветствием.

— Ладно, привет, Карлуша. Покормить тебя не забыли?

Ворон скромно потупил взор и промолчал — авось что–нибудь ещё перепадёт? Однако Пичугин решил воспринять птичье молчание буквально и очередных семечек не подсыпал. Правда, приоткрыл дверцу — вроде как: гуляй, Карлуша, по кабинету, пока я здесь и пока добрый. Карлуша остался в клетке и даже отвернулся в сторону стенки, демонстративно выщёлкивая из–под чёрного крыла несуществующих насекомых. Вроде как обиделся.

Достав из кожаной папки бумаги, Пичугин с деловым интересом в них углубился. Но не прошло и пятнадцати минут, как он отодвинул совсекретные документы в сторону, а из папки достал книжечку инструкций для мобилы. Собственно, начальные познания по части свойств и умений своего аппарата он получил ещё на Лубянке и продолжал их получать по пути сюда, в мытищинский Бункер. Но только теперь он остался с технической новинкой один на один. И углубился в процесс.

Как праведный боец невидимого фронта он прежде всего установил все возможные системы защиты, в том числе и от возможности использования аппарата со стороны неразумных детей. Разобрался с органайзером. Диктофоном. Голосовым набором и часовыми поясами. Потом с переадресацией и распределением входящих звонков по ранжиру — от VIP до совсем ненужных, которые изначально стоило отфильтровать. И лишь под конец добрался до самого «вкусненького» — до звукового сопровождения разного рода звонков. Каждой группе входящих можно было присвоить свой позывной. В прослушивание возможных вариантов Пичугин и углубился, не заметив того, что разнообразными звуками, механически издаваемыми телефоном, чрезвычайно заинтересовался и вроде бы тихо задремавший Карлуша.

О прибытии генерала Морозова доложили ровно в два часа. Майор Пичугин оперативно выключил телефон — мобильниками в Бункере было пользоваться строжайше запрещено. Запросто вновь капитаном станешь. Хотя такие телефоны здесь всё равно не работали ни на приём, ни на передачу, разве что — в автономном режиме. Однако приказ есть приказ.

В момент появления Монстра Ивановича Пичугин встречал его в приёмной, у своего рабочего стола.

— Здравия желаю, товарищ генерал–полковник, — заорал Пичугин так громко, что Морозов невольно поморщился:

— И тебе не хворать. Ты чего так вопишь, Пичугин? Что–то съел?

И, не дожидаясь ответа, прошёл в кабинет, бросив через плечо:

— Распорядись, чтобы накрывали на двоих.

— В кабинете или в столовой?

— У меня, — ответил Монстр Иванович. Дверь за ним закрылась сама собой.

Как Пичугин и предполагал, Морозов ждал к обеду генерал–лейтенанта Покусаева, иначе накрывали бы в столовой. А вот с Покусаевым Монстр Иванович практически всегда обедал в собственном кабинете. Не иначе как из соображений сугубой секретности разговоров. Хотя и весь Бункер едва ли не ежедневно проверялся на прослушку.

Покусаев прибыл аккурат к началу обеда, когда из столовой доставили фарфоровую супницу, где по самым скромным подсчётам супа было человек на шесть. Это если штатских. То есть как раз на двух генералов.

— Какой–то у тебя сегодня Пичугин странный, — заявил Покусаев после рукопожатия.

— Пичугин? Что–то я не заметил, — удивился Морозов, приоткрывая супницу. Запахло рыбой. — Похоже, сегодня уха.

— Уха — это я уважаю.

— Так говоришь, странный?

— Небритый какой–то, — усмехнулся Покусаев, разливая половником уху в глубокие тарелки.

— А-а! — протянул Морозов. — Так это он усы отращивает. Как только майора получил, так сразу и начал. Это он не иначе, как с тебя решил себя делать. Но что–то они у него не особо растут.

— Ну ничего, — довольный Покусаев тщательно пригладил свои собственные, непревзойдённо–пышные будёновские усы, — как раз к генеральскому званию, глядишь, и вырастит.

За ухой последовала гречка со свиной отбивной, а вот вместо столовского сока генералы опрокинули по пятьдесят коньячку.

— Ну-с, теперь о деле, — Монстр Иванович проводил взглядом официантку, убравшую остатки скромного обеда. — Давай сразу по Пекарю.

— Всё, как говорится, в лучшем виде. Комар носа не подточит, — Покусаев довольно пожевал губами. — Наши люди сработали без сучка и задоринки. Сбросили нужную информацию «синим». А уже те не преминули воспользоваться и поторопиться. Тем же днём всё и провернули. Умер дома. Милиция и прокуратура квалифицируют всё как заказное убийство. Грешат на очередные разборки между бандитскими кланами. Что и вправду недалеко от истины. Так что всерьёз никто в этом дерьме копаться не будет. Кому он нужен, этот Пекарь?

Монстр Иванович кивнул, соглашаясь, и закурил папиросу. Покусаев пригладил лысину, слегка запотевшую от сытного обеда. Через пару крепких затяжек Морозов потушил папиросину, и ободряюще улыбнулся:

— Это хорошо, что всё так чисто вышло. Раскрытый агент — что использованный презерватив. А что же Сидоров со товарищи? Георгий, понимаешь, победоносец и его команда… Что на них поднакопили в этой связи?

— Записи разговоров, оперативная съёмка, карта контактов с устранённым объектом, — загибал трудовые пальцы Покусаев. — Всё чин по чину. Если понадобится, и оружие найдётся подходящее, и свидетели.

— Так что, Фёдор Ильич, ежели что не так начнёт развиваться, у нас найдётся, что им предъявить для лучшего человеческого контакта?

— Предостаточно, Юрий Иваныч. Сидоров более многих был заинтересован в устранении Пекаря. Так что, ежели что, то у нас будет возможность наехать на них по полной программе. Устроим показательный вызов в прокуратуру. На такой крючок не то что щуку, угря подцепить можно.

— Ну, прям уж и угря? — усомнился Морозов, но всё же согласился: — Ну, хорошо. Продолжайте к сидоровской команде присматриваться повнимательнее. А то всё не слава богу: убрали Смолковского, так теперь Чуканов что–то чудит — святее папы Римского быть пытается, не заигрался бы… Похоже, что скоро ребяток придётся приспосабливать для более интересных во всех отношениях ролей. Возможно даже первого плана.

Монстр Иванович кивнул на стол и Покусаев, понимающий шефа с полужеста, тотчас налил ещё по пятьдесят.

— Хорош! — выдохнул Морозов и, закурив по новой, вернулся к деловому разговору. — Тут ведь вот что, Фёдор Ильич. Нефтяной передел снова разгорается, как пионерский костёр. Мёдом там, видать, намазано. Так что нам вскоре могут понадобиться свежие силы. На места павших бойцов. Сидоров у меня аккурат в прикупе, — и генерал хлопнул ладонью по столу так, что звякнули рюмки.

— Чер–рви козыр–ри! — в масть подтвердил последнюю мысль Монстра Ивановича проснувшийся Карлуша. Хотя, похоже, он не спал, восседая на сейфе, а прислушивался к генеральскому разговору, чтобы вовремя вставить своё веское словечко. Слово ворона. Клюв даю на отсечение.

2 октября 1998 года

Уже больше трёх месяцев Артур Викторович Чуканов мотался между столичным градом Москвой и Нефтесеверском, столицей бескрайних владений нефтяной компании «Севернефть».

Президентом «Севернефти» Чуканов был назначен указом Президента страны.

Родина сказала:

— Надо!

Чуканов ответил:

— Есть!

Назначение выглядело довольно странным, так как компания после залогового аукциона, в котором победу одержал «Хронотоп» Смолоковского, стала практически частной. Государству принадлежало лишь порядка тридцати процентов акций, что, естественно, не давало права любому госчиновнику принимать столь кардинальные решения.

Но ведь в нашей стране и по сию пару правит не формальный закон, а право сильного. Что особо убедительно при том, что ведь ни одна сволочь открыто не возмутилась назначением «сверху» в частную компанию, хотя многие и шушукались по углам. Но лишь пошуршали. Никто так и не рискнул выступать открыто после столь загадочной смерти олигарха Смолковского, который прежде всё и всех здесь прикрывал. Как оказалось, лишь до поры до времени. Ничто не вечно, а люди, увы, смертны. Иногда внезапно смертны.

Сам Артур Викторович принадлежал к породе старых опытных служак. Уверенный, сильный, крупный, с крупными же чертами лица, он годился бы на плакат, если бы не смешной, картошкой, нос. Нос этот был фамильным достоянием Чукановых — и у его отца, и у деда был такой. А теперь вот и сын недовольно морщится, разглядывая себя в зеркало. Наверное, в род Чукановых когда–то затесался хитрющий запорожский казак, из тех, что писали матерное письмо турецкому султану.

Нельзя сказать, что Чуканову чуждо было всё человеческое, но, тем не менее, он привык во главу угла ставить не только личные интересы, как это повелось у новой кровожадной и бойкой молодой поросли русского бизнеса, но и интересы более глобальные. Например, государственные, как бы пафосно это ни звучало сегодня. В первом же своём интервью главным телеканалам он заявил:

— В «Севернефть» я иду наводить элементарный порядок. Если хотите — конституционный, извините, конечно, за выражение.

А на вопрос бойкой девицы из «Комсомолки»: советовался ли он с кем–то прежде, чем принять назначение, Чуканов вдумчиво ответил:

— Да, конечно. С Бисмарком.

И лишь после наступившей удивлённой паузы снизошёл до объяснения:

— Это мой кот.

Комментаторы всех мастей потом долго со всех сторон обсасывали его слова о «конституционном порядке». Кое–кто даже понимал, о чём на самом деле он вёл речь.

А дело было в том, что «Севернефть», гигант отечественной нефтедобычи, на самом деле находилась на грани глобального краха. Нет, нефть можно было бы добывать ещё немало лет. И обогащать немало людей и целые финансово–экономические структуры. Но какой ценой! Это было всё равно что пустить весь нефтяной фонтан в небо и собирать брызги в подставленные тазики или сжатые ладони. Такой вот вырисовывался экономический эффект. Эффект типа дефект.

То есть, в оборот бралась лишь самая «лёгкая» нефть. Остальное бросалось, ибо требовало предварительных капиталовложений и элементарного обустройства. Нефтяные лужи и озёра заливали тайгу и тундру, уничтожая остатки живого. Техника не ремонтировалась, а бросалась на местах, покрываясь ржавчиной. Работяги при всём при этом получали копейки.

Увидев воочию весь этот пир духа, Чуканов пришёл в ужас. Выпил водки. Разрешил вопросы, связанные с разным собственным бизнесом и засучил рукава.

В самых высоких кабинетах ему гарантировали максимальную поддержку.

— Вам мы доверяем на все сто! — сказал ему Сам, пожимая руку на короткой встрече в загородной резиденции: в Кремле тогда Сам нечасто показывался по причине очередного душевно–физического недомогания.

За новую, порученную ему государством работу Артур Викторович Чуканов взялся рьяно и серьёзно. Что многим, и прежде всего крупным акционерам компании, очень не понравилось. Но что они могли сейчас противопоставить Чуканову кроме выражения недовольства, когда за тем стояли серьёзные люди из Администрации Президента и силовых структур?

Неделю назад в Москве, в головном офисе «Севернефте» на Сретенке прошло собрание акционеров. На котором Чуканов продавил решение о перераспределении прибыли. В ближайшие полгода прибыль должна была пойти не на выплату дивидендов, а на реструктуризацию производства и закупку нового оборудования.

Сразу после собрания, оставив жену и сына в Москве и прихватив лишь клетку с Бисмарком, Чуканов отбыл на самолёте с гордым логотипом «Севернефти» в Нефтесеверск. Руководить возрождением компании к новой жизни можно было только на месте, а не из главной столицы.

Чуканов и на сей раз отказался занять один из особняков, построенных специально для топ–менеджеров компании, он вновь поселился в люксе гостиницы «Север», принадлежащей «Севернефти». Впрочем, здесь всё принадлежало «Севернефти», даже снег, в изобилии падающий с неба. Хотя бы формально.

— Ну что, брат Бисмарк? — спросил он, выпуская из транспортировочной клетки громадного дымчатого кота. — Начнём, наконец, мышей ловить?

Кастрированный Бисмарк глазами ангела посмотрел на Артура Викторовича и, запрыгнув в красное кожаное кресло, свернулся клубком. Он был сыт и ни за какими такими мышами гоняться не собирался. Если тем так уж припрёт быть пойманными, пусть сами приходят, а он, так и быть, уговорили, рассмотрит вопрос в рабочем порядке.

Местное время клонилось к вечеру, в Москве же только–только садились обедать.

— Совещание назначаю на двадцать два ноль–ноль, — проговорил в микрофон переговорного устройства Чуканов. И, не дожидаясь ответа, отключился. До совещания был ещё час — как раз хватит, чтобы принять душ и привести себя в порядок.

Бисмарк, казалось, спал как убитый. Сегодня он совсем не был готов давать советы большому брату. Оно и понятно — после семичасового–то перелёта!

— Константин Сергеевич! — заглянула в кабинет начальника длинноногая блондинка–референт Алёна. — Вам чай или кофе?

— Коньячку, — вздохнул Константин Сергеевич. Конечно, пить было ещё несколько рановато, но последний клиент порядком вымотал его. Никаких нервов не хватит.

Банкир Константин Сергеевич, он же Костя Петухов был человеком большим, вальяжным и в душе добрым. Насколько это, конечно, позволительно банкиру. А это непозволительно вовсе. Так что Костина доброта распространялась на что угодно, но только не на банковские дела, особенно когда дело касалось возврата кредитов.

— Все добрые уже разорились, — любил повторять Костя в приватных беседах.

Впрочем, доброе лицо ему удавалось сохранить даже в самых сложных ситуациях, когда должники напрочь отказывались платить вовремя. В конце концов для выбивания долгов существовала другая служба — специально обученных людей.

Сегодня с утра Костя успел принять уже троих посетителей, пришедших с единственной целью — уговорить его, Костю, пролонгировать возвращение кредита. Всем троим Костя отказал с разной степенью жестокости. Одного даже пришлось поставить на счётчик, так как срок возвращения денег наступал именно сегодня. А тот, что называется, ни ухом ни рылом. Ничего, теперь зачешется.

Хотя, как это ни удивительно, именно сейчас Костя и мог бы себе позволить быть добрым по отношению к незадачливым должникам. Потому как возглавляемый им банк «Ва–банкъ» был одним из немногих не просто переживших дефолт, но и значительно укрепившим свои позиции в ситуации финансовой паники. И за это чудо Костя должен был благодарить самого себя, собственное чутьё, ну и… кое–каких хороших людей из Центробанка.

Старые Костины коллеги по Краснопресненскому райкому комсомола, занимавшие теперь важные кресла в государственных структурах, вовремя намекнули на то, что пора избавляться от ГКО. Костя и сам понимал: вечно эта халява продолжаться не может. Но люди обычно с маниакальным упорством предпочитают учиться на собственных, а не на чужих ошибках. А ведь пирамида ГКО была создана точь в точь на манер мавродиевской МММ, разве что винтиками в этом механизме выступали не частные лица, а разного рода банковско–финансовые структуры. Идиоты!

Костя скинул ГКО ровно за две недели до дефолта. А деньги, вырученные за них, быстренько, пусть и с небольшими потерями, конвертнул в доллары и перевел их в надёжные банки в Швейцарии и в дочерние компании на Мальте и Гибралтаре.

Но, несмотря на столь благостный для «Ва–банка» расклад, добрым Костя всё равно быть не мог. Товарищи не поймут. В том числе — старшие товарищи.

— Константин Сергеевич! К вам Георгий Валентинович Сидоров из компании «Царь». Он был записан на приём, — проворковал голос секретарши из динамика переговорного устройства.

— Хорошо. Подержите его в приёмной пять… нет, семь минут, потом — запускайте, — Константин Сергеевич вздохнул: «Опять двадцать пять. Что они сегодня, сговорились что ли?»

На изучение кредитной карты компании «Царь» у Петухова ушло ровно полторы минуты. Возврат последней и самой значительной части кредита предполагался через неделю. Вывод напрашивался один: и этот будет просить о пролонгации. Иначе зачем он сюда припёрся, Сидоров Георгий свет Валентинович?

Остальные пять с половиной минут Константин Сергеевич смотрел в окно, откуда открывался замечательный вид на Москву–реку и Киевский вокзал на той стороне: по вокзальным часам Константин Сергеевич любил сверять время.

Клиент был впущен в кабинет секунда в секунду. Молодец Алёна! Прямо–таки наркомовская выучка. Что значит — хорошая зарплата!

Константин Сергеевич поприветствовал вошедшего, чуть приподнявшись в кресле и указав на кресло:

— Чем могу служить? Кажется, срок истечения вашего кредита наступает лишь через неделю?

— Я думаю, вы, Константин Сергеевич, прекрасно понимаете, почему я поспешил посетить вас раньше означенного в нашем договоре срока? — посетитель сел, положив перед собой на стол папочку с серебристой застёжкой.

Сидоров был в безукоризненной серой тройке и синем галстуке минимум за сто баксов. Такой лоск Петухов, и сам порядочный денди, не мог не одобрить. Петухов ещё раз оценил точность Алёны — такого красавца–брюнета, прямо киногероя, редкая секретарь не преминула бы помурыжить в приёмной лишних пять–десять минут. Исключительно из эстетических соображений.

— Честно скажу, что не хотел бы этого понимать, — с притворным сочувствием вздохнул Петухов, — но, к сожалению, скорее всего понимаю. Проблемы?

— Да. Я не буду подробно их описывать. Ничего оригинального в них нет. Значительную часть нашего долга мы уже погасили, как вам известно. Несмотря на действительно сложную ситуацию. Но я к вам не жаловаться на трудную жизнь пришёл, — Сидоров говорил спокойно, слово «проблемы» как–то не увязывалось с его внешним видом и ровным уверенным голосом. — Я к вам — с предложением.

— Ну-с, излагайте, — радушно согласился Петухов, пригладив рыжеватую шевелюру.

Как он ни пытался для солидности укладывать волосы, те коварно выбивались кудрями то на висках, то прямо на макушке. «Красивай: румянай, кудрявай», — так называла это безобразие его покойная прабабушка. Женщинам, кстати, тоже нравилась шевелюра Петухова, как и сам Петухов. Лишь сам он считал все эти кудри несолидными и боролся с ними всевозможными средствами.

— У нашей компании есть ликёро–водочный завод в Тульской области, — рассказывал Сидоров. — Все документы на владение с оценкой рыночной стоимости и расчётом прибыльности у меня с собой. Взглянете?

Петухов кивнул. Приняв папку с документами, он быстренько их пролистал и, похоже, остался доволен:

— И что же вы предлагаете? Передать нам завод в оплату долга?

— Да нет, знаете ли, не хотелось бы, — Гоша отрицательно покачал головой. Длинная чёлка упала на глаза, он откинул её ладонью. — Всё–таки цена не сопоставима. Я бы просил вас пролонгировать наш долг под новые проценты на год. Мы выплатим всё сполна. Даже с учётом инфляции это принесёт вам прибыль. Вот посмотрите, я здесь всё рассчитал, — Гоша протянул Петухову ещё одну бумажку с чёткими бухгалтерскими выкладками. — А мы будем…

— Богу за нас молиться? Это вы хотели сказать?

— Ну, что–то вроде того, если вам так будет угодно, — улыбнулся Гоша и снова откинул чёлку.

— Нет… уважаемый Георгий Валентинович. И ещё раз нет, — Петухов отодвинул папку. Обиженно сверкнула серебристая застёжка. — Или возврат кредита. Или завод. Или — счётчик. Надеюсь, вы понимаете, что это такое.

— Понимаю. Но — почему?

— Почему? Да потому что вы сегодня уже четвёртый, кто приходит ко мне с подобными просьбами. Если я буду входить в положение каждого. Что тогда?

— Хреново тогда. Но ведь… мир тесен. Глядишь, и я вам когда–нибудь пригожусь? — Гоша склонил голову, испытующе глядя на банкира.

— Вы что, мне угрожаете? — удивился Петухов.

— Окститесь, Константин Сергеевич, я лишь о том, что мир тесен и наши дорожки могут пересечься. Я добра не забываю. И людям верю. В отличие от вашего великого тёзки…

— Нет. И ещё раз нет, — отрезал Константин Сергеевич и поднялся, давая понять, что разговор закончен. — Кредит должен быть возвращён седьмого октября до двенадцати ноль–ноль пополудни.

— Будет. Наличными, — свёл брови к переносице Гоша. И откланялся — больше здесь оставаться не имело ни малейшего смысла. — Но запомните, Константин Сергеевич, что вы сегодня сделали одну из самых больших ошибок в своей жизни.

Н-да, — сказал самому себе Костя Петухов, когда дверь за посетителем закрылась. — Этот мальчик далеко пойдёт. Если вовремя не остановят.

Как там говорила подруга Инка, которая чуть не родила во время самого зверского экзамена? Девочка отнимает красоту, мальчик — ум? Тогда у меня наверняка двойня, — решила Нюша, заглянув в зеркало. Синяки под глазами и линии скорби прибавили возраста, кожа цвета «незрелый патиссон» придавала сходство с персонажем фильмов ужаса. Вот ведь новости! Что внутри её растёт мальчик, Нюша знала едва ли не с самого момента зачатия. А, может быть, и раньше. Кто ж ещё может родиться, от Нура–то? И мозги её послушно атрофировались согласно народной мудрости. А вот сегодня зеркало выдало новую версию.

Нюша придирчиво осматривала своё хорошенькое личико, мучительно выискивая признаки утраты былой прелести. С трудом, но удавалось. Длинная чёлка упрямо мешала, наползая на блестящие ореховые глаза. Надо сказать, что если синяки под глазами и в самом деле были слегка заметны, выдавая лёгкий недосып, то линии скорби Нюша придумала. Вычитала в женском журнале, что таковые существуют, и тотчас обнаружила на себе, любимой.

Вообще ей очень нравилось быть беременной. Причём тайной беременной, ведь о ребёнке она не рассказала никому, даже Нуру. Пока не рассказала, хотя срок уже был вполне даже ничего, почти три месяца. Ну, ладно, чуть больше двух. Или — почти два. Хозяин — барин, сколько хочу, столько и насчитаю.

Чувствовала себя Нюша превосходно, её совсем не тошнило, как Инку, которая опрометью выскакивала с лекций, пугая даже привыкших ко всему литинститутских преподов. Только вот мозги работали вяло, наблюдался у Нюши с некоторых пор перманентный дебилизм с уклоном в безмятежный идиотизм. Именно по этой причине, а вовсе не из–за денег — платили просто смешные суммы! — Нюша и согласилась на сегодняшнюю встречу. А это согласие автоматически означало и согласие участвовать в диком проекте «Дикие розы для дикой Марии».

Проект издательства «Вперёд» или, как его называла Инка, сосватавшая Нюше эту подработку — «Полный вперёд», был масштабный и заключался в выжимании максимальной прибыли из популярного мексиканского сериала «Розы для Марии». Что, в общем–то, хорошо: не только ведь мексиканцам пожинать плоды, обильно удобренные слезами женщин России! Очень патриотичный проект был в самом разгаре. Пять книжек с беллетризованным изложением сериала разлетались с книжных лотков, как ангелы — бесшумно и стремительно.

— Читать интереснее, — убеждала Инка, — мы же психологии добавляем.

— Психологии? — усомнилась Нюша.

— Ну да, — простодушно убеждала подруга. — В смысле, не только что сделал и что подумал, но и почему так сделал, и почему подумал и что ещё по этому поводу подумали или могли подумать остальные.

Эти–то «остальные» и убедили Нюшу согласиться писать продолжение сериала.

— Третьей будешь! — обрадовалась Инка.

Так что в диком проекте с сегодняшнего утра насчитывалось три авторши исключительно мексиканского происхождения: Нюша, Инка и пожилая ехидная Елена Сергеевна. Елена Сергеевна, кроме того, что писала сама и была главным редактором проекта, ещё и проверяла качество написанных текстов на двух своих молоденьких невестках, которых считала типичными потребительницами телевизионно–книжной колониальной жвачки.

— Ты сериал–то смотрела? — огорошила Нюшу вопросом на засыпку Елена Сергеевна.

Она оказалась совсем не пожилой, как утверждала Инка, а вполне моложавой подтянутой дамой с короткой стильной стрижкой.

— Нет! — честно ответила Нюша. Она из известных сериалов знала только один — про богатых, которые тоже плачут. И то — только понаслышке.

— А мои козы, — вздохнула Елена Сергеевна, — ни одной серии не пропустили, да ещё по утрам повторение смотрели. И заметь, Анна Валентиновна, как и вся наша пока ещё необъятная страна!

— Можно без отчества, — вставила Нюша.

— Просто Анна? Годится, это, кстати, название следующего проекта. Этот–то сериал смотришь?

Нюша потупилась.

— Придётся посмотреть. Но это — потом. Пока — розы, — Елена Сергеевна достала со стеллажа шесть видеокассет. — Значит так. Сначала посмотри и постарайся не запутаться в героях. Будешь писать приквел…

— Что–что? — переспросила Нюша.

— О, молодость, — застонала Елена Сергеевна. — Что такое сиквел, знаешь?

— Сиквел — это продолжение…

— Ну, а приквел — ответвление. То есть то, что происходило с героями в те годы, которые не вошли в фильм. Твой приквел — между шестой и седьмой сериями. Объём — восемь листов. Введёшь новых персонажей, кто потом будет не нужен — уберёшь…

— Убивать? — кровожадно уточнила Нюша.

— Ну, прямо сразу и убивать! — возмутилась Елена Сергеевна. — Мы же, голубушка, не боевики варганим. Любовь — дело опасное, но не смертельное. Можно отправить в длительную командировку. Можно поженить намертво, что для любовного сериала всё равно что смерть. Можно амнезию устроить. Но это для тех, кого потом соберёшься реанимировать в сиквеле. В общем, резвись, как знаешь. Главное, чтобы моим козам понравилось.

— Понятно, — осторожно кивнула Нюша, собирая кассеты в пакет.

— И психологии, психологии побольше, — застонала Елена Сергеевна. Её короткая стрижка вздыбилась на голове, словно редакторша приготовилась к бою. — Психология, амнезия, коварство и любовь — вот три кита мыльных опер.

— Четыре, — поправила Нюша.

— Что? — не поняла Елена Сергеевна.

— Четыре кита, — уточнила довольная Нюша.

Ей страшно нравилась эта похожая на ежа редакторша, обложенная со всех сторон глянцевыми обложками с дикими, неправдоподобных цветов розами. А ещё более неправдоподобными, почти нечеловеческими были лица героев сериала. Лица эти прямо–таки кричали: Россия — страна любви! С латиноамериканским акцентом.

— Станислава Евгеньевича нет! — дородная секретарша с дореволюционным перманентом перегородила дверь в кабинет.

— А машина его в переулочке есть! — Лёвка, обворожительно, как акула, улыбнулся и попытался сдвинуть Анну Николаевну с места. Но это была не женщина — глыба. Или вот — фурия. Казалось, ещё секунда и ярко–красный лак на её аккуратных ногтях начнёт трескаться от перегрева.

— Личная машина, — уточнил Гоша. Он с интересом наблюдал, как Лёвка сражается с монументальной дамой.

— К Станиславу Евгеньевичу нельзя! — верная боевая подруга изменила первоначальную версию.

Она готовилась защищать дверь в кабинет Котова, как баррикады, до последней капли чернил. Лёвка предпочёл бы для борьбы секретаршу помоложе и поногастее. Не драться же с женщиной пенсионного возраста, в самом деле? Подержаться–то, конечно, есть за что, но как–то это всё… Неаппетитно, что ли…

Зазвонил телефон на столе секретарши. Причём тот аппарат, номер которого знали не все, а лишь особо приближенные. Анна Николаевна встрепенулась. Жуткая альтернатива разрывала её секретарское естество, тренированное десятилетиями социализма и отлакированное несколькими годами первобытного капитализма. Пропустить нужный звонок — что может быть страшнее? Разве что поцарапать чужой «мерседес». Она дёрнулась к телефону, на мгновение ослабив линию обороны.

Лёвка, воспользовавшись заминкой, смог открыть дверь в логово Котова. И они с Гошей возникли на пороге кабинета Стаса неумолимо, как вестники дефолта. Гоша нажал на кнопку мобильника и телефон на столе секретарши тут же заткнулся.

— О! Какие люди! — «искренне» обрадовался друзьям Стас. — Что ж вы, Анна Николаевна, своих не пропускаете?

Всклокоченная и раскрасневшаяся секретарша из–за спины Гоши показывала знаками: мол, я боролась! Круглолицый Стас улыбнулся ей крайне ласково, что означало: премии в этом месяце, любезная Анна Николаевна, не дождётесь!

— Чай, кофе? — спросил Стас друзей, радушно указывая на мягкие кресла.

Гоша отрицательно помотал головой, а Лёвка лишь хмыкнул, усаживаясь на стул, как на коня. Повисла пауза.

Уже несколько дней Гоша пытался встретиться со Стасом, но тот занял глухую оборону. Даже личный телефон переключил на секретаршу. Понимал, понимал Котов, зачем он нужен команде. Но денег он им давать в долг, даже под хорошие проценты, не собирался. На рынке недвижимости сейчас можно было пастись с такой выгодой, что все дружеские и прочие обязательства Котов с лёгким сердцем послал куда подальше. О том, что Гоше он обязан если не жизнью, то как минимум ушами, Котов постарался забыть. Зачем о грустном–то?

Гоша прекрасно понимал, что Котов денег не даст, но упёрся Лёвка.

— Хочу ему в глаза посмотреть! — настаивал Кобрин. — Есть ведь у гада деньги!

У «гада» деньги были. Но это были его деньги. Частная собственность.

— Как поживаете? — светски осведомился Стас.

— Давай сразу о деле, — поморщился Гоша. — Нам нужен кредит. Процент — на твоих условиях.

Котов задумался. Он так долго вздыхал, поглаживал начинающую лысеть голову и морщил нос, что Лёвка не выдержал:

— На твоих условиях, — повторил он, форсируя слово «твоих».

— Понимаете, ребята, — начал Стас, потягивая гласные, отчего голос его казался скрипучим, — я сейчас вложился и прогорел. Так что… Вот если бы полгода назад…

— Полгода назад мы бы тебе и сами кредит дали, — вновь не выдержал Лёвка, но Гоша жестом остановил его:

— Подожди, Лёва. Кажется, старый наш друг забыл, что всего полтора месяца назад мог запросто лишиться своих замечательных ушей. Если б не мы…

— Всё, ребята. Не напоминайте. Это был страшный сон. Но ведь… компру–то на Пекаря я надыбал. Или забыли? Да и вообще, кто старое помянет… Нет больше дяди Пекаря, нету. И заметьте, я ведь своей доли от ликёрки не требую. Хотя и мог бы. Ладно–ладно, шучу! — замахал он руками, увидев, что Лёвкина физиономия принимает уже совершенно зверское выражение.

— Так да или нет? — Гоша жёстко посмотрел в круглое лицо Котова, отметив недобритый клочок возле уха. Одного из тех двух, ради спасения которых они и влезли в разборки с Пекарем.

— Нет, — тихо ответил Котов и отвёл глаза.

— Что и требовалось доказать, — констатировал Лёвка, когда они вышли из душного офиса уже бывшего друга.

— У меня есть план, — таинственно сообщил Гоша, поддав ногой смятую банку из–под пива в Лёвкину сторону.

— В смысле? — удивился Лёвка и даже остановился. В чём–чем, а в пристрастии к травке Гоша прежде замечен не был.

— В смысле — что делать, а не то, что ты подумал! — засмеялся Гоша. — Пасуй, ну, Анакондов!

И Лёвка, радостно гоготнув, метнул банку в сторону друга настоящего. Перед обсуждением очередного Гошиного плана, наверняка гениального, не грех было и поразмяться.

— А уши Коту мы сами поотрываем! — заключил Лёвка, отфутболивая банку далеко на газон.

— Да, он рискует, — сурово сдвинул Гоша брови. — Едем в редакцию. В «Московский вестник».

5 октября 1998 года

Микроавтобус «мерседес» с ярко–синим логотипом «Центртелеком» на бортах свернул с Плющихи в сторону Ростовской набережной и через несколько минут остановился возле офиса банка «Ва–банкъ».

«Ва–банкъ» занимал три этажа в правом крыле одного из грандиозных зданий сталинской постройки. Ко входу, по последней моде, был пристроен изогнутый металлический козырёк, опирающийся на тонкие, металлические же колонны. Высокие двери с затемнёнными стёклами также были выдержаны в стиле хай–тэк. И даже урны по обеим сторонам от входа скорее напоминали какие–нибудь навороченные аудио–колонки, нежели простые плевательницы.

Из микроавтобуса вышли двое в синих форменных костюмах. Один, тот, что пониже ростом, с коротко стриженной бородкой и в бейсболке, нёс пластмассовый чемоданчик со всё тем же логотипом. Второй, повыше, держал на плече моток телефонного провода.

— Один момент, Лёша, — придержал коллегу высокий парень. Он, разглядывая своё отражение в темном зеркальном стекле, снял бейсболку, поправил тёмные волосы, забранные сзади в аккуратный хвостик, и водрузил бейсболку на законное место. Заодно он ещё и подмигнул собственному отражению. — Теперь порядок.

Предъявив охране свои документы, парочка беспрепятственно прошла в банк. Разве что для проформы пришлось открыть пластмассовый чемоданчик, продемонстрировав дотошному охраннику его содержимое: разнокалиберные отвёртки, кусачки и прочую монтёрскую мелочёвку.

Монтёр Лёша уверенно нажал кнопку вызова лифта, располагавшегося сразу за постом охраны. Распределительный щит, в котором предстояло покопаться, находился в подвале, на минус первом этаже. В сопровождение мастерам выделили молодого парня из охраны, крепкого, с бритой головой и зелёными любопытными глазами.

— Что, чё–то не в порядке? — поинтересовался бритоголовый.

— Плановая проверка, — коротко ответил хвостатый.

Монтёры специальным ключом вскрыли распределительный телефонный щит. Достав из чемоданчика инструменты, они что–то измеряли, меняли провода, в общем, занимались своим скучным монтёрским делом. Охранник, зевнув, сел на стул поодаль, лениво наблюдая за работягами. Ему страшно, прямо–таки до смерти хотелось жрать, а до обеда оставалось ещё целых два часа. Так и помереть недолго — на боевом–то, блин, посту.

Минут через двадцать, кратко посовещавшись, монтёры заперли щит.

— Ну что, всё? — вновь зевнув, поинтересовался охранник. В животе его заурчало так громко, будто он прошёл курсы чревовещателей, да вот только дикцию не отработал.

— Почти готово, — ответил бородатый.

— Может, после обеда заглянем на полчасика, — подтвердил хвостатый.

— После обеда — это вам не до обеда, — изрёк печальный охранник. — Ну давайте, мужики. Мы–то всегда здесь, при службе, — он поднялся, пропуская монтёров вперёд, к лифту.

И уже на выходе из банка охранник вновь окликнул их, так неожиданно, что бородатый слегка вздрогнул:

— Слушайте, мужики, вы ж профессионалы. Посоветуйте, какой мобильник лучше купить. Чтоб и не очень дорого. И чтобы нормально работал. Понимаете, на даче ж телефона нет…

— Какой, говоришь? — задумался бородатый. — Да любой известной марки, хоть «Мотороллу», хоть «Сименс», чтоб тебе по деньгам нормально было. Дело же не в аппарате, а в системе. Где у тебя дача–то? Далеко?

— На Волге, под Конаково. Километров сто, точнее, сто двадцать.

— Ну тогда без вариантов — МТС. Билайн не потянет.

— Спасибо за совет мужики, мне наши ребята то же самое говорили. Счастливо, — и бритоголовый поднял руку в знак одобрения. До обеда оставалось на пятнадцать минут меньше.

Микроавтобус «Центртелекома», отъехав от «Ва–банка», далеко не уехал, а свернул во Вражский переулок и остановился возле решётки Крестовоздвиженского храма.

— Константин Сергеевич! К вам Екатерина Германовна… — голос Алёны отвлёк Петухова от приятных мыслей.

Он думал о деньгах. Деньги он любил почти как женщин. Точнее, он любил их разною любовью. Деньги — философски, а женщин…

— Да–да, знаю, — ответил он Алёне. — Из фонда защиты диких насекомых, — довольный своей шуткой, Петухов расплылся в улыбке и посмотрел на часы Киевского вокзала. На них было ровно двенадцать.

Про себя он отметил, что для женщины подобная пунктуальность — верх деловитости. Могла бы и опоздать минуть на пять, он бы её простил. Непременно простил бы, — подумал он, невольно поднимаясь из кресла навстречу гостье.

Ослепительная брюнетка с роскошной гривой волос и белоснежной улыбкой явилась в его кабинет, похоже, прямо с конкурса красоты. Голливуд отдыхает! Красный деловой костюм с мини–юбкой открывал идеальные ноги. Не такие длинные и тощие как у Алёны и всех этих юных девиц–моделей, а настоящие классические ноги в телесного цвета капроне. Умереть на месте от умиления и восторга. Красное и телесное — губительнее сочетания для мужчин не существует.

У Петухова перехватило дыхание. Он поцеловал гостье руку и почтительно усадил в кресло. Лучше бы, конечно, сразу в постель… Эх, такую бы украсть и с песнями к цыганам!

— Добрый день, — мелодично произнесла гостья.

— День добрый, — сдавленно отозвался Петухов и прокашлялся. — Чем могу служить? — он с неудовольствием отметил в своём голосе какие–то незнакомые просительные интонации, хотя просительницей сегодня была, скорее всего, именно она, прекрасная и восхитительная (красное с телесным) Екатерина Германовна.

— Вам, Константин Сергеевич, перезвонили из Администрации Президента? — серо–голубые глаза гостьи смотрели оценивающе.

— Да–да, Екатерина Германовна. И представили вас самым лучшим образом, хотя вы, на мой взгляд, в особых представлениях и не нуждаетесь, — Петухов под столом шаркнул ножкой и улыбнулся мужской улыбкой.

— Спасибо. Возможно, я и не нуждаюсь, зато наш Фонд защиты животных нуждается не только в представлении, но и в реальной помощи, — Екатерина Германовна деловито перекинула ногу на ногу.

Петухов в ответ лишь понимающе кивнул — от вида скрещённых ног у него ненадолго, на пару минут, пропал дар речи.

— Позвольте я познакомлю вас с сутью дела.

Дама достала из тонкого кожаного портфельчика пачку бумаг.

— Вот учредительные документы нашего Фонда. А вот последняя статья о нашей работе. Взгляните.

Екатерина Германовна положила перед Петуховым газету, заранее развёрнутую на нужной странице. Статья называлась «Есть ли будущее у российских животных?». Однако иллюстрировало статью вовсе не изображение братьев наших меньших, а большой снимок, на котором была изображена занятная троица. Все трое ослепительно улыбались. Хоть святых вон выноси. В центре — блистательная, несмотря на возраст Бриджит Бордо. Слева от ББ — хм, кто бы мог подумать? — сегодняшняя гостья Екатерина Германовна (в узких брючках и обтягивающей кофте с глухим воротом и длинными рукавами). А справа — сам Борис Абрамович. Он улыбался ослепительнее всех. Похоже, он–то и был главным защитником животных.

— Что ж, впечатляет, — согласился Петухов, стараясь глядеть в лицо Екатерины Германовны. — Можно, я сейчас читать не буду? — вкрадчиво попросил он. — Вы мне лучше всё сами расскажите.

— Охотно, — легко согласилась Екатерина Германовна и снова переложила ноги.

Издевается она, что ли?

Она, как ни в чём ни бывало, продолжала:

— Как вы можете заметить, наш Фонд поддерживают очень влиятельные люди. И мы ведь с вами понимаем, что все слова о том, что рано помогать животным, когда люди так плохо живут, являются жуткой благоглупостью, — она понемногу распалялась, отчего делалась ещё красивее. — Отношение к животным — это мерило цивилизованности общества. Ну да я не буду здесь заниматься пропагандой, а перейду к конкретике. Суть разработанной нами концепции в том, чтобы поставить дело защиты животных на коммерческую основу. Хотя бы частично.

— Мыло что ли из них делать? — не удержался Петухов.

— Вы же понимаете, что сказали глупость? — нахмурилась Екатерина Германовна.

Петухов покорно кивнул.

— Тогда я продолжаю. Вы, может быть, в курсе, что производство кормов для домашних животных является в развитых странах весьма выгодным бизнесом?

Петухов закивал активнее, пытаясь загладить сочувствием к бедным вонючим крошкам допущенную бестактность.

— Так вот, — воодушевлённая Екатерина Германовна вскочила с кресла и заходила по кабинету.

От красного и телесного уже болели глаза. А она всё говорила, прямо–таки пела:

— Мы хотим совместить благотворительность и коммерцию в одном, как это теперь принято говорить, флаконе. Прибыль от производства кормов и аксессуаров пойдёт на организацию приютов для бездомных животных, на их стерилизацию, на помощь нашей ветеринарной системе и прочее, прочее, прочее. Мы, Фонд, со своей стороны сделаем весь процесс максимально прозрачным и открытым. Уважаемая госпожа Бриджит Бордо, — Екатерина Германовна уважительно понизила голос, — с которой только в этот году я встречалась пять, нет, шесть раз, согласилась быть почётным сопредседателем нашего Фонда. А вы сами понимаете, что значит её имя.

Петухов кивнул ещё покорнее. Значит, Бордо по чётным сопредседатель, а по нечётным, видимо, сам Борис Абрамович.

— Теперь к нашим с вами делам. В Смоленской области уже построена первая очередь завода по производству кормов для животных. Кстати, сырьё будет использоваться исключительно отечественное. А вы знаете, Константин Сергеевич, сколько в зоомагазине стоят импортные собачьи консервы?

— Признаюсь, не в курсе.

— Как копчёная колбаса! — Торжественно провозгласила Екатерина Германовна и глаза её загорелись, как от объяснения в любви. — Наши цены будут значительно ниже. Такие, чтобы любая бабушка–пенсионерка могла купить полноценную еду для своего Мурзика или Шарика.

— Благородное дело, — согласился Петухов.

— Но для того, чтобы запустить конвейер, нам необходимо срочно закупить оборудование. Мы не просим вас о благотворительности. Нам нужен кредит. На год. Под разумный, конечно, процент.

— Сколько? — Петухов уже не замечал ни стройных ног, ни призывно алеющего костюма с его соблазнительно дорогим — как он начал подозревать — содержимым.

— Всего лишь полмиллиона долларов, — небрежно сообщила Екатерина Германовна. И в самом деле, мелочь какая!

— А что Борис Абрамович?

— Он — спонсор. Благодаря его помощи мы открыли уже в крупных городах России двадцать семь приютов. Для бездомных, естественно, животных, — уточнила Екатерина Германовна.

— Ну, допустим, — Петухов пригладил непослушную шевелюру. — Допустим, я вам эти деньги дам. Но мне, сами понимаете, нужны гарантии.

— Поручительства Бориса Абрамовича для вас достаточно?

— Вполне.

— Тогда записывайте его прямой номер, — Екатерина Германовна достала красный мобильный телефон и защёлкала кнопками, разыскивая в адресной книге нужный номер.

«Хорошая модель, из самых навороченных», — на автомате отметил Константин Сергеевич.

— Спасибо, у меня этот номер есть, — небрежно остановил её Петухов. Знай наших — мы тоже не лыком шиты!

— Я так и думала, — Екатерина Германовна выключила свой телефончик и вернула его в свой элегантный деловой портфельчик. От, понятное дело, Ив — Сен-Лорана.

— Сегодня же свяжусь с ним. Если всё в порядке, то завтра получите деньги. Вам лучше наличными?

— Естественно. До завтра, — и гостья, многообещающе улыбнувшись, поднялась из кресла.

— Нет уж, позвольте, я вас провожу, Екатерина Германовна!

Это был не только жест вежливости или знак мужского внимания. Внимание — дело десятое, когда речь идёт о таких бабках.

Особо интересовавших его клиентов Константин Сергеевич всегда провожал до самой машины. Чтобы лично увидеть, на каком автомобиле к нему этот гость пожаловал. Машина Екатерины Германовны, что и требовалось доказать, оказалась правильной — тёмно–синяя представительская «ауди». Да и номера у машины были соответственные.

Говорящие номера. С российским триколором.

— Ну что, долго нам тут ещё торчать? — спросил Виталик и потянулся так, что хрустнули суставы. Он был худой и такой длинный, что сидеть в машине ему было тяжко — колени всё время во что–то упирались, и вытянуть ноги не было ну просто никакой возможности.

— Сколько надо, столько и будем, — успокоил его длинноволосый монтёр.

Он уже был не в форме, а в цивильном костюме — чёрных джинсах и короткой кожаной куртке. Волосы, прежде забранные в хвост, он распустил — внутри микроавтобуса было душновато, потому как одновременно работало уйма всякой навороченной техникой. Мигали лампочки и время от времени что–то жужжало и покряхтывало. Впрочем, кажется, часть звуков производил неуёмный Виталик — никак не хотел просто сидеть. Всё вертелся и вертелся, будто на сковородке.

Бородатый в наушниках невозмутимо, не обращая внимания на мающегося Виталика, сидел перед экраном компьютера, и словно моряк–подводник вслушивался в таинственные забортные шумы.

— Так что, Витёк, ты там в ГИТИСе один такой, или у вас все горазды на разные голоса разговаривать? — длинноволосый с интересом разглядывал тощего студента.

— Я единственный и неповторимый, понимаешь, — голосом Президента важно ответил Виталик и растянул в улыбке свой большущий рот, показывая крепкие крупные зубы.

— А как Жириновский можешь?

— Проще простого, однозначно… Я и как Кобзон могу. Не думай о секундах свысока… — и вправду очень похоже затянул Виталик.

— Ладно, ладно, это можешь. Но что сказать–то сообразишь?

— Как инструктировали, товарищ маршал! — Виталик хотел отдать честь, но острым локтем попал по железной стойке. — У-у, ё–ё–ё! — взвыл он.

— Тихо! — остановил его вой бородатый. — Первые цифры: двести девяносто. Наши?

— Да, — напрягся длинноволосый.

— Переключаю.

— Давай, Виталик, — длинноволосый ободряюще кивнул. — Готовность — ноль.

Лицо Виталика преобразилось и приняло абсолютно унылое выражение. Прямо верблюд после двадцатидневного шастанья по пустыне.

Через пару секунд раздались длинные гудки. На пятом Виталик включил микрофон:

— Да, вас… э–э–э… слушают.

— Борис Абрамович?

— Да–да.

— Здравствуйте. Константин Сергеевич Петухов вас беспокоит. Директор «Ва–банка».

— Как же, как же, помню. День добрый.

— Я по поводу вашей протеже.

— А–а–а… Так Екатерина Германовна у вас… э-э-… уже появлялась…

— Да, и мы очень мило побеседовали.

— Замечательно. Вы с ней о чём–то договорились?

— Да. Она просит о кредите. Из Администрации мне уже звонили. Но я был бы не против получить ещё и ваши гарантии.

— Считайте, что вы их… э–э–э… получили. Екатерина Германовна во всех отношениях достойный человек. К тому же её, точнее, будет правильнее сказать, наш Фонд защиты животных и Наина Иосифовна поддерживает. А это, понимаете, даже надёжнее моих гарантий.

— Спасибо, Борис Абрамович.

— И вам спасибо. Я, кстати, думаю, что это лишь начало вашей серьезной работы с нашим… э–э–э… Фондом. Взаимовыгодная работа. Это я вам тоже гарантирую. Всего доброго.

Виталик отключил микрофон и облегчённо выдохнул уже своим голосом:

— Ну, как?

— В порядке, — одобрил длинноволосый. — Я специально глаза закрыл. Один к одному. Держи, заработал.

И он протянул Виталику конверт.

— Тхэнкс, если что — звоните. Я ведь ещё и как Клинтон могу… — воодушевлённо начал Виталик. Конверт жёг ему руки. Мыслями он был уже в магазине, где закупал продукты, продукты, продукты… Ну, и конечно, коньячку.

— Клинтон пока не актуален. Но как знать? Пока!

Выпроводив Виталика, длинноволосый более пухлый конверт передал бородатому Лёше:

— Так, всё отлично. Возвращайся в банк, верни всё взад. А то не дай бог нашего «связного» обнаружат. При очередной плановой проверке.

И монтёры дружно засмеялись.

Длинноволосый открыл дверь микроавтобуса и спрыгнул на землю. Через несколько минут он вышел к Садовому напротив МИДа и тормознул машину:

— На Спортивную подбросишь?

На сей раз малый нефтяной саммит должен был пройти в подмосковном поместье Герцензона.

Поместье раскинулось на берегу Москвы–реки, в живописной её излучине, неподалёку от Рублёвки — в местечке Глухово. По соседству — забор в забор — располагались владения господина Смолковского. Точнее, бывшие владения, если уж соблюсти точность формулировок. Теперь там вроде бы вообще никто не жил. Вдова Смолковского выставила дом с прилегающими угодьями на продажу. За восемь миллионов долларов. Охотников на столь ценную недвижимость что–то пока не находилось. Дефолт, однако.

Своё поместье Иван Адамович Герцензон оценил бы на пару миллионов выше. Правда, продавать он его вовсе не собирался. Ему самому здесь нравилось. И как же здесь могло не нравиться?

Гектар земли, барский дом, три дома гостевых. Уйма сопутствующих построек, вроде бань и ледников, где хранились эксклюзивные вина, дорожки, выложенные уральскими и прибайкальскими мраморами и базальтами, беседки в стиле «вишневого сада», цветники, буленгрины и паркеты, созданные по рецептам Болотова и Леонкура. Поле для мини–гольфа, ландшафты песочно–пустынные, горно–черезполосные, субтропические, с пальмами, защищёнными в неправильные времена года со всех сторон прозрачными стенами–крышами с обогревом. Собственный родник и ручей, чьё журчание, при желании, можно было транслировать по громкой связи. Японский сад камней, наконец! А какие виды! Совершенно тургеневские.

Гостей Иван Адамович ждал на мраморном крыльце главного дома, где сидел он в кресле–качалке, накрытый клетчатым шотландским пледом и в окружении трёх весёлых разноцветных лабрадоров: чёрного, коричневого и палевого. Собаки, набегавшись и наплескавшись в ручье, чутко спали, распространяя запах влажной шерсти. Коричневый — шоколадный — пёс по имени Бонд (подразумевалось — Джеймс Бонд, агент 007 с правом на убийство, по паспорту Инстант Коффи Бонд, в домашнем кругу — Боня) храпел, как сорокалетний мужик.

Бабье лето было в самом разгаре, хотя день и клонился к вечеру. Тёплый ветерок касался лица, иногда принося с собой тонкую паутинку. Не сразу, а лишь спустя несколько мгновений, Иван Адамович лёгким движением руки и только кончиками пальцев смахивал со щеки этот чудный подарок осени. После тридцати пяти Иван Адамович полюбил осень…

Когда–то он больше всего любил весну, в крайнем случае — лето. Но это было давно, ещё в бытность его зав. отделом научно–технического творчества молодёжи горкома ВЛКСМ города Сочи. Потом он перебрался в Первопрестольную, возглавлял центр НТТМ, торговал компьютерами, потом — потихоньку — приблизился к нефти. Так всё и пошло. Скоро сказка сказывается… В общем, сегодня Иван Адамович возглавлял СНК — Сибирскую Нефтяную Компанию. И было ему хорошо. Правда, проблем тоже поприбавилось. Но это были проблемы, которые было интересно разрешать. Чем Иван Адамович с успехом и занимался.

Первым, как обычно, прибыл Теймур Теймуразович Магомаев, глава «Маг–ойл». Протокольный человек, успевший ещё в советские времена поработать в системе Министерства нефтегазовой промышленности. В последнем советском правительстве он был зам. министра топлива и энергетики. Точность и обязательность он лелеял как главные свои человеческие черты.

— Здравствуйте, Теймур Теймуразович! — поднялся ему навстречу сухощавый и подтянутый Иван Адамович. — Вы точны, как всегда!

— Ладно, Ваня, не надо твоих дежурных комплиментов. Скажи мне честно, ужин скоро? — Теймур Теймуразович, и это знали все, любил плотно позавтракать, пообедать и поужинать. Потому, наверное, и был он сам плотным, хотя и не толстым — скорее мощным.

— Да хоть сейчас можем пройти. Уже, я думаю, накрывают. А, может, лучше здесь — пока по рюмочке? — Иван Адамович указал широким жестом на беседку, располагавшуюся посреди идеально подстриженного газона.

— Давай. Чуть–чуть кальвадоса для меня найдётся?

— Для вас и держу. Пятнадцатилетний. Пройдём?

Лабрадоры последовали за ними, но в беседку не вошли, оставшись резвиться на воле.

— И всё же зря Чуканова не позвали, — выпив полрюмки коллекционного кальвадоса, сказал Магомаев. — Чудный яблоневый дух! — добавил он уже по поводу напитка.

— Я‑то был за, вы сами знаете. Но остальные решили встретиться пока без него. Да и не выдернешь его сейчас из Нефтесеверска. Работает человек. Сами разберёмся. Что нам мешает встретиться потом где–нибудь… на Канарах? У моря? Или у меня в Сочи?

Следующим прибыл Пётр Григорьевич Бондаренко, глава УНК — Уральской Нефтяной Компании. Дважды коллега и ровесник Ивана Адамовича. Он тоже начинал по комсомолу — но в Москве, в Черёмушкинском райкоме ВЛКСМ. В остальном его деловая биография почти как калька напоминала биографию Герцензона. В отличие от подтянутого сухощавого дважды коллеги Бондаренко был толстяком. Но не от богатства — он с детства безуспешно боролся с прозвищем «жиртрест». Правда, недолго, справедливо рассудив, что кто–то же в мире должен быть толстым?

Пётр Григорьевич предпочёл всем прочим напиткам глоток водки с солёненьким огурчиком, специально для него и приготовленным.

Спустя пару–тройку минут появился и Ирек Нурисламович Сафин, глава «Башконефти».

Он залпом выпил лишь стакан минералки.

Можно было подниматься в дом, к ужину, о готовности к которому скромно доложил тихий мажордом Иван Васильевич, в прошлом — заведующий хозяйством на даче самого маршала Жукова.

Лабрадоров с собой не взяли — им как раз подавали их собственный ужин в собачьей комнате. Разносолов там не предвиделось: клубные щенки с двух месяцев, прямо от груди матери, питались специальным — исключительно для лабрадоров — сухим кормом.

Ужин для людей был накрыт в малой столовой. Каждому гостю предложили меню: можно было выбрать горячее в соответствии со своими вкусами и национально–духовными традициями, которых придерживались по крайней мере двое — Магомаев и Сафин. Специально для них ещё днём заклали молоденького барашка. Бондаренко и Герцензон предпочитали блюда итальянской кухни. Для них двоих Иван Адамович заранее заказал пармской ветчины и свинину по–сицилиански. Он знал, что от такого предложения Пётр Григорьевич не откажется. Хотя мог бы выбрать и что–нибудь японское. На любых, даже самых малых приёмах в доме Ивана Адамовича готовы были подать любого вида суши, для этого всякий раз приглашался специалист из японского посольства. Но на сей раз, по крайней мере пока, японцы не понадобились.

После первых закусок и дежурных приветствий Иван Адамович, подняв бокал, предложил свой любимый комсомольский тост:

— За то, что мы, наконец–то, снова вместе!

Собравшиеся поддержали и выпили по глотку красного «бордо» девятьсот шестьдесят седьмого года, лучшего винного года в том десятилетии больших иллюзий и несбывшихся надежд.

— Итак, ваше слово, Ирек Нурисламович, — кивнул Герцензон.

— В общем, так, товарищи–господа. Вы, наверное, в курсе, что меня со всех сторон покусали блохи. Взорваны три бензоколонки «Башконефти», был утроен пожар на НПЗ, мне даже пытались угрожать! И кто же посмел?!

— Синие? — негромко поинтересовался Теймур Теймуразович.

— Нефтяная шпана! — совершенно определённо добавил Бондаренко.

— Именно. Ко мне уже дважды приходили представители Юруслана. Это «наш» смотрящий, — с кривой усмешкой пояснил Сафин. — И пытались сделать предложения, от которых, как они считают, я не смогу отказаться. Я, как это у них принято говорить, пока не «включаю ответку». Без того, чтобы посоветоваться с вами. Хотя и готов размазать их по стенке. Или генералам перепоручить?

— Не надо генералов, дорогой Ирек, — поморщился Теймур Теймуразович. — Они и так слишком глубоко в наши дела влезают. Иногда — по самые помидоры. Давайте–ка я вот что предложу. Мы пришлём к тебе в Уфу наших глав безопасности. Правильно говорю, ребята? — Герцензон и Бондаренко согласно кивнули. — Пусть они срочненько разработают план и направление главного удара, — в этот момент интонация Теймура Теймуразовича идеально напоминала интонацию Иосифа Виссарионовича из фильма «Освобождение». — На примере Уфы и окрестностей мы устроим им небольшой показательный экзерсис. Хорошенько подготовимся и устроим новогодний фейерверк. Согласны, господа?

Согласие не заставило себя ждать. Тем более, что как раз предложили подавать горячее. И все предпочли итальянской и даже японской еде сделанный специально обученными людьми на мангале из молодого барашка шашлык.

Поговорили и о Чуканове.

— Все мы, конечно, Артура Викторовича уважаем, — высказал своё авторитетное мнение Гриша Бондаренко. — Но ведь и права не самых крупных акционеров, которыми, между прочим, и мы с вами ведь тоже являемся, надо как–то уважить. Реструкторизация реструктуризацией, но дивиденды, хоть какие–нибудь — вынь и положь. А пока, по моим прикидкам, хрен что мы получим. Чуканов всё, буквально всё решил вбухать в производство. Я тоже готов работать на будущее, но не так же рьяно?! — он обиженно выпил, не дожидаясь тоста.

— Остынь, Гриша. Всех денег не заработаешь. Пусть он хоть чуть–чуть на будущее поработает. Ты ведь сам знаешь, в какой на самом деле жопе «Севернефть», — подвёл итог Сафин. Пусть Артур своим умом пока поживёт. Если уж заносит его начнёт, то…

— То «стальной» Витя Боков ему житья совсем не даст. Придётся нам тогда не мозги Чуканову вправлять, а спасать его от этого отморозка. У того ведь один разговор — бандитский. А интересует его весь край, от юга до самых дальних северов. А Чуканов ещё раньше времени масла в огонь подливает…

— Господа! — решил перевести ситуацию в иное, более лирическое измерение, Герцензон. — Пойдёмте на волю: в беседку. Иван Васильевич, пледы, пожалуйста!

«Она задумчиво расчёсывала свои прекрасные длинные волосы и вспоминала вчерашнее свидание с Марио. Он говорил ей о своей любви, а она… Она забыла обо всём на свете, наслаждаясь прикосновениями его рук. Таких нежных и таких бесстыдных… Анита взглянула на чайные розы, срезанные только вчера. Цветы печально поникли, словно осуждая девушку…»

Нюша поставила многоточие и застонала. Боже, что она пишет! Интересно: расчёсывать волосы — это психология? А розы, которые увяли наутро после свидания — психология? Или всё же бредятина?

До того как начать полноценный «творческий процесс», Нюша несколько дней подряд смотрела «Розы для Марии» и вконец отупела. Может быть, растянутые на полгода, эти серии были вполне удобоваримы, но просмотренные в режиме нон–стоп, они били по мозгам, как дешёвый портвейн на голодный желудок. Но, подписав договор, она была обязана, как честный человек и профессионал, выполнять работу. Придумав основные сюжетные линии, Нюша решила начать приквел с соблазнения Аниты, подруги главной героини Марии. Причём соблазнить её должен был жених Марии, глянцевый красавец с несколько неприличным на русский взгляд именем Хулио. Анита благополучно соблазнилась и теперь вот расчёсывала волосы. Тень Марии укоризненно качала головой и насылала порчу на розы. Очень концептуально.

Звонок в дверь прервал страдания и Аниты, и Нюши. Свернув файл «Розы‑1», Нюша радостно помчалась открывать — Нур обещал приехать, как только освободится. По дороге, подгоняемая трезвоном, она всё же глянула в зеркало. Вполне ничего, хотя причесаться и ей не помешало бы, ведь сегодня она решила признаться Нуру, что ждёт ребёнка. Мальчика, естст–но. Может, и Аните забеременеть с первого захода? А что — мысль. Беременность, неудачный аборт, как следствие — амнезия. Это уж наверняка психология!

— Нюш, ты что, не готова? — вместо приветственных слов любви удивился Нур. — Давай быстрее, я машину не закрыл, внизу подожду.

И он протянул ей шуршащий целлофаном букет красных роз.

— Подожди, я через три минуты! — согласилась Нюша, забирая цветы.

Розы бодро торчали из кулька как искусственные и совершенно не пахли. Почему–то Нюше это показалось дурным предзнаменованием. Совсем обалдела от этого мыла! — осадила она себя, натягивая бордовые вельветовые брюки. Цветы как цветы, проездом из Голландии.

Нур, даром что восточный человек, устроил приём на западный манер. На всех горизонтальных плоскостях своей крошечной квартирки «для гнома» он расставил маленькие свечки и, пока Нюша проверяла состояние сантехники в совмещённом санузле, успел зажечь их и задёрнул тяжелые оранжевые шторы. Запах воска заполнил квартиру, колеблющиеся светлячки жалобно мерцали в полутьме, выхватывая детали скромного интерьера. Нур был страшно доволен произведённым эффектом, когда Нюша остолбенела на пороге комнаты.

— В честь чего фейерверк? — удивлённо спросила она

— В честь тебя, конечно, — схватив Нюшу на руки, Нур закружил её по комнате. — Соскучился, — признался он.

Это было уже добрым предзнаменованием — обычно Нур был крайне скуп на изъявление чувств на вербальном уровне.

— Манты будешь? — плюхнув Нюшу на диван, спросил он. Н-да, татарский язык немногим приличнее латиноамериканского, — удивилась Нюша. И тут только почувствовала, что страшно голодна. Прямо как Анита после свидания с коварным Хулио.

— Из твоих рук я буду даже манты, мой Хулио, — скрипучим голосом синхронного переводчика ответила Нюша и пояснила удивлённому Нуру. — Не пугайся, это я сегодня мыльную оперу весь день лабала.

Она растянулась на диване, накрытым клетчатым пледом — клетка красная, клетка коричневая и тихонько засмеялась, вспомнив, что Нур считает свой плед излишне политизированным. Нур накрывал на стол, расставляя керамические миски с салатами, раскладывая приборы возле тарелок по всем правилам.

— Это ничего, что я лежу? — поинтересовалась она.

— Бобик в гостях у Барбоса, — рассмеялся Нур.

Наконец, он принёс из кухни дымящуюся ёмкость с мантами. От аппетитного запаха Нюша прямо подскочила.

— Давай, давай, серийный маньяк, — поторопил её Нур, — а то вино остынет.

Он уже разливал в высокие бокалы красное вино, в неярком свете казавшееся чёрным.

Нюша с неприличной для девушки скоростью смела подряд три штуки обжигающих мантов и только тогда вздохнула довольно:

— Нурище! Ты спас меня! — торжественно объявила она, запив роскошное блюдо добрым глотком вина.

— Ещё вина? — улыбнулся довольный Нур и взял в руку холодную бутылку «шардоне».

— Нет, хватит, пожалуй! Мне много нельзя! — и Нюша смело взглянула ему прямо в глаза. И в который раз поразилась, какие у Нура красивые глаза. Светло–голубые, а по краю радужной оболосчки словно обведённые тёмно–серым карандашом.

— Боишься, завтра, похмелье замучает? — Нур участливо склонил голову.

— Нет, какое похмелье! — развеселилась Нюша. Скажет тоже — похмелье! Это от одной–то бутылки сухого вина? — Просто мне теперь вообще нельзя… — многозначительно понизила она голос.

— Это почему? — насторожился Нур.

— Потому, — Нюша положила руку на живот, не отрывая взгляда от Нуровых глаз.

А глаза эти вели себя странно. Сначала в них появилось изумление, а потом… Зрачки Нура съежились до размера точки и посветлели так, что обводка радужки стала казаться чёрной. Как вино, — подумала Нюша.

— Ты что, беременна? — голос Нура был жёстким и каким–то скрипучим.

— Угу, — стараясь казаться беззаботной, кивнула Нюша.

— А почему ты мне не сказала? — Нур прищурился.

— Вот, говорю, — Нюша отвела глаза и провела рукой по запотевшему бокалу. Ладонь стала влажной и холодной.

— Почему ты мне не сказала, — настаивал Нур, — что не предохраняешься? Я бы принял меры.

— Я думала… — растерялась Нюша, подумав о любви.

— Ты — думала! — воскликнул скрипучий Нур. — Ты о себе думала! А обо мне — думала?

— О нас думала, — теперь уже прищурилась Нюша. Стараясь казаться спокойной, она вытерла влажную ладонь салфеткой и принялась разрывать её на узкие полоски.

— Гоша знает?

— Не беспокойся, никто не знает.

Они сидели друг напротив друга не как Бобик и Барбос, а как две приготовившиеся к прыжку кошки. Шорох рвущейся бумаги казался в наступившей тишине таким громким, что Нюше захотелось заткнуть уши. Но она, методично дорвав одну салфетку, тотчас же потянулась за другой.

— Знаешь, — отчётливо произнёс Нур, — это как нож в спину…

— Нож? — вскинулась Нюша.

— Именно, — подтвердил он. — Ты разве не понимаешь, что такие решения надо принимать вместе?

— Не волнуйся, я женщина самостоятельная. Могу и сама ребёнка воспитывать, — набычилась Нюша.

— Повторяю, — казалось, не слышал её Нур, — такие решения принимают вместе. Понимаешь?

— Понимаю, — раздражённо огрызнулась Нюша, вставая со стула.

— А если понимаешь… Если понимаешь… — Нур от злости даже задохнулся.

Но Нюша не слушала его — она уже открывала дверь:

— Спасибо за угощение! — крикнула она в лицо Нуру и захлопнула дверь прямо перед его глазами. Такими светлыми, что ей на мгновение стало страшно.

Вот и кончилась любовь. Морковь, блин, — думала она, стоя на шоссе с поднятой рукой. Прощай, молодость, — вздохнула двадцатитрёхлетняя Нюша.

Начиналась новая, взрослая жизнь. Она родит ребёнка, потому что он уже существует. А отчество ему даст своё — Валентинович. Заскрипели тормоза и раздолбанная «пятёрка» гостеприимно распахнула дверь.

Интересно… — Нюша даже застыла на мгновение, прежде чем сесть в машину, — а если у Аниты от Хулио родится ребёнок, то каким будет отчество? Неужели…?

6 октября 1998 года

Константин Сергеевич Петухов поймал себя на странном ощущении.

То есть ощущение это было вполне нормальным для мужчины, но и впрямь несколько необычным для банкира. Сидя в своём кабинете, он время от времени с нетерпением посматривал на часы Киевского вокзала. Время двигалось так медленно, как будто хотело остановиться. В общем, впервые Константин Сергеевич с таким радостным чувством ждал женщину, которой собирался отдать, пусть и в долг, полмиллиона зелёных. Обычно женщины ждали его. И жаждущие кредита тоже ждали его. А тут — такая вот метаморфоза!

Ещё с утра, едва прибыв в банк, он распорядился подготовить необходимую сумму. Так как «Ва–банкъ» и в более спокойные времена, а уж тем более после последних потрясений много работал с наличной валютой, то недостатка в зелёных не было. Наличка поступала прежде всего из сорока пяти обменных пунктов, открытых в крупных торговых точках по всей Москве.

Уже непосредственно в главном офисе деньги пересчитывали и упаковывали в стандартные пачки. Аппетитные такие пачечки: десять штук — сто стодолларовых бумажек — в каждой. Упаковывали при помощи фирменной бумажной ленты «Ва–банкъ». Каждую пачку скрепляли своей подписью бухгалтер и контролёр.

Особое удовольствие Петухову доставляли те случаи, когда нераспакованные пачки в их собственной упаковке возвращались в банк. Это было зримым свидетельством того, что деньги на самом деле работали. Уходили, участвовали в каких–то процессах, бегали по кругу, чтобы вернуться в родные пенаты. Цельные эти пачки олицетворяли сказочную мечту о неразменном «рубле», воспроизводящем самого себя.

Время наконец приблизилось к двенадцати. Екатерина Германовна, как и следовало ожидать, прибыла минута с минуту. Сегодня она была не в красном деловом костюме, а в удлинённой чёрной юбке и открытой белоснежной блузке, сквозь которую почти просвечивало кружевное бельё. Или это Петухову так хотелось — чтобы просвечивало. Он мысленно раздел даму и остался доволен.

— Ну-с, — потирая руки, сказал он, — приступим к делу.

Петухов нажал кнопку переговорного устройства:

— Алёна! Соедините меня, пожалуйста, с главбухом!

Екатерина Германовна поправила воротничок. Константин Сергеевич улыбнулся ей, ожидая ответа:

— Виктор Степанович, принесите, пожалуйста, сумму для Фонда защиты животных и все документы.

Буквально через минуту в дверях кабинета появился главный бухгалтер с большой картонной коробкой в руках. Типичный Корейко из фильма «Золотой телёнок» в исполнении Евстигнеева. Потупленный робкий згляд, косо зачесанная прядь жидких волос, стыдливо прикрывающих плешь. И даже нарукавники у главбуха были точно такими же — классическими. «Корейко» бочком протиснулся в кабинет и поставил свой груз на журнальный столик.

Все трое в нужных местах поставили свои подписи. Екатерина Германовна улыбалась так ослепительно, что Петухов чуть было не забыл об охране. Об этом напомнил смущённо покашливающий Виктор Степанович:

— Я вызову ребят, Константин Сергеевич?

— Да–да, — спохватился Петухов, отрываясь от захватывающего зрелища — Екатерина Германовна перекладывала пачки денег в коричневый дипломат. — Екатерина Германовна, может быть, наша охрана сопроводит вас до места?

— Спасибо, не надо. У меня в машине свои надёжные люди.

— Ну, как знаете. Но, может быть, вы не откажете мне отобедать вместе?

— Не откажу. Только не сегодня.

— Тогда я буду вам звонить.

— Конечно, мои телефоны у вас есть.

— До встречи!

Обворожительная женщина, — подумал Петухов, провожая Екатерину Германовну до дверей кабинета.

Жаль. Жаль, что всё так быстро кончилось. И юбка сегодня была длинновата.

Тёмно–синяя «ауди» с правительственными номерами отъехала от «Ва–банка» и взяла курс в сторону Лужников.

Уже через пятнадцать минут машина остановилась возле гостиницы «Арена» на углу Усачёва и улицы Десятилетия Октября. Екатерина Германовна с дипломатом и в сопровождении двух дюжих охранников в тёмных двубортных костюмах поднялась на шестой этаж.

Водитель синей «ауди» заехал в соседний дворик. Выйдя из машины, он открыл ворота гаража и загнал «ауди» внутрь. Включив свет, он закрыл за собой ворота. После чего уже спокойно, не торопясь, отклеил «правильные», но всего лишь оттиснутые на самоклеющейся плёнке номера. Сначала сзади, потом — спереди.

Теперь, с «родными» номерами машину можно было возвращать законному владельцу, у которого она была арендована по дружбе и почти за символическую плату на пару дней.

В Подольской районной прокуратуре Гоше не понравилось. Впрочем, не понравилось бы ему и в прокуратуре Генеральной — окажись он там так же в роли подозреваемого. Хорошо ещё, хоть не подследственного. Всё–таки дядя Пекарь ухитрился его достать даже с того света.

Пожилой следователь по фамилии Отрошенко, усталый и, похоже, обиженный на весь мир, оказался весьма информированным:

— Известно, что между вашей фирмой и покойным гражданином Опекушиным был конфликт по поводу Тульского ликёро–водочного завода.

— Кому это известно?

— Следствию известно, — глаза следователя были пусты, как его кошелёк. А до зарплаты ещё — почти неделя.

— Никакого конфликта между нами не было. И вообще лично я встречался с Опекушиным один–единственный раз в жизни.

— Где встречались? Когда? При каких обстоятельствах? — оживился Отрошенко.

— В мае месяце, в сквере около Новодевичьего монастыря. Сидели на скамейке, беседовали.

— Тема беседы?

— Господин Опекушин сообщил, что не имеет к нам никаких претензий по поводу приобретения нами ликёро–водочного завода.

— Ага. И тут же назначил собственного управляющего на ваш, — следователь подчеркнул слово «ваш», — завод.

— Никого он не назначил, просто порекомендовал нам опытного управленца, — пожал плечами Гоша. — Дело обыкновенное.

Гоша тоже чувствовал себя бесконечно усталым. Может, это заразно?

— Но почему–то сразу после смерти, я бы уточнил, убийства Опекушина вы всю верхушку завода тут же сменили, — Отрошенко потёр морщинистую шею и отпил остывшего чая.

— Они не справились с задачей. И это право собственника — менять менеджера в собственном предприятии.

— Как–то у вас всё слишком гладко получается. Однако всё же именно вы были едва ли не самым заинтересованным лицом в смерти Опекушина.

— Это большое преувеличение.

— Возможно, возможно. Но обстоятельства свидетельствуют против вас, господин Сидоров.

— Обстоятельства или доказательства?

— Пока только обстоятельства. Но это только пока.

Следователь, даром что едва шевелился, вынимал из Гоши душу на протяжении часа. Он кружил вокруг да около, провоцировал, переспрашивал одно и то же по несколько раз. Выпил три стакана чая, противно позвякивая ложечкой, но Гоше не предложил даже воды. Но отпустил всё же с миром, и то хлеб.

По всему похоже было, что ничего серьёзного на Гошу у прокуратуры не было, но, тем не менее, ситуация была очень неприятная. С запашком ситуация. Если вдруг начнут копать серьёзно — то всё может повернуться ещё ох как нехорошо. Отрошенко, похоже, личной неприязни и особого служебного рвения не проявлял. Видно было, что просто отрабатывает номер. А вот кто постановщик номера — можно было только догадываться.

Короче, Гоша так и не понял, что ему хотел сказать Отрошенко. Не иначе, как привет с того света обязался передать. Мол, кланяется вам дядя Пекарь, низенько–низенько. А Отрошенко, со своей стороны, и понимать ничего не хотел: он сделал то, что ему было приказано. Сверху. С такой высоты, что даже от думы о ней кружилась голова и потели плечи под шевелящимися погонами.

Домой Гоша приехал, когда уже стемнело — застрял в колоссальной пробке на Варшавке, на самом въезде в Москву.

Нюша не вышла его встречать, хотя была дома.

— Нюш, ты что, спишь? — Гоша зашёл в комнату сестры и зажёг свет.

Она лежала на диване, свернувшись калачиком под ватным одеялом.

— Гош! — тихонько позвала она, постукивая зубами.

— Заболела? Давай, аспирина принесу?

— Гош, — сказала Нюша ещё тише, — вызови «скорую». Я тебя ждала, ждала… А тебя всё нет и нет…

— Что с тобой? — Гоша положил ей ладонь на лоб. Лоб был сухим и горячим.

— Кровотечение, — ответила Нюша и прикрыла глаза. Она была такой маленькой, такой жалкой, как когда–то в пятом классе, когда болела краснухой.

«Скорая» прибыла быстро. Крепкий парень в белом халате, которого Гоша принял за санитара, оказался доктором.

Осмотрев Нюшу, несолидный доктор вышел к напряжённому Гоше, который как тигр вышагивал по коридору уже, наверное, десятый километр.

— Муж? — спросил доктор.

— Брат, — покачал головой Гоша.

— А муж где?

— Мужа нет, — Гоша абсолютно ничего не понимал, и это было страшно. Гораздо хуже, чем в прокуратуре.

— Тогда вы помогите больной собраться, — деловито распорядился парень.

— Куда? — оторопел Гоша.

— В больницу забираем. Где тут у вас позвонить можно?

Гоша показал на телефон:

— Вот здесь. А что с ней?

— Выкидыш, — равнодушно ответил доктор, набирая номер. — Пятая! — заорал он в трубку. — Сейчас в гинекологию привезём… Сидорова… Двадцать три… Чистка… Да, срочно…

Гоша метнулся в комнату — Нюша растерянно стола посреди комнаты, прижимая к груди кулёчек с какими–то тряпками: халатом, ночной рубашкой, шерстяной кофтой, на которой были вышиты неуместно весёленькие ромашки…

— Гош, а тапочки брать? — жалобно спросила она и заплакала.

Белоярск

Рейсовый ИЛ‑86 произвёл посадку в аэропорту города Белоярска и уже через несколько минут подруливал к стоянке. Прямо по лётному полю от служебных ворот встречным курсом к ИЛу неслась кавалькада чёрных «мерсов» самых разных модификаций. Будто эти машины участвовали в своеобразном автопробеге, во время которого стояла задача продемонстрировать публике лучший модельный ряд знаменитого немецкого автопроизводителя.

Подали высокие трапы. Распахнулась дверь салона бизнес–класса. И первым из неё под радостные возгласы высыпавшего из «мерсов» народа вышел Виктор Викторович Боков, председатель совета директоров «Росмета».

Виктор Викторович был человеком скромным и летал не на частном самолёте, а обычными рейсами. Правда, салон бизнес–класса обычно выкупался целиком — для шефа и сопровождающих.

Виктор Боков, в конце концов, мог позволить себе всё, что ему заблагорассудится. И даже более того. Хотя формально он был всего лишь хозяином металлургического завода и главой финансово–промышленной группы «Росмет», на самом деле он практически являлся теневым губернатором области, причём одной из крупнейших в стране. Его бригады контролировали каждый город, каждый район Белоярской области. Мэров и глав районов Боков держал на сытом пайке и коротком поводке. Впрочем, те не особо и дёргались — ведь победу на выборах без поддержки Бокова было не одержать. Определённой независимостью от Бокова пользовались лишь северные нефтяные районы — их контролировали непосредственно из Москвы. И до поры до времени Боков лишь косо и недружелюбно посматривал в их сторону.

Зато народ области прямо–таки боготворил своего лучшего сына Виктора Бокова. Все, конечно же, признавали, что Витя Боков немножко бандит. Однако бандит хороший, бандит справедливый. Нечто вроде Робин Гуда. То есть отбирает лишнее у богатых, чтобы помогать бедным и неимущим. Откуда у самого Бокова солидное состояние, никто не задумывался. Вроде как оно само собой так и должно быть.

Миф о справедливом Бокове исправно подкреплялся как бесплатной раздачей продовольственных пайков пенсионерам и ветеранам, так и историями о справедливом возмездии тех, кто посмел обмануть и обидеть людей. Белоярская пресса, во многом подконтрольная Бокову, искусно раздувала каждую ситуацию. При недостатке же реальных фактов, таковые элементарно придумывались, обрастая уже в устных слухах подробностями.

Одна из историй была такой. В одном городе, стоящем на берегу великой реки, была школа–интернат. Обычная такая школа. Впрочем, не вполне обычная, ведь когда–то в ней учился… Кто? Да сам Витя Боков! И вот, спустя много лет благородный Боков выделил деньги на создание компьютерного класса. Директор, как водится, получив наличные деньги на руки, не смог устоять перед искушением. И вместо компьютеров для учеников купил себе роскошный автомобиль. Джип — вещь по белоярскому бездорожью очень в хозяйстве полезную. Узнал про это Виктор Боков в своём белоярском далеке и послал своих гонцов разобраться. Разобрались. Пришлось алчному директору не только джип, но и собственный дом продавать, чтобы купить детишкам и компьютеры, и телевизоры с видеомагнитофонами в каждый класс поставить. И остался директор жить при школе в маленькой сторожке. И прожить он должен был в ней три года и три дня, притом на одну зарплату. Люди в городах, деревнях и посёлках рассказывали эту и другие подобные истории, одобрительно покачивая головами и прицокивая языками.

Таким вот героем и заступником, поборником справедливости и слыл в народном сознании «металлический король» Виктор Боков.

Сегодня прибывшего из–за границы в родной Белоярск Бокова встречали представители его боевых бригад, все как один выряженные в стандартную униформу: чёрные джинсы, чёрные рубашки и чёрные кожаные куртки. А также руководство металлургического завода и местные власти — мэр Белоярска и вице–губернатор. Сам губер по фамилии Зуев был в отъезде, посему и не присутствовал при встрече.

После объятий и рукопожатий Боков выхватил взглядом из толпы встречавших блестящую лысину Гаврюшина, директора металлургического завода.

— Что там за хрень у нас творится, Пётр Семёнович? — бросил он.

— Забастовка у нас, Виктор Викторович!

— Что эти дятлы хотят?

— Повышения зарплаты.

— Оборзели. Другие бастуют, когда им полгода денег не платят, а эти… А чего это они вдруг?

— Да, понимаете ли, на северах, в нефтянке вдруг резко повысилась зарплата и условия труда. Знаете же нового в «Севернефте» Чуканова?

— Да уж как не знать. Он у меня, кажется, уже костью в горле стоит. Ладно, садитесь в мою машину, по дороге расскажете подробности.

Территория металлургического завода занимала всю северную окраину города Белоярска. И территория эта была столь огромна, что завод представлял собою как бы город в городе — со своими улицами, проездами и прочей инфраструктурой. Едва ли не половина жителей была так или иначе связана с заводом. Одни работали непосредственно в цехах и заводоуправлении. Другие — в принадлежащих заводу организациях: магазинах, ремонтных мастерских, кафе, столовых и прочем, прочем, прочем.

Таким образом, всё, что происходило на заводе, касалось практически всех и каждого. Даже тех, кто не имел к нему непосредственного отношения. Ведь завод обеспечивал основные поступления в бюджет города и области. И это было царство Виктора Викторовича Бокова. Он любил подчёркивать, что каждый учитель, врач или пенсионер треть своей зарплаты или пенсии получает именно от его завода. Именно поэтому сейчас Боков и был взбешён: эти дятлы, как он называл всех работяг от разнорабочих до главных специалистов, сами себе рыли яму. Совсем оборзели — кусать руку, которая их кормит!

Площадь перед заводоуправлением была заполнена народом. Дятлы шумели и потрясали плакатами. «За достойную жизнь!», «Требуем повышения зарплаты», «Мы тоже люди!», ну и всё в таком роде.

Толпа послушно раздвинулась, пропуская кавалькаду машин. Многие узнали Боковский «мерседес» — лимузин:

— Боков приехал! Сам приехал, — пронеслось по толпе.

Виктор Викторович вышел из автомобиля и, не глядя на толпу, прошёл прямо в заводоуправления. За ним — сопровождающие.

Толпа в недоумении замерла. Наступила столь оглушительная тишина, что, казалось, можно было услышать пролетающую муху.

Так продолжалось минут десять. Народ безмолвствовал. Но не расходился. Все чего–то ждали. Многие в толпе почти шёпотом уже сетовали на то и на тех, кто эту бодягу с забастовкой затеял. Хозяин был явно недоволен.

Наконец, из репродукторов, развешанных на столбах, раздался голос. Люди облегчённо вздохнули — к ним обращался сам Боков.

— Товарищи! — проникновенно, но достаточно жёстко говорил репродуктор. — В то время, как я подписывал новые крупные контракты, которые обеспечат наш завод работой на ближайшие несколько лет, в то время как я добился определённого послабления налоговых тягот для нашего родного предприятия, с чем я сталкиваюсь, вернувшись в Белоярск? А сталкиваюсь я с ударом в спину. Я ли не забочусь о том, чтобы каждый рабочий получал зарплату вовремя? Много ли вы знаете таких предприятий?

Толпа пристыжено молчала.

— Зарплата у нас самая высокая по отрасли. И вы это знаете. Но у нас нет таких сверхприбылей, как у нефтяников. И это вы тоже знаете. Мы производим конкурентоспособный металл даже по мировым меркам, а не выкачиваем из нашей земли народное богатство. Нам есть чем гордиться. Я абсолютно откровенен с вами. Мы можем повысить зарплату. Да, мы можем её повысить. Если уволим треть работников завода. Вы этого хотите?

— Нет, нет, — пронеслось по толпе.

— И я не хочу, — Боков говорил с народом, словно великий и ужасный волшебник Гудвин, невидимый и всемогущий. — Тем не менее я готов выслушать ваших представителей. Прошу организаторов митинга подняться ко мне в кабинет. Завтра до сведения каждого будет доведено, какие убытки мы вместе понесли за два дня забастовки. Рабочую смену прошу приступить к работе, а остальные — расходитесь. Что вам, дома нечем заняться?

Надо ли говорить, что в кабинете Бокова так и не появился никто из зачинщиков беспорядков.

— Что и требовалось доказать, Пётр Семёнович, — сказал Боков Гаврюшину. — Сам что ли не мог дятлов приструнить?

Директор в ответ лишь развёл руками. Его лысина, такая прежде блестящая, как–то разом потускнела.

— А зачинщиков выявить и уволить. К чёртовой матери! — Боков стукнул по столу ладонью.

Более не обращая внимания на поникшего директора, Виктор Викторович вызвал секретаршу:

— Людмила Петровна! Соедините меня с «Севернефтью», с Чукановым. Надо начинать вправлять мозги этому козлу, — последнюю фразу он сказал уже исключительно самому себе.

7 октября 1998 года

— А баба эта, когда летела, перевернулась и каблуками прямо в клумбу!

— Ну, и выжила?

— Прикинь, ни царапины! Что значит, пьяная была! И каблуки десять сэмэ. А вот пенс с пятого этажа…

— Кто?

— Пенс, ну, пенсионер, значит, он увидел, как мимо окна бабец просвистала. Нарядная, в причёске. Так его на месте паралич разбил. Его–то труповозка и забрала.

— Прям паралич? Может, инсульт?

— Инсульт, инфаркт, какая разница! Главное — бригада из морга без дела не осталась. Бабу с царапинами на скорой увезли, а пенса — прямо в морг! А ты говоришь! Слышь, Ань, сгущёнки хочешь?

Нюша открыла глаза. Перед ней стояла Наташа, соседка по палате в розовом стёганом халате. Она с утра развела бурную деятельность: что–то бесконечно ела, рассказывала байки третьей их «сокамернице» — кудрявой Оле, которая охала и ахала на все лады. Оля была здесь старожилкой — лежала на сохранении уже вторую неделю, а вот Наташу привезли ещё позже Нюши, примерно с тем же диагнозом. Только у Наташи срок был побольше — почти пять месяцев, поэтому её случай считался более тяжёлым. Но вот Нюша лежала пластом, меняя только лёд в грелке, а Наташа скакала козой, узнав, похоже, диагнозы чуть ли не всей больницы.

— Не буду, спасибо, — отказалась Нюша и снова закрыла глаза.

Пахло лекарствами и жратвой.

Почему она не героиня мыльного сериала? Почему у неё не амнезия? Забыть обо всём: о предательстве Нура, о потере ребёнка, которому она уже придумала славное имя Артём, забыть о несчастных и растерянных Гошкиных глазах. Амнезии просило сердце, но вместо спасительного забытья лишь звенел Наташкин голос.

— А в травме женской Светлана лежит. Ей, прикинь, муж…

— Избил? — ахнула Оля, скрипнув кроватью.

— Хуже! Нос откусил!

— Как? Совсем?

— Успели пришить, — веселилась Наташа. — У неё муж с язвой здесь же, на пятом этаже лежит. Она пришла его навещать. А муж ревнивый — жуть! Твой ревнивый?

— Вроде не очень…

— Ань, а твой?

Нюша демонстративно засопела.

— Ну ладно, дрыхни, я тебе потом расскажу. Так вот, язва его гложет, а он мучается — Светку ревнует. А от переживаний язва обостряется, но он всё равно дёргается. Как же так — он тут валяется, а жена дома, одна, кого хошь, того и принимай! Светка пришла его навещать, жратвы наготовила, язвенникам ведь всё пареное нужно, а он ест и говорит: признавайся — изменяешь? Она — нет, что ты, дорогой, — Наташа то пищала, то говорила басом, это когда за мужа.

— Ну?

— Гну! Он ей: нагнись, я тебе в глаза хочу посмотреть! — басила Наташа.

— Ну и, дальше!

— Ну, понятно, она и нагнулась, а он — хрясть! — Наташа щёлкнула зубами.

— Да ты что!

— Вот именно! Прям за нос! Напрочь откусил! Хорошо врачи рядом — сразу пришили. Вот теперь лежат в одной больнице. Он её навещать ходит, — веселилась Наташа.

— И она его простила?

— А что ей остаётся! Кому она теперь нужна такая — с приставным носом! Разве что Майклу Джексону. Он и сам такой — весь из кусманчиков, как лоскутное одеяло.

— Ну, ему вряд ли, он мальчиков любит…

Нюша, поняв, что новый виток трёпа будет о гомосексуалистах, решила встать и спуститься вниз. Гоша обещал прийти не поздно. Лучше подождать его внизу, на кожаном диванчике, а то от девичьих разговоров пухнет голова. Слушать палатные саги не было сил — хватит того, что примерно о том же она пишет в обещающих стать бессмертными «Диких розах».

Она спустилась со второго этажа и села на кожаный диван возле пальмы в кадке. Пальма была немного пыльной и развесистой, как клюква. Голова кружилась. Нюша прикрыла глаза и, кажется, немного задремала. Во всяком случае, когда она глаза открыла, ей показалось, что она видит сон: перед нею стоял Нур с букетом неприятно красных тюльпанов. Кровавых тюльпанов — может, именно так начинается заветная амнезия?

— Привет, — пробормотал Нур и, криво улыбнувшись, сел рядом. Это был, оказывается, не сон.

— Привет, — спокойно ответила она. — А где Гоша?

— Он с утра в банке, позже приедет, — пояснил Нур и спросил осторожно: — Нюш, это ты сама?

— Нет, — покачала она головой. — Это он — сам.

— Он? — удивился Нур.

— Он, — подтвердила Нюша и положила руку на живот. — Он сам.

— Понятно, — Нур взял её руку и поцеловал в ладонь.

— Не надо, — Нюша отдёрнула руку.

— Нюш, выходи за меня замуж, — глаза Нура были совсем светлыми и ужасно несчастными.

Нюша смотрела на него долго–долго, будто не решаясь ответить.

— Нюш, — начал было он снова, но она прервала:

— Нет, — сказала она твёрдо.

Он всё смотрел, будто не желал понимать.

— Нет, — повторила она.

Если бы он сказал ей это тогда… Но он сказал: «нож в спину». Теперь ножа нет. Нет и любви. Напрочь. Будто не было. Вышибло её, как пробки от слишком высокого напряжения.

— Ты иди, а то у нас обход скоро, — сказала она, и Нур послушно поднялся.

Она смотрела ему вслед, а на кожаном диване лежали тюльпаны. Обычные красные тюльпаны.

Нюша хотела заплакать, но почему–то засмеялась. Может, так она и начинается, желанная амнезия?

Часы на башне Киевского вокзала показывали без пяти двенадцать. Константин Сергеевич Петухов, отхлебнув горячего кофе, только–только собрался ублажить себя долькой шоколада, как раздался звонок. Это был главбух Виктор Степанович:

— Константин Сергеевич! Только что фирма «Царь» расплатилась по кредиту.

— Замечательно! И чего только кочевряжились? Обошлись безо всякой пролонгации. Документы принесите мне после обеда. Подпишу вместе с остальными бумагами.

— Да, конечно, Константин Сергеевич. Но…

— Что–то не так? — насторожился Петухов. Главный бухгалтер, специалист старой формации, редко говорил загадками.

— Да нет, формально всё в порядке.

— Так что же, что же? Говорите яснее, что вы как сфинкс темните?

— Извините, Константин Сергеевич, мне кажется, что вам лучше спуститься в хранилище.

— Ладно, сейчас буду.

Петухов заглотнул подтаявшую шоколадную дольку и, промокнув губы краешком шёлкового платка, отправился в подвальные банковские закрома.

В подвале было прохладно и, казалось, пахло деньгами. Хотя как банкир Петухов прекрасно знал, что деньги не пахнут. А если и пахнут, то никак уж не озонированным воздухом.

Виктор Степанович в вечных нарукавниках приветствовал Петухова стоя:

— Вот, Константин Сергеевич, взгляните!

На стойке аккуратно были сложены долларовые пачки, скреплённые банковской лентой.

— Здесь ровно пятьсот тысяч, — пояснил Виктор Степанович.

— Так в чём проблемы?

— А вот в чём, — Виктор Степанович наклонился, поднял картонный ящик и поставил его на стойку перед Петуховым.

В ящике лежали использованные банковские упаковки — будто огромная денежная змея сбросила на время свою очередную шкуру.

— И что? — Петухов озадаченно потёр переносицу.

— А вы взгляните, — Виктор Степанович достал одну из использованных банковских лент из коробки и развернул её перед Петуховым.

Константин Сергеевич просмотрел ленту повнимательнее. Это была их, «ва–банковская» лента с датой упаковки вчерашним числом:

— Хм, — хмыкнул он. — Круговорот денег в природе, однако.

— Но дело в том, Константин Сергеевич, что все такие, — от волнения прядь главбуха свисла набок, обнародовав аккуратную веснушчатую лысину.

Петухов наугад выхватил несколько лент из коробки. И впрямь — это была одна денежная партия. Выданная вчера.

— Куда вчера ушли эти деньги? — спросил Петухов сдавленным голосом, хотя сам знал уже наверняка, кому эти денежки передал собственными руками. И чуть ли не до машины проводил.

— Кредит в полмиллиона был выдан вчера Фонду защиты животных в лице…

— Я знаю, в чьём лице, — перебил Петухов. — Спасибо, Виктор Степанович. Продолжайте работать.

— Подпишите, пожалуйста, приходные документы.

Петухов, мельком глянув в бумаги, поставил свою подпись.

Поднявшись в кабинет, он позвонил начальнику кредитного отдела:

— Миронов, уточни состав соучредителей Фонда защиты животных… Да–да, которым мы вчера кредит выдали… Срочно… Жду!

Через десять минут список соучредителей Фонда лежал перед ним на столе. Среди двух десятков названий разного рода общественных организаций он, как и предполагал, обнаружил фирму «Царь».

Однако вместо того, чтобы рвать на голове волосы, Петухов рассмеялся. Эти ребята обвели его как мальчишку! Погасили долг ему его же собственными деньгами! Да ещё и получили кредит под самую низкую процентную ставку.

А он тоже хорош! Засмотрелся на ножки и глазки! Кстати, о ножках и глазках — Петухов, после минутного размышления, достал визитку Екатерины Германовны и набрал номер.

На шестом этаже гостиницы «Арена» в офисе фирмы «Царь» пили шампанское.

Гоша разливал. Лёвка с калькулятором сводил дебет с кредитом. Нур, несмотря на общее веселье, мрачно складывал из бумаги кораблики. Катя, крутясь в кресле, пригубливала шампанское, отставив мизинец, и лучезарно улыбалась всем и каждому, даже вентилятору.

— Так, актёру — двести. Телефонщику — триста. Аренда «ауди» — четыреста. Итого… — приговаривал Лёвка, нажимая на кнопки.

— Парик — полторы тысячи, — вставила Катя.

— Ладно, это рубли, не считово, — отмахнулся Лёвка. — Выходит на круг девять сотен. Это в расход. Теперь — приход, — Лёвка довольно загоготал и потёр руки. — Мы у них просили пятьсот тысяч под пятнадцать процентов годовых. Это бы нам стоило дополнительно…

— Семьдесят пять тысяч долларов, — мгновенно подсчитал Гоша.

— Точно. Дали же нам кредит под двенадцать процентов. Это значит…

Гоша опять опередил калькулятор:

— Шестьдесят тысяч.

— Ну, ты силён! — восхитился Лёвка. — Мы в плюсе на пятнадцать штук.

— Минус девятьсот, — уточнила Катя и добавила упрямо, — и парик.

Она достала из ящика стола роскошный брюнетистый парик и, встряхнув, ловко водрузила на Лёвку.

— Я — животное! Дикий вепрь «Ы», — завыл тот. — Защити меня, Кэт!

В сумочке у Кати запиликал мобильник. Достав телефон, она взглянула на экранчик:

— Это Петухов. Лёгок на помине.

— Ну, Катька, держись! — Лёвка мгновенно сдёрнул тёмные глянцевые «волосы» и напялил их на Катю, ставшую мгновенно Екатериной Германовной.

Она поправила чёлку и, наконец, ответила нетерпеливо заливающемуся телефону:

— Алло! — она подмигнула ребятам, отставил трубку так, чтобы те слышали разговор.

Нур выстраивал кораблики клином, будто собирался в дальний морской поход.

— Екатерина Германовна! — рокотал в трубке Петухов. — Восхищён, покорён и прочая…

— Рада слышать вас, Константин Сергеевич! — медово пропела Катя.

— Но за вами должок!

— Не сомневайтесь, всё будет возвращено в срок. Вы же имели возможность убедиться, что мы — надёжные партнёры.

Ну, женщины! — подумал Нур. — Развела банкира, как мальчишку, а голос сладкий, как у сирены.

— Да уж, куда надёжнее, — беззлобно рассмеялся Петухов. — Привет Сидорову.

— Сей момент. Он как раз рядом.

Гоша приветственно помахал рукой, будто Петухов мог видеть его.

— Но я о другом долге… — вкрадчиво продолжал Петухов.

— О каком же? — закокетничала Катя.

— Вы обещали со мной пообедать. Может быть, сегодня?

— Сегодня никак. А вот завтра… — она выдержала театральную паузу. — Поужинать — годится?

— Договорились, — обрадовался Петухов.

Катя положила телефон на стол, потеснив флотилию Нура, и победно оглядела друзей:

— Ну? — спросила она и глотнула шампанского. — Где празднуем?

— Вечером в «Золотом драконе», — распорядился Гоша, — в шесть. Столик я закажу.

— Катьк, — хитро заулыбался Лёвка, — может, и нового поклонника позовёшь?

— Всему своё время, — мудро ответила Катя и сдёрнула парик. — Фу, жарко!

— Он как, миленький? — не отставал Лёвка.

— Богатенький, — отпарировала Катя.

— Я, наверное, опоздаю, — подал голос до сих пор молчавший как рыба Нур. — У меня важная встреча.

— Не иначе — что–то романтическое, — поторопился съехидничать Лёвка.

— Иначе, — осадил его Нур.

Генерал–лейтенант Покусаев всегда проигрывал генерал–полковнику Морозову. Только ему. И вовсе не из соображений субординации. Он вообще не любил играть в теннис. И всем прочим предпочитал настольные игры. Но положение обязывало. Хотя Сам по состоянию здоровья теперь редко выходил на корт, политическая мода по–прежнему предписывала решать важные вопросы на теннисных площадках.

В отличие от Покусаева Морозов начал играть в теннис ещё в юности. Правда, степеней высоких не достиг, но на уровне кандидата в мастера даже сейчас вытягивал. Так что с Покусаевым играл не в полную силу. Скорее — игрался.

В первой половине девяностых, когда теннисом заболели все и вся, Монстр Иванович распорядился на территории Бункера построить открытый и закрытый корты. Была у него мечта: приедет к ним Сам, и он с ним сразится. Почти на равных.

Сражения на кортах стали обязательными для всех подчинённых Морозова. Большинству это пришлось по душе. Не всё ж под землёй–то сидеть!

Покусаева он заставлял играть не столько по службе, сколько по дружбе: уж больно часто тот стал жаловаться на всякие хвори. Монстр Иванович не по указке сверху, а вполне искренне верил, что хотя бы пара партий в неделю будет посильнее любых лекарств.

Ж-жах! Последний мяч с подачи Монстра Ивановича угодил в самый краешек корта, почти по линии.

— Да вы ювелир! — развёл руками Покусаев. Его богатырские усы печально обвисли. Да и дышал генерал не лучшим образом — не привык скакать как молоденький за шустрым жёлтым мячиком.

— Ладно, Фёдор Ильич, на сегодня хватит, — сжалился Морозов.

Генералы в теннисках и спортивных трусах, зачехлив ракетки, отправились в душ. Не простой — генеральский.

Горячие струи воды омывали генеральские тела.

Волосатая спина Покусаева мгновенно покраснела. Он довольно крякал — сегодняшняя пытка оказалась короче, чем обычно.

— Хорошо! — от души воскликнул Покусаев и прибавил горячей.

— Не переусердствуй, — посоветовал Морозов.

Мощные плечи Морозова, казалось, способны были остановить льющийся на них поток воды. Под правой лопаткой Монстра Ивановича багровел глубокий шрам — застарелое напоминание о начале афганской войны. В те времена молодой полковник Морозов командовал боевым спецподразделением КГБ СССР. Много воды утекло с тех пор — и не только из душа.

— Беспокоят меня наши нефтяные ребята, — вздохнул Покусаев, щедро намыливая мохнатый торс.

— А ты не беспокойся, Фёдор Ильич, — усмехнулся Морозов, — а работай в нужном направлении. А то, глядишь и вправду, третья нефтяная начнётся.

— Н-да, на мой взгляд она уже началась…

— Тогда в чём наша генеральская задача в подобной войне? — строго спросил Морозов и сам себе ответил. — Вывести наши основные силы из–под удара, сохранить позиции, а лучше, воспользовавшись ситуацией, всемерно укрепить их. И не упускай из виду Чуканова и Бокова. Сдаётся мне, Витя Боков закусил удила. И мне это не нравится — а хватка у него бультерьерская.

Спустя десять минут чрезвычайно чистые генералы, облачённые в свежеотглаженные мундиры, входили в кабинет Монстра Ивановича на минус шестом этаже Бункера. Майор Пичугин стоя приветствовал начальство, демонстрируя справную выправку и готовность номер ноль.

— Пичугин, дай распечатку по Сидорову и доложи ситуацию, — приказал помощнику Морозов. — Ты как насчет пятидесяти боевых? — поинтересовался он уже у Покусаева. Тот согласно кивнул. Любил он грешным делом морозовский коньяк.

Майор Пичугин выждал за дверью несколько минут, пока шефы разомнутся, и, коротко стукнув, вошёл с бумагами:

— Разрешите доложить, товарищ генерал–полковник! Сидоров по вашей рекомендации был вызван в прокуратуру в качестве свидетеля по делу об убийстве Опекушина — Пекаря. Вёл себя спокойно. Продолжать разработку в этом направлении?

— Нет, пока давить не надо. Но и с крючка совсем пусть не отпускают. Что там с кредитом?

— У них всё получилось, — удивлённо пожал плечами Пичугин.

— Молодцы! — с чувством одобрил Монстр Иванович.

— Моя креатура, — не преминул напомнить Покусаев, довольно поглаживая вновь распушившиеся будёновские усы.

Монстр Иванович ничего не ответил, лишь усмехнулся и закурил первую после тенниса «беломорину».

— Разрешите идти? — Пичугин артистично щёлкнул каблуками.

— Иди. Бумаги оставь, я гляну сам, — сказал Морозов и изумлённо поднял брови: в кабинете весело заверещал звонок мобильного телефона.

Это был явный непорядок — мобильниками в Бункере было пользоваться строжайше запрещено. В целях обеспечения секретности.

— Что такое?! — грозно приподнялся Монстр из кресла.

— П-птичка шалит! — отрапортовал Пичугин, исподтишка показывая кулак предателю Карлуше. Научил, блин, на свою голову!

Ворон, радостно слетев на стол Монстра Ивановича, выдавал трель за трелью из классического репертуара мобильника.

— Заткнись, — просто, но убедительно приказал ему Монстр Иванович.

— Пр–роехали! — огрызнулся ворон. И заткнулся.

Зера ужасно тосковала в этой огромной чужой Москве. Ей очень не хватало Нура — верного друга и оруженосца. Он так трогательно весь прошлый учебный год терпел их совместные театральные вылазки! Окультуривался до посинения. А на «Лебедином» чуть не заснул, но мужественно высидел. И зачем только он сделал ей это дурацкое предложение в самолёте! Вечно мужчины норовят всё испортить.

У Зеры так и не получилось подружиться с кем–то с курса. Мешала «звонкая» фамилия. Слишком нефтяная фамилия, которую в их «керосинке» произносили чуть ли не с придыханием. Те ребята и девчонки, с которыми хотелось дружить ей, её сторонились, считая «ботаником» и папенькиной дочкой. Те же, кто набивался в друзья и поклонники, видели в ней не человека, а нефтяного отпрыска. Чепуха какая–то получалась!

Именно поэтому Зера и решила первой сделать шаг и помириться с Нуром. Через дальних родственников она договорилась, что те перешлют ей из Уфы набор кураиста — национальные дудки. Да не просто перешлют, через папиных гонцов, а именно передадут Нуру, чтобы он уже передал курай ей. Это был сложный путь, но ничего больше Зере в голову просто не приходило.

Они встретились у «Маяковской», под колоннами зала Чайковского. Нур был мрачный, как туча.

— Ты что, что–то съел? — не удержалась Зера.

— Как это? — не понял он.

— Ну, кислый такой, — пояснила она.

— Да нет, просто настроение не очень, — признался он. — Слушай, Зер, а зачем тебе курай? Играть будешь, что ли? А что? — прикольно. В каком–нибудь панк–рок ансамбле и на курае…

Зера решила признаться:

— Знаешь, курай — это повод. Я просто помириться хотела.

— А мы разве ссорились? — ледяные в начале встречи глаза Нура начали оттаивать.

— Не ссорились, но ты же обиделся?

— Зер, знаешь анекдот, — оживился Нур. — Ведут фашисты пленного командира партизанского отряда. А за столом сидит предатель, который отряд немцам сдал. Сидит и борщец наяривает. Командир, проходя мимо презрительно плюёт ему в тарелку. А тот, — Нур смешно приподнял брови, — говорит: Смотри–ка, обиделся!

Зера смеялась так радостно, что на них стали оборачиваться прохожие.

— Ну что, мир? — спросила она, отсмеявшись.

— Мир, — согласился он.

— Понимаешь, — пожаловалась она, — у меня здесь кроме тебя друзей совсем нет.

— Тогда мир и дружба? — Нур протянул руку и она радостно пожала её. — Слушай, пойдём сегодня в ресторан? Я тебя с нашими познакомлю…

— Притворюсь сестрой? — снова засмеялась она.

— Так ты и есть мне сестра… Четвероюродная, — не без труда сосчитал Нур. — Ну что, идёт?

— А повод–то какой?

— Да так — пустяки. Банк ограбили.

Зера в ответ кивнула и посмотрела на Нура снисходительно — как на бестолкового, хотя и старшего брата.

— Давай, Зера, курай пока обратно, — Нур забрал у неё продолговатый деревянный футляр с инкрустациями по углам. А друзья мои, надеюсь, тебе понравятся!

На самом деле в «Золотой Дракон» они почти не опоздали. Хотя Лёвка уже успел заказать на всех — чуть ли не всё меню:

— Что не съедим, с собой заберём! — деловито отмахивался он от всех шуточек по этому поводу.

— Зера. Сафина. Моя сестра, — представил Нур свою спутницу. — Учится в «керосинке». Хочет дружить с хорошими людьми. Именно таких я ей и обещал. Так что уж будьте добры — соответствуйте. Особенно это к тебе относится, Лев Викторович. Особенно! — подчеркнул Нур.

Представляя Зеру друзьям, Нур подумал: хорошо, что сегодня здесь нет Нюши. Всё–таки это был бы перебор — одновременно видеть двух женщин, отказавшихся принять его руку и сердце. Причём в течение одного месяца.

— Можно просто Катя, — улыбнулась Катя, когда Лёвка перечислил Зере все имеющиеся в её активе имена: радистка Кэт, Екатерина Великая, она же Германовна.

— Георгий, он же Гоша, — Гошу представил уже снова Нур, пристроивший, наконец, футляр с кураем на подоконнике, за бамбуковыми шторками.

Гоша, не сводя глаз с лица Зеры, медленно поднёс её руку к губам. Рука была сухой, тёплой и пахла свежескошенной травой.

— Зера, — прошептала она, чувствуя, как подгибаются колени и горит то место на руке, которого касались его губы.

Откуда у Нура такой потрясающе красивый друг? — подумала она. — Такие ведь только в кино бывают…

А Гоша, наверное, впервые в жизни растерялся. Он боялся, что от неловкого слова эта хрупкая, похожая на фарфоровую статуэтку девушка с удивлённо приподнятыми к вискам глазами, может разбиться.

Катя, с интересом наблюдая церемонию знакомства, мгновенно просекла ситуацию. Эге, — подумала она, — а Гошка–то, кажется, влип! Как он смотрит на эту маленькую славную Нурову сестричку, прямо завидно!

— Слушайте, мы сегодня питаться будем? — разрушил становящееся неловким молчание голодный Лёвка.

И трапеза началась. Со всеми китайскими церемониями. Четыре официантки буквально не покладали рук — Лёвка был клиентом не простым, а привередливым. К виски ему нужен был лёд и непременно — мелкий. И чтобы на блюдечке. Да с щипчиками — откуда только нахватался?

— Ну, за нас? — наконец предложил тост Гоша, смотря прямо в тёмные удивлённые глаза Зеры.

— За команду! — поддержал Лёвка и чуть не поперхнулся льдинкой.

Катя фыркнула, едва не расплескав шампанское, а Нур, глухо стукнув стаканом о Катин бокал, выпил залпом.

Сегодня можно было всерьёз расслабиться — заслужили. А вот завтра…

Завтра — работать, работать и ещё раз работать.

Ну, а пока — дискотека!

13 января 1999 года

Санкт — Петербург

Чуден Питер в любую погоду. Даже сейчас, в середине января. Правда, мокрый снег временами сменялся колючим мелким дождём, а ветер с залива порой пронизывал насквозь. И всё равно было хорошо.

Гоша с Зерой уже третий день обретались в городе на Неве. Для Зеры по сути это была первая поездка в Петербург. Так получилось, что она попала сюда в первый и единственный раз в возрасте пяти лет. Потому и помнила какую–то ерунду: пёструю кошку на Дворцовой площади, огромное количество бананов, продававшихся прямо на улицах и столь же огромное количество комаров, одного из которых она чуть не проглотила.

Конечно, зимой многих возможностей они оказались лишены: прогулок по каналам на кораблике; путешествий в пригороды и даже возможности беззаботно прогуливаться по бесконечным набережным и открытым площадям. Было скользко и холодно. И приходилось прятаться в музейных залах Эрмитажа, Русского музея и бывшей Биржи. Но они были вместе и это казалось сейчас самым главным.

— Меня уже тошнит от музеев, — сказала Зера.

Они как раз пересекли Владимирский проспект. Обогнув вдоль ограды желтую громаду Владимирского собора, где толпились плохо одетые люди, продававшие за гроши подержанную одёжку и прочую дешёвую мелочёвку, углубились в заставленный бесконечными машинами Кузнечный переулок. На подступах к рынку жизнь бурлила вовсю, несмотря на то, что под ногами чавкала, как голодная бродячая собака, снежная жижа.

— Ладно, Зера, так и быть, на сегодня — это последний музей. Потом — в гостиницу, что–нибудь перекусим, а вечером…

— Я помню, помню. «Щелкунчик» в Мариинке. Только пешком я туда не пойду, — предупредила Зера, постукивая сапожком о сапожок. Звук получился глуховатым — ноги промокли насквозь.

— Я тебя донесу, — засмеялся Гоша и сделал вид, что хочет подхватить её на руки.

— Гошка не смей, испачкаешься! — замахала она руками, хотя в глубине души она была бы не против, чтобы её сейчас понесли на руках.

Гоша, несмотря на мерзкую погоду, при каждой возможности всё–таки пытался протащить её по городу пешком, по ходу рассказывая забавные байки из жизни исторического Петербурга. Об офицерских гулянках в ресторане Палкина, о Пушкине с Гоголем, а заодно и о собственных юношеских похождениях по злачным питерским местам в районе Пяти Углов. Обстановка обязывала — направлялись они в музей–квартиру Достоевского.

Квартира Фёдора Михайловича особого впечатления на них не произвела. Скромно жил писатель. Всего–то шесть комнат, да и те — проходные. За окнами вид не из лучших: взгляд упирался в ряд мрачноватых доходных домов. И света было мало. Достоевщина, понимаешь!

Зато по выходу они были вознаграждены забавным наблюдением. Почти напротив дома Достоевского, чуть наискосок, располагался «Интим–салон». Гоша вдруг заржал как подросток. Зера с некоторым недоумением посмотрела на него:

— Ты чего?

— Зер, у меня гениальная идея! Надо питерским пиарщикам подарить!

— Ну чего, чего, говори, — Зера готова была рассмеяться, пока только не понимала — чему.

— Им надо питерские «Интимы» назвать «Соня Мармеладова»!

— Да, в этом что–то есть! — кивнула Зера. И, лукаво улыбнувшись, добавила: — Может, зайдём? Сразу и предложишь?

Но Гоша почему–то не согласился, даже смутился чуть–чуть и потащил её дальше.

На Кузнечном рынке у толстой усатой азербайджанки он купил три роскошных бордовых розы и прямо на рыночных ступенях преподнёс их Зере.

— Теперь пешком точно не пойдём, — облегчённо вздохнула Зера, — а то цветочки замёрзнут.

О том, что сама она замёрзла давно и, кажется, навсегда, она уже не думала.

У метро взяли такси:

— В «Европейскую»…

Когда с Невского свернули на Михайловскую и, развернувшись, подъехали к парадному подъезду уже родного отеля, Зера вдруг вцепилась в рукав Гошиной куртки и выдохнула:

— Подожди, не выходи!

— Что такое? Что случилось? Тебе нехорошо?

— Подожди! — и она с трудом перевела дух, будто не ехала в машине, а бежала все эти последние десять минут. — Это Сергиенко! Вон, видишь, седой? С усами?

— Это кто?

— Папин зам, исполнительный директор «Башконефти», — Зера слегка сползла вниз по сиденью, чтобы с улицы её не было видно.

— И что? — удивился Гоша.

— Что–что? Ты что, не понимаешь? Сейчас бы выкатились ему навстречу! Ты, Гошка, что, и вправду совсем ничего не понимаешь? Папа уже сегодня знал бы, что я в Петербурге. С розами в охапке. И с каким–то…

— Ну, спасибо… Комплимент однако.

— Ладно, не цепляйся к словам, Гош. Каким бы ты ни был, ты мне пока не муж. Сам знаешь.

Гоша понимал — девушка из мусульманской семьи, строгий отец и прочая ерунда. Оказывается, не ерунда. По крайней мере для Зеры.

Сергиенко, крупный импозантный мужик в длинном кожаном пальто, стоял на ступеньках отеля буквально в двух шагах от них. Он курил и, похоже, кого–то ждал. В руках у него был небольшой коричневый портфель. Пышные усы Сергиенко слегка подмокли от питерской непогоды.

Таксист, не оборачиваясь, бросил:

— Здесь стоять больше пяти минут нельзя.

— Заплачу вдвое, — пообещал Гоша.

Зера молчала и, спрятав лицо в цветы, наблюдала за происходящим за окном.

Сергиенко бросил в урну сигарету и спокойно посмотрел на часы.

Наконец, к Сергиенко подошёл какой–то человек. Коренастый, в короткой дублёнке и пыжиковой шапке. Откуда взялся этот чижик–пыжик, Гоша даже не заметил, но уж точно он не выходил из гостиницы.

Руки Сергиенко и «пыжик» друг другу не пожали. Они коротко переговорили, после чего Сергиенко передал собеседнику портфель. «Пыжик» кивнул и цепким взглядом окинул улицу и немногочисленных прохожих. Гоша инстинктивно прикрыл лицо ладонью.

Но и нескольких мгновений ему хватило, чтобы разглядеть и запомнить лицо «пыжика». Вполне заурядное, впрочем, лицо. Если бы не одна деталь. Этот человек был как две капли воды похож на Гошиного препода по теории математических игр по кличке «Гитлер». И потому что звали его Адольфом Петровичем и потому, что зверствовал он на экзаменах почище самого фюрера. Ну, копия Гитлер! Разве что «пыжик» был заметно моложе, к тому же университетский Гитлер уже два года как помер. А так — один в один: нос — этакой унылой уточкой, узкие губы и глазки прямо возле переносицы.

«Пыжик» испарился так же мгновенно, как и появился,

Сергиенко, не заходя в отель, пересёк тротуар и сел в поджидавшую его машину — такси — «мерседес» с рекламой «Европейской».

Путь был, наконец, свободен.

Пряча лицо за цветами, Зера проговорила быстро:

— Я спрячусь в баре, а ты разузнай — совсем он уехал или нет. Сергиенко Андрей Анатольевич, запомнил?

— Угу, — мрачно кивнул Гоша.

Похоже, настроение Зеры испортилось безвозвратно. Надо было им ещё в музей Римского — Корсакова на Загородном заскочить! Глядишь, всё бы и обошлось.

У стойки ресепшена Гоша открыто и доверительно улыбнулся не слишком молодой, но вполне миловидной администраторше:

— День добрый! Я здесь должен был встретиться с коллегой. Его фамилия — Сергиенко. Андрей Анатольевич. Правда, я не уверен, что он живет в нашем отеле…

— Молодой человек, вам не повезло. Только что, буквально пятнадцать минут назад он уехал.

— Жаль. Очень жаль, но он, надеюсь, ещё вернётся?

— Он рассчитался. И уехал в аэропорт.

— Ох, не повезло… А не подскажете, каким рейсом он летит?

— Не подскажу. Такой информации, молодой человек, мы не даём.

Две десятидолларовые бумажки, тем не менее, сделали тайное явным: Сергиенко летел рейсом Санкт — Петербург-Уфа в семнадцать двадцать.

Ещё в лифте Гоша сообщил эту радостную новость Зере. Та в ответ угрюмо молчала. И только в номере, прямо с порога, заявила:

— Гоша, прошу тебя, закажи билеты на ближайший московский рейс.

— Зер, ну не паникуй. А как же наш «Щелкунчик»?

— Гоша, я прошу. Или я полечу одна, — упрямо сказала Зера, дрожа от озноба.

— Хорошо, хорошо, а может, всё–таки переедем в другой отель? Ты же вроде как для всех на даче под Москвой? До завтрашнего вечера? — закинул удочку Гоша.

— Гош, я не могу больше здесь оставаться, — взмолилась Зера и, отведя глаза в сторону, добавила. — Ты не знаешь моего отца.

— Надеюсь вскоре познакомиться, — едва сдерживая раздражение, ответил Гоша.

Но, увидев, что Зера готова разреветься в полную силу, обнял её, поцеловал в висок и сказал ласково, как ребёнку:

— Хорошо, милая, я звоню насчёт билетов.

В Москву они прибыли в десять вечера.

— Отвези меня домой, — попросила Зера. Она по–прежнему дрожала. Не то от пережитого испуга, не то от начинавшейся простуды.

— Хорошо, — ответил Гоша, понимая, что ему самому придётся ехать сегодня к себе, на Ленинский.

Но он уже не злился на Зеру. Понимал, что она и так уже нарушила все мыслимые и немыслимые законы и запреты того мира, в котором прежде жила…

Уфа

Юруслан был в полном недоумении. Такого беспредела в порученном его заботам городе не было уже давно. Когда четыре года назад люди поставили его смотрящим по Уфе, здесь творился форменный бардак. Хотя такого, как сейчас, даже и тогда не бывало.

В те времена Юруслану удалось достаточно быстро развести бесконечно враждовавшие между собой две основные группировки. Город и сферы влияния были чётко поделены. И по справедливости. В общак все отстёгивали исправно и шальные пули в городе не летали.

Одной, русской, бригадой правил бывший тяжелоатлет Дубов по кличке Поддубный. По–другому его ещё называли человеком–горой — был тот огромен, прямо как борец сумо. Сто сорок килограммов чистого веса при росте метр девяносто пять — это по–любому выглядело внушительно.

Вторая бригада была татарская и во главе её стоял авторитет Дёма, который родился в барачном посёлке на берегу одноимённой реки. Там, где Дёма ещё не впадает в Белую. Этот, в отличие от несудимого коллеги Поддубного, имел за расписными плечами четыре ходки. За разбой, хранение оружия и наркотики. Вообще Дёма был отъявленный псих. Особенно его повело в последнее время, когда он снова подсел на наркоту.

Бригады именовались русской и татарской достаточно условно. И в той, и в другой наличествовал полный интернационал: татары, русские, башкиры, марийцы, украинцы и всякие прочие представители народов и народностей многонационального Башкортостана.

Мир начал рушиться в самое предновогодье. Сначала сгорело казино, принадлежащее Дёме. Мгновенно поползли слухи, что это дело рук Поддубного. Потом, чуть не средь бела дня, какие–то пацаны в чёрных масках разнесли рынок, который контролировал Поддубный. Грешили, естественно на Дёму. Вслед за тем всё пошло вразнос. Едва что–то случалось с «объектом» Дёмы, как включал ответку Поддубный. И — наоборот. Горели автосервисы, взрывались сауны, гибли пацаны. Назревала большая война. Причём менты хранили ледяное спокойствие.

Всё это было странно и более чем не вовремя. Братву, казалось, стравливала некая третья, невидимая сила. И это как раз тогда, когда Юруслан всерьёз начал въезжать в нефтянку. Ох, нехорошо было. И дурно пахло.

Последние пару дней Юруслан вёл бесконечные переговоры то с Дёмой, то с Поддубным. Подключились к переговорам и серьёзные люди из Москвы и Питера. Юруслану, как говорится, было даже указано на «неполное служебное соответствие». Задушить разгоравшуюся войну было теперь для него делом чести.

Стрелку забили на шестнадцать ноль–ноль, пока ещё не стемнело, на берегу Белой, на другой стороне от парка Гафури. Неподалёку от заброшенных цехов ремзавода.

На место подъехали как и положено — все одновременно. Поддубный со своими бойцами — на трёх машинах. Дёма — на четырёх. Юруслан — на чёрном бронированном джипе в компании с четырьмя «быками».

Вылезли из машин. Все с пушками. В основном с «калашами». Будто на стрельбище собрались, — недовольно поморщился Юруслан.

Поддубный и Дёма стояли на расстоянии метров семи друг от друга и старались не встречаться взглядами. Их бригады стояли с пушками наизготовку. Особо нервные чавкали жевательной резинкой.

— Братва, — поднял вверх ладони Юруслан. — Слушайте сюда.

Высокий, с короткой ухоженной бородкой и пронзительным взглядом, он стоял, широко расставив ноги, и как бы олицетворял собой вершину треугольника, двумя другими углами которого были Дёма и Поддубный.

— Братва, — повторил он, — я думаю, нам всем не нравится наступивший беспредел. Совсем не нравится.

Взаимноненавидящие взгляды Дёмы и Поддубного на мгновение встретились. Дёма дёрнул кадыком, судорожно сглатывая. Поддубный упёр свои огромные руки в бока.

— И люди нами недовольны, — продолжал Юруслан. — Тихо! — прикрикнул он, на секунду опередив уже готовых заорать друг на друга авторитетов. — Вы и так уже много дел наворотили. Меня не интересует, кто начал. Важно — кто закончит. Хотя, слушайте сюда внимательно, есть у меня большое подозрения, что кто–то берёт нас на понт и разводит, как лохов. Что не ты, Дёма, и не ты, Поддубный, эту бучу начали.

— Хм, ну и кто по–твоему? — набычился Поддубный.

— Может, ты сам и начал? — взвизгнул Дёма.

— Фильтруй базар, Дёма, — рявкнул Юруслан. — Давайте по–людски толковище вести. Сдаётся мне, братва…

Вид на место «толковища» с крыши цеха ремзавода открывался почти идеальный. Двое в чёрной униформе и армейских ботинках лежали рядышком, наблюдая через окуляры своих оптических винтовок за происходящим на берегу реки.

— Огонь только по моей команде, — сказал Первый.

— Есть, товарищ капитан, — ответил Второй.

— Ты берёшь пузатого, а я — вертлявого, — Первый поудобнее расставил ноги и положил палец на курок.

Второй последовал его примеру.

— Аппараты, товсь! — скомандовал Первый. Когда–то в юности он, видно, служил на подводной лодке.

— Есть! — ответил Второй.

— Пли!

Поддубный схватился за сердце и изменился в лице.

Дёма негромко вскрикнул и рухнул на руки пацанов. Вместо правого глаза у него зиял кровавый провал.

— Убили, бля! — раздался душераздирающий крик.

— Всех порешу! — заорали в ответ.

С обеих сторон понеслась беспорядочная стрельба. Братва палила друг в друга с остервенением. Те, кто поумнее, залегли и, продолжая стрелять, отползали за машины.

Люди Юруслана втолкнули шефа в машину и джип, не разбирая дороги, понёсся прочь от этой Куликовской битвы.

Вслед им нёсся голос Шевчука — от пули, краем задевшей сиди–проигрыватель одной из машин, вдруг запустился стоявший на паузе диск:

«…но мне уже не страшная, Белая река, капли о былом, ах, река–рука, поведи крылом…», — пел известный рокер, не обращая внимания на грохот автоматных очередей.

Посмотрев вечерние уфимские новости, Ирек Нурисламович Сафин остался доволен. Хотя и не слишком дёшево обошлись ему эти заморочки, но они того стоили. Спецы, присланные нефтяными коллегами, сработали на славу. Натравили крыс на крыс и те перегрызли друг друга. Всего–то и надо было: с пяток статей в газетах, грамотно запущенные слухи, несколько хорошо спланированных и организованных налётов, прослушка и пара снайперов из бывших спецназовцев ГРУ. Теперь синим не до нефти — раны надо зализывать. А на закуску Герцензон обещал заказать один очень, очень важный звонок.

Все женщины Стаса Котова были хоть в чём–то, но похожи на Нюшу. Но всё не то. Вот если бы к глазам Алисы приставить носик Оли, прибавить губки Леночки и каштановую шевелюру Аиды… Да ко всему к этому фигурку Светы — Коврика да интеллект Серафимы Олеговны… Что тут говорить! Нюшу заменить было всё равно некем.

Посему Котов предпочитал вызывать барышень парами. Всё–таки в таком антураже сходства было поболе. С тех пор, как Нюша дала Котову окончательный отлуп, Стас словно с цепи сорвался. Пытался любовными утехами усмирить любовь. Или — уязвлённое самолюбие?

Хотя во всём остальном дела Стаса шли в самую что ни на есть гору. Он хорошенько задружился со строительными чиновниками из московского правительства и теперь подряды на самые разные объекты сыпались как из рога изобилия. Правда, и откаты были нехилые.

Свою квартиру в Обыденском он отделал не в стиле пошлого евроремонта, а с настоящими дизайнерскими закидонами. Да ведь и было где дизайнеру развернуться — на двух–то этажах! Его хай–тэковская квартира даже попала в каталог лучших дизайн–проектов современного жилья за прошлый год. Стоило всё это изысканное роскошество также не кисло. В треть стоимости самой квартиры. Дополнительно, конечно. Но для себя Котов денег не жалел.

В квартире было жарко, но не душно. Огромная мохнатая ёлка подмигивала огоньками. Зелёные огни сменялись красными, затем жёлтыми и следом — синими. За синими наступала пауза, а потом огни вспыхивали все вместе, кидая блики на редкие серебряные шары. Ёлку тоже делал дизайнер. Хорошая дизайнер, похожая на Нюшу голосом. С нею Котов провёл и Новый год, и всю рождественскую неделю. Потом выставил — надоела. Пила много и стоила дороговато.

Стас лежал на огромном диване, обложенный, как подушками, своими кисками–мисками, как он их называл.

Роскошная блондинка Лара с пышными сиськами и гордым званием «Мисс — Бюст‑98» лежала справа, стыдливо прикрыв простынёю ноги. Те не были её сильным местом. Сильные места возвышались аппетитными холмами и маскировки не требовали.

Слева спала, вздрагивая во сне как собака, которой снится погоня, «мисс Подмосковье» Мата. Стас так и не понял, откуда у неё такое имя. То ли производное от Марина, то ли жалкая аллюзия на знаменитую Мата Хари. Мата и трахалась, как собака. В смысле — как собака Баскервилей. То есть — остервенело. Потому и дрыхла сейчас так самозабвенно.

Кутили они со вчерашнего и Стас устал. Не обращая внимания на Лару, зазывно поглаживающую светло–коричневый сосок, он протянул руку через Мату и взял с прикроватной тумбочки, поблёскивающей изогнутыми хромированными боками, телевизионный пульт. Мата всхлипнула и засмеялась во сне. Не иначе, собака Баскервилей поймала дичь.

Лара глянула на трусы–боксеры спонсора и успокоилась. Можно и впрямь посмотреть телевизор — весёлые, в плейбойских зайчиках трусы показывали штиль.

— Стасик, включи первый, — попросила она. — Там сейчас концерт на старый новый год показывают.

На экране огромного новомодного плоского телевизора фирмы «Сони» (стоимостью гораздо больше услуг цветовода–дизайнера даже с учётом рождественской недели) возник Киркоров в перьях. Он старательно пел, размахивая руками и широко расставляя ноги.

— Супер! — прошептала Лара.

— Говорят, голубой, — почти ревниво заметил Котов.

— Наверняка врут! Я читала, у них с Пугачёвой — настоящая любовь! Прямо космическая, сакральная связь! — вступилась Лара за кумира.

— Обыкновенный пиар–ход, — тоном знатока отрезал Котов.

Киркоров ему надоел и он щёлкнул на второй канал. По «России» шли новости. Ну надо же! В Уфе, не иначе, как в честь праздника, две бандитские группировки перестреляли друг друга. Устроили, понимаешь, фейерверк на берегу реки Белой!

Телевизионная картинка показала заснеженный берег реки с неаппетитными кровавыми пятнами и брошенными машинами. Ну, на фиг! Стас щёлкнул дальше. Так, новогодний огонёк… А кто это там сидит, такой блестящий?

— Смотри, и здесь Киркоров! — взбодрилась заскучавшая было Лара. — И как это он так быстро успел?

Но Стас уже щёлкнул дальше. Опера — это неинтересно… Спорт: два человека мутузили друг друга пухлыми перчатками. Один — огромный, высоченный, с лицом, которое требовало особого внимания. Внимания учёных, пытающихся найти выпавшее звено эволюции между человеком и обезьяной. Второй — маленький, живой, скакал как мячик, пытаясь ударить соперника повыше. Выше плеча не получалось.

Котов, забыв о мисках, кисках и собаках засмотрелся на бой. Блин, только передача интересная попалась, как тут же и закончилась! Судья, пожевав губами, поднял руку огромного. После боя у того оказалось вполне даже человеческое лицо.

Стас стал щёлкать дальше — благо, программ в агрегате было не меряно. Что значит — не Советский Союз, а бурно развивающаяся страна!

Лара только ойкала, пытаясь остановить руку Котова, когда на экране появлялось что–то весёленькое. Но Стас упрямо щёлкал и щёлкал, выходя уже на второй круг. По первой пела теперь Распутина, по второй сходил с рельсов поезд в Индии, опера сменилась балетом, а бокс — бильярдом.

— Остановись же! — взмолилась Лара на МузТВ. Там, что удивительно, был не Киркоров, а Алла Борисовна в цветной шали. — Ты что, заболел?

— Да вроде нет, разве что немного — насморк, — Стас шмыгнул носом и искоса посмотрел на неё, в который раз удивившись безупречной форме бюста. Силикон у неё там, что ли?

— Я не про то. Болезнь такая есть, когда пультом всё время щёлкают. Клептомания, кажется…

— Клептомания — это когда воруют, — поправил Стас.

— Ну, значит, что–то вроде этого. Может, кнопкомания? Или пультомания? Нет, не помню, — кокетливо расстроилась Лара. — Но ты этим точно страдаешь!

— Скажешь тоже, — Стас скривился. — Я просто…

Он замялся, придумывая, как бы отмазаться от придурочного диагноза и вдруг классная мысль пришла ему в голову. Блин, как же он раньше–то не додумался! Ведь это то, что ему нужно. А миска–то, дура дурой, но на мыслю креативную навела! Ведь тиви — классная вещь. Влиять на общественное мнение — это то, чего Котову не хватает.

— Что просто? — она вопросительно посмотрела на него, зазывно облизывая язычком губы.

Ну, тёлка, все мысли только про одно.

— Просто хочу купить канал, — снисходительно пояснил он.

— Супер! — восхитилась Лара. — А какой?

— Пока не решил. Вот и щёлкаю… А ты тоже мне — клептомания, — передразнил он её.

— Стасик! — взмолилась она, забыв о своих примитивных секс–уловках. — Купи ВСТ! Самый клёвый канал. Кроме новостей, конечно.

— Да, новости у них и в самом деле — высший класс, — немного невпопад согласился Котов. — И с владелицей я знаком. Виолетта Спесивцева. Красивая бабец. В возрасте, но с шиком. И на вид ёбкая…

— Стасик, — теребила его Лара, — а ты меня в ведущие возьмёшь? Я могу передачу типа «Про это» вести. Возьми, а?

— Подумаю, — важно пообещал Стас, прикидывая, во что обойдётся ему перекупить частный канал. А, ладно, не дороже ведь денег?

— А меня возьмёшь? — со сна голос у Маты был хриплым.

— Нет, меня! — настаивала Лара.

— Я стриптиз буду показывать! — заявила Мата и вскочила с дивана.

Фигурка хороша, особенно ножки, — отметил Стас.

— Вот так буду показывать, на всю страну!

Обнажённая Мата начала медленно и красиво вращать бёдрами, прикрывая интимное место ладонью. Она была не по–зимнему загорелой, наверное всё свободное время торчала в солярии.

— Вот так! — выкрикнула она победно, открывая выбритый в форме ромбика лобок.

— Ну и дура ты, — ревниво заявила Лара. — Стриптиз, это когда раздеваются.

— А стриптиз по–русски — это когда одеваются, — парировала Мата, накидывая котовский махровый халат.

— Девочки, не ссорьтесь, — примирительно сказал Котов. — Всех возьму. Будете новости вести. И с каждой новостью — снимать деталь одежды.

— А что? Прикольно! — обрадовалась Лара.

— Ну, тогда тебе лучше начинать стриптиз с верхней части туловища. Глядишь, новостей не хватит… — не удержавшись, съязвила Мата, но Котов остановил её одним мановением руки.

— Принеси шампанское и бокалы, — приказал он.

Мата послушно скинула халат. Уж ей–то, во всяком случае, простынёй ноги прикрывать без надобности!

Шампанское было холодным и открылось с лёгким хлопком.

— Выпьем за ВСТ, — провозгласил Котов, поднимая мгновенно запотевший бокал. — Моё ВСТ, — уточнил он.

16 января 1999 года,

Шарм–эль–Шейх, Египет

Туристическая программа–минимум была уже выполнена. Лёвка с Виолеттой сначала съездили в Каир, где постояли у подножия пирамид и сфотографировались на фоне сфинкса. Побывали в Цитадели и Египетском музее. Пили кофе и курили кальян в темных и прохладных заведениях старого города. Послушно покупали золотые побрякушки и благовония, поддельные папирусы и столь же поддельные древнеегипетские статуэтки.

Виолетта преподнесла Лёвке тематический подарок: золотого Урея, священную египетскую кобру, которая в своё время украшала корону фараона. Вместо глаз у кобры были зелёные камешки, якобы изумруды. А может, и в самом деле изумруды, кто их разберет.

— Доктору Кобрину от египетских собратьев, — пояснила довольная Виолетта.

Лёвка долго думал, чем ему отдариться. Столь же символически. И в конце концов на одном из развалов обнаружил папирус с тремя древнеегипетскими танцовщицами, стройными и воздушными. Одна из них была невероятно похожа на Виолетту.

— Ну, польстил, малыш, польстил, — растроганно поцеловала его Виолетта.

А вот последний свой день на море они решили целиком и полностью посвятить именно ему, морю. Тихому, тёплому, солёному–пресолёному. И такому прозрачному, что сквозь воду у пирса, на приличной глубине были видны простенькие обитатели Красного моря: морские петухи, рыбки–попугайчики и стаи кого–то вроде анчоусов. Это Виолетта так утверждала, про анчоусов, потому как Лёвка настаивал, что анчоусы — это такой фрукт. Типа манго. «Манго» ходили косяком и слетались на брошенный камешек, как на невиданное лакомство. Глупые такие.

Виолетта слегка пошевелилась на лежаке, когда Лёвка вернулся с пирса. Она загорала по все правилам — переворачивалась исключительно по часам и переставляла лежак по направлению солнечных лучей.

— Малыш, натри мне спину, — попросила она томно. — А то я не достаю.

— Руки коротки, — рассмеялся он и взял тюбик с кремом.

Втирая маслянистую массу в спину Виолетты, он в который уже раз восхитился: какое у неё тело! Ни капли лишнего жира, кожа гладкая и нежная… Такое знакомое, щедрое и любимое тело. Он давно забыл о разнице в возрасте, не подозревая, скольких усилий Виолетте приходится прилагать, чтобы быть такой вот соблазнительной. Она мужественно отказывалась от пирожных и жирной пищи. Иногда Лёвке казалось, что Виолетта питается одной травкой.

— Что–то наши юные друзья сегодня припозднились, — заметила Виолетта, укладываясь на бок, так, что соблазнительная ложбинка на груди заметно углубилась.

— А вон они, на помине легки, — Лёвка указал ей на две фигуры, перетаскивавшие лежаки поближе к морю. — Эй, ребята! Давайте к нам!

Фигуры переглянулись и потащили лежаки уже поближе к ним.

— Вы чего такие кислые? — удивился Лёвка.

Саша что–то пробурчал в ответ, а Оля фальшиво–бодро ответила:

— Да так, у Сашки голова болит. Ничего, переболит.

Саша, покосившись на неё, кинул лежак на песок и, скинув шорты и футболку, решительно направился в сторону моря.

Накануне Лёвка с Виолеттой были на Синае, а затем в монастыре Святой Екатерины у подножия Моисеевой горы. Выезжали затемно: на Синае должны были встречать восход солнца, а утром — в монастырь, за духовным обогащением. На этот маршрут из их отеля они поехали вчетвером, с молодой супружеской парой из Екатеринбурга — Олей и Сашей Беловыми.

С этими ребятами они познакомились едва ли не в первый день по приезду, но на экскурсии совпали только сейчас. Саша был спокойным и невозмутимым, зато Оля, словно компенсируя отсутствие живости у мужа, оказалась весёлой хохотушкой. Она ни минуты не могла усидеть на месте и в море плескалась с детьми, поднимая шума и брызг словно целая группа детского сада.

Оля оставила дома на бабушек полугодовалую дочку и всё время названивала в родной Екатеринбург. Экономя деньги на карточке, она задавала лишь один вопрос:

— Ну как? — и, получив столь же краткий ответ, тут же нажимала отбой.

Лёвка всё гадал, что же ей отвечали: О кей? Нормально? В порядке? Было очевидно, что нечто в этом роде, потому что после каждого звонка Оля оживлялась и теребила спокойного как тюлень Сашу: дула ему в ушко, щипала за локоть, чмокала в висок. Их взаимная влюблённость была столь очевидна, что даже Виолетту, скупую и строгую на публичное высказывание чувств, эти щипки и поцелуйчики не раздражали.

Лёвка, правда, не рассказал Виолетте, что когда они только уселись в автобус, Саша, предлагая подкрепиться купленным ещё в дьюти–фри джином, спросил:

— Твоя матушка не будет против, если ты выпьешь?

Лёвка обернулся — слава богу, Виолетта была достаточно далеко — на безупречном английском выясняла график маршрута у водителя–араба, тот темпераментно отвечал на ломаном русском.

— Это моя подруга, — улыбнулся Лёвка Саше и тот остолбенел, утратив на миг обычную свою невозмутимость.

Подъём на Синай был умеренно суровым. Для Лёвки, конечно. А вот Виолетта дошла с трудом — на последнем, крутом вираже она останавливалась и садилась на камни чуть ли не каждые пять минут. Сашу с Олей они нагнали лишь на самой вершине, прямо перед самым восходом.

На вершине суетились японцы, расставляя на всех углах смотровой площадки роскошную аппаратуру. Виолетта немного оживилась — как телевизионщик, она была неравнодушна к любой хорошей оптике. У них–то с собой была лишь простенькая камера и классный «Никон» — подарок «малышу» на Новый год.

— Ой, Сашка, смотри, смотри, и правда — крест! — Оля схватила мужа за рукав, показывая на край горы.

Там, стремительно разгораясь, появилось солнце. Сначала маленькая оранжевая точка, затем шарик, потом — шар… От точки (шарика–шара) в форме креста тянулись в тёмное небо лучи. Сначала бледные, они постепенно становились всё ярче и ярче, словно кто–то невидимый подкручивал рычажок, добавляя света…

Лёвка щёлкал без перерыва. Аппарат у него — зверь. Конечно, не как у этих солнцепоклонников, японцев, камеры, но снимки должны, просто обязаны получиться!

— Лёв, — если у нас не выйдет, вышлешь потом карточки? — взмолилась Оля, приплясывая от холода.

Здесь, в горах, особенно на вершине, была настоящая зима, и даже не верилось, что совсем недалеко, в каких–то полутора часах езды существует тёплое море с раскалённым песчаным пляжем.

— Обязательно, — пообещал Лёвка и обернулся к Виолетте, которая уже отсняла всю кассету. — Сестрица Ви, встань на фоне солнца, у меня ещё несколько кадров есть.

Виолетта, напустив на лицо загадочности, встала на указанное место. В этом освещении она была восхитительно хороша: задумчивое нежное лицо, стройная, как у девушки фигурка, которую не могли скрыть ни дутая куртка, ни свободного покроя джинсы. Девушка и солнце — да и только.

Спускаться было легче, хотя бессонная ночь оказалась испытанием не только для Виолетты, но и для двужильного Лёвки. Поэтому красоты монастыря они осматривали несколько вяло. Лёвка лишь слегка оживился при виде Неопалимой купины:

— Сестрица Ви, — предложил он шёпотом, — а давай–ка её проверим!

— Кого проверим, братец Лео? — не поняла Виолетта. Она не снимала тёмных очков, чтобы хоть как–то скрыть следы бессонной ночи.

— Ну эту, купину, — Лёвка задумчиво глядел на роскошный зелёный не то куст, не то дерево в форме огромного шара.

Глянцевые листья купины неодобрительно шевелились — она не слишком–то жаловала авантюристов.

— А как ты собираешься её проверять? — Виолетта приспустила очки и внимательно посмотрела на Лёвку.

Надо же — поздняя любовь, кто бы мог подумать? Она и не предполагала, что на старости лет, на пятом десятке, она как девчонка влюбится по уши в случайного, как казалось когда–то, любовника.

— Как думаешь, с какого боку лучше подпалить? — Лёвка вполне серьёзно присматривался к зелёному шару.

— Малыш, не смей! — строго приказала Виолетта, но не выдержала и рассмеялась. — Ты что, хочешь провести остаток дней в арабской тюрьме?

— А чего будет–то? Если она неопалимая, то не сгорит. А если сгорит, значит, это не она, — рассудил Лёвка и достал из куртки зажигалку.

— Ты что, даже и не думай! — Виолетта, выхватив у Лёвку зажигалку, потащила его в другую сторону. — Не богохульствуй!

Выговаривая Лёвушке, Виолетта слегка кривила душой. Ей самой не очень–то нравился монастырь. Слишком было утоптано туристами, замусолено праздными взглядами. Да и чересчур помпезно: богато, с золотом и каменьями. Подарки со всего света. Да одного лишь камешка с роскошного оклада маленькому приходу в средней полосе хватило бы на целый год. И на ремонт осталось бы.

За стеной монастыря находилось тоже нечто впечатляющее — настоящий могильник. За решёткой в маленьком, едва освещённом кирпичном строении лежали горой черепа и кости — останки особо послушных монахов.

— Прямо Верещагин. Апофеоз войны! — воскликнул Лёвка и расчехлил фотоаппарат.

— Только, чур, меня на этом фоне не снимай, — усмехнулась Виолетта и отошла в сторонку. Только что она спасла купину, а здесь святые мощи были хорошо защищены от её Лёвушки — решётка на вид была достаточно крепкой.

Они решили не ходить на поклон мощам самой святой Екатерины. Хотя, как заговорщицки поведал Саша, тем православным, что поцелуют эти мощи, дарят памятное серебряное колечко…

— Чего это он у тебя такой кислый? Уксусу что ли выпил? — спросил Лёвка у Оли, старательно раскладывающей на лежаке полотенца.

— Лёв, ты же доктор? — спросила она, оглядываясь.

Саша плавал далеко в море, Виолетта, казалось, заснула. Теперь она лежала на животе, прикрыв голову Лёвкиной панамой.

— По образованию и призванию, — приосанился Лёвка. — Но я не практикую. У тебя проблемы?

— Просто ужас, — призналась Оля.

— Ну, выкладывай, если смогу, помогу.

— Помнишь, вот вы вчера не пошли на мощи смотреть? — Оля не смотрела на Лёвку, изучая собственную ногу.

— Не пошли, а что?

— И правильно сделали! Кости и кости, ничего особенного. А Сашке ужасно кольцо это захотелось, ну, которое дают, если поцелуешь…

— Приложишься, — поправил Лёвка.

— Ну это одно и то же. Так вот, я не поцеловала — понимаешь, не могу кости целовать. Как–то это негигиенично, что ли… А Сашка…

— Ну? Приложился? — обрадовался Лёвка.

— Прикинь! — согласно кивнула Оля.

— И что? Подумаешь, ничего особенного, — начал успокаивать её Лёвка. — Знаешь, сколько народу специально туда едут только за этим?

— Так то другие… А я после этого… — Оля покраснела.

— Ну? — поторопил её Лёвка. Он заметил, что Виолетта не спит, а едва сдерживая смех, прислушивается к их беседе.

— Баранки гну! — рассердилась Оля и покраснела ещё гуще. — Я после этого с ним целоваться не могу! И другое — тем более. Понимаешь? Брезгую!

Она отчаянно взглянула на Лёвку. В её голубых глазах накопились слезинки, готовые обрушиться на горячий песок Египта. Чтобы смыть его! На фиг!

— Так это потому Сашка такой квёлый! — догадался Лёвка.

Оля мрачно кивнула.

— И зачем мы только на эту экскурсию поехали? — отчаянно спросила она и тихо добавила. — А вдруг я больше никогда теперь не смогу…

— Не говори ерунды! — перебил её Лёвка. — Заставь его пополоскать рот шампунем. «Хэд энд шоулдерсом». Он не только перхоть, но и вообще всё живое уничтожает! Дать пузырь?

— Да у нас свой есть. Думаешь, поможет?

— Клянусь дипломом! — Лёвка, глядя честными глазами, приложил руку к сердцу.

— Ой, спасибо, Лев. Пойду, Сашке расскажу!

И Оля, на ходу сбросив шлёпанцы, устремилась к морю.

И только когда Оля отплыла от берега на приличное расстояние, Лёвка с Виолеттой позволили себе рассмеяться.

— Детский сад, — вытирая выступившие от смеха слёзы, констатировала Виолетта.

Вообще, поездка в Египет выдалась удачной во всех отношениях. Совместили приятное с полезным. Посмотрели на всякую экзотику. Загорели неплохо — и это посреди–то зимы! Поздно ложились и поздно вставали.

Впрочем, Лёвкино отношение к Виолетте порой принимало не совсем адекватные формы — это когда вдруг было отчётливо видно, насколько она его всё–таки старше. Тот случай с «мамой» Лёвка всё никак не мог выбросить из головы. И это его раздражало настолько, что он становился невероятно груб и нетерпим к любому виолеттиному жесту. С другой стороны, опыт Виолетты — во всех отношениях — был для Лёвки бесценным подарком.

Виолетта и в самом деле вела себя с ним отчасти по–матерински. Во всяком случае, подспудно следила за его манерами, не слишком–то до того изысканными. Просвещала она его и по части родного медиа–бизнеса. Лёвка больше понтовал, чем и вправду в его хитросплетениях разбирался. Но теперь он, по крайней мере знал, кто там есть кто. Многим был уже и лично представлен. Начал понимать, что можно себе позволить, а чего нельзя. Порой Виолетта брала на себя смелость напрямую давать ему деловые советы:

— Нет, малыш, ты можешь быть хорошим хозяином и даже работником в своей «Царь–медиа». Однако тебе необходим в этом деле специалист. Профи. Твой зам по творческим и оргвопросам. Да–да, что–то вроде шеф–редактора всего холдинга. И, между прочим, такой человек у меня есть…

— И кто же этот счастливчик?

— Клим Ворошилов…

— Ну да! — захохотал Лёвка. — Мы ж его так кинули с «Московским вестником», так кинули, что он нам этого по гроб жизни не забудет…

— Лёвушка, поверь, это — уже совсем не твои проблемы…

— Ну и замечательно. А то — ты ведь знаешь — проблем я не люблю.

По возвращении в Москву, через пару дней, Клим Ворошилов и вправду стал шеф–редактором «Царь–медиа». И буквально с этого дня дела холдинга не сразу, но потихоньку снова пошли в гору.

После возвращения из Петербурга Зера замкнулась в себе. Это так в романах пишут. Но она и в самом деле замкнулась напрочь. Не выходила из дома дальше соседнего супермаркета, игнорируя начавшиеся занятия. Коротко и неохотно отвечала на телефонные звонки. Сама вообще никому не звонила.

Гоша названивал ей утром и вечером, предлагая приехать, или с просьбой встретится где угодно.

Зера отвечала до ужаса однообразно:

— Не хочу. Мне надо побыть одной.

Это «побыть одной» ужа начало Гошу доставать. Хотя в глубине души он и понимал, хотя бы отчасти, что с Зерой на самом деле происходит. С ней случился обыкновенный психологический ступор. Так, как раньше, она жить не могла, а по–новому ещё не научилась.

Свою любовь, их бурный роман с Гошей она поначалу воспринимала как игру. Красивую, увлекательную, но всё же игру. Ей даже казалось временами, что всё это происходит вовсе не с ней, а с героиней мелодрамы или телесериала.

И вот та неожиданная встреча с человеком из другого, отцовского, мира в Петербурге, ну, почти встреча, которая могла всё в одно мгновенье перевернуть с ног на голову… Это была просто встреча с реальностью.

Зера лучше кого бы то ни было понимала, что у их с Гошей романа нет и не может быть никакого продолжения. Отец со своими национальными и религиозными заморочками этого никогда не допустит. А если узнает, что у неё, незамужней девушки, были определённые отношения с мужчиной… Зере становилось холодно от одной только мысли, что будет, если отец узнает. Он ведь способен на всё. Не против неё — против Гоши.

Так что оставалось одно — запереться и в одиночестве пережить это глухое и страшное чувство всепобеждающей тоски и грусти. Все последние три дня Зера лежала на диване в своей просторной и пустой квартире и читала «Анну Каренину». И хотя история Анны менее всего походила на её собственную, именно в этом великом любовном романе Зера и пыталась найти ответы на самые главные свои вопросы. А главным из них был вечный и самый сакраментальный: что делать?

Гоша на третий день плюнул, наконец, на все условности и приехал на Ломоносовский, где в одном из кирпичных домов с застеклёнными балконами и жила Зера.

— Собирайся, — не здороваясь, заявил он ей прямо с порога.

— Куда? — она испуганно отступила, пропуская его в квартиру.

— Летим в Уфу. Билеты я заказал. И поторопись — у тебя час, — он посмотрел на часы, — нет, полчаса, вдруг в пробке застрянем.

— Но, Гоша…

— Никаких «но», — отрезал он жёстко и вдруг подхватил её на руки и, крепко прижав к себе, шепнул. — Соскучился — ужасно!

— Я тоже, — призналась Зера и, обвив руками его шею, ответила на поцелуй.

Поцелуй затягивался, время словно перестало существовать для них. Первым опомнился Гоша:

— Зера, я с ума сошёл! Давай, быстрее! Бери всё самое необходимое, мы только на два дня, у меня здесь дел — по горло, — он очень убедительно почесал ребром ладони ворот водолазки.

И тут Зера испугалась:

— Почему в Уфу? Зачем в Уфу?

— Буду просить твоей руки у твоего отца. Ты меня ещё должна всем церемониям научить. Что можно говорить, чего нельзя… Научишь?

— Попробую, — слабо улыбнулась Зера, — вот только…

— Зера, точно опоздаем! — взмолился Гоша.

Он пошёл за нею в комнату, словно боялся отпустить хоть на минуту — а вдруг она опять спрячется? — и блестящими влюблёнными глазами наблюдал, как она кидает в портплед абсолютно необходимые в поездке вещи: летние босоножки, вечернее в мелких блёсках платье, огромную готовальню…

— Всё, хватит, чего не взяла, там купишь, — он отобрал у неё набор пивных кружек, которые она задумчиво разглядывала перед тем, как упаковать. — Откуда они у тебя?

— Дали как приз, когда принтер покупала.

— И зачем они тебе в Уфе?

— Не знаю… — Зера пожала плечами. И вдруг подняла на него глаза, бездонные карие глаза, чуть приподнятые к вискам, что делало её такой неповторимой и такой беззащитной. — Гоша, а ты правду сказал, ну, про руку и сердце?

— А ты что, против?

— Ты же знаешь, я — за. Но ты…

— А я без тебя жить не могу, — сказал он просто и, сам испугавшись своих слов, поцеловал её снова.

На самолёт они всё–таки ухитрились не опоздать. Исключительно потому, что вылет задержали на сорок минут.

Зера успокоилась, только когда Гоша заставил её выпить красного вина. Они сидели в самом углу, на последних креслах бизнес–салона, совсем одни. Только на передних сидениях спало семейство: толстый дядечка в твидовом костюме, его такая же толстая жена и кругленькая девочка лет пяти.

— Ты не знаешь моего отца, — начала Зера.

— Сегодня же вечером познакомлюсь, — улыбнулся Гоша, перебирая пальцы на её руке.

— Я тебе расскажу, — упрямо продолжила Зера…

В тот день ей исполнилось шесть лет. Папа подарил огромного розового медведя с колокольчиком на шее. Колокольчик — как у коровы. Но это был медведь, мягкий–мягкий, с твёрдым коричневым носом.

— Винни, я назову его Винни! — обрадовалась Зера. Только вчера старшая сестра Люция закончила читать ей сказку про Винни — Пуха, который охотился за пчёлами.

— Дикими башкирскими пчёлами, — объяснил им папа за ужином.

— Называй, как хочешь, — улыбнулся папа. — И быстренько — завтракать. Сегодня едем встречать маму!

— Ура! — хором закричали Зера и восьмилетняя Люция.

Мама уезжала в Казань на день рождения дедушки, а их с собою не брала, потому что у Люции был насморк, а Зера только–только пошла в нулевой класс, вот родители и решили не срывать девочек из школы. Мамы не было всего пять дней, а им казалось — вечность.

В аэропорту сёстрам ужасно понравилось. Во–первых, папа купил им по шоколадке. Во–вторых, все пассажиры с восторгом провожали их глазами. Ещё бы! В их косах были пышные белые банты, а Винни вёл себя примерно: упал всего один раз, правда в лужу. В-третьих, у них был самый лучший и красивый в мире папа. И встречали они самую любимую маму. Мама приедет, испечёт любимых пирожков, а вечером споёт им не одну, как обычно, а три песни. А папа будет заглядывать в детскую и спрашивать:

— Ты скоро?

На что мама ответит:

— Уже иду.

И поцелует в щёки, подоткнув душистой рукой одеяло…

— Идёмте, девочки, самолёт уже зашёл на посадку, — поторопил папа, и они торжественной троицей вышли на край лётного поля. Туда никого не пускали, а их пустили. Ведь папа — большой начальник, его все здесь уважают.

Поле было необъятное и такое ровное, будто выглаженное утюгом. Зера вцепилась в папину руку: на поле ездили машины и стояли огромные, пахнущие керосином самолёты. Винни опять хотел упасть, но она удержала его.

— Во–он, видите, девочки? — папа рукой показал на маленький самолётик, который с каждым мгновением становился всё больше и больше. — Это наша мама летит.

И тут произошло что–то непонятное: из самолётика повалил дым, а вокруг забегали разные люди в форме «Аэрофлота». Зера, почувствовав, как напряглась папина рука, отцепила свою ладошку, схватив Винни поудобнее.

— Что это, папа? — испуганно спросила Люция, но отец не успел ответить. Раздался страшный взрыв — это мамин самолёт, коснувшись земли, превратился в одно мгновение в огромный столб дыма и пламени, из которого во все стороны летели какие–то железяки.

Зера с ужасом видела, как папа, их большой и спокойный папа, неловко держась за левый бок, бежит по лётному полю и кричит почему–то тонким, высоким голосом…

— Он так и не женился потом, — сказала Зера и отглотнула вина, — конечно, у него были женщины, но его семьёй были только мы с сестрой. Винни я закопала в саду, мне показалось, что он погиб вместе с мамой. И с тех пор я никогда не праздную свой день рождения, — заключила она, глядя не на Гошу, а куда–то в сторону, на зелёную табличку «Выход».

— Бедная моя, — Гоша поднёс её руку к губам и поцеловал каждый пальчик по отдельности. А мизинец — даже два раза.

— Теперь ты понимаешь, почему он так трясётся надо мной?

Гоша кивнул:

— Но ведь замуж тебе всё равно когда–нибудь надо выходить?

— Да, этого он хочет. Но чтобы мужем был мусульманин.

— А если мы скажем, что мой прадед был татарином?

— А что — был?

— Понятия не имею, — признался Гоша.

— Нет уж, — вздохнула Зера, — тогда лучше не врать.

Самое удивительное произошло, когда самолёт произвёл посадку в Уфе. Зера мгновенно успокоилась. Будто единственной причиной её волнений был страх полёта.

Пока самолёт заруливал на стоянку, она позвонила отцу:

— Папа, здравствуй, я дома, в Уфе. Извини, что не предупредила… Да–да, всё в порядке, но я не одна… Со мной мой друг… Нет, машины не надо, на такси быстрее доберёмся… До скорого!

— Что он сказал на друга? — поинтересовался Гоша.

— Промолчал… Ох, Гоша, не завидую я тебе! — негромко рассмеялась Зера, но видно было, что сейчас ей совсем не до смеха. И добавила: — Он будет ждать нас в городской квартире.

Ирек Нурисламович ждал их в своём кабинете. Что опять же ничего хорошего не предвещало. Иначе они расположились бы в гостиной.

Правда, руку Гоше Сафин протянул. Что в некотором смысле было моментом положительным.

— Учитесь вместе?

— Нет, я уже закончил. Мехмат МГУ, — Гоша понимал, что отвечать нужно чётко и немногословно — к вальяжной беседе Ирек Нурисламович был явно не расположен.

— Чем занимаетесь, если не секрет?

— У нас свой бизнес. Завод, две газеты, ну и прочее, — сказал Гоша, сам не вполне понимая, что означает это загадочное «прочее». Волнуюсь, однако, — подумал он.

— Что же вас, Георгий Валентинович привело в наши края? Бизнес? Да вы присаживайтесь, присаживайтесь.

— Вовсе нет. Интересы нашего бизнеса пока так далеко не распространяются.

— А это вы зря, молодой человек. У нас прекрасные перспективы для развития любого бизнеса. Милости просим, — Сафин смотрел на Гошу цепким оценивающим взглядом. Будто на работу принимал.

Зера напряжённо молчала, переводя взгляд с Гоши на отца.

Гоша понимал, что разговор начинает принимать затяжной позиционный характер, и решил взять инициативу в свои руки.

Он поднялся из кресла, одёрнул пиджак:

— Уважаемый Ирек Нурисламович! Я надеюсь, что у нас ещё будет время и место поговорить о перспективах развития моего бизнеса. Сейчас мы, — Гоша подчеркнул это многозначительное «мы», — приехали не за этим. Я, честно говоря, не знаю, как всё происходит в рамках вашей национальной традиции. Не буду лукавить. Я хотел бы просить у вас руки вашей дочери, Зеры!

— В нашей национальной традиции, как вы изволили выразиться, молодой человек, такие предложения делают по крайней мере в отсутствие…

— Папа…

— Ну, я же говорил! — Сафин сделал в сторону дочери жест, явно означающий, что она здесь третья лишняя.

— Папа, это, между прочим, меня больше всех касается.

— Ладно, — Ирек прошёлся по просторному кабинету туда–сюда. И, наконец, спросил, обращаясь к Гоше:

— Ну, и что по–вашему я должен ответить?

— Согласиться, — с почти искренним простодушием подсказал Гоша.

— Я говорю — нет. И объясню, почему. Во–первых, насколько я понимаю, вы не так долго знакомы. Во–вторых, я вас совсем не знаю. В-третьих… — Сафин, привыкший всё раскладывать по полочкам, вдруг почувствовал, что сейчас у него это как–то не получается. И чтобы хоть что–то добавить, он сказал, не слишком, впрочем уверенно: — Ну, и национальные традиции играют не последнюю роль. Надеюсь, вы меня правильно понимаете, молодой человек, — его голос вновь обрёл уверенность.

Повисло напряжённое молчание. Гоша с Зерой переглянулись — в первый раз за время всего разговора.

— Так что я повторяю: я категорически против столь скоропалительного брака.

— Я вас хорошо понимаю, Ирек Нурисламович. Однако мне представляется, что в сложившейся ситуации мы с вами просто обязаны спросить мнение Зеры.

— Папа, я тебя редко о чём–то прошу, — начала Зера, но Сафин перебил её:

— Я сказал — нет! И мама бы этого не одобрила…

— Папа, это нечестно! Это удар ниже пояса! — вспыхнула Зера. — Мы уезжаем. Прямо сейчас, обратно в Москву.

Сафин промолчал, упорно глядя в тёмное окно.

— Извините, что вынуждены были… — начал Гоша.

— Не надо, — не оборачиваясь, сказал Сафин. — Если уж вы всё решили без меня, то вся ответственность за это решение ложится на вас, Георгий Валентинович. Я не буду выступать в роли опереточного папаши. Не буду никого проклинать. Не буду лишать дочь наследства. И даже ежемесячного вспомоществования. Я просто не желаю видеть вас обоих. Прощайте. Моя машина внизу, водитель отвезёт вас в аэропорт.

…Дочь с нежданным женихом уехали, а Сафин всё стоял и стоял у окна, всматриваясь в темноту.

Всегда была упрямая, — думал он. — Вся в меня!

— Что и требовалось доказать, — сказала мрачная, как туча, Зера, когда самолёт набрал высоту.

— Не плачь, любимая, — ответил Гоша сладким голоском героя–любовника, — испытания только укрепят наши чувства.

Зера, наконец, улыбнулась:

— Тебе город–то понравился?

— Очень! — проникновенно сказал Гоша. — Особенно река. Белая.

И Зера рассмеялась, совсем как прежде.

— Зера, ответь мне теперь на один вопрос, — нахмурившись, попросил Гоша.

— Хоть на два.

— Зачем ты брала с собой готовальню?

После перестрелки на берегу Белой обе воюющие стороны понесли тяжёлые потери. Пятеро убитых, в том числе Дёма и Поддубный, и шестеро раненых. Информация об этой бойне прошла не только по местным, но и по всем центральным телеканалам — будто журналистов кто–то предупредил, настолько оперативно они сработали.

Подключились, наконец, и менты, но достаточно формально: они лишь бесконечно допрашивали пострадавших. Прямо на больничных койках.

Вызывали и Юруслана. Но только что он мог рассказать? Ведь в момент Куликовской битвы, как перестрелку тотчас же назвали журналисты, Юруслан был на своей даче. Шашлыки жарил. Что и подтвердили многочисленные свидетели. Жарил шашлыки, отмечал старый Новый год.

Однако серьёзные люди в Москве и Питере именно от него требовали наведения порядка в городе. Этим про шашлыки не расскажешь.

Впрочем, активные действия уже и не велись, война перешла в оборонительно–позиционную стадию. Юруслан вёл бесконечные телефонные переговоры и консультации.

Он орал и приказывал, но сам в действительности не понимал, что произошло. Почему пацаны вдруг, как цепи сорвавшись, начали палить друг в друга? И кто та крыса, что начала первой? Как–то оно всё не срасталось.

Но об этом можно будет размышлять потом, пока же ему было приказано взять весь город полностью под себя и утихомирить излишне горячие головы.

Сегодня, впервые за последние дни, Юруслан заснул относительно спокойно. Ему снилась река Белая. Во сне она была и впрямь белой, как молоко. Разве что кое–где по ней плавали кроваво–красные кувшинки нечеловеческих размеров.

Проснулся он от звонка. Вовсю верещал мобильник. Юруслан посмотрел на часы — было полтретьего ночи.

— Слушаю, — устало сказал он в трубку.

— Ну, здравствуй, — ответил ему хриплый голос. — Узнал?

Юруслан сразу узнал этот голос с характерными интонациями — звонивший говорил негромко и безразлично, но с абсолютной уверенностью в том, что каждое его слово будет услышано. Хотя с обладателем этого голоса Юруслан встречался всего один раз. Тот уже много лет жил в Америке, в Майями, откуда тем не менее продолжал решать наиболее сложные вопросы, возникавшие в криминальном сообществе. Всей стране было известно его имя — Дед, просто Дед.

— Конечно, узнал. Здравствуй, Дед.

— Слушай сюда. Донеслось до меня, что проблемы там у вас.

— Мы уже всё решили, — поспешил отчитаться Юруслан.

— Ничего вы пока не решили. И ты даже не знаешь, насколько ваш вопрос ещё не решён. Но я тебе подскажу. Проблема у вас только одна. Не надо лезть в нефтянку. Ты меня понял?

— Понял.

— Ну, а с остальным и сам разберёшься. А о нефти забудь — это не твой прикуп.

1 марта 1999 года

Поезд Кострома — Москва прибыл на Ярославский вокзал вовремя — ровно в половине пятого утра.

Среди прочих пассажиров из купейного вагона N7 вышел и человек с небольшой кожаной сумкой. Обычный провинциальный командировочный. На нём было черное, средней длины распахнутое пальто с поднятым воротником, полосатый недорогой костюм, одноцветный тёмно–синий галстук, чёрные немодные, хотя и хорошо начищенные ботинки.

Лицо человека было тоже не слишком выразительное — вполне правильные черты, небольшой аккуратный, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы. Лет ему было, наверное, чуть за тридцать. Русые недлинные волосы тщательно зачёсаны назад. По виду — провинциальный менеджер очень среднего звена или, может быть, мелкий бизнесмен. У таких даже милиция обычно паспортов не проверяет.

И только недорогой серебряный перстень на безымянном пальце правой руки немного не соответствовал общему среднестатистическому имиджу приезжего.

Человека с перстнем никто не встречал. Он неторопливо прошёл по перрону, обогнул здание и по подземному переходу пересёк Комсомольскую площадь. Оказавшись уже на Казанском вокзале, он спустился в зал автоматических камер хранения. Отыскав ячейку под номером 725, он набрал код. Дверца открылась. Внутри ячейки лежал коричневатый конверт из плотного крафта. Человек взял пакет и положил его в боковое отделение сумки. Крафт недовольно зашуршал.

Через несколько минут «менеджер» вошёл в вокзальный туалет и занял одну из кабинок. Он достал из сумки конверт и открыл его. В нём оказалась пачка долларовых банкнот, которую человек аккуратно пересчитал. Всё правильно. Теперь фотографии. Их было несколько.

Лицо на снимках было человеку с перстнем знакомо. Нередко мелькало на телеэкране. Особенно в новостях, так или иначе связанных с нефтяной темой. Один из нефтяных генералов.

Человеку с перстнем стало ясно, почему на сей раз аванс был значительно больше, чем обычно. Работа предстояла непростая.

К фотографиям был приложен лист бумаги с нужными адресами и прочими необходимыми для дела сведениями. Изучив их и твёрдо запомнив, человек порвал бумагу на мелкие клочки и спустил в унитаз. Вслед за тем та же участь постигла и фотографии.

Потом человек вновь зашёл в камеру хранения и в одной из ячеек оставил конверт с деньгами. Поднявшись в кассовый зал и отстояв короткую очередь, он купил билет на ближайший поезд, отходящий в восточном направлении.

Виолетта Львовна Спесивцева была недовольна. И это мягко сказано. Вся схема, которую она тщательно выстраивала последние три месяца, рухнула в одночасье.

Телекомпания ВСТ располагалась в аккуратном трехэтажном доме на Новокузнецкой улице. Точнее, в глубине квартала, спрятавшись от городского шума за высокими жилыми домами. Всё было хорошо. Но компания росла и, как это бывает в любой семье, где вырастают дети и рождаются внуки, со временем стало тесно.

И ведь наклёвывался замечательный выход из создавшегося положения. Просто идеальный.

Бок о бок с их трехэтажным особняком стоял ещё один домик, почти точно такой же. В мечтах Виолетта Львовна уже видела эти два домика объединёнными общим переходом в единое целое. Занимала соседний дом какая–то третьеразрядная контора, которая большую часть помещений просто сдавала. И, как выяснилось, контора эта особых прав на здание не имела. Так что Виолетта не сомневалась, что здание достанется ей. Мало того, что у неё были хорошие связи среди московских чиновников, так ещё и двадцать процентов акций ВСТ принадлежало московскому правительству. Ну, как же не порадеть родному–то человечку?

Но буквально вчера вдруг выяснилось, что дом этот, оказывается, уже продан. Некой строительной фирме «КоСта». Греки, что ли?

Зато сегодня удалось заключить приличный контракт — на двадцать одну серию французского модного сериала о старшеклассниках. Тема была не заезжена и сулила хорошие рекламные вливания. Так что сериал мог окупиться не за два, а сразу за один показ. А дальше пойдёт уже чистая прибыль. Этими приятными расчётами Виолетта пыталась успокоить себя и заглушить не стихавшее из–за упущенного дома раздражение.

И всё–таки ближе к обеду случилось чудо. Иначе не назовёшь. Позвонил сам хозяин фирмы «КоСта», оказавшийся вовсе не греком, а самым что ни на есть русским.

— Станислав Евгеньевич Котов, — представился он вкрадчивым баритоном. — Нас с вами, Виолетта Львовна, когда–то знакомили. Может быть, вспомните, на банкете после «Ники»?

— Да–да, помню, — честно соврала Виолетта.

Однако когда Котов вошёл в кабинет, она сразу его узнала. Совсем не изменился — разве что пополнел немного. Те же усики, тщательно подбритые, нагловатые круглые глаза и безвольный подбородок дамского угодника.

Да и как она могла не узнать его, когда он тогда увивался за нею весь банкет, будто она мёдом намазана. Предлагал то оливки, которые она терпеть не может, то копчёного угря, такого жирного, что сводило челюсти от одного вида деликатеса. А под конец, настояв на вальсе, этот самый хлыщ томно вздыхал и пытался пригласить продолжить вечер. Из–за него она тогда упустила классного ведущего, которого, накачав шампанским, перекупила вездесущая первая кнопка.

— Так это, стало быть, вы увели у меня из–под носа соседнее здание, на которое, признаюсь, я очень рассчитывала? — исподлобья глядя на Котова, задала риторический вопрос Виолетта Львовна.

— Вы, может быть, удивитесь, но действовал я в наших общих интересах, — Котов склонил голову и шаркнул ножкой.

— Начинаю удивляться… — она жестом пригласила его присесть. — С каких это пор у нас появились общие интересы?

— Знаете ли, Виолетта Львовна, я давно и с большим интересом наблюдаю за работой вашего канала, — Котов вальяжно раскинулся в кресле. — С другой стороны, меня привлекает медийный бизнес. Мне и моим коллегам необходим выход на широкую московскую аудиторию. Сами понимаете, реклама наших новых объектов, ну, и что греха таить, борьба с недобросовестными конкурентами…

— Понимаю и даже приветствую, — Виолетта радушно улыбнулась. — Мы всегда открыты для сотрудничества. Постоянным рекламодателям у нас большие скидки. А можем запуститься и с новой программой, посвящённой строительству и архитектуре новой Москвы. У нас, кстати давно такая задумка была. Уверена, что это будет взаимовыгодно. Тем более, что передачу мы можем подавать не как рекламу, а как аналитику. Сами понимаете, это намного ценнее.

— Да–да, Виолетта Львовна. Однако мне хотелось бы гораздо более тесного взаимодействия между нами, — Котов склонил голову, обнаруживая вполне приличную плешь.

— В смысле? — насторожилась Виолетта.

— Предлагаю своеобразный бартер. Я беру на себя полный ремонт под ключ этого соседнего здания. По вашему проекту, с учётом всех ваших редакционных и студийных интересов. Арендная плата будет чисто символической.

— И что же вы хотите взамен?

— Всего лишь десять процентов акций вашей телекомпании. По–моему это не слишком высокая цена.

— Не слишком, — согласилась Виолетта. — Мне необходимо подумать.

— Сколько?

— Пару дней.

— Хорошо, я жду вашего ответа, — поднялся Котов. — Но должен предупредить об одном: в этом соседнем здании меня очень настоятельно просят открыть казино. Я думаю, что это будет не самое лучшее соседство для вашего телеканала.

— А вы не добрый, Станислав Евгеньевич, — укоризненно покачала головой Виолетта Львовна.

— Доброта — это не категория бизнеса, — и Котов дробно рассмеялся. Будто камешки во рту перекатывал.

— О какие люди! Почему без охраны? Давно ждёшь, Кэт? — запыхавшийся Лёвка вихрем ворвался в свой редакторский кабинет.

Катя сидела за его столом с грозным видом самого что ни на есть главного редактора:

— Опаздываете, Кобрин, — постучала она по циферблату наручных часов.

— Успеем, — отмахнулся Лёвка, просматривая ежедневник. — Ну, на сегодня вроде бы всё. Подарок купила?

— Почти, — поднялась Катя.

— Катька, ты с ума сошла! Что значит — почти? Мы же договорились!

— Да купила, не гони волну, ещё вчера купила, надо только заскочить забрать.

— А чего вчера же и не забрала? Что, такой огромный? — Лёвка лихорадочно начал прикидывать, где раздобыть грузовик, если Катька ухитрилась прикупить слонёнка из зоопарка. Как раз вчера в «Вестях» был радостный репортаж о новорожденном, и он сам подумал, что это будет славный подарок. На всю жизнь.

— Сегодня выставка заканчивается, — объяснила Катя.

— Так ты что, нетленку решила подарить? Надеюсь, Шишкина?

— Увидишь, — загадочно ответила Катя. — Дай я тебе галстук перевяжу. И причешись — а то ты как из бетономешалки вылез.

…На самом–то деле Катя для подарка выбрала на выставке московских художников не картину, а скульптуру. Такого славного зайца, что как только она его увидела, сразу решила: куплю! Заяц был потрясающий: толстенький, деревянный, а уши из слегка поржавевших железяк. Но главным было лицо, именно лицо зайца. Такое славное и такое своё, что хотелось поцеловать его в нос.

Она расплатилась с галерейщицей и, пока наблюдала за тем, как на бирке скульптуры с простым названием «Заяц лесной, обыкновенный» наклеивают красный кружок, подошёл и скульптор — лохматый парень в красной толстовке и кожаных джинсах.

— Валера, — представила художника галерейщица.

Тот, склонив лохматую голову, дружелюбно улыбнулся:

— Я рад, что вам понравился мой обыкновенный, уважаемая э–э–э…

— Екатерина, — подсказала Катя. — Можно просто — Катя. Ваш заяц просто чудо! И, знаете, мне кажется, что он на меня похож.

— А как вы думаете, Катя, этот заяц — он какой?

— Белый и пушистый, — не задумываясь ответила Катя.

— Вот в этом–то всё и дело! — обрадовался художник. — Все мы в душе считаем себя белыми и пушистыми, поэтому каждому, у кого хоть немного развито ассоциативное мышление, видят в этом зайце самого себя…

Причесавшись, Лёвка стал наконец похож на человека.

— Ты за рулём? — спросил он, когда они спустились.

— Конечно, — ответила Катя небрежно, хотя водить она начала недавно, и этим страшно гордилась.

— Тогда я оставлю машину. Ох, и напьюсь сегодня! — радостно сообщил Лёвка, усаживаясь на переднее сидение.

Когда вырулили с Лубянки на Старую площадь и, естественно, застряли в пробке, Катя сообщила:

— Лёвушка, нужна твоя помощь!

— Если ты о пробке, то я пас!

— Я серьёзно, — обиделась Катя.

— Ну, давай серьёзно, — согласился Лёвка.

— Можешь завтра организовать для меня съёмку?

— Само собой, — ухмыльнулся он.

— Только мне нужны не твои корреспонденты, а из «Слухов плюс», у тебя же там есть свои люди?

Лёвка прикинул:

— Фотокорреспондент есть, а журналиста могу своего одолжить. А что снимать–то?

— Меня на фуршете. После открытия выставки новейшего банковского оборудования. Наши, немцы, французы и англичане — как в анекдоте, кто кого перехвастает. Но это — предлог. Главное — фуршет. Там весь бомонд соберётся. Не актёры, конечно, но вполне солидно. Устроишь? Вопрос жизни и смерти, Лёв!

И Катя в двух словах обрисовала Лёвке ситуацию.

— А что — прикольно! — согласился Лёвка. И заорал прямо на ухо: — Кэт, давай, жми, успеем проскочить!

И они проскочили.

В галерее уже все пили и, кажется ещё со вчера.

— Испанского красного? — подскочил к Кате бородатый парень с глазами красными, как у вурдалака.

— Спасибо, мы за рулём, — ответил за Катю Лёвка.

Художник Валера спал на кушетке, как младенец после сытного обеда. Его красная толстовка была обсыпана какими–то стружками.

Галерейщица оказалась единственной трезвой в этом пьяном царстве, хотя и её слегка пошатывало. Наверное, надышалась.

— Я вашего мальчика в запасник унесла, — объяснила она Кате и Лёвке, застывшим в недоумении перед пустым заячьим постаментом. — Идёмте.

В маленькой тёмной комнатке заяц обыкновенный стоял посередине большого стола, застеленного белым ватманом.

— Катька! — восторженно осмотрел его Лёвка и погладил между железными ушами. — Какой он! А тебе не кажется, что он на меня похож?

Катя усмехнулась:

— Это в тебе говорит тщеславие, Лёвушка, — объяснила она и милостиво добавила, — Ну, и ассоциативное мышление. Ты ж у нас высокоразвитый организм.

Всё смешалось в домах Сидоровых — Сафиных.

Свадьбу Гоша с Зерой решили справлять по–простому. По самому простому. Если уж не вышло пиршества на полторы сотни родственников, то можно было обойтись лишь приглашением самых близких друзей.

Правда, долго дискутировали, куда, собственно, приглашать гостей. Дело в том, что к Зериной квартире Гоша питал явное нерасположение. Нет, квартира была замечательной во всех отношениях — просторной, ухоженной, уютной: тут уж Зера постаралась. Но это была папина квартира, и Гошу это не устраивало. Так что последний месяц они с Зерой жили как полубездомные, то есть на два дома, нигде по–настоящему не приживаясь. С одной стороны, у Сидоровых было тесновато — всё–таки там жили Нюша и с каждым днём дряхлеющая бабушка. С другой стороны, в трёх–с–половиной–комнатной квартире Зеры Гоша чувствовал себя чужим, чуть ли не приживалой.

— Что ж, мы так и будем с тобой всё время метаться? — спрашивала его Зера, которой до чёртиков надоела эта искусственная бытовая неустроенность.

— Недолго, недолго, — ответил Гоша. — Я уже присмотрел квартирку в новом доме на «Фрунзенской». И даже первый взнос заплатил. Правда… — и тут Гоша загадочно закатил глаза, — в том доме только седьмой этаж пока возвели. А наша квартира на одиннадцатом. Сюрприз хотел сделать…

— Ну что ж, обрадовал, — рассмеялась Зера. — долго бы я ждала…

Но свадьбу справлять Зера решила всё–таки в своей квартире:

— Гоша, мне надоели твои заморочки! — заявила она безапелляционно. — Эту квартиру отец мне подарил. И она — моя. Даже на моё имя записана.

Гоше пришлось смириться.

Свидетелями назначили Нюшу и Нура. Чтобы далеко не ходить. Далеко и не пошли — расписаться должны были в соседнем ЗАГСе. Поехали туда вчетвером и быстренько закончили все формальности. Гоша, Зера и Нюша улыбались и пили шампанское. Только Нур всё вздыхал. Пить он не мог — был за рулём. А присутствие двух несостоявшихся невест его и вовсе удручало. Хотя он старался относиться к этому философически.

Из ЗАГСа Нур отвёз Гошу с Зерой домой. Он сам порывался готовить плов, но Гоша остановил его благородный порыв:

— Мы всё заказали в ресторане.

— Так я настоящий сделаю, свадебный! — настаивал Нур.

— Мы именно такой и заказали, — счастливо улыбнулась Зера и поправила нитку жемчуга — свадебный подарок Нюши.

Сама Нюша, расцеловав новую родственницу и брата, пообещала:

— Я постараюсь вечером пораньше. Сегодня как раз последнюю главу добью и буду свободна, как ветер.

Нюша дописывала уже второй приквел «Роз для Марии» и собиралась отказаться от сиквела — голова её опухла от бесконечных хитросплетений мексиканской жизни. К тому же от героев, которые не должны были участвовать в дальнейшем сюжете, Нюше приходилось избавляться. И не всегда мирными способами:

— У меня руки по локоть в крови, — жаловалась она Зере.

Оставшись одни, молодожёны обнялись прямо в прихожей.

— Гошка, осторожно, платье помнёшь, — опомнилась и отстранилась было Зера, но Гоша прошептал:

— Да сними ты его совсем!

— Гош, что ты, у нас же дел полно, ещё посуду надо расставить…

— Успеем, до вечера уйма времени, — Гоша уже расстёгивал пуговки на высоком вороте кремового шёлкового платья.

— Думаешь? — Зера помогала ему, но пуговки, обтянутые шёлком, упорно сопротивлялись.

Звонок в дверь заставил их вздрогнуть.

— Кто это? — шёпотом спросил Гоша.

— Представления не имею. Из ресторана? Вроде рано, — так же шёпотом ответила Зера, пытаясь восстановить порядок, только что так старательно разрушенный в четыре руки.

— Кто там? — спросила она у двери.

Там что–то ответили по–татарски и Зера, радостно улыбнувшись, распахнула дверь:

— Мударис! Вы откуда?

Гоша с недоумением рассматривал огромного мужика, стоящего на пороге с огромной коробкой и букетом роз.

— Из Уфы, — ответил великан.

— Ну проходите, проходите же! — Зера повернула сияющее лицо к Гоше. — Это папин сотрудник, — объяснила она.

— Да я на минутку, — огромный Мударис вошёл и неловко протянул Зере розы: — Вот, поздравления от Ирека Нурисламовича. И подарок.

Коробку он отдал Гоше.

— Спасибо, Мударис! — Зера держала розы осторожно, как стеклянную вазу. — Идёмте в гостиную, вы же с самолёта? Сейчас будем завтракать! Или по уфимскому времени обедать?

— Нет, нет, у меня ещё дела! — Мударис раскланялся и исчез так же неожиданно, как появился. Разве что без звонка.

— Гоша, ты понимаешь? — закричала Зера и закружилась по комнате. — Папа меня простил! Я так и знала, что ты ему понравился! Ой, а что там в коробке?

— Это я и пытаюсь выяснить, — Гоша исследовал привезённый подарок со всех сторон, — ага, вот так мы откроем…

В коробке оказалась одежда.

— Что такое? — удивлённо спросил Гоша, вытаскивая длинный халат с вышитыми по обшлагам узорами, напоминающими значок доллара. — Халат для миллионера?

— Глупый! — развеселилась Зера. — Это же чапан! Это папа нам прислал татарскую национальную одежду. Его ответ на твои глупые националистические намёки.

Она вытаскивала из коробки красивые вещицы одну за другой и объясняла:

— Это кушак — для тебя. И тюбетейка — для тебя, ичиги — опять для тебя!

Разглядывая ичиги, мужские узорные сапоги, Гоша спросил:

— А я тебя не обделил?

— А вот и моё! Смотри: калфак, платье, камзол. А вот и мои сапожки. Слушай, Гош, а давай сегодня так гостей встречать?

— Только так! — Гоша надел тюбетейку и подмигнул молодой жене. — Чтобы плову соответствовать!

— Гошка, как я тебя люблю! — вздохнула Зера. — Прямо ужас! Надо папе позвонить, — не вполне в тему добавила она.

— Заодно уж и моей маме. Ещё раз скажем, что завтра мы — у них. Непременно. А то она слегка напряглась, когда я сказал ей, что у нас сегодня — только молодёжь.

К приходу гостей всё было готово: плов и прочую снедь доставили вовремя.

Первыми появились Лёвка и Катя.

— Умираю, глоток шампанского! — заорал Лёвка прямо с порога, сунув в руки Гоше букет оглушительно пахнущих белых лилий.

Выпив поднесённый Зерой фужер, он выдохнул:

— Спасли от голодной смерти! Горько!

— Уймись, — рассмеялся Гоша, легонько поцеловав Зеру в висок, — скоро попросишь спасти от обжорства.

Левка заглянул в комнату и взвыл в голос. Было понятно, что уймётся он ещё не скоро.

Катя внимательно разглядывала костюмы молодожёнов:

— Стильно, — признала она и спохватилась, — ой, поздравляю! Счастья, любви и вот…

Она достала из большого пакета скульптуру зайца и протянула Зере:

— Пусть он вас охраняет.

— Потрясающе! — Зера осторожно взяла деревянного толстого зверя и поцеловала его в нос. — Гош, смотри, он на тебя похож!

— А мне кажется, на тебя, — Гоша ласково погладил славное животное меж железных ушей. — Спасибо, ребята!

Он растроганно поцеловал Катю в щёку и пожал Лёвке руку. Тот уже что–то жевал. Судя по запаху — маринованный чеснок.

В прихожей стало тесно: почти одновременно приехали Нюша и Нур. Нур помог Нюше снять пальто и только тогда преподнёс свой подарок — Библию и Коран в кожаных переплётах.

Только–только все расселись за столом, как Лёвка вместо первого тоста вновь провозгласил оглушительное:

— Горько!

Поцелуй новобрачных настолько затянулся, что гости, не выдержав, навалились на жратву. На плов, конечно.

А плов молчал и терпел. Он знал наверняка, что даже эти крепкие молодые аппетиты не в силах победить его вот так, нахрапом. Он их если не измором, то количеством возьмёт.

И заяц, белый и пушистый, на той свадьбе был едва ли не самым желанным гостем. Но мёд–пиво не пил. Такой вот оказался трезвенник и праведник. В отличие от всех остальных.

3 марта 1999 года

— Ну ладно, Катюш, до вечера, — Константин Петухов взглянул на часы Киевского вокзала — было уже без пяти час, — целую.

Он символически чмокнул в трубку — телефон, казалось, благоухал Катиными духами, свежими и чуть арбузными. Ему страшно нравился этот запах нового Катиного парфюма — у неё в гостях он всякий раз подносил к носу пузырёк «212» в форме капсулы. Он даже хотел эти двести двенадцать подарить жене, но потом передумал. К тому же Катя объяснила, что «212» — это два–двенадцать, код Нью — Йорка. А жена постоянно рассуждала и чуть ли не гордилась своей неприязнью к заморской державе. Папочкино влияние — Оксана была дочерью крупного политического деятеля, руководителя левой думской фракции «Патриоты России».

Петухов так и не смог взять в толк, насколько серьёзны антиамериканские взгляды жены. Лично ему было глубоко начхать на бесконечно далёкую страну, её валюта интересовала его куда как больше. Оксана же говорила и говорила об Америке. Чаще, чем об учёбе собственной дочери в тоже далёкой, но всё же не заокеанской Англии.

— Целую, — нежно ответила Катя.

Ещё не знает, — подумала она. То, что она задумала, удалось в полной мере — Лёвка не подвёл. Теперь оставалось лишь пожинать плоды.

Петухов надел пиджак и поправил галстук — выглядеть под взглядами подчинённых надо на все сто. Обед в банковской столовой был неким ритуалом. Там он, как демократичный руководитель, становился в общую очередь к раздаче, переговариваясь с главбухом и двумя своими первыми замами, которые всегда входили в столовую ровно через секунду после него, в какое бы время он не спускался. Петухов был уверен, что они поджидают его где–то на подступах, но ни разу так и не просёк, где же они прячутся.

Этому трюку — обедать с народом — его научил тесть, старая лиса, точнее, лис коммунистической формации. Лис оказался прав — среди сотрудников Петухов слыл своим парнем, а сотрудницы называли его «душкой». И работали слаженно не только за зарплату, но и за идею. А работа за идею всегда предполагает гораздо большее усердие. Особенно если зарплата не слишком велика.

Петухов выйти не успел — дверь кабинета распахнулась, да так стремительно, что чуть не стукнула его по лбу.

— Оксана? — изумился он, увидев жену.

Удивило его не столько внезапное появление «половины» на его работе, где она бывала лишь на праздничных мероприятиях, а то, что та была не при макияже. Её абсолютно «голое», по собственному Оксаниному выражению, лицо было искажено гримасой гнева. Здесь, в светлом кабинете, Петухов вдруг заметил, как она постарела, несмотря на все ухищрения. Типа кремов ценой в полуторагодовалую зарплату сельского учителя или золотых нитей, о стоимости которых лучше не упоминать всуе.

— Ты что, совсем охренел, козлище? — злобно прошипела она бледными губами и бросила мужу в лицо глянцевый журнал.

— Закрой дверь, — приказал он, ловко перехватывая журнал. — «Сплетни плюс», — прочитал он.

Странно, вроде бы Оксана прежде жёлтой прессой не интересовалась. Что это её укусило? А–а–а! — догадался он. — Там, наверное, папеньку пропечатали! Что–нибудь вроде: человек, похожий на патриота Голубкова в сауне с молодыми патриотками…

— Полюбуйся, страница третья, светская хроника, — Оксана, тяжело дыша, опустилась в кресло и закурила сигареллу.

По кабинету разнёсся удушливый и сладкий сливовый аромат дорогого курева. Петухов на автомате включил кондиционер и только после этого развернул журнал. И — остолбенел. Прямо с глянцевой фотографии на него смотрел… он сам! Бликуя глуповатой слащавой физиономией, он обнимал за плечи ослепительно улыбающуюся Катю. В руках Катя держала бокал шампанского.

Табак, казалось, благоухал арбузом. Оксана, покачивая ногой, вскинутой на другую ногу, поторопила:

— Читай, читай, донжуанно хренов!

Статейка была короткой, но всеобъемлющей. Называлась она «Разбор птичьих полётов».

В развязной манере глянцево–жёлтой журналистики в ней сообщалось, что известный банкир Константин Сергеевич Петухов был замечен на открытии международной выставки банковских технологий со своей новой подругой Екатериной Чайкиной. По сведениям, полученным из неких таинственных источников, журналисту или журналистке с явно фальшивой фамилией А. Дуло стало известно, что в ближайшее время Петухов собирается сочетаться законным браком с известной в благотворительных кругах блистательной Е. Чайкиной. Сами Е. Чайкина и К. Петухов слухов о предстоящем браке не подтвердили, но и не опровергли. Известно, что ранее банкир был женат на дочери лидера левой думской фракции Оксане Голубковой.

Как отнесётся к подобному развитию событий сам Голубков, партия которого, как известно всем, даже младенцам, финансировалась «Ва — Банком»? — вопрошал(о) под конец Дуло.

— А и вправду, как отнесётся? — осторожно спросил Петухов, глядя на жену, нервно подпиливающую глянцевые ногти пилочкой с перламутровой инкрустацией.

— Ч-чёрт, чуть ноготь из–за тебя не сломала! — чертыхнулась та. — Что значит, как отнесётся? Сообщу тебе, дорогой, что ты — старый блядун. Притом давно. Но раньше ты хотя бы имел совесть не афишировать свой разврат! Я требую, слышишь, требую, чтобы ты больше никогда не встречался с этой…

— Мал–чатть! — по–армейски гаркнул Петухов.

Он знал, что его жена, крайне невоздержанная на язык, вполне может ляпнуть такую гадость, что в кабинете будет пахнуть не сливой и арбузом, а самым натуральным дерьмом.

— Ты что? — прищурилась Оксана, — Ты что, всерьёз? — она, кажется, испугалась.

— Абсолютно!

— Так всё, что написано в этом мерзком журнальчике, правда?

— Источники подтверждают, — кивнул Петухов. — Но–но–но! Только без истерик! Наш брак и так давно уже именно что брак.

— Не пошли, как студент, — поморщилась Оксана. Кажется, она уже обрела вновь утерянное на миг самообладание. — Но учти, больше тебе папа ни одного клиента не сосватает.

— Ну и клал я на него, — облегчённо вздохнул Петухов, глядя на вытягивающееся лицо жены, на её злые глаза, которые когда–то, лет пятнадцать назад смотрели на него с таким неподражаемым обожанием.

И уточнил для ясности:

— С пробором.

Он вспомнил, как Катя впервые появилась в этом самом кабинете в брюнетистом парике и улыбнулся.

— Чё лыбишься, скотина? — злобно бросила Оксана. — Ещё пожалеешь!

Она хлопнула за собой дверью так яростно, что, если бы не евроремонт, наверняка бы посыпалась извёстка.

— Не дождёшься! — крикнул он в закрытую дверь.

Сердце его пело: Свободен! Свободен!

Он жаждал надеть новые, сладкие путы. Под названием Екатерина. Код — два–двенадцать. Что означает — «любовь».

Когда Петухов позвонил, Катя с первого же его слова поняла: сработало! Йес! Надо Лёвушке поставить обещанный ящик «Наполеона». Заслужил. Главное, чтобы не спился. Сдуру и радости. За неё, родимую.

17.30, Уфа

«По вечерам подолгу стоит у окна» — это была ключевая фраза.

В подъезд дома на углу улиц Достоевского и Цурюпы вошёл человек со славянским лицом, в синем рабочем халате, надетом поверх обычной цивильной одежды. В руках у него был тяжелый и потёртый старомодный чемодан. В таких слесаря и прочие ремонтники обычно таскают инструменты и всякий иной необходимый в работе скарб.

Поднявшись на самый верхний, нежилой этаж, человек поставил чемоданчик на пол, достал из кармана ключи и отпер небольшой висячий замок на двери, ведущей на чердак. Дверь открывалась наружу. Оказавшись на тёмном чердаке, человек включил маленький фонарик, отбрасывавший очень узкий сноп света.

Открыв чемодан, человек достал из него кусок проволоки примерно в метр длиной. Один конец он примотал к дверной ручке, второй — к металлической арматурине, торчавшей из стены. Закрыв чемодан и выключив фонарик, человек, аккуратно переставляя ноги, пошёл в сторону чердачного окна, полукругом белевшего в окружении полной черноты. За время довольно продолжительного пути «наощупь» человек не произвёл ни малейшего шума. Вполне можно было предположить, что на чердаке этом он уже бывал и знал здесь все стёжки–дорожки.

Из углового чердачного окошка открывался идеальный вид на противоположный жилой дом с башенкой. Хорошо просматривались и подъезды к дому.

18.30

К подъезду дома с башенкой подкатили два «мерса» — «шестисотый» и квадратный «джип». Из «джипа» вышла пара дюжих молодцев. И вошли в подъезд, под козырьком которого ярко горела лампа.

Через несколько минут открылась передняя дверца «шестисотого» и появился третий дюжий. Внимательно посмотрев по сторонам, он открыл заднюю дверцу. Из машины появился грузный солидный мужчина в длинном пальто и, в сопровождении дюжего, тоже скрылся в подъезде.

Приехал, голубчик, — сказал себе человек со славянским лицом, наблюдавший за происходящим из чердачного окна противоположного дома. Теперь на некоторое время можно было и отвлечься от наблюдения.

Человек вновь открыл чемодан. Достал из него две трубы, одна из которых была с деревянной ручкой — как у пистолета, только посолиднее. Он составил вместе оба длинных предмета — секреторные выступы патрубка и соответствующие им выемки трубы с тихим щелчком совпали. Вместе трубы превратились в оружие, на военном языке называемом РПГ‑7Д, что на человеческом языке расшифровывалось как «ручной противотанковый гранатомёт — десантный». Из того же чемодана человек достал «выстрел», похожий на маленькую ракету с хвостовым оперением, называвшийся ПГ‑7В и снарядил им с «хвоста» свой гранатомёт. На чердаке было достаточно пыльно, и ему, чтобы не чихнуть, пришлось отвлечься от орудия. Помассировав переносицу чуть вздёрнутого носа, он вновь занялся работой.

Пристроив оружие на плече, сквозь окуляр оптического прицела человек нашёл третье справа окно на третьем этаже дома с башенкой. Теперь они были готовы к бою. И гранатомёт, и человек.

18.50

Ирек Нурисламович Сафин ужинать не стал. И вообще домой заехал ненадолго — только переодеться в менее официальную одежду. Почти сразу он собирался отправиться к старшей дочери и ждал только её звонка. Проблема была только в одном — приболел внук Нурислам, маленький Нурчик. Было подозрение на краснуху. Если оно действительно так, то Люция всё время будет с ребёнком. И тогда Иреку придётся общаться исключительно с Эмилем. А это было выше его сил. Ну, не очень он любил своего зятя. Что тут поделаешь? Какой–то он… — Сафин на минуту замер, подыскивая слово, — бесхребетный что ли…

Тут как раз и запиликал телефон. Звонил как раз Эмиль, лёгок на помине:

— Ирек Нурисламович, это точно краснуха. Уже третий доктор подтвердил…

— Как он себя чувствует?

— Да нормально, только весь красными пятнами покрылся. А так — будто вообще ничего… Температура тридцать семь ровно.

— Ладно, выздоравливайте и держите меня в курсе. Я тогда к вам на днях загляну…

— Обязательно. Люция вам сама попозже позвонит. Она сейчас какую–то мазь разводит…

Положив трубку, Ирек вздохнул: опять придётся коротать вечер в одиночестве. Ладно, можно будет поработать спокойно и сделать несколько деловых звонков, отложенных прежде на завтра. Уж коли так оно всё получилось.

Отпустив охрану, он наскоро и без особого аппетита поужинал. Болезнь Нурчика его, конечно, беспокоила, но не слишком. Уж он–то хорошо знал, как отец–одиночка, что все эти детские болезни только выглядят серьёзно, а на самом деле не страшнее взрослого насморка.

Главное — Зера позвонила. Вот так, без него, и вышла замуж. Был бы жив её дед, не сносить бы Иреку головы. Да и самой Зере. А уж тем более Георгию Валентиновичу. Хороший парень, — в который раз подумал Сафин. Ну и что, что не татарин? Велика важность! Вон и у брата дочка вышла и вовсе за хохла, и ничего, живут, уже троих воспитывают. А родственники перетопчутся. Вот справим в следующие выходные свадьбу по всем правилам, все и шептаться разучатся! За этим парнем Зера — как за каменной стеной. Не то что Люция с её во всех отношениях «правильным» Эмилем. Правда, Нурчиком порадовали. Теперь очередь за Зерой.

Ирек Нурисламович поднялся из–за стола и по длинному коридору направился в кабинет. Он включил свет и, несколько раз пройдя из угла в угол, остановился у тёмного окна.

19.00

В оптическом прицеле прорисовалась человеческая фигура. Всё было видно столь отчётливо, что без труда можно было прочитать название фирмы, вышитое на кармане спортивной куртки Сафина: «Adidas».

Помедлив две секунды, человек положил палец на курок. Матово блеснул серебряный перстень на правом безымянном пальце.

Точно направленная граната разнесла в пыль бронированное стекло в третьем от угла окне на третьем этаже. И взорвалась уже в кабинете.

От Ирека Сафина не осталось ничего. Только воспоминания.

Совместной жизни и общего хозяйства не было. И это устраивало обоих. Хотя Лёву и обижало немного, что Виолетта так и не снизошла до того, чтобы заглянуть к нему в гости. А ведь от её Патриарших до его Большой Бронной, где он купил небольшую, но классную квартиру, даже пешком было ходу минут десять.

Всё равно Виолетта была главной. Старшей. И вовсе не в смысле возраста. Она по привычке руководила. И Лёвке пришлось с этим смириться.

Обычно они встречались где–нибудь «в городе» — именно так выражалась Виолетта. По «городу» передвигались исключительно на её машине. Виолетта водила здорово, да и возможности её спортивного БМВ не шли ни в какое сравнение с его несколько устаревшей зелёной «маздой».

Ездили по разным ночным клубам. В основном по закрытым для обычного народонаселения. Благодаря Виолетте Лёвка и сам стал членом стольких заведений, что их карточки уже с трудом вмещались в его объёмистый бумажник.

— Здесь нужен не бумажник, а багажник, — ворчал Лёвка, засовывая очередную карточку поверх какой–нибудь старой.

Сегодня поехали в Архангельское. Там как раз только что открылся клубный ресторан под названием «Джамолунгма». Непальская кухня. Из непальского там было лишь жаркое из какого–то горного козла, а в остальном кухня была международной, на любой вкус.

Лёвка с Виолеттой съели на двоих одну порцию фуа–гра и по осетрине в лимонно–спаржевом соусе, выпили почти целую бутылку шампанского, а потом заскучали. Музыка уж больно была унылая, видимо непальская.

После шампанского Лёвка заказал себе текилы. И так — несколько раз. Виолетта воздержалась:

— Мне ж тебя в целости и сохранности доставить надо, — отмахнулась она от Лёвкиных приставаний насчёт пяти капель кактусового самогона.

Под текилу, пока Лёвка не перешёл на коньяк, Виолетта решила поговорить о делах — завтра ей предстояло дать ответ Котову. Всё–таки её несколько напрягала вся эта ситуация с акциями.

В доступной форме Лёвка изложила Лёвке весь расклад: про здание, про десять процентов, про свои подозрения по поводу щедрого инвестора.

— Фамилия? — спросил Лёвка.

— Что? — не поняла Виолетта. Похоже, малыш всё–таки перебрал. Текила–то она прямо по мозгам бьёт, притом наотмашь.

— Фамилия его как?

— Да какая тебе разница? Котов его фамилия…

Лёвка чуть не поперхнулся текилой.

— Как, как говоришь? А зовут его…

— Станислав… — начала Виолетта, а Лёвка продолжил торжествующе:

— Евгеньевич!

— Ты что его знаешь?

— Я за его уши, — Лёвка стукнул себя в грудь, — жизнью рисковал! Вот этой самой жизнью. — И он ещё раз убедительно стукнул себя между грудью и животом, будто именно там помещалась единственная и неповторимая жизнь доктора Кобрина. — А теперь, пожалуйста, поподробнее!

Левка мгновенно протрезвел и стал прямо–таки олицетворением внимательного слушателя.

Виолетта обрисовала ситуацию: шестьдесят процентов акций у неё, двадцать у московского правительства…

— Ну, про это можешь забыть, считай, что они уже у Котова, он с московскими — вась–вась. А что с остальными двадцатью?

— Они распылены. По мелочи, у шести человек, все мои хорошие знакомые. Если, как ты утверждаешь, у твоего Котова уже, допустим, есть двадцать плюс те десять, что он просит за домик, то всего лишь получается тридцать.

— А теперь я посчитаю, — хищно прищурился Лёвка. — У тебя остаётся всего пятьдесят, то есть если распылённые двадцать переходят к Котову, то у него получается столько же. И вот тут он тебя скушает. На паритетных началах.

— Ну, у своих–то знакомых я хоть один процент да куплю, и у меня снова будет контрольный пакет, — уверенно заявила Виолетта. — Лёва, ты не понимаешь, мне позарез нужно это здание, а твой Котов сделал мне предложение, от которого я не могу отказаться. Неужели ты думаешь, что он умнее меня?

— Нет, сестрица Ви, он не умнее, он подлее. Звони! — приказал он.

— Кому? — удивилась Виолетта.

— Своим держателям акций. Тем, которые по мелочёвке.

— Да ты что Лёва, с утра позвоню, — попыталась отбиться Виолетта, но Лёвка вошёл в раж:

— Нет, звони сейчас же!

Виолетта, пожав плечами, достала из сумочки телефон:

— Аллё, Витя? Спесивцева… И я рада… Конечно, по делу. Хочу выкупить акции ВСТ. За ценой, сам понимаешь, не постою… Что? Когда?… Ну ладно, рада была слышать, жене привет, как дети? … С ума сойти, я думала, они ещё в детском саду! … Обязательно заеду, но не сегодня… И не завтра, на следующей неделе.

Она нажала отбой и растеряно посмотрела на Лёвку:

— Продал. Ещё на прошлой неделе.

Лёвка кивнул:

— Звони ещё.

Второй звонок дал те же результаты — акции проданы.

— Больше можешь не звонить, и так всё ясно, — Лёвка погладил расстроенную Виолетту по руке. — Не плачь, милая. Этот домик я тебе добуду. У меня с этим псевдоушастым свои счёты… Ты только свои акции храни, как зарницу ока.

— Зеницу ока, — машинально поправила Виолетта и выпила Лёвкину текилу.

— Сестрица Ви, а знаешь, я тут вот подсчитал…

— Что это ты подсчитал? Уф, и крепкая!

— Сколько мы с тобой вместе. И знаешь, получилось — семь месяцев! В два с лишним раза дольше, чем я был женат! — радостно провозгласил Лёвка. — считаю, это не самый худший повод выпить. Ещё две текилы, — прищёлкнул он пальцами в сторону официанта.

— Ну, положим, не семь, а почти десять, — усмехнулась Виолетта.

— Тем более! — обрадовался Лёвка. — Шампанское будем пить дома!

Лёвка был страшно, страшно доволен. Впервые за время их длительного — десять, блин, месяцев! — романа он был старшим. Защитником вдов и сирот. Почти папой.

А Котова он порвёт, как Тузик — грелку.

Слышишь, Котов? Береги уши!

7 марта 1999 года,

Уфа

Зера на удивление мужественно перенесла смерть отца. И только Гоша, который старался быть с нею буквально каждую минуту, понимал, чего ей это стоило.

Она почти не могла спать, только забывалась на несколько минут, в лучшем случае на полчаса, и снова открывала глаза.

И вот только сейчас, в рабочем кабинете отца в «Башконефти» она вдруг заснула крепко–крепко, свернувшись калачиком в огромном кожаном кресле. Гоша, сняв пиджак, накрыл её. Зера даже не пошевельнулась.

В кабинет заглянула секретарь Сафина Нелли:

— Георгий Валентинович!

Прерывая её, Гоша прижал палец к губам и кивнул на спящую Зеру.

— Вот бумаги, которые вы просили, — уже шёпотом продолжила Нелли.

Гоша взял документы. Ему ещё предстояло в них разбираться чуть ли не весь день. И в первую очередь его интересовала «чёрная» бухгалтерия.

— Андрей Анатольевич звонил, — всё так же шёпотом доложила Нелли и уточнила, — Сергиенко. Уже из аэропорта. Он вам нужен?

— Да, я хотел бы с ним поговорить.

— Ему прямо сейчас ехать?

— Пусть заедет домой, я жду его через два часа.

С Сергиенко Гоша мельком познакомился на похоронах. Тогда тот прилетел из важной московской командировки только на полдня, сейчас же Гоша рассчитывал пообщаться с ним поплотнее. Тем более, что вопросы к нему у Гоши были.

Как–то так оно получилось, что Гошу в конторе тестя сразу стали принимать за главного. Первого зятя, Эмиля Вафина, никто всерьёз не воспринимал. Да тот и не пытался особо вникать в несколько запутанные дела «Башконефти», предпочитал вершки корешкам. Должность директора по связям с общественностью с несколько туманными полномочия его вполне устраивала.

Жене Вафина, Люции, старшей сестре Зеры, в наследство досталось двадцать пять процентов акций. Что, с одной стороны, гарантировало приличные ежеквартальные дивиденды, с другой стороны — снимало ответственность за управление корпорацией. С этими доходами, к тому же имея возможность продать акции по рыночной цене, Эмиль Вафин мог уже до конца жизни ничего не делать и жить при этом припеваючи. Единственная его серьёзная страсть, по крайней мере, видимая, была связана с бадминтонным клубом, который он пытался вывести на серьёзный международный уровень. Теперь этих возможностей стало несоизмеримо больше. Но по любому, от гибели Сафина формально Эмиль Вафин, несомненно, выиграл.

Семьдесят процентов «Башконефти» после смерти отца достались Зере. Вместе со всей ответственностью, которую и пришлось взвалить на собственные плечи Гоше. Оставшимися пятью процентами владел исполнительный директор «Башконефти», тот самый Сергиенко, который так напугал Зеру в Питере.

Так что под подозрением были практически все. Делом о заказном убийстве Сафина занималась милиция и нефтяные службы безопасности. Собственное параллельное расследование предприняли и Гоша с Нуром. Гоша углубился в изучение документов, а Нур взял на себя отслеживание внешних связей всех так или иначе задействованных в деле лиц. Прежде всего — Вафина, Сергиенко и, насколько то было возможно, «нефтяных генералов».

Версию о вмешательстве в нефтяные дела «синих» друзья решили оставить официальным службам.

Так же, как и версию о причастности к покушению Георгия Валентиновича Сидорова, младшего зятя Сафина. Следствию прекрасно было известно, что Сафин был категорически против этого скоропалительного брака… И всё же эту версию, хотя она и была едва ли не самой интересной и правдоподобной, Гоше с Нуром пришлось отмести в сторону. Гоша–то наверняка знал, что он тут не при чём.

Углубившись в документы, Гоша не заметил, как пролетело два часа.

Ну, в общем, «чёрная» схема не отличалась слишком большой оригинальностью. От налогов уходили всеми возможными способами. Самым простым из которых было формальное занижение зарплат. Если судить по ведомости, то даже топ–менеджеры «Башконефти» получали чуть больше школьного учителя. Правда, московского учителя — из частного платного лицея. Остальные сотрудники и вовсе, судя по бумагам, едва сводили концы с концами. На самом деле, и это было понятно, основные суммы выдавались через третьи фирмы в виде всякого рода подарков, беспроцентных кредитов и прочих хитрых выплат. Всё это, пусть и в несколько иных масштабах, Гоша использовал во всех собственных предприятиях, прежде всего в ликёрке.

С реальной серьёзной прибылью тоже всё казалось более или менее ясным — система липовых посредников уже давно и хорошо была всеми отработана. Нефть и продукты её переработки могли продаваться где угодно, а денежки по большей части оказывались за границей. И вот с этими–то денежками творилось что–то непонятное… Как будто сочились они сквозь пальцы, эти денежки. Причём выглядело это довольно странно.

Получалось так, что в последние пару месяцев Сафин пошёл в своём бизнесе вразнос. Это выглядело так, будто он как минимум собрался линять из страны, переводя все возможное активы за границу сразу на множество фирм. Хотя, судя по всему, планов скрыться где–нибудь на Лазурном берегу у Сафина вроде бы не было. Правда, именно на лазурном берегу возле Сен — Тропеза была у Сафина вилла, вполне скромная, как объяснила Зера, которая пару раз там бывала. Зато другой серьёзной недвижимости ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью — Йорке не было. Даже собственной квартиры в Москве, не считая той, что была куплена для Зеры, тоже не имелось. Так что по всему можно было предположить, что Сафин собирался работать прежде всего в родном Башкортостане. Прямо патриот, каких ещё поискать. Тогда почему же деньги из страны уводились прямо–таки с остервенением? Это была загадка.

Гоша поднял голову: Нелли приоткрыла дверь и сообщила негромко:

— Андрей Анатольевич приехал. Может быть, к нему в кабинет пройдёте? — она кивнула на всё ещё спящую Зеру.

Зера, почти не открывая глаз, сообщила:

— Я уже не сплю.

— Лучше здесь, Нелли, через пять минут. И сделайте нам, пожалуйста, кофе на всех, — попросил Гоша.

— Андрей Анатольевич не пьёт кофе на работе, — возразила Нелли.

— Ну, делайте, как знаете, а нам кофе.

— И покрепче, Нелли, — улыбнулась уже совсем проснувшаяся Зера. — Пойду умоюсь.

Зера скрылась за незаметной дверцей в углу кабинета, где располагалась комната отдыха.

— Здравствуйте, Георгий Валентинович!

Гоша в ответ коротко кивнул, не отрываясь от бумаг.

Сергиенко вошёл, предварительно постучавшись, но в кресло возле рабочего стола присел без приглашения:

— Вы, кажется, здесь уже освоились?

Он окинул взглядом Гошу, сидящего за директорским столом с кучей бумаг, разложенных в стопки. Его опытный взгляд тотчас отметил, что непрошеный сафинский зять вплотную изучает приходно–расходные документы за последние пару месяцев.

Сергиенко был ровесником Ирека Сафина, но выглядел намного моложе не в последнюю очередь потому, что придерживался жёсткой диеты и вообще правильного образа жизни. Он играл в теннис, плавал через день в бассейне, а в другие дни бегал трусцой не иначе, как от инфаркта. Пока удавалось убежать. Дорогой серый костюм сидел на нём, как влитой. Тёмно–синий галстук с красными вкраплениями выдавал хороший вкус, а тонкий свежий запах от «Армани» подчёркивал общую холёность. Седые пышные усы Сергиенко явно подравнивал каждый день.

— Андрей Анатольевич, у меня к вам несколько вопросов.

— Личных или производственных? — Сергиеннко вальяжно положил ногу на ногу, сцепив ладони на коленях. Он смотрел на Гошу как богатый барин на заезжего гусара: снисходительно и немного устало.

— Пока производственных.

— А вы что, разбираетесь в вопросах нефтедобычи? Или нефтеперерабтки? Или, может быть, — Сергиенко деланно воодушевился, — вы — крупный специалист по нефтеперегонке?

Гоша в самом вопросе почувствовал подвох и решил сразу пресечь это ёрнический тон:

— Нет, в этих вопросах, Андрей Анатольевич, я не разбираюсь. Пока. С другой стороны я уверен, что мне не обязательно в них разбираться. Для этого есть специально обученные люди. Зато я разбираюсь в цифрах. И некоторые из них меня смущают. Так что будьте добры, отвечайте по существу.

— А вы что, Георгий Валентинович, уже приняли на себя управление компанией?

За Гошу ответила Зера, как раз вышедшая из комнаты отдыха:

— Да, мой муж по моему поручению принял на себя управление «Башконефтью». Кстати, распорядитесь, чтобы подготовили необходимые документы. Я подпишу их прямо сегодня. Вы, надеюсь, не забыли, что контрольный пакет принадлежит мне?

— Да–да я всё сделаю. Задавайте ваши вопросы, Георгий Валентинович, — Сергиенко любезно улыбнулся, демонстрируя всем своим видом готовность служить новым хозяевам. Не теряя при этом достоинства.

— Собирался ли Ирек Нурисламович сворачивать или продавать бизнес?

— Насколько мне известно — нет.

— Тогда почему последние два месяца практически все деньги переводились на заграничные счета и почти ничего не вкладывалось в производство?

— Ну, понимаете ли, Георгий Валентинович, как раз в последнее время нашу отрасль достаточно сильно лихорадит. Кое–кто даже склонен считать сложившуюся ситуацию третьей нефтяной войной. Про две первых вы, наверное, слышали?

— Да–да, — подтвердил Гоша. — И что же?

— Мы подстраховывались. Все решения принимал Ирек Нурисламович.

— У вас, конечно же, нет письменных распоряжений?

— Правильно понимаете — такие приказы в нашей стране отдаются устно.

— Хорошо, — согласился Гоша, поняв, что ничего принципиально важного он у Сергиенко сейчас не вытянет. — Подготовьте мне, пожалуйста, выписки из всех наших банковских счетов и составьте общий реестр нашей денежной капитализации.

Сергиенко цепким взглядом осмотрел нового шефа. Похоже, что в финансовых делах этот молодой человек собаку съел. Как бы не подавился невзначай.

— И ещё… — продолжал Гоша, — поймите меня правильно, Андрей Анатольевич, мне бы хотелось видеть статистику пополнения личных счетов всех топ–менеджеров нашей компании.

— И Вафина? — понимающе прищурился Сергиенко.

— Естественно. Всех — значит, всех.

Сергиенко чуть манерно откланялся, клюнув руку Зеры, и исчез, оставляя после себя «зеленоватый» шлейф «Армани».

— Гош, ты чего на него так наехал? Не переборщил? — озабоченно спросила Зера, допивая кофе. — Он же институтский друг отца.

— Ничего, нормально, — ответил Гоша. — Если рыльце не в пушку, то мы с ним найдём общий язык. В принципе, он мне нравится. Нормальный мужик. Но ведь…

— Ладно, понимаю, Гош, не маленькая. Подозреваются все, — вздохнула Зера.

Нур замаскировался на славу. Главной частью его экипировки стала синяя вязаная шапка с белым помпоном. Если учесть, что Нур никогда, даже в самые холода не носил головных уборов, то сама уже мысль «об надеть шапку» была с его стороны подвигом. Скромным таким подвижничеством в общих благородных целях разоблачения Эмиля Вафина.

Вафин ему никогда не нравился — был он каким–то скользким, что ли. Ещё на свадьбе Люции Нур подумал: зачем она так поторопилась с замужеством? А теперь ещё и эти подозрения. Ведь кроме того, что у Вафина была куча акций «Башконефти», именно он звонил, как выяснилось, Иреку Нурисламовичу в тот самый вечер. Звонил, чтобы тот не приезжал к дочери… Не оттого ли так стремительно бегали глазки Эмиля?

С неприязнью натянув шапку по самые брови, Нур попытался впихнуть под неё свои длинные волосы, стянутые в хвост. Немедленно обнаружился лоб — шапка была мелковата для головастого Нура. Ладно, сойдёт, — решил он, надевая тёмные очки. Очки были пластмассовые и немного мутные, однако нормальные свои чёрные очки Нур решил не надевать. У тех была металлическая оправа, а холодно было не по–весеннему. Ещё примёрзнут к переносице, отдирай их потом. И всё же, взглянув в зеркало, Нур снял и пластмассовые очки, уж больно те были ненатуральные, прямо из шпионского боевика тыща девятьсот лохматого года.

— Ты что это уже час перед зеркалом вертишься? — удивлённо спросила мама, выглядывая в прихожую. Она была в фартуке, обсыпанном белой мукой — по случаю приезда сына из Москвы всё время что–то пекла и стряпала.

Нур, не отвечая, поправил шапку, из–под которой немедленно выполз клок волос. Ну что за ерунда, в самом–то деле!

— Влюбился, что ли? — с надеждой спросила мама, отряхивая фартук. Белое облачко муки окутало её, будто утренний туман.

— Мамуль, мне пора, — сообщил Нур. — Буду вечером.

— А обедать? — всполошилась мать.

— Вечером! — крикнул Нур, уже сбегая по лестнице.

Ну, мама — потрясающая женщина! Поняв, что женить сына не так–то просто, она решила хотя бы откормить его. По ремню джинсов Нур понимал, насколько она в этом деле преуспела за те несколько дней, что он был в Уфе.

Он выскочил из подъезда так стремительно, что чуть было не сбил соседку.

— Извините, тёть Ась, — он вежливо придержал дверь.

— Нурмухамет! — обрадовалась пожилая женщина и перехватила сумку, из которой игриво торчал пучок зелёного лука. — Ты давно приехал?

— Давно, — кивнул Нур и устремился вперёд, через дома, к шоссе.

Там должен был ждать его школьный друг Серёга Глазов, а проще, Меткий Глаз. Так называли его в школе. Не иначе как за редкое умение не попадать в баскетбольную корзину мячом ни с одной, даже с самой выгодной позиции. Ещё Меткий Глаз отличился, когда женился в десятом классе на их однокласснице, дочери большого начальника из республиканского МВД. Скандал был на весь мир — Ирка сдавала выпускные с заметно округлившимся животиком. Даже до Нура, который заканчивал школу в Москве, докатилось эхо этого скандала.

— Не женился ещё? — нёсся вслед за Нуром пронзительный голос тёти Аси.

Родной город был предсказуем и узнаваем до боли.

Меткий Глаз не подвёл — ждал его у самой обочины. Правда, Нур не сразу обнаружил его в коричневой развалюхе, при ближайшем рассмотрении оказавшейся бежевым «москвичом» с многократными наслоениями разноцветной краски. Нур–то по наивности был уверен, что такая техника существует лишь на свалках. Или в кино. Если действие фильма происходит опять же на свалке.

— Здорово, — пожал он руку Серёге, вылезшему из «москвича» не без потерь — на джинсах Меткого Глаза появилась бурая полоса, а дверца ретро–авто блеснула исконной бежевизной.

— Принимай технику, — Серёга гостеприимно указал на машину.

Серёга со школы почти не изменился — разве что стал ещё длиннее и худее. Ещё с вечера они договорились, что Меткий Глаз одолжит другу колёса на день. Серёга предупреждал, что машина старая, но что она настолько старая, Нур и предположить не решился бы. Конечно, он мог взять любую машину «Башконефти», но все они были знакомы Вафину. Кстати, сам Вафин предлагал Нуру и Гоше пользоваться его собственными «джипом–чероки» и «оппелем–астрой». Сам он ездил на БМВ. Но следить за Вафиным на машине Вафина представлялось Нуру верхом цинизма. И уж точно нарушением всех мыслимых и немыслимых правил честного сыска.

Что ж, придется щеголять на этом «Россинанте», — подумал Нур и крепко пожал руку друга:

— Тебя куда–то подбросить?

— Не-а, мне тут рядом.

Серёга махнул рукой на торчавшее неподалёку здание гостиницы «Башкортостан», где работал барменом. Но почему–то всё топтался рядом, не уходил, словно хотел удостовериться, что Нур сможет оседлать его верного коня.

И только втиснувшись в машину, Нур понял причину «заботливости» своего друга: на заднем сидении сидел, вжавшись в подушку, семи–восьмилетний пацан с пронзительно–голубыми круглыми глазами. Ужасно знакомыми глазами!

— Ты что, Мелкий Глаз, что ли? — спросил он у пацана.

Тот, радостно закивал и улыбнулся во весь рот, демонстрируя процесс смены молочных зубов — вместо двух передних верхних зубов в дёснах пробивались трогательные белые зубчики.

— Нур, — взволнованно затоптался рядом Серёга, — понимаешь, Ирка сегодня работает, а я Серёгу повёз в школу, а там учительница заболела, вот, просили забрать, кто может, а к себе я не могу, ты ж знаешь, у меня там дым коромыслом…

— Так что, — перебил его Нур, — куда его отвезти? — он подмигнул Серёге младшему, который от волнения чуть не проглотил леденец.

— В том–то и дело, что некуда, — вздохнул Серёга–старший. — Слышь, Нур, пусть он с тобой в машине посидит, он мешать не будет. Правда, сын?

Паренёк кивнул.

— Ну что с вами делать, Глазовы, — вздохнул Нур. — Пусть сидит. Только, чур, уговор: сидеть тихо. Понял?

— Понял! — завопил Мелкий Глаз так оглушительно, что стёкла машины вздрогнули и чуть не вывалились.

— Слышь, Нур, — явно обрадованный Глазов кивнул на Нурову шапчонку. — Это так в Москве носят, что ли, с кисточкой?

— Ага, — согласился Нур. — Последняя модель от Гуччи. «Возвращение на родину блудного мачо» называется.

К дому Вафиных приехали вовремя — Эмиль как раз разогревал мотор мощного «БМВ». — Нас спасут только городские пробки, — тихо сказал Нур Серёге. — Вон, видишь ту машину?

— Суперская, — кивнул Мелкий Глаз.

— Поедем за ней, — объяснил Нур, понимая, что скрывать что–то от пацана с такими огромными любопытными глазами просто не получится.

— Дядя Нур, ты шпион? — восторженно спросил Мелкий.

— Ну, как тебе сказать, малыш… — растерялся Нур.

— Шпион! — констатировал воспитанный на телевизионных боевиках ребёнок. Кто бы мог подумать, что у папы такой крутой друг?

Движение по городу было таким неспешным, что Нур и вправду почти не отставал от Вафина. Он почти не скрывался. Во–первых, стёкла автомобиля были достаточно мутными, хотя и чистыми. Мутными они были от возраста, увы. Во–вторых, можно было наверняка утверждать, что пижон Вафин и взглядом не удостоит ту жалкую развалюху, которую являл собой «Россинант». Однако, при всех прочих, машина была на полном ходу — видимо, Меткий Глаз боролся за звание Умелых Рук.

Первая остановка была у Гостиного Двора. Здесь Нур хотел оставить Серёгу в машине, но тот неожиданно заупрямился:

— Пойду с тобой, — заявил он, твёрдо выдержав строгий взгляд Нура. Понимал, паршивец, что теперь дядя шпион никуда от него не денется: солнце высоко, папа далеко…

В магазине Вафин вёл себя крайне подозрительно. Он так долго торчал в отделе женского белья, что Нур забеспокоился и проверил, нет ли там второго выхода. Второго выхода не было.

Затем, сложив пакет с покупками в портфель, Вафин прилип к витрине с драгоценностями. Это было ещё подозрительнее, особенно потому, что Вафин ничего не купил, а лишь выспрашивал, судя по выражению лица продавщицы, цены.

Серёга старательно сопел, его влажная ладошка намертво вцепилась в руку Нура.

Но вот когда Вафин углубился в отдел, полный птиц и зверей, то есть в отдел игрушек, мелкий Глаз заявил решительно:

— Ты стой здесь, а я пойду за ним. И всё подслушаю.

— Подслушивать нехорошо, — Нур почесал взмокшие под шапкой волосы.

Надо сказать, что он в данный момент чувствовал себя полным идиотом.

— Подсматривать тоже, — отпарировал дерзкий ребёнок. И уже спустя мгновение Нур увидел, что тот вертится ужом между продавщицей и Вафиным.

— Купил большого зайца, — доложил Серёга. — Ещё звонил куда–то, сказал: сейчас приеду. Так что пойдём в машину. А то она не всегда сразу заводится. Мы один раз с папой посреди проспекта застряли. Ой, как на нас ругались!

И вздохнул, оглядываясь на игрушки:

— А заяц — суперский!

— Я тебе потом куплю, — пообещал Нур.

— Ты что, богатый? — удивился Серёга.

— Богатый, — признался Нур.

— Тогда… — Серёгины глаза загорелись неземным огнём, — тогда лучше купи мне робота–трансформера!

В этот момент Мелкий Глаз стал ужасно похож на своего отца, когда тот — совершенно случайно! — забил гол в решающей игре на чемпионов двора. Правда, в свои ворота, но ведь забил! Им было тогда по десять лет. Нур посмотрел на восторженного Серёгу и ему вдруг стало жутко завидно, что у Меткого Глаза такой вот замечательный смешной сынишка.

Машина, вопреки ожиданиям, завелась сразу. И вовремя: Вафин, нагруженный зайцем и тортом, появился неожиданно быстро. Дальше преследуемый повёл себя ещё подозрительнее. Он развернулся и поехал на Проспект Октября. Если бы не светофоры, Нур точно бы его потерял. В конце проспекта, около жёлтого здания Нефтяного университета, могучий «БМВ», едва не срезав рекламный щит, свернул во дворы. И, к счастью, остановился.

— Сиди здесь! — приказал Нур сонному Серёге и с трудом вылез из машины.

Укачивало на «москвиче», как на океанском лайнере в хорошую качку.

Нур едва успел заметить, к какому дому повернул гружёный как тягловая лошадь Эмиль. В его багажнике обнаружился вдобавок ко всему и букет хризантем. Кажется, Нур уже знал, отчего так стремительно бегали масляные глазки его косвенного родственника…

Окончательную ясность внёс народный референдум у подъезда. Нуру даже расспрашивать не пришлось: бурное обсуждение хахеля Резеды с четвёртого этажа к моменту появления Нура шло вовсю.

— И ведь через день ходит! Всё ходит и ходит! — бабуля в пуховой шали качала головой, как маятником.

— Наверное, женится скоро? — предположила другая, в меховой шубе, когда–то бывшей, кажется, цигейкой.

— Ну конечно, кто ж её с ребёнком–то чужим возьмёт? — не верила пуховая.

— Да и женат он наверняка! — дед постучал палкой о лёд.

— Но симпатичный, — бывшая цигейка мечтательно закатила глаза.

— Тебе все, кто в брюках, симпатичные, — обрезал её дед.

Всё было слишком понятно. Скромный, не слишком аппетитно пахнущий секретик Вафина мог заинтересовать, кажется, только его жену, Люцию. Но той, полностью погруженной в заботу о маленьком Нурисламе, похоже, было не до похождений излишне любвеобильного мужа.

Ловить здесь было нечего. Со свечкой стоять Нур уполномочен не был.

В ближайшем универмаге он купил самого большого робота из всех предложенных кокетливой молоденькой продавщицей и вернулся к машине. Мелкий Глаз сладко спал с открытым ртом.

Только сейчас Нур понял, что давно может снять дурацкую шапочку, от которой голова чесалась, будто её кусали блохи. Он снял «модель от Гуччи» и кинул на переднее сидение. Родина охотно приняла блудного мачо в свои объятия: машина отказывалась заводиться напрочь.

Дольни Кубин, Словакия

Уже вторую неделю некоронованный «стальной король», он же теневой губернатор Белоярской области Виктор Викторович Боков жил здесь, в западных Татрах, в маленьком словацком городке Дольни Кубин. Дышал горным воздухом и катался на горных лыжах, раз за разом покоряя Ослиную Гору. Она уже снилась ему, эта гора.

Но он должен был здесь отсиживаться, пока всё не закончится. А всё из–за того, что этот «северный» осёл не захотел делиться. Не захотел — и хрен с ним. Кто не делится — у того отнимают всё. Закон, понимаешь, Ослиной Горы…

Погода стояла изумительная. Зима была на излёте. Дороги уже подтаяли, но снег на склонах, чуть–чуть подтаяв, был просто идеальным для лыжников и сноубордистов, которых здесь водилось в изобилии, особенно по выходным. В будние же дни гора была почти пустой — сюда приезжали только местные жители, да редкие туристы–поляки. Русских здесь практически не наблюдалось. И это было одной из причин, по которым Боков выбрал это место для своего вынужденного отдыха.

Уж больно Боков не любил эти русские толпы на дорогих лыжных курортах! Сплошной выпендрёж, шум и суета. Он же любил тишину. Шума ему и по работе хватало.

Он арендовал небольшой, но очень симпатичный альпийский домик чуть выше по склону от Ослиной Горы. Правда, дом только внешне выглядел скромно, внутри же он был оснащён по максимуму, даже небольшой бассейн там имелся в подвале.

И самое главное — хорошая связь. А то здесь, в этом горном ландшафте было слишком много «ям», где даже самые навороченные мобильники не работали. Не ловили ни звука. На той же Ослиной Горе поговорить по телефону можно было только на вершине, а чуть ниже связь исчезала, как заколдованная.

С утра, после небольшого завтрака они с Лялей катались. Охранник Вова торчал у подъемника, как волос на лысине. Боков даже толком не знал, как эту Ляльку зовут — как и всех своих женщин на сезон называл просто Лялей. Она откликалась — и ладно. Длинноногую подружку–спортсменку привёз ему верный друг, Паша — Сидиром.

Привёз, сам покатался денёк — корявенько так у Паши получалось, и отбыл назад, на историческую родину. Творить, мать её, историю. Раз уж этот осёл, скорее козёл, а ещё точнее — кабан, оказался таким строптивым. Ох, не любил Боков подобных раскладов!

Лялька, подруга Ослиной Горы, каталась неплохо. Даже артистично. Спортивная девчонка, надо всё–таки узнать, как её настоящее имя, — лениво думал Боков, рассматривая гору внимательным взглядом. Сегодня народу было совсем немного — какие–то поляки с визгливыми детьми и таксой в бархатной попоне, несколько местных, из городка — их рожи Боков видел вчера в баре, где они с Лялей накачивались резаным пивом. Занятное такое фирменное пиво — полкружки тёмного, пол — светлого. Стоит копейки, а вполне ничего. Надо в Белоярске сделать пивбар для своих, где давали бы такое же. Сидирома напрячь, пусть организует. И чтобы обслуживали Ляльки в мини–шортах, аппетитно врезающихся в задницу…

Боков подождал, пока подруга Ослиной Горы спустится:

— Ещё по разу и потом — в бар? — предложил он.

— Как скажешь, — пожала плечами раскрасневшаяся девушка.

Она на самом деле предпочла бы покататься, пока стоит погода, но приказы здесь не обсуждались. Паша её об этом предупреждал, указывая на соответственный пункт в контракте, который шёл сразу после пункта «сексуальные услуги».

Ей здесь платили по дням, и платили хорошо, поэтому выёживаться она не собиралась. В бар — так в бар. К маме — так к маме. Хорошо хоть клиент попался ничего — не слишком старый и к групповухе не принуждал. Хотя она особенно бы и не расстроилась — охранник Вова был жеребцом вполне фактурным, накачанным, ей такие нравились.

Звонок, которого Боков ждал, застал его на начале спуска. Звонил Паша:

— У нас всё готово, — орал Паша, как зарезанный. — Когда выступаем, шеф?

Боков не успел ответить — связь сразу прервалась, хотя он и притормозил, виртуозно совершив вираж влево.

Завершив спуск, он приказал Ляле:

— Жди меня в баре, я ещё раз съеду.

Она кивнула и стала отцеплять лыжи.

Боков оседлал простенький подъемник и через несколько минут оказался наверху. Там, стоя на вершине, он спокойно переговорил с Сидиромом. Гора сохранит их тайну. Даром что Ослиная.

Внизу оранжевой точкой маялся Вова, проклиная эти грёбаные горы. Он замёрз и хотел жрать. А шеф всё стоял и стоял на вершине горы, будто каменный гость, про которого Вова не то читал в детстве, не то смотрел по телевизору. Такса в бархатной попонке подошла к нему, брезгливо принюхалась и помочилась на шнурованный ботинок. Но Вова не заметил наглого кобелька — он нёс свою, не менее собачью службу.

9 марта 1999 года,

Уфа

День выдался морозным и солнечным. Такие яркие деньки ранней весной на Урале случаются гораздо чаще, чем в Москве, где солнце упорно пытается пробиться сквозь низкое небо, но словно бы спотыкается о серые городские облака.

Даже в баре гостиницы «Башкортостан» солнечные лучи просачивались сквозь щели меж плотными синими шторами, узкими полосками словно бы перерезая поверхности столов и бликуя на разнокалиберных бутылках, выставленных на стойке бара.

Звякнул дверной колокольчик. Увидев входящего Нура, бармен Глазов, он же Меткий Глаз, устроил целое представление. Народу в баре ещё не было, поэтому Серёга старался лишь для одного Нура. Он жонглировал бутылками и бутылочками, ухитряясь одновременно готовить какой–то хитрый коктейль. Что ж, учёба в кулинарном техникуме и стажировка в школе барменов не прошла даром: Меткий Глаз не пролил ни капли, а оранжевый напиток в высоком бокале выглядел вполне на уровне мировых стандартов. Каковыми их, по крайней мере, считал Нур:

— Здорово! Пора переименовывать тебя в Ловкую Руку! — искренне порадовался талантам друга Нур, но, с сожалением посмотрев на коктейль, отодвинул бокал в сторону. — Я ж не пью с утра, — пояснил он.

— Безалкогольный, — Глазов ловко запустил бокал по стойке, прямо к руке Нура.

— Как там Мелкий? — Нур с удовольствием потянул напиток через соломинку. На вкус произведение Глазова оказалось ещё вкуснее — что–то молочно–апельсиновое нежной консистенции.

— Сегодня учится. С твоим роботом в школу пошёл, я не смог отнять, — пожаловался Серёга, расставляя свои колдовские снадобья в известном ему одному порядке. — И спал с ним в обнимку. Прикинь: робот на подушке, Мелкий — рядом.

— Ну, узнал что–нибудь? — Нур выжидающе смотрел на товарища своих давних школьных лет.

— Угу, — кивнул Глазов. — Ирка узнала.

Жена Глазова, их одноклассница Ирка заканчивала заочный юрфак Уфимского университета и работала у своего отца, крупного чина МВД.

— Ну, и? — Нур допил коктейль. — Серёг, дай минералки, а то внутри всё слипнется, — попросил он.

Глазов уже без выкрутасов налил другу холодной воды.

— В общем, у них три версии по Сафину, — Серёга обернулся на звук открывающейся двери, но кто–то, лишь заглянув, тотчас же закрыл её.

Дверной колокольчик, обиженно брякнув, замер.

— Первая — бандиты. Но это — вряд ли. У них тут недавно разборка была, может, слышал, даже по всем центральным каналам показывали! — похвастался Глазов.

— И слышал и видел, — подтвердил Нур.

— Так что они сейчас раны зализывают и вряд ли станут деньги на такую заказуху тратить. Тесть говорит, что киллер такого уровня меньше ста штук не берёт. Прикинь, какие бабки?

— Зашибись! — в тон ему поддакнул Нур.

— Ну, наши «синие» скорее удавятся, чем чужому платить будут. А своего такого Вильгельма Телля не вырастили, — важничал осведомлённостью Серёга. — Но у этих сам сегодня узнаешь. Пацан, с которым можно перетереть, будет через полчаса. Деньги взял?

Нур похлопал себя по карману джинсовой куртки:

— Ста штук я им, конечно, не гарантирую… — он, усмехнувшись, погладил тонкие усики и жестом как бы загнул вверх их несуществующие стрелы.

— Так что у папашки, — продолжал Глазов, — на сегодня два основных подозреваемых.

— И кто же?

— Шерочка с машерочкой. Оба двое зятя Сафина…

Вновь звякнув колокольчиком, дверь бара приоткрылась. Появилась лохматая голова:

— Земфиры не было? — хрипло спросила голова женским голосом.

— Будет после обеда, — ответил Глазов и голова исчезла, будто отрубленная тяжёлой дверью бара.

— Так что заказчик либо Вафин Эмиль, либо Сидоров Георгий… Забыл отчество, кажется…

Глазов замолк — в бар вошёл посетитель и решительно направился прямо к стойке.

— Знакомься, — ехидно улыбнулся Нур школьному другу и указал на подошедшего высокого парня. — Сидоров Георгий, а отчество — Валентинович. Гош, третьим будешь?

Глазов чуть не поставил бутылку с минералкой мимо стойки. Одно слово — Меткий Глаз!

— Можно просто Гоша, — Гоша сел на высокое кресло и протянул руку.

— Сергей, — Глазов пожал Гошину руку и вопросительно уставился на Нура.

— Версия о втором зяте — тупиковая, — рассмеялся Нур.

— Можно кофе? И покрепче, — попросил Гоша и огляделся. — Давай за столик пересядем, а то здесь прямо как на насесте.

Нур с Гошей устроились за столиком в углу, куда не доходили вездесущие солнечные лучи. Кофе был сладким и горячим. А уж крепким! — для не слишком подозрительного подозреваемого Серёга расстарался.

Гоша хмуро прихлёбывал бодрящий напиток и внимательно слушал вести из МВД. У него версий было ровно столько же, только вот фигуранты — разные. Их с Нуром расследование, несколько доморощенное, надо признать, упрямо не хотело складываться в чёткую картину. Это как паззл собирать — вроде бы почти всё складывается, но именно что — почти. Не хватало нескольких фрагментов, которые, уложенные ровно на своё место, помогли бы восстановить полную композицию…

На звук колокольчика ни Нур, ни Гоша не повернули головы, хотя уже подошло время назначенной встречи. Или, если встречаешься с представителями определённого круга, встречи следует называть стрелкой? Они слышали, как пришедший — судя по шагам, это был мужчина — тихо переговорил с Глазовым и направился к ним.

— Можно? — спросил вошедший, и, не дожидаясь ответа, присел за столик, стукнув о стол гранёным стаканом с яблочным соком.

Любитель яблочного сока оказался молодым парнем, практически их ровесником. Бритоголовый, широкоплечий, с тёмными глазами и слегка приплюснутым носом, он внимательно осмотрел спокойного Гошу и перевёл настороженный взгляд на Нура. И вдруг в глазах его заплескалась радость:

— Нурмухамет? — словно не веря себе, спросил он.

— Точно, — ответил Нур и вгляделся в парня, медленно узнавая его. — Рафик? Ты? — удивился он.

Кого–кого, а уж давнего своего приятеля–соперника по карате он никак не ожидал увидеть здесь, на этой, блин, стрелке! Он–то был уверен, что Рафик если и бросил спорт, то перешёл на тренерскую работу. Ведь Рафаил Исмаилов, Рафик был единственным, кто в Нуровой каратистской юности мог стать настоящим, мирового уровня, спортсменом. А они должны были встретиться то ли с правой, то ли с левой «рукой» Юруслана. Неужели Глазов что–то напутал? Хотя, конечно, вряд ли…

— Ну! — радостно подтвердил Рафик. — Ты где сейчас?

— В Москве.

— Чем занимаешься?

— Бизнес, — кратко пояснил Нур.

— Карате бросил?

— Немного занимаюсь, с детишками секцию веду. И так, по мелочёвке… А ты?

Рафик насупился:

— Спорт мне не по карману. Я делом занимаюсь.

Нур опустил глаза.

— А ты меня не жалей, — жёстко сказал Рафик. — Работа как работа. По крайней мере, зарплату вовремя выплачивают, — он цинично усмехнулся. — Так что у вас ко мне за базар?

— По Сафину, слышал о таком? — вмешался Гоша.

— Слышал, но наши здесь не при чём. У нас и своих заморочек выше крыши. И в нефть мы не лезем.

— Почему? — спросил Гоша нейтральным тоном. Вроде интересно: мёд рядом, а пчёлам это без интересу.

— Потому, — отрезал Рафик и посмотрел на Нура. Тот выдержал взгляд бывшего спаринг–партнёра. — Хорошо, скажу. Но только — между нами?

— Моего слова тебе достаточно? — спросил Нур.

— Да, — кивнул Рафик. — Юруслану звонили сверху. Рафик указал пальцем на синий потолок бара. — С самого верху, — уточнил он.

Из Кремля, что ли? — пришла в голову Гоше дикая мысль.

— И приказали — в нефтянку ни–ни. Сам Дед звонил, — шёпотом сообщил Рафик и глаза его загорелись. — Из Америки.

— И что? — не поверил Гоша.

— И то — у нас такие приказы не обсуждаются.

— Вертикаль власти, — задумчиво проговорил Нур. — Это серьёзно. Спасибо, Рафик.

Нур полез в верхний карман джинсовой куртки за оговоренным гонораром, но Рафик остановил его:

— Со своих, — он подчеркнул слово «своих», — не возьму.

— А мы — свои? — удивился Нур.

Рафик ответил неожиданно, вопросом:

— А помнишь, тогда на России, на юношеском, весь пьедестал наш был? Я, ты и Мишка из Агидели?

— Помню, — кивнул Нур.

Ещё бы не помнить! Когда они вернулись в Уфу, их чуть не задушили в объятьях прямо на трапе самолёта. А их юные наглые лица красовались на первых полосах всех республиканских изданий. Славное было времечко!

— Ну, спасибо тебе, — Нур протянул Рафику руку.

— На здоровье, — пожал тот плечами.

— Слышь, Рафик, — остановил поднявшегося было каратиста Нур. — А если у меня будет для тебя работа, нормальная, пойдёшь? Зарплату — день в день, — спохватился он.

— Пойду, — коротко кивнул Рафик.

— А какая это у тебя будет работа? — спросил Гоша, когда Рафик ушёл.

— Ну, ты же уедешь в Москву?

— Уеду, Зере учиться надо, — согласился Гоша.

— Так тебе здесь на первое время нужен будет свой человек? — прямо спросил Нур. Они пока не обсуждали этот вопрос, но такое решение казалось вполне очевидным.

— Посмотрим, — буркнул Гоша.

Он знал одно: что пока не будет найден заказчик убийства Сафина, он никого вместо себя подставлять под пули не будет. Даже лучшего друга. Тем более — лучшего друга. А пока… Пока надо искать недостающие фрагменты паззла по имени «Нефть». Ведь ясен пень — стреляли не в Сафина. Стреляли в «Башконефть».

Самому себе стыдно было признаться, но почему–то больше всего Артур Викторович Чуканов, глава «Севернефти», беспокоился о Бисмарке. Отправляясь на два дня в Москву, Бисмарка он решил лишний раз не травмировать многочасовыми перелётами. И оставил его в своём гостиничном номере в Нефтесеверске. Конечно, там о нём позаботятся.

Но ведь опять, руку можно дать на отсечение, перекормят! Хотя он уже много раз и очень настоятельно требовал, чтобы жратву тому давали точно по норме. Ну и что, что он требует ещё?! Он и так уже не на кота, а на собаку или даже свинью начал походить. По крайней мере размерами.

В остальном всё складывалось более или менее сносно. Жену с сыном Артур Викторович ещё в прошлом месяце отправил в Лондон — от греха подальше. В Администрации Президента все вопросы разрешились в лучшем виде: речь шла о передаче в личное управление Чуканова двадцати двух процентов акций. Эти акции должны были быть изъяты у проштрафившихся перед государством держателей. По остаточной стоимости. Тем приходилось выбирать. Выбор, что и говорить, был небогатый — между восполнимой потерей части собственности и невосполнимой потерей свободы. То есть, акционерам, наконец, было сделано такое предложение, от которого они не смогли уже отказаться.

Таким образом, под контролем Чуканова вот–вот окажется контрольный пакет, что позволит ему больше не оглядываться на Совет директоров, а проводить исключительно собственную и независимую политику. В пользу родного государства, естественно.

Беспокоил только Боков. Как–то слишком уж он затих в последнее время. Хотя ещё совсем недавно проявлял просто чудеса активности. Подкатывался всеми возможными способами. В общем, достал. Пришлось применить самую тяжелую артилерию. Артобработка, похоже, пошла на пользу. На Бокова хорошенько наехала Генпрокуратура за разные прошлые и нынетекущие грехи. И он вынужден был уехать не только из Белоярска, но вообще из страны. Обретался где–то в Словакии. Осваивал новые горнолыжные трассы. Может быть, просто одумался? Хотя это и мало было похоже на Витю Бокова. Козлище тот ещё. Но ведь с возрастом даже и сильно отмороженные иногда умнеют? А то возомнил себя хозяином Белоярского края! Вот и получил по носу. Не по зубам ему оказался Чуканов, не по зубам!

Из офиса «Севернефти» на Сретенке выехали в начале девятого.

— Сан Саныч, — приказал начальнику охраны Чуканов, — давай заедем в «Храм дракона» на Ленинском, перекусим. Оттуда — сразу во Внуково. Распорядись, чтоб самолёт готовили. Да и еду в «Драконе». Чего–нибудь поострее.

— Как, и домой не заедете, Артур Викторович?

— Да зачем. Там пусто и гулко. Мои в Лондоне, сам знаешь. А в Нефтесеверске — Бисмарк один.

— Понял. Отдыхать опять в самолёте будем?

Чуканов ответом его не удостоил. Только смотрел сквозь стекло на пробегающие мимо московские дома. Ему и в самом деле не терпелось вернуться в Нефтесеверск: дел там было слишком уж много.

По дороге Чуканов приказал остановиться у супермаркета на Смоленской. Там, он знал, приличный отдел для животных. Не может же он возвращаться к Бисмарку без подарка. Сан Саныч тенью следовал за спиной шефа. Тот долго рассматривал какие–то собачьи и кошачьи аксессуары.

Пока Чуканов вертел в руках приспособление для кошачьих когтей, похожее на обвитый толстой верёвкой бочонок, Сан Саныч с изумлением обнаружил нечто совсем несуразное. На упаковке с длинной сухой хреновиной было написано по–русски: «Бычий пенис». Чего только не придумают! — усмехнулся обычно невозмутимый начальник охраны.

Наконец, Чуканов выбрал. Он взял и бочонок, и какие–то специальные кошачьи лакомства, которые отвратительно воняли даже сквозь упаковку.

Ужинали почти молча. Чуканов с Сан Санычем за отдельным маленьким столиком, охрана — за большим круглым, возле окна.

Около десяти отправились в аэропорт. Движение к вечеру было небольшое. Ехали быстро, коротко притормаживая на светофорах: джип охраны следовал позади на расстоянии двух метров.

Когда в очередной раз остановились на пересечении с Обручева, слева, близко от машины Чуканова тормознул мотоциклист.

Сан Саныч цепким взглядом осмотрел парня в поблёскивающем закрытом шлеме, с небольшим рюкзаком на спине. Мотоциклист, опершись правой ногой обо асфальт, быстро сдёрнул рюкзак, державшийся на одном плече, и аккуратно пристроил его прямо на плоской крыше чукановского «мерса».

— Газуй! На красный! — заорал Сан Саныч прямо в ухо водителю: оставался шанс сбросить эту хрень на резком старте.

Но тяжелый рюкзак уже глухо стукнулся о крышу и прилепился к ней словно на магните. И в то же мгновение, секунда в секунду, мощный взрыв разворотил крышу автомобиля словно консервную банку. Пламя провалилось внутрь, а через мгновение вынырнуло вновь на поверхность — ярким чёрно–красным грохочущим грибом. Вокруг запиликали сигнализации припаркованных возле подъездов машин. Из окон домов с мелодичным звоном посыпались стёкла.

Когда охранники выбрались из отброшенного взрывной волной джипа, всё было почти кончено: «мерс» Чуканова пылал снаружи и изнутри. Ясно было как днём: шансов выжить у сидевших внутри не оставалось. Хотя двое из охраны и принялись яростно поливать останки авто пышной пеной сразу из двух огнетушителей. Через четыре минуты прибыли гаишники, ещё через пару — пожарные и скорая.

От мотоциклиста тоже почти ничего не осталось. Не считая мотоцикла, мощной красивой «ямахи». Мотоцикл, похоже, каким–то чудом вообще не пострадал. Даже двигатель продолжал работать — хоть сейчас садись и езжай. Переднее колесо медленно вращалось, поблёскивая спицами.

В доме Вафиных все уже спали. Кроме самого Вафина, который где–то шлялся — и Гоша даже знал где — и самого Гоши. То есть спали женщины, дети и старенький эрдель по кличке Буча. Впрочем, Буча спал практически всегда, делая перерывы только на еду и прогулки. Он не просыпался даже когда маленький Нурислам, только научившийся ходить, заваливался на него всем своим весом. Буча в таких случаях лишь глубоко вздыхал и переворачивался на другой бок.

Гоша не ложился — ждал звонка из Москвы. Он смотрел ночные московские новости под мерное сопение Бучи.

— А теперь — криминальная хроника, — объявил лопоухий ведущий и его синие глаза загорелись алчным блеском.

Гоше нравился этот диктор: он всегда с таким кайфом рассказывал о разборках, словно подпитывался от страшных историй энергией.

Буча вздрогнул во сне и задёргал мохнатыми лапами. Наверное, ему снились кошки.

— Сегодня в Москве около десяти вечера на пересечении Ленинского проспекта и улицы Обручева…

Гоша напрягся — это было совсем рядом с его домом.

— …был взорван автомобиль генерального директора «Севернефти» Артура Викторовича Чуканова. Погиб сам Чуканов, его водитель и охранник.

Телекартинка в сполохах мигалок показала такой знакомый Гоше перекрёсток. Посреди проезжей части стоял обуглившийся остов машины. Возле места происшествия — камера прошлась полукругом — было множество милицейских чинов, людей в куртках с буквами МЧС и ФСБ.

Комментарии давал генерал, зам. начальника Московского ГУВД:

— Взрыв произведён, — скрипучим голосом говорил генерал, — при помощи взрывного устройства, установленного на крыше машины Чуканова мотоциклистом. Исполнитель теракта тоже погиб. Скорее всего, он должен был скрыться, используя скоростные данные своего мотоцикла. Однако взрывное устройство было приведено в действие дистанционно и так быстро, что исполнитель оказался практически в эпицентре взрыва. Возможно, сообщник преступника просто поторопился, — генерал откашлялся. Он явно не одобрял торопливости сообщника. — Но могло быть и так, что он решил одним махом убрать заодно и исполнителя. На данный момент нами рассматривается одна основная версия — заказное убийство. Чуканов был очень крупной фигурой в нефтяном бизнесе. Главное управление внутренних дел берёт это преступление под особый контроль.

Генерал кашлял уже за кадром, камера показывала какую–то тёмную кучу, наверное, останки мотоцикла.

Не понос, так золотуха. Опять нефтянка, — подумал Гоша. — Какой–то падёж в нефтяном королевстве. И прям возле моего дома! Метров двести пятьдесят по прямой, — прикинул он. — Вряд ли достало. Но вообще–то у стекольщиков в ближайшие дни будет много работы.

А хроника оперативно перешла к новому сюжету.

— Сегодня в Москве, — сладострастно пел ведущий и уши его шевелились, — был убит Артюхов Пётр Афанасьевич, более известный в определённых кругах, как Артюха — Рязанский. Убийство произошло в подъезде жилого дома на улице Фонвизина. Убийство явно носит заказной характер. Артюхов был убит тремя выстрелами в грудь. После чего преступники, которых, как предполагают, было двое, произвели контрольный выстрел в голову.

В кадре появились ступеньки лестницы, залитые кровью. Труп, похоже, уже убрали.

— По сведениям из компетентных источников, — радостно продолжал ведущий, — Артюхов являлся руководителем преступной группы, специализирующейся на заказных убийствах. Артюхова и его сообщников подозревают в организации и осуществлении многих заказных убийств на территории России, ближнего зарубежья и даже за границей. В криминальной среде, как стало известно нашему источнику, группу Артюхи — Рязанского называли также «Синдикатом киллеров». Сам Артюхов давно находился в поле зрения компетентных органов, однако предъявить ему обвинение не удавалось. Артюхов никогда не принимал личного участия в убийствах, являясь лишь их организатором…

Весёлое лицо ведущего с шевелящимися ушами сменилось чёрно–белой фотографией: косая чёлка, нос уточкой, узкие губы и близко посаженные глаза. Фотография была не очень чёткой, однако Гоше этот человек явно кого–то напоминал.

— Услуги наёмных киллеров специалисты оценивают от пятидесяти до двухсот тысяч долларов. Синдикат брался только за крупные дела. Не исключено, что нашумевшее убийство депутата Петербургского законодательного собрания Зверева и вице–мэра Санкт — Петербурга Маневича дело рук группировки Артюхова…

Гоша уже почти не слушал. Этот человек с фотографии был невероятно похож на его университетского преподавателя по кличке Гитлер. Но ещё больше он был похож на того человека, которого он видел в Питере. И которому Сергиенко у крыльца «Европейской» передавал какой–то то ли пакет, то ли чемодан.

Похоже, паззл имел шанс сложиться. Хотя бы в Гошиной голове.

Гоша набрал Лёвкин номер:

— Извини, разбудил?… Выяснил?… И?… Ясно. Спи дальше.

Похоже, позиционные игры кончились. Прямых доказательств не было, но набор козырей прямо–таки жёг Гошины пальцы.

10 марта 1999 года,

Уфа

Машину — обычную, хотя и новенькую «волгу» — взяли в гараже «Башконефти».

— Он живёт в Новом Сипайлово, это недалеко, — объяснил Нур. — Заодно посмотришь новую Уфу. Значить, так…

Гоша взглянул на внешне невозмутимого друга — он знал, что если Нур вместо «значит» говорит «значить» — значит, волнуется. То есть — значить, волнуется.

— Значить так: первой в половине девятого водитель забирает его жену и отвозит в Аграрный университет, она там преподает. Потом, к девяти с копейками, возвращается за ним. Так что ты должен успеть в этот промежуток.

— Ничего, водитель может и подождать, — уверенно ответил Гоша.

Новая Уфа и впрямь оказалась новой. Вполне пристойные, даже по столичным меркам, разноэтажные дома из светлого кирпича выглядели тем самым элитным жильём, о котором грезит каждый россиянин. Даже дороги в этом отдельно взятом микрорайоне были практически идеальными.

Нур остановился чуть поодаль от восьмиэтажного здания с двумя подъездами. Вид от дома на их «волгу» заслоняли густые даже по зимнему времени кусты. Возле первого подъезда стояла синяя «ауди».

— Это его машина, — пояснил Нур, рассмотрев повнимательнее номер.

Дверь подъезда открылась, выпуская средних лет даму в длинной серо–синей шубе.

— О! Норка! — с ходу определил Нур. — Похоже, бельгийского производства.

— Что, брат, Нур, ностальгия замучила? — усмехнулся Гоша. — Жалеешь, поди, что наш шапочно–меховой бизнес накрылся?

— Немного жалею, — кивнул Нур, — тогда мы были молодые… Всё, пора! Давай всё–таки я с тобой пойду.

— Нет, Нур, я один. Жди меня здесь. Если что — буду громко кричать в форточку, — не слишком ловко отшутился Гоша.

На шестом этаже было всего две квартиры. Гоша решительно нажал на нужный звонок.

— Георгий Валентинович? — открывший дверь Сергиенко остолбенел. Он думал, что это вернулась жена. — Извините, — он рукой прикрыл щеку со следами пены. — Проходите, я сейчас.

— Куда прикажете?

— Если вас не затруднит, то на кухню, я как раз собирался кофе пить. Присоединитесь?

— С удовольствием.

За несколько минут завершив свой туалет, гладко выбритый Сергиенко появился на кухне, похожей на операционную. Такое здесь всё было чистенькое и блестящее, словно иллюстрация из журнала «Идеальная кухня». Как в такой стерильности можно сварить кофе, Гоша представлял с трудом. Но Сергиенко с этой проблемой справился легко — просто нажал кнопку автоматической кофеварки.

— Я вообще–то собирался через полчаса быть в офисе. Но судя по всему у вас ко мне особый разговор. Или вопрос?

— Да, вы угадали. Позвоните, пожалуйста, своему водителю и предупредите, чтобы не беспокоился. Разговор наш может получиться долгим.

Сергиенко набрал номер:

— Константин, ждите меня возле подъезда. Я пока задержусь дома. Итак? — обратился он к Гоше, разливая кофе по белоснежным чашечкам, которых, казалось, никогда не касалась рука человека. — Вам с сахаром или без?

— С сахаром. Я сам положу, — Гоша не начинал серьёзного разговора, оставляя инициативу Сергиенко. Пусть подёргается.

— У вас ко мне какие–то вопросы? Вас что–то заинтересовало в отчётности? Какие–то проблемы? — похоже, вальяжный Сергиенко внутренне и впрямь задёргался.

— Вы вчера смотрели вечерние новости?

— Нет, не смотрел, я поздно вернулся. Но если вы имеете в виду убийство Чуканова, то я в курсе. Мне уже позвонили коллеги из Москвы.

— А вы были с ним знакомы?

— Естественно. Только, конечно. не слишком близко. Всё–таки он — птица другого полёта. С ним больше Ирек Нурисламович общался. Правда, как–то раз в бане мы с Чукановым беседовали на охотничьи темы. Он, как и я, заядлый охотник.

— Интересно, — Гоша понял, что Сергиенко скорее всего ничего не знает об убийстве Артюхова. И это было ему на руку. Можно было брать быка за рога. — Но интересно мне и другое. Скажите, пожалуйста, Андрей Анатольевич, где вы были тринадцатого января, накануне старого нового года примерно в пятнадцать часов?

— Это что, допрос?

— Нет. Пока лишь любопытство. Допросы производят в другом месте. И я думаю, что ни вы, ни я туда не торопимся.

— Торопись, не торопись, но через эту малоприятную процедуру нам ещё не раз придётся пройти в связи с гибелью… моего шефа и вашего… тестя.

— Это — параллельная история. Пожалуйста, ответьте!

Гошин взгляд зацепился за набор ножей, который висел прямо над блестящей плитой. Здесь был и широкий острый тесак для разделки мяса, и длинный, с зазубринками ножик для хлеба, несколько маленьких сверкающих клинков, один — с загнутым запятой кончиком. Блеск стали завораживал, но Гоша заставил себя смотреть не на эти орудия пыток для продуктов, а на собеседника.

— Так… Я должен подумать… — Сергиенко сосредоточенно пригладил усы. — В январе я был дважды в Москве, один раз в Брюсселе, в Тюмени и в Баку. Так что в обозначенное вами время я вполне мог быть в самолёте.

— Нет, Андрей Анатольевич, в это время вы были не в самолёте, — возразил Гоша. — А были вы в городе, о посещении которого забыли упомянуть. Вы были в Петербурге. А если ещё более точно — у входа в гостиницу «Европейская», что на углу Невского проспекта и Михайловской улицы.

Интересно, для чего этот нож с закорючкой? — думал Гоша, слушая рассуждения Сергиенко. Для выковыривания косточек из оливок? Чистки яблок? Фигурной нарезки лука?

— Да-с, может быть, пролётом из Брюсселя, — «вспоминал» Сергиенко. — Точно, я был полдня в Петербурге. Точно–точно! Это был очень удобный стыковочный рейс с Уфой. При том, что у меня оставалось немного времени для посещения всеми нами любимого города на Неве. Правда, грешен, сознаюсь: проспал всё свободное время в гостинице — не могу спать в самолёте. Но откуда такая осведомлённость?

— Вы очень удивитесь, Андрей Анатольевич, — Гоша улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась не слишком кривой, — но моя осведомлённость простирается гораздо дальше. Тринадцатого января сего года в пятнадцать часов вы встретились возле гостиницы «Европейской» с неким человеком, которому вы передали значительную сумму денег. Передали вы их в коричневом портфеле, и я даже точно могу назвать ту сумму, что была в том портфеле. Там было двести тысяч долларов.

Ни один мускул не дрогнул на лице Сергиенко, но Гоша шестым, или каким–то двенадцатым чувством понял: он угадал.

— Что–то вы фантазируете, молодой человек, — слишком спокойно ответил Сергиенко.

— Вы прекрасно знаете, что это правда. Мало того, я даже знаю, кем был тот человек в пыжиковой шапке.

— И кто же был ваш загадочный незнакомец?

— Это был господин Артюхов, более известный как Артюха — Рязанский. Специалист по организации заказных убийств. Вот именно ему вы и передали двести тысяч долларов за убийство Ирека Нурисламовича Сафина.

— А вы со свечкой стояли? — мягко поинтересовался Сергиенко.

— Почти. Так что давайте, Андрей Анатольевич, начистоту. За что вы убили Ирека Нурисламовича Сафина, вашего, можно сказать благодетеля? О том, как беззастенчиво вы его обкрадывали, вы расскажете позже. Мне. Если не хотите это рассказывать это в другом интерьере.

Наступившую мёртвую тишину нарушал только один звук: мерно и противно дребезжала о блюдце кофейная чашечка, которую Сергиенко продолжал держать самыми кончиками пальцев.

— Ладно. Слушайте историю о моём благодетеле. Хотя, может быть, вы и сами всё знаете, если уж так осведомлены в деталях моей жизни?

Гоша промолчал.

— Первым делом я должен вам сообщить, что на господине Сафине, моём друге Иреке, столько крови, что вы и представить себе не можете. Я не буду вдаваться в подробности, но вы и сами, наверное, знаете, сколько людей в первой половине девяностых полегло на нефтяном фронте. Потом журналисты называли эти этапы приватизации в нашей отрасли нефтяными войнами. Одна пришлась…

— Я в курсе, — Гоша мельком посмотрел на ножи.

— Я мог бы назвать как минимум пять человек, — Сергиенко стал загибать пальцы на левой руке, — приказ о ликвидации которых был дан лично Сафиным. И ещё нескольких, кого он так или иначе подставил под пули. Среди них мог быть и я, но я слишком хорошо его знал и предпочёл довольствоваться самым малым. Вы, наверное, знаете, что в «Башконефти», которую мы создавали вместе, мне принадлежат лишь пять процентов.

Гоша кивнул.

— Но самое страшное в том, что он убил нашего общего друга, ещё по студенческой скамье, Илью Берзина. Все схемы, по которым мы смогли отделиться от «Башконефти» и создать собственное дело, были разработаны именно Ильёй. Он был светлый человек, Илья. Но слишком любил деньги. Ирек послал Илью вместо себя на одни очень стрёмные переговоры. Сам он вовремя заболел. Там всё кончилось стрельбой. И только много позже я узнал, что Ирек знал наверняка, на что посылал друга. И всё–таки послал Илюшу. Потом плакал на похоронах…

Вновь повисло молчание. И вновь Гоша подумал, что кухня Сергиенко напоминает операционную. Скальпели со стены бликовали в утреннем свете.

— И вы решили отомстить? Как Зорро? По–простому: уводя деньги через подставные фирмы на свои счета? «Джанто», «Альянс — Патерсон», «АСТ-Инжиниринг» — это ведь всё ваше, хотя зарегистрировано на Сейшелах и в Гибралтаре?

— А вы действительно неплохо подготовились, Георгий Валентинович, — устало признался Сергиенко. — И можете уже, наверное, сами ответить на ваш вопрос.

— Думаю, что да. Сафин начал вас серьёзно подозревать. Кое–какие звоночки вы получили и о затеянной проверке ваших фирм. И, зная Сафина давно, вы понимали, что он не будет вести с вами душеспасительных бесед. Вроде как я. С другой стороны — не станет выносить сор из избы. Ему это было меньше всего надо. Вывод прост, — Гоша замолчал.

— Именно, — жёстко сказал Сергиенко. — Для начала его люди вывезли бы меня в тихое место. Я не герой — из меня выбили бы все интересующие Сафина сведения. И по фирмам и по счетам. Заставили бы подписать любые бумаги. А потом — просто убрали. Так что здесь вариантов не было. Или я, или он. Я выбрал себя. Спасло меня, думаю, только то, что Ирек даже в мыслях предположить не мог, что я на такое способен. Впрочем, я и сам такого не мог предположить… А теперь — что вы от меня хотите?

— Я вас пытать не собираюсь, — Гоша посмотрел прямо в глаза Сергиенко, но тот отвёл взгляд. — И без прокуратуры, думаю, обойдёмся. Но, тем не менее, я хочу, чтобы вы передали мне номера счетов, куда ушли деньги «Башконефти» и коды доступа. Что же касается вашей совести, то тут уж решайте сами. Кстати, должен вам сообщить, что господин Артюхов, который столь профессионально организовал исполнение вашего заказа, убит вчера. В подъезде жилого дома на улице Фонвизина, в Москве.

— А это–то откуда вам известно?

— А вот об этом вчера вечером сообщили в «Криминальной хронике».

— Н-да, видимо, зря я не смотрел вчера телевизор… — вздохнул Сергиенко.

— Да, наверное. Но это всё лирика… Вы понимаете, что у вас, собственно, на сегодняшний день есть три выхода. Первый, и самый болезненный — предстать пред очами следователя. Второй, и самый кровавый — убить и меня тоже. И третий, самый разумный — вернуть украденное и исчезнуть…

— Хорошо. Я подумаю.

— Сегодня я улетаю в Москву, — Гоша поднялся и бросил прощальный взгляд на идеальную кухню. Всё же операционная стерильность, нарушаемая лишь двумя чашечками от кофе, раздражала. — Документы передадите Нурмухамету. Я вернусь через два дня. И надеюсь вас больше никогда не увидеть…

Полное имя ворона Карлуши было Карл Маркс. Именно так назвал его первый хозяин, известный советский диссидент, которого долго и упорно пытались выдворить из страны. Карлушин хозяин категорически упирался. Карлуша даже знал почему. Да потому, что всякую живность, кроме членов семьи, хозяину запретили вывезти. А тот, конечно, не хотел расставаться с Карлушей, воспитанным в лучших антисоветских традициях. Лишь когда хозяину предоставили выбор — либо с птицей в тюрьму, либо с семьёй в Израиль, хозяин сломался. И правильно — на скудных тюремных харчах Карлуша наверняка бы потерял свой редкий дар воспроизводить человечьи слова и всевозможные механические звуки.

Попав в ряды КГБ, ворон не растерялся. Он научился управлять сатр–рапами. Те кормили его вкусной едой и сносили все издевательства. А матерился Карлуша, как и первый хозяин — мастерски, разве что слегка картавил.

В общем, ворон, как он считал, выбился в ба–альшие начальники. Изо всех своих нынешних подчинённых он любил больше всего Пичугина. Тот терпеливо сносил его мат и исправно учил новым звучным словам: пер–рестр–ройка, кр–реветка, стар–рый пер–рдун. Впрочем генерала Морозова Карлуша тоже любил, хотя и не каждый день удостаивал Монстр–ра солёным словцом. А вот Покусаев Карлуше нравился не слишком, так себе был этот усатый генерал: говорил совсем тихо и быстро, ни хер–ра не р–разбер–рёшь! И ещё ему не нравилось жить в Бункере — даже на солнышко не покаркаешь! Нет, долго он так не протянет…

Словно в ответ на Карлушины мысли Монстр Иванович закашлялся и погасил недокуренную «беломорину».

Как раз прибыл и Покусаев, сияя лысиной:

— Правильно врачи вам говорят, Юрий Иванович! Засиделись вы в Бункере. В нашем с вами возрасте надо больше свежего воздуха.

Хоть раз сказал чётко и в точку, — подумал Карлуша.

— Знаешь ли, Федя, мне здесь как–то спокойней. Там у вас на поверхности то постреливают, то взрывают… Твою мать! — взревел он, ударив кулаком по столешнице. — Я эту падлу в каазематах сгною!

Фёдор Ильич прекрасно понимал, что под ласковым словом «падла» Монстр Иванович подразумевал Витю Бокова. Тот, даже свалив в Словакию, не успокоился. Убийство Чуканова было его рук дело.

— В общем так, Федя. Пусть прокуратура разворачивается по полной. Пусть подключают Интерпол, пусть объявляют его в международный розыск. Если у них будут какие–то проблемы, — Монстр Иваныч усмехнулся, — пусть подключают нашу агентуру. Витя Боков должен быть здесь. И мне всё равно — прилетит он на самолёте, прибудет поездом, или его привезут в фетровом чемодане с дырочками. Впрочем, можно и без дырочек.

— Юрий Иванович, — позволил себе улыбнуться краешками усов Покусаев, — а как же он дышать будет, без дырочек?

— Через задницу, — отрезал Монстр Иванович. — Дел на него столько накопилось, что суд пройдёт без сучка и задоринки. И отправится наш Витя в свой любимый Белоярский край. На зону особого режима. И пусть не мечтает о тёплом люксе на двоих в Лефортово. Хрен ему Лефортово. Вечную мерзлоту грызть будет!

Монстр Иванович перевёл дух и положил ладонь на то место, где у него должно было быть сердце. Помассировав китель, он ещё раз вздохнул:

— Что–то нездоровится мне сегодня, Федя. Ну да ладно, не дождутся. Давай по «Севернефти».

— Пока обязанности главного исполняет первый заместитель Вахромеев. Староват, но справляется.

— Так. Значит, говоришь, неплохой человек?

— Полностью наш. Ручаюсь.

— Тогда готовьте его в Государственную Думу. Сколько у нас там до выборов осталось? Девять месяцев? Как раз успеет родиться как полноценный депутат. Представитель, понимаешь, народа. А на место главного готовь Сидорова.

— Потянет, Юрий Иванович?

— А вот сейчас посмотрим, как он с «Башконефтью» развернётся. Вот ведь везёт пацану?! Такие бабки сами собой в руки падают, будто манка небесная.

— Манка–то манка, да ведь знаете, неспокойно в нефтянке…

— Хм, неспокойно! А вот это, генерал–лейтенанрт Покусаев, и есть ваша основная задача — обеспечить полное, окончательное спокойствие на этом фронте. Понял, Фёдор Ильич? — Монстр Иваныч чуть снизил обороты. — Можешь идти.

— Есть, товарищ генерал–полковник, — бодро поднялся Покусаев.

Майор Пичугин, сидя за своим столом в предбаннике кабинета генерала Морозова, решал сканворд. Правда, мысли его были далеко. Он сегодня надеялся освободиться пораньше — была у него назначена одна романтическая встреча.

Но всё опять шло прахом. Генерал–лейтенант Покусаев уже двадцать минут назад покинул кабинет шефа, а Монстр всё не уходил. Совсем, блин, заработался.

И тут из–за генеральской двери раздалась трель мобильного телефона. Одна из тех, которым сам Пичугин научил Карлушу. На свою голову, наверное.

Пичугин прислушался внимательнее: Карлуша выдавал трель за трелью. И это было подозрительно. Чрезвычайно подозрительно. Обычно Монстр Иванович затыкал птицу после первого же «звонка».

На пятой трели Пичугин подошёл к двери и коротко стукнул. Ответа не последовало. Тогда он распахнул дверь и вошёл в кабинет. Карлуша мгновенно затих — лишь шуршал крыльями, хохлясь на генеральском столе.

Сам генерал–полковник Морозов, навалившись на тот же стол, хрипло и тяжело дышал. Его непослушные пальцы пытались достать из кармана кителя нитроглицерин, который, как знал Пичугин, генерал всегда носил с собой.

Подскочив к генералу, Пичугин выудил прозрачный пластмассовый цилиндр с таблетками. Засунув лекарство шефу под язык, он нажал кнопку громкой связи:

— Юрьев, срочно врача к Морозову. Сердечный приступ.

Лицо Юрия Иваныча из белого потихоньку становилось розовым. Похоже, большой беды удалось избежать.

— Ну, Карлуша, спасибо за службу! — похвалил Пичугин ворона.

— Др–рянь пр–рикуп, — не совсем в тему отозвалась птица.

11 марта 1999 года

Гошу разбудил звонок. Это был Нур.

— Ты что так рано?

— У нас уже девять. Привыкай к местному времени.

— Что–то случилось?

Проснувшаяся Зера смотрела на него испуганными глазами.

— Так… так… ясно… Это точно? Понял. Завтра буду у вас в Уфе.

— Гоша, что там снова? — спросила Зера, едва Гоша повесил трубку.

— Сергиенко погиб. Ночью ехал на дачу. Один. Дорога была скользкой, не вписался в поворот. Машина всмятку. Погиб, похоже, сразу. Не мучался.

— Что ж это за напасть такая? — простонала Зера.

На этот вопрос у Гоши не было ответа. Он не рассказал Зере ни о том, что Сергиенко накануне смерти оставил для него пакет с документами, ни о том, что с большой долей вероятности это был вовсе не несчастный случай. Возможно, Андрей Анатольевич всё–таки решил самостоятельно разобраться со своей совестью.

Гоша взял руку жены в свою и поцеловал её ладонь:

— Всё будет хорошо, — сказал он не столько ей, сколько самому себе.

17 августа 1999 года

У Виолетты Львовны Спесивцевой начались проблемы с половой жизнью. Правда, не с собственной — здесь у них с Лёвкой всё было хорошо. Иногда даже отлично. А проблемы начались с популярной передачей «ПолО», которая еженедельно шла в прямом эфире на канале ВСТ.

Передача подавалась в модном формате ток–шоу, а обсуждались в ней те самые половые проблемы. В общем, говорили о сексе во всех его проявлениях под умелым руководством Оли Зайцевой, очаровательной огненно–рыжей ведущей. Она так натурально краснела в острых местах, что зрителей это только заводило.

На передачу по полной программе наехал депутат Госдумы из фракции «Патриоты России» Олег Чуйкин. В самом деле, будто государственным деятелям заниматься больше просто нечем! С другой стороны оно понятно: новые выборы на носу. Ну, почти на носу — в декабре. Вот Чуйкин и стал вылезать со своей высокой нравственностью. Явный расчёт на то, что основной избиратель — не шибко молодые, зато шибко закомплексованные провинциальные тётки. На их голоса Чуйкин и рассчитывал.

Оля Зайцева в прямом эфире пригласила Чуйкина принять участие в следующей передаче — она как раз была посвящена педофилии. «Как раз» — это в том смысле, что личико Чуйкин с мелкими хищными чертами и тоненьким носиком можно было прямо без грима помещать в учебник по судебно–медицинской экспертизе. Причём фраза по поводу приглашения в устах Оли сложилась так, что её можно было воспринять при большом желании как прямое обвинение в адрес Чуйкина.

— Вы же специалист, — невинно улыбаясь, сказала Оля.

Так что теперь Чуйкин не только со всех трибун поносил передачу, но и подал судебный иск за оскорбление чести и достоинства. Рейтинг «ПолО» подскочил до немыслимых высот, опередив футбол и «Спокойной ночи, малыши!»

Сегодня предстоял серьёзный разбор полётов. К одиннадцати часам Виолетта пригласила на совещание саму Олю и юриста телекомпании Сашу Полунина.

Они вошли вместе — субтильная огневолосая Оля и крупный, солидный Саша в модных квадратных очках и с вечным ноутбуком в руках.

— Так, Саша, что ты можешь сказать по существу этого дела? У нас могут быть неприятности? — спросила Виолетта, когда пришедшие устроились в креслах.

— Если сторона истца сможет доказать прямую связь между озвученной в передаче «ПолО» темой педофилии и предположением, что он является специалистом именно в этой области, то у нас могут быть неприятности, — Полунин вальяжно положил нога на ногу. — Но неприятностей у самого Чуйкина будет гораздо больше. Так что не думаю, что он пойдёт дальше подачи иска. Скорее всего Чуйкин, если он не абсолютный идиот, отзовёт свой иск.

— А ведь и правда, — задумчиво сказала Виолетта, — суть вопроса забудется, а связка «Чуйкин–педофил» как клише отпечатается в мозгах того самого электората. По классической формуле — то ли он украл, то ли у него украли… О господи! — схватилась она руками за голову.

За окном опять, заглушая все прочие звуки, чудовищной бормашиной загрохотал отбойный молоток. Соседи вскрывали асфальт уже третий день подряд.

— Ой, — мечтательно сказала Оля. — Чем дальше, тем больше я хочу заполучить его в передачу. Подпоить коньячком и… Слушай, Саша, а как ты думаешь, он кого больше любит — мальчиков или девочек?

— Определённо мальчиков, — ответил Саша с серьёзным выражением лица.

— Гусары, молчать! — прервала их Виолетта. — Ты мне скажи, Александр, что будет, если он всё–таки не отзовёт иск?

— Если не отзовёт, то его адвокат скорее всего будет напирать на то, что имя его клиента было использовано в порочащем его имя контексте.

— Говори по–русски, что это значит для нас?

— Максимум — штраф.

— Ладно, заплатим, — согласилась Виолетта. — А потом нагнём его и вставим по полной программе! Правда Оленька?

Оля в ответ промолчала и только залилась краской по самые кончики ушей.

Оставшись одна, Виолетта закурила и подошла к окну. Как раз наступало время почти ежедневного спектакля, который в районе полудня устраивал для неё господин Котов, владелец соседнего, так и не доставшегося ей здания.

Станислав Котов в отместку за Виолеттин отказ продать ему часть акций ВСТ, мотал ей нервы по полной программе. Мало того, что всё грохотало, мешая работать, так ещё и эти показательные выступления! Котов привозил на «объект» потенциальных арендаторов. И были эти арендаторы один другого краше. Будто Котов выбирал их из героев фильмов ужасов. Сколько бандитских рож Виолетта успела перевидать за последний месяц! А Котов всё вёл их и вёл. И ведь, поганец, специально торчал с ними под самыми её окнами! Когда не работал отбойный молоток, Виолетта даже могла слышать обрывки их разговоров.

Сегодня Котов притащил двоих. Кажется, на сей раз он превзошёл самого себя. Эти двое из ларца, одинаковых с лица, будто выпрыгнули из преисподней.

— Здравствуй, Лёвушка! — не оборачиваясь, сказала Виолетта.

Она не могла ошибиться — так стремительно и без стука в её кабинет врывался только один человек.

Лёвка чмокнул Виолетту в щёку и тоже посмотрел в окно:

— О! — обрадовался он. — Очередные братья по разуму явились?

— Похоже, на этот раз и впрямь братья, — невесело усмехнулась Виолетта.

— А чё? Котов рядом с ними вполне смотрится. Почти не тушуется, хотя руками много машет — значит, волнуется, — мгновенно оценил ситуацию Лёвка.

Стас как раз в это мгновение посмотрел в их сторону. Лёвке даже показалось на мгновение, что они встретились взглядами. Хотя быть такого просто не могло — окна в офисе ВСТ были зеркальными. И в лучшем случае Котов мог увидеть собственное отражение в обществе двух горилл со скошенными лбами.

— Как мне всё это надоело! — простонала Виолетта.

— Что ж, пора запускать Берлагу, — сказал Лёвка с интонацией Шуры Балаганова в исполнении Леонида Куравлёва.

Николай Геннадьевич Голубков, глава думской фракции «Патриоты России» прибыл на работу к десяти часам. Несмотря на жаркий месяц август и довольно раннее время, Дума бурлила, как встревоженный муравейник. Хотя обычно летом здесь всё вымирало, сейчас ситуация была особой.

До выборов оставалось четыре месяца. Надо было работать, работать и работать. То есть, прежде всего — искать деньги на новые выборы. Чем больше — тем лучше. Деньги решали всё. Или — почти всё.

Потому–то всё чаще в коридорах Думы можно было встретить очень солидных господ, прямо по лицам которых можно было прочитать, какие тугие у них кошельки. Чаще всего эти «кошельки» не были известны широкой публике. Это ехали гонцы из провинций, засланные наудачу. Они не всегда хорошо разбирались в хитросплетениях большой политики, но каждому хотелось иметь своих прикормленных депутатов. Рисковать деньгами провинциалы не спешили и предпочитали ставить на фаворитов. Или на тех, кто таковым казался.

Мелькали и очень известные из телевизора лица: главы пиар–агентств, для которых наступило время великого чёса. Капуста росла по всей стране, надо было только грамотно застолбить участки и собрать урожай. Во всех смыслах пахло большими деньгами.

Поднимаясь по парадной лестнице, Николай Геннадьевич здоровался за руку с лидерами фракций, главами комитетов и некоторыми избранными депутатами. Знакомым сотрудникам аппарата и депутатам второго ряда он лишь кивал. Вполне дружелюбно, но отстранено. Субординация — это свято.

Несмотря на жаркий день, он был в строгом сером костюме в полоску и при галстуке с искрой, что выдавало его затаённую склонность к щегольству. Просто как солидный политический деятель, к тому ж патриот, он не мог себе позволить разгуливать по коридорам власти в пижонских шмотках. Такое он позволял себе только на отдыхе.

Впрочем, отдыхал Николай Геннадьевич редко. Несмотря на это у него был хороший цвет лица, что свидетельствовало о здоровом образе жизни на свежем воздухе. Весь облик его был солиден: сразу видно — идёт государственный человек. Он прямо–таки распространял вокруг себя эту специфическую ауру. Лишь простонародный, картошкой, нос чуть подкачал. Впрочем, в России, да для патриота это тоже было скорее плюсом.

«Зона» фракции «Патриотов России» находилась на шестом этаже. При входе красовалась строгая, солидных размеров табличка с именем и регалиями Николая Геннадьевича.

Штатные помощники были уже на местах.

— Серёжа, — окликнул Голубков молодого человека в очках, стучащего по клавишам компьютера. — Зайди ко мне.

Окна кабинета с длинным столом для заседаний фракции выходили на гостиницу «Москва». Эта сторона здания среди думцев считалась более престижной. Порой значимость того или иного депутата как раз и можно было определить не только по размерам его офиса, но прежде всего по тому, куда смотрели окна — На Моховую или в Георгиевский переулок.

— Так, Серёжа, — Голубков скинул пиджак и аккуратно повесил его на плечиках в шкаф, — позвони от моего имени этому мудаку Чуйкину. Пусть немедленно заберёт свой иск к телеканалу. А то и мы вместе с ним полными идиотами будем выглядеть. Если что вякнет, скажи: вылетит из фракции к чертям собачьим. Из всех списков вычеркну! Спаситель отечественной нравственности, мать его! Ладно, иди! Позови ко мне Антонину Фёдоровну.

Помощник закрыл блокнотик и радостно помчался выполнять задание: Чуйкина во фракции недолюбливали. А в приватных разговорах и вовсе называли известного борца за всероссийскую нравственность не иначе как меняя первую букву фамилии на сакральное «Х».

Антонина Фёдоровна, женщина в летах, уже сильно постбальзаковского возраста со стильной короткой стрижкой, выполняла при Голубкове роли руководителя протокола, главного референта, а заодно и умного конфидента. Её чутью Голубков доверял едва ли не больше, чем своему. Кстати, именно она посоветовала попридержать Чуйкина.

— Что у меня сегодня, Антонина?

Антонина Фёдоровна перелистнула блокнот:

— Так, в одиннадцать тридцать у вас встреча в Администрации Президента в управлении по работе с регионами. В четырнадцать ноль–ноль — обед в ресторане «Санкт — Петербург» гостиницы «Националь» с господином Медведевым, представителем уральских машиностроительных заводов.

— Помню, помню. Нелёгкий будет обед, — вздохнул Голубков. — Этот будет просить не меньше трёх мест в первой десятке нашего федерального списка.

— Дайте два, — посоветовала Антонина Фёдоровна. — А остальных пусть по мажоритарным округам ведут. Под нашим знаменем. Уж с их–то деньгами — проведут без проблем.

— Угу, — кивнул Голубков, — а когда заседание?

— Заседание руководителей фракций назначено на шестнадцать тридцать.

— Ну и денёк! Из огня да в полымя! — Голубков довольно потёр руки.

Он любил, когда жизнь вокруг кипела. Хотя разговор на заседании тоже предстоял не из лёгких. «Демократы» наверняка упрутся и прицепятся к какой–нибудь закорючке. А ведь закон в третьем чтении должен быть принят не позже, чем на завтрашнем пленарном заседании!

Голубкову был очень важен этот закон — он лично инициировал его полтора месяца назад. Суть закона была проста и ясна: запретить организацию политических партий по половому и национальному признаку. Доводы Голубкова были ясны и чисты, как слеза ребёнка. В многонациональной стране это было просто опасно, что же касается баб-с, то женщины такие же люди, как и мужчины, поэтому зачем им собственная партия?

Хотя, если руку на сердце на «национальное» Голубкову было глубоко наплевать. Главной мишенью была партия «Новые женщины России», которую создала и возглавила эта стерва Чайкина. Та самая, что увела у дочери Оксанки мужа, заодно отняв у самого Голубкова один из надёжных источников финансирования. В лице этого грёбаного Петухова с его «Ва — Банком».

Впрочем, после предварительной серии переговоров чаша весов всё больше склонялась в пользу принятия голубковского закона. Но успокоится он только тогда, когда партии Чайкиной будут перекрыты все дороги.

— Вечер–то хоть свободен?

— Почти, — позволила себе улыбнуться Антонина Фёдоровна. — Презентация сборника «Ведущие политики России». Три федеральных канала возьмут у вас интервью.

— Тексты моих выступлений?

— Всё готово. Посмотрите сейчас?

— Перед выступлением. Вы же знаете, как я вам доверяю.

Антонина Фёдоровна сдержанно улыбнулась: она прекрасно знала себе цену.

Уже стемнело, когда грузовая «газель» свернула с Новокузнецкой улицы в проезд между жилыми домами. В здании телекомпании ВСТ горели почти все окна — телевизионщики работали в режиме «нон–стоп». Площадка перед соседним реконструируемым зданием была освещена лишь парой лампочек. «Газель» подъехала и остановилась около подъезда, рядом с которым светилась одно окошко — ночного сторожа.

Из машины вышло двое — водитель и пассажир. Пассажир постучал в окошко, откуда выглянула физиономия пожилого, не слишком хорошо выбритого дядьки.

— Открывай, Петрович, гостинцы привезли.

Небритый кивнул и дверь через пару минут открылась.

— Никого? — спросил водитель.

— Никого, — подтвердил сторож.

Водитель открыл задние дверцы фургона. Вдвоём с пассажиром они вытащили изнутри плоский деревянный ящик:

— Петрович, захвати лопаты, — распорядился пассажир.

Троица с ящиком и лопатами спустилась в полутёмный подвал.

— Где копать? — спросил водитель у пассажира.

— Вон там, в правом углу сказали, — сориентировался пассажир.

Земля была тяжёлой, но за час справились. В яму глубиной примерно в полметра опустили тяжёлый ящик. Засыпали землёй и разровняли.

— Замаскировать бы чем–то, — озабоченно причмокнул пассажир.

— А вон мешки с сухим цементом. Возьми и присыпь немного, — посоветовал Петрович. — Слышь, а по башке мне не надают?

— Дурак ты, Петрович. Никто ничего не заметит. Откуда тебе знать, что тут в подвале закопано? И с каких времен? — успокоил пассажир. — Держи бабки. Здесь две твои годовые пенсии.

— Так–то оно так…

— Всё, проехали, — отрезал пассажир. — Пора сваливать. Гаси свет.

19 августа 1999 года

— Ну ты только подумай, Костя! И как он, твой между прочим, родственник, хоть и бывший, мог пойти на такую подлость? — Катя Чайкина всплеснула руками и попыталась вырвать из рук Петухова газету, которую тот читал с самым невозмутимым видом. — Не понимаю, как ты можешь вот так спокойно сидеть…

— Кать, сейчас у тебя кофе убежит, — меланхолично заметил Петухов и вновь уткнулся в текст.

Катя, тут же забыв о подлых происках бывшего чужого родственника, рванула к плите и самоотверженно спасла вздыбившийся было напиток. Катя была верна себе — ни одного дела она не делала вполсилы, даже на кухне, и, что куда как важнее — в постели. Не женщина — миллион вольт. Петухов, усмехаясь, из–за газеты наблюдал за невестой, практически женой — расписаться они должны были через неделю.

Последние полгода Петухов занимался разводом с Оксаной и вышел из этой нелёгкой схватки победителем. То есть — холостым и готовым к новому брачному подвигу. К Кате он перебрался ещё в начале процедуры развода с одним чемоданчиком. Носки, бельё, старый свитер и новый костюм без единого галстука — это и было его приданое, не считая скромного довеска в виде «Ва — Банка». Всё остальное, нажитое непосильным трудом — куртка замшевая (две штуки), магнитофон импортный (две штуки), и прочее, прочее — было сметено могучим ураганом. Даже часы и новенькую бритву Оксана отказалась отдавать подлому изменнику.

Наблюдая за Катей, энергия которой была сродни атомной, Петухов мысленно похвалил себя.

Уже через неделю после своего побега из старого дома в новый, он понял, что если Катину энергию не направить в нужное русло, то ему придётся переселиться в банк. Фонд помощи животных, с которым Катя носилась в ту пору, явно оставлял невостребованной львиную долю её темперамента. Тогда–то Петухова и посетила гениальная мысль.

— Знаешь что, Катюша, — сказал он как–то утром, вот за таким же усмирённым кофе, — тебе надо в политику идти!

Катя идеей загорелась моментально. Партия «Новые женщины России» была создана с нуля всего за два с половиной месяца. Ещё через две недели о партии заговорили журналисты. Катя купалась в лучах славы. Направо–налево давала интервью, выступала в телешоу, общалась со знаменитостями, не пропускала ни одной значимой презентации или светской вечеринки. Укрощение огня свершилось. И заодно сбывалась детская мечта Кати — быть не только богатой, но и знаменитой.

И теперь вот — такой конфуз! Что это происки бывшего тестя, Петухов не сомневался. Если Голубков мог простить ему разрыв с Оксаной, то переключение финансирования «Ва — Банка» с «Патриотов» на «Женщин» перенести спокойно было уже выше его человеческих сил. Впрочем, тот и не скрывал, что именно он инициировал закон о запрете партий по формальным признакам. Раздавал интервью, улыбался, как крокодил перед обедом, со всех газетных полос. Что ж, старик мог быть доволен: Екатерина Германовна вновь могла стать опасной для совместного проживания с Петуховым.

Надо что–то срочно предпринимать, — думал Петухов, наблюдая, как летят брызги от разливаемого в чашки кофе. Пожалуй…

— Слышь, Кать, мы перехитрим старого, — задумчиво сказал он, откладывая газету со скалящимся Голубковым.

— К‑как? — Катя чуть не поперхнулась кофе.

— Они запретили партии по половому признаку, а ты создашь объединённое движение…

— Женское?

— Нет же, к этому можно прицепиться. Надо объединиться с кем–то нейтральным… — Петухов пожевал губами, размышляя. — Пожалуй, можно с зелёными…

— Партия «Клён»?

— Точно. Там рулит мой старый кореш, ещё по райкому, с ним мы легко столкуется, — Петухов пошуршал пальцами, будто пересчитывая купюры. А вот третьими возьмите… Н-да, кого бы это взять? Националистов — на фиг, они отмороженные…

— Знаю! — завопила Катя так громко, что газетный фото-Голубков едва не вздрогнул. — Я знаю, знаю!

— Ну? — невозмутимо спросил Костя.

— Ну этих, как их, блин, которые — поддержка соотечественников за рубежом!

— Что ж, «соотечественники», «зелёные» и женщины — это пойдёт, это покатит, — согласился довольный Петухов. Кажется, в его новой семье вновь воцарялись мир и спокойствие. — Только, чур, с «соотечественниками» договаривайся сама.

— Договорюсь, — твёрдо сказала Катя.

Петухов понял — выбора у «соотечественников» нет.

— И, Кать — название! — спохватился он. — Придумайте вашему трио бандуристов название! Чтобы сразу запоминалось и чтобы ассоциации приятные. Немного ностальгии не помешает…

— Это сейчас! — Катя с горящими глазами схватила телефон и набрала номер. — Алло! Лёвка! Нужен креатив!

— Всегда готов! — заорал в ответ Лёвка.

— Прикинь: мои бабы плюс… — вопила Катя, излагая техзадание.

Петухов слегка поморщился: орут, как резаные, молодёжь! Хотя если честно, он немного ревновал свою Катерину к её самому первому мужу.

Катя замерла, прижав трубку к уху. И вдруг расцвела, заулыбалась не хуже Голубкова в газете:

— Лёвка! Супер! С меня бадья коньяка!

Положив трубку, она победно глянула на Петухова.

— И? — склонил тот голову.

— «Светлый путь»! — провозгласила Катя и закружилась по кухне, чудом не смахнув на пол серебристый кофейник. — Звони своему «зелёному»!

— Дай хоть кофе допить, — попытался возмутиться Петухов, но не выдержал и, смеясь, начал набирать номер.

Стас Котов как раз проскочил Парк культуры, когда позвонил Князев, занимавшийся реконструкцией дома на Новокузнецкой:

— Станислав Евгеньевич! К нам тут люди из Госэпидемнадзора нагрянули…

— Что им надо? У нас же все документы в порядке?

— Что–то измеряют на первом этаже и в подвале. Говорят — превышение концентрации паров ртути.

— Это с какого перепугу? Откуда? Ладно, я как раз рядом, через десять минут буду. Попридержи их пока там.

Вскоре белоснежный «шестисотый» Стаса зарулил во дворы на Новокузнецкой и остановился поодаль от развороченной мостовой перед домом. Стас вышел из машины и по привычке бросил взгляд на зеркальные окна кабинета Виолетты Львовны. И — как всегда — увидел самого себя, любимого.

Навстречу ему уже спешил Князев, небольшого роста, довольно молодой парень с усиками–щёточкой над верхней губой.

У подъезда стояла троица в белых халатах, а чуть в стороне — зелёный «уазик» с красными крестами и надписью «Мосэпидемнадзор».

— Вот, — указал Князев на жизнерадостного бородатого мужика, судя по всему, старшего в троице.

— Фотиев, Владимир Витальевич, — представился тот.

Двое других, совсем молоденьких, но крепких и немного похожих на санитаров из психушки, только кивнули. Видимо, подтверждали, что Фотиев сказал истинную правду и ничего кроме правды.

— Котов, Станислав Евгеньевич, — ответно представился Стас. — Что за проблемы? У нас по вашему ведомству всё подписано.

— Так–то оно так, Станислав Евгеньевич, — с мягкой добродушной улыбкой развёл руками Фотиев, — однако у вас в коридоре первого этажа концентрация паров ртути превышает допустимый уровень в два с половиной раза, а в подвале — аж в шестьдесят целых, одну десятую раза…

— Откуда? Никакой ртути здесь отродясь не было, — Котов строго глянул на Князева.

Усы–щёточки нервно дёрнулись:

— Точно не было. В наших строительных технологиях ртуть вообще не используется…

— Дело, господа, не в технологиях, а в истории, — вздохнул Фотиев. — Понимаете, у каждого московского дома есть своя история. Вот, например, этот дом когда–то был жилым…

— Если можно, покороче, — Стаса уже начала раздражать пространность речей Фотиева. Что ему, делать нечего? Или это он так издалека о взятке поёт?

— Как прикажете, — немного обиделся Фотиев. — Я думал, вам интересно… Так вот, в тридцатые годы в этом здании располагалась лаборатория химического управления Народного комиссариата вооружений. Вы не подумайте, тогда этих больших жилых домов не было, здесь было довольно пустынно.

— Ну и что? Мало ли что где располагалось?

— В нашу задачу входит проверка всех объектов, которые в нашем реестре значатся как теоретически опасные, — Фотиев потряс каким–то журналом, похожим на книгу учёта. — И вот видите, обычная плановая проверка показала, что всё обстоит более чем серьёзно. Здесь ведь именно в подвале был склад химикатов. В том числе и ртуть при работе лаборатории использовалась. Тогда ведь не было таких строгостей при её хранении. Так что будем проверять по полной программе.

— Что это значит? — Стас лихорадочно думал, сколько предложить бородатому, чтобы не переплатить, но и не оскорбить.

— Надо покопаться у вас в подвале, — Фотиев почесал бороду, отчего та ещё больше разлохматилась. — Судя по сверхвысокой концентрации, там могут обнаружиться какие–то ёмкости с ртутью. За такой срок они вполне могли разгерметизироваться. Так что считайте, вам повезло, что мы всё вовремя обнаружили. Это всё ведь очень и очень опасно. Ребята, — кивнул он «санитарам», — берите лопаты.

Вся группа во главе с Князевым спустилась в подвал. Распоряжался Фотиев:

— Копните по углам. На пробу.

Когда добрались до правого дальнего угла подвала, лопаты наткнулись на какую–то преграду:

— Вот здесь и копайте. Только осторожно, — весело приказал Фотиев.

Через несколько минут из–под земли показалась крышка деревянного ящика.

— Точно, та самая маркировка, — сообщил Фотиев, разглядев полустёршиеся синие буквы и цифры. — Вскрывайте!

Стас замер, предчувствуя недоборое. Да, недаром ему сегодня под утро приснилась кошка с окровавленными когтями, недаром! Взглядам присутствовавших предстало несколько округлых ёмкостей, покоящихся в полусгнившей стружке и напоминающих внутреннюю колбу термоса. Горлышки некоторых из них были отбиты.

— Это, господа, серьёзно! И даже гораздо хуже против ожидавшегося. Но я ведь чувствовал, что дом — нехороший. Нехороший дом, — с окончательной определённостью, но по–прежнему жизнерадостно подвёл итог Фотиев.

— И что ж нам теперь делать? — почти испуганно поинтересовался Котов.

— Сваливать отсюда. И побыстрее. Прекращать все работы и эвакуировать жильцов из соседних домов. Но этим пусть эмчеэс занимается. Демеркуризация и всё прочее — это уже их дело. Мы свою работу сделали. Сейчас, сверху сразу и позвоним.

Едва выбрались на свет божий, Фотиев тут же достал из кармана халата мобильник.

— Подождите, э… Владимир Витальевич, — взял его за рукав Котов. Он понял, что раскошелиться придётся по полной. Чёртова кошка! — Погодите звонить. Пойдёмте… в мою машину. Переговорим.

— Ладно, — легко согласился Фотиев. — Только не долго. У нас сегодня ещё три объекта по плану.

— Иди погуляй, — бросил Стас водителю.

Устроились на заднем сиденье, Стас — слева, Фотиев — справа.

— Давайте начистоту, доктор. Чем мне всё это грозит?

— Начистоту? Дело серьёзное. Перво–наперво надо будет провести, как я уже, говорил, первичную демеркуризацию, — Фотиев начал загибать пальцы. — По моим прикидкам ртути в колбах там килограммов пятнадцать. Часть разбита. Другие колбы тоже могут быть разгерметизированы. Если заражён весь грунт в подвале, то его придётся полностью вынимать и вывозить. Это в лучшем случае…

— А в худшем?

— Да нет, надеюсь до этого не дойдёт, — отмахнулся Фотиев.

— А всё–таки?

— Если заражена почва по всему периметру дома, то, возможно, понадобятся самые крайние меры… Снос. Но, как я говорил…

— Ладно, понял. То есть в любом случае будут проблемы?

— К сожалению, да, — на радостной физиономии инспектора никакого сожаления не отпечаталось. — Во всяком случае здесь долго нельзя будет находиться каким–либо общественным структурам.

— А на хрена мне тогда этот дом вообще нужен будет?

— Ну, я не знаю, — Фотиев пожал плечами. — Под склад, например, чего–нибудь нетоксичного сгодится.

— Ну, ты, доктор даёшь! — воскликнул Котов. — Да ведь это то же самое, что в общественном сортире стены золотом покрывать. Ты хоть знаешь, во сколько мне этот домик обошёлся?

— Точно — нет, — снова двинул плечами Фотиев и широко улыбнулся, — но примерно — догадываюсь.

— В общем, давай э… Владимир Витальевич, так сделаем. Я так понимаю, что если за семьдесят лет здесь никакой катастрофы не случилось, то ещё недельку всё это потерпит?

— Ну, недельку — пожалуй, да, — согласился Фотиев и предупредил. — Но у меня ведь — строгая отчётность.

— Да брось ты со своей отчётностью, — взвыл Стас. — Ты — приехал. Никого нет. На дверях — замки. Пока искали хозяев–арендаторов как раз неделя и прошла. Ну, что? По рукам?

— Да не знаю, право… Как–то это…

— Сколько? — прямо спросил Стас.

Фотиев пожевал бороду, достал из кармана халата блокнот и ручку. Написав на листке четырёхзначную цифру, он показал её Котову.

— Ну, у вас и аппетиты, господа!

— Но я ведь не один, — кивнул Фотиев на мявшихся у крыльца молодцов в халатах. — А у вас ртуть, а не шоколадные конфеты.

— Да, — вздохнул Стас. Как утверждали древние славяне, легче потерять сапог, чем ногу. — Завтра получите.

— Сегодня.

— Ладно, договорились. Давайте в два часа, ждите возле станции «Новокузнецкой». Мой водитель всё привезёт.

— Лады, — спокойно согласился Фотиев.

— Поехали, — крикнул Котов водителю, когда бородатый санинспектор вылез из машины.

Вот незадача! Что за хрень, да на ровном месте! — матерился он про себя.

Дом надо было срочно продавать. И чем скорее, тем лучше. Ясно как пень–день было, что по–любому Стас останется в накладе. Хотя б по себестоимости продать. Тут уж не до навару, когда эпидемнадзор дышит в спину. Через неделю цена «нехорошему» дому будет ломанный грош. Хрен на постном масле. Хрен. Хрен. Хрен,

Застеклённая башня возвышалась в глубине квартала неподалёку от Дворца молодёжи. В поблёскивающих её боках отражалось небо и проплывающие по нему редкие белые облака.

— Тебе точно понравится! — без тени сомнения провозгласил Гоша, сворачивая с Комсомольского проспекта.

— Мне уже нравится! — ответила Зера и ладонью коснулась его плеча.

Территория вокруг башни была огорожена ажурным забором, а въехать во двор можно было лишь через специальный пропускной пункт, где за стеклом сидели охранники в новенькой синей форме. Во дворе Зера тут же углядела детскую площадку с горками, качелями и песочницами. Вокруг люди в оранжевых комбинезонах высаживали в клумбы специально привезённые цветы.

— Гош! А разве в августе цветы сажают?

— Да бог его знает? Сейчас, по–моему, хоть в январе, хоть в марте — всё одно.

По пандусу спустились в подземный паркинг, и прямо оттуда поднялись на лифте на свой одиннадцатый этаж.

Стены в общем холле были отделаны тёплых тонов камнем, а двери квартир были из светлого дерева.

— Вот и наша, — указал Гоша на дверь под номером «33».

Внутри еще, конечно, и конь не валялся. Будущая квартира представляла пока собой очень просторную бетонную коробку без перегородок. Зато окна — от пола до потока — заливали всё помещение мягким солнечным светом.

— Вот это да! — только и нашла, что сказать, Зера.

— Да ты только посмотри! — возбуждённо торопил её Гоша. — Вот сюда, и — сюда!

За стеклом по левую руку видны были во всей красе Воробьёвы горы с громадой Университета, Лужниками и — чуть правее — куполами Новодевичьего монастыря. С правой же стороны открывался и вовсе невообразимый вид на старую Москву. Совсем недалеко сверкали купола Христа Спасителя, маковка Ивана Великого и алели звёзды на кремлёвских башнях.

Зера буквально застыла, глядя на этот фантастический пейзаж.

Наконец, словно бы с большим трудом, проговорила медленно, почти по слогам:

— Я никогда не знала, что Москва такая красивая!

— Скоро будешь каждое утро любоваться! — Гоша был доволен произведённым эффектом. — Ты как себя чувствуешь? Не устала?

Он осторожно погладил уже прилично заметный животик Зеры.

— С тобой я никогда не устаю, — улыбнулась она. — Слушай, Гош, а может мне тоже в Уфу перебраться? Я всё равно академку брать буду? А то я скучаю, — она жалобно посмотрела на Гошу.

Последние месяцы он бывал в Уфе чаще и что главное, дольше, чем в Москве, и Зера жутко тосковала. Ещё когда училась — было ничего, а на каникулах она совсем стала закисать. Да и беременность проходила не лучшим образом — то тошнило, то сознание теряла. Правда, врачиха утверждала, что это в порядке вещей.

— Нет, рожать будешь в Москве. А я теперь редко буду летать. Там всё под контролем, Нур — молоток, такой порядок навёл. Знаешь, как его там называют?

— Как?

— Самурай!

— А что? Ему подходит! — расхохоталась Зера.

— Так, а вот здесь у нас будет вторая детская, — Гоша показал на пространство, присыпанное побелкой.

— Вторая? — рассмеялась Зера. — А сколько ты всего планируешь?

— Пока — три! — и Гоша горделиво обвёл орлиным взором их будущий дом.

22 августа 1999 года

Этого Лапутяна ему просто бог послал! Одно дело — показательные выступления, и совсем другое — реальность. На самом деле покупателей для «нехорошего» дома было бы найти легче лёгкого. Но тем опасным людям, которых Стас выставлял напоказ перед окнами строптивой Виолетты, продавать было стрёмно. Рано или поздно всё раскроется и «этим» никогда не докажешь, что ты был в неведении, аки младенец. Подвесят на собственных же подтяжках.

И тут вдруг объявился этот доктор. Интеллигентный такой, мягкий, незлобивый. Словом, идеальный покупатель. Стас едва сдержал эмоции и для правдоподобия немного поломался. Но всего лишь день. Сегодня он ждал Лапутяна для принятия окончательного решения.

Но Лапутян опаздывал. Уже на пятнадцать минут, и Стас начал нервничать. Время от времени он хватался за телефон, но в последнюю секунду останавливал себя.

Наконец, Анна Николаевна доложила:

— Евгений Вартанович Лапутян!

— Жду! — Стас облегчённо вздохнул.

На этот раз Лапутян Стасу совсем не понравился. То есть внешне доктор совсем не изменился. Те же усики, тот же обволакивающий взгляд дамского угодника, та же мягкая улыбка. Только вёл он себя как–то заполошно:

— Здравствуйте, здравствуйте, — заговорил он прямо с порога. — Всё хорошо, всё хорошо. Только проблемки небольшие.

— Что за проблемы? — напрягся Стас, указывая Лапутяну на кресло. Неужто тот что–то пронюхал?

— Понимаете, Станислав Евгеньевич, инвесторы подвели. Но вообще они люди надёжные, на следующей неделе всё будет тип–топ. Но вы же подождёте, что для вас несколько дней?

Стас посмотрел на Лапутяна как на сумасшедшего. И, наконец, выдавил из себя:

— Нет, э-э… Евгений Вартанович. Мы так не договаривались. Ваши инвесторы — это ваши проблемы.

— То есть, вы не хотите подождать? Или не можете? — в глазах Лапутяна появился лукавый огонёк.

Знает, сволочь, точно знает, — подумал Стас. — Нет, не знает, иначе бы вообще не пришёл.

Стас собрал остатки воли в кулак и, улыбнувшись, ответил:

— К сожалению, вы правы. Ждать я не могу. Мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Но вам скажу: вкладываюсь в федеральный проект. Железная дорога, — понизил Стас голос почти до интимного, — вы же понимаете?

Лапутян понятливо кивнул.

— И вложиться я должен именно на этой неделе. Бизнес — он требует жертв. Сколько у вас есть?

— Половина оговоренной суммы. Но мы можем подписать договор с рассрочкой.

— Нет уж, доктор, умерла так умерла, — натужно рассмеялся Стас. — Я согласен.

— На что вы согласны?

— Считайте, что вам повезло. Вы взяли меня голеньким и беззащитным. И получите дом за половину его рыночной стоимости.

Лапутян с сомнением оглядел упакованного в дорогой костюм Стаса.

— Будем считать, что мы договорились, — выдавил из себя улыбку Стас. — Только у меня одно условие. Мы сейчас же подписываем контракт и деньги вы переводите сегодня же.

— Без вопросов.

— Тогда я зову юриста.

Формальности завершили буквально за пятнадцать минут. «Нехороший» дом был продан. Без навара, но и без катастрофических потерь. Ведь первоначальную цену расчётливый Стас очень даже прилично завысил.

Проводив Лапутяна, Стас, потирая руки, вышел в приёмную. Лицо его почти сияло. Увидев, что шеф в настроении, Анна Николаевна решила задать мучавший её вопрос.

— Станислав Евгеньевич! Это был тот самый Лапутян? — с придыханием спросила она.

— Что значит — тот самый? — удивился Стас.

— Ну, доктор Лапутян? Пластический хирург?

— Доктор, — подтвердил Стас. — Клинику хочет открыть. В нашем доме на Новокузнецкой.

— Станислав Евгеньевич! Составите протекцию? А то к нему запись на полгода вперёд!

Стас кивнул, едва сдержав готовую вырваться нелюбезность: типа, а тебе–то зачем? Секретарша ты конечно от бога, но возраст, тётенька, возраст… Поздно экстерьер–то править!

Анна Николаевна застенчиво и чуть кокетливо улыбнулась начальнику и поправила намертво залакированную причёску.

Медали за спасение генерала Карлуше не дали, но отблагодарили по полной. Ему подарили не только свет и воздух, но и роскошный пейзаж. Если раньше вокруг ворона было только четыре стены, то теперь одна из стен была стеклянной. И за этим стеклом находилась не просто улица, а Красная площадь, Спасская башня и Собор Василия Блаженного. И голуби, голуби, голуби! Братья по птичьей крови. Бездомные, жадные, жалкие, но всё–таки братья. А некоторые даже сёстры.

И всё это значило только одно: генерал–полковник Морозов вышел из подполья. Во всех смыслах этого слова.

Сердечный приступ, случившийся у Монстра Ивановича в Бункере, заставил пересмотреть отношение к действительности. Пора было выныривать на поверхность. Но только не в лубянский кабинет, который Монстр Иванович за собой всё–таки оставил, а в живую реальность жизни.

Фонд поддержки промышленников и предпринимателей, сокращённо ФППП, был создан ещё в начале года, но только теперь Юрий Иванович Морозов возглавил его официально. Разместился Фонд в здании Нижних торговых рядов на Красной площади. Помещение организовал генерал Покусаев, откусив лакомый «кусок» в собственном военно–интендатском ведомстве: здание принадлежало Министерству обороны, его хозяйственной части. Фёдор Ильич Покусаев выделил под Фонд несколько комнат на втором этаже здания и приказал открыть дверь, выходящую на Красную площадь. Так что теперь приезжающие на собеседование промышленники и предприниматели могли входить на приём к Монстру Ивановичу прямо со знаменитой и символической брусчатки. Что настраивало посетителей на нужный государственный лад, в отличие от Бункерского лада, замешанного отчасти на страхе, отчасти на торжественной почтительности.

Стол в своём кабинете Монстр Иванович распорядился установить так, чтобы из окна был виден Мавзолей. И ещё потребовал, чтобы законопатили форточки — не дай бог Карлуша не устоит перед соблазном и вовсе вырваться на свободу. Свобода, как считал Монстр Иванович, Карлуше противопоказана, как она противопоказана и всем прочим, ежели она, эта самая пресловутая свобода, не контролируется с точки зрения допустимости.

В первый раз в свой новый кабинет Монстр Иванович приехал всё–таки в генеральском мундире.

— Товарищ генерал–полковник! — с порога начал рапортовать майор Пичугин, уже переодевшийся в цивильный серый костюм.

— Не суетись, Пичугин. И смени галстук. К серому не надевают песочное. Даже если это галстук от якобы Гуччи. Ладно, привыкнешь, — махнул он рукой. — Напомни, после расскажу тебе про осла. Ладно, ладно, не обижайся и не принимай на свой счёт.

Из комнаты отдыха вышел уже не генерал–полковник и даже не Монстр Иванович. Вышел глава Фонда поддержки промышленников и предпринимателей Юрий Иванович Морозов. На нём был идеально сидевший тёмно–синий костюм в узкую полоску, ботинки на тончайшей подошве и бордовый галстук в бордовую же крапинку. Крапинки, вышитые шёлковой нитью, были заметны лишь под определённым углом зрения.

Пичугин оценил внешний вид Юрия Ивановича на раз: шефа сходу можно было запускать на самый высший уровень, хоть на встречу президентов великих держав. В качестве главного. Хотя так вопрос пока не стоял. Точнее, Юрий Иванович его так ещё не поставил.

— Товарищ…

— Просто — Юрий Иванович, Валерий Виссарионович.

Юрий Иванович, естественно, всегда знал, что папа у майора Пичугина носил громко имя Виссарион. Правда, назвали его не в честь отца Отца всех народов, а в честь Неистового Виссариона, то есть Белинского. Папа — Пичугин в своё время читал в МГУ курс по истории русской литературной критики и едва не проклял сына, пошедшего служить в органы. Просто не успел проклясть — неожиданно умер от азиатского гриппа, так и не успев вправить сыну вывихнувшиеся мозги.

— Вы просили напомнить… Ну, про осла.

— Так вот. Гражданка — это иная служба. Даже при том, что остаёмся мы с тобой слугами государевыми. Для нас это — новый мир. А встречают здесь, как понимаешь, по одёжке. Ты знаешь, кто такой онагр?

— Нет, товари… Юрий Иванович.

— Осёл. Дикий осёл. Так называли в Париже середины прошлого века модников из среднего класса, которые пытались подражать парижским денди. Извини за англицизм…

Тут Пичугин и в самом деле поверил, что жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов — раньше генерал не извинялся даже за русский, заветный. А генерал продолжал, расхаживая по новому кабинету, как барин, вальяжно и со вкусом припечатывая ковёр:

— Не имея достаточных средств и заодно страдая отсутствием вкуса, они становились пародией на приличие, в том смысле этого слова, как понимали его люди определённого круга и воспитания, — Юрий Иванович сделал очередной круг по кабинету, посмотрел на строгую брусчатку Красной площади, и перешёл к конкретике: — Насчёт средств — обратись к Покусаеву. По моей команде он откроет тебе кредитную линию. Получишь у него кредитную карточку. Пойдёшь в ГУМ. Не один. Нет, и не с женой, — отмахнулся Юрий Иванович от незаданного вопроса. — С нашей пиарщицей Аделаидой. Да–да, я знаю, что ты глаз на неё положил. Вот заодно и… подружитесь. Экипируйтесь по полной… Ладно, журналисты готовы?

— Уже… семь с половиной минут в приёмной ждут, — сверился Пичугин с циферблатом своих часов.

— Зови! Только Карлушу прикрой, а то не ровен час материться начнёт.

Пичугин накрыл клетку с вороном огромным чёрным колпаком. Карлуша попытался клюнуть его в руку, но Пичугин привычно увернулся.

…Оглядев собравшихся за длинным дубовым столом журналистов, Юрий Иванович сразу взял инициативу в свои руки:

— Вопросы — только по существу. Сразу скажу, что собаку мою зовут Тайсон, жену Ольгой Сергеевной, а дочь Жанной. Все остальные вопросы, касающиеся частной жизни, только в свободное от работы время. Его мало, кстати… — Юрий Иванович с лучезарной улыбкой обвёл взглядом аудиторию.

Журналисты ответно заулыбались — что изначально и требовалось.

Дальше инициативу подхватила Аделаида, очень красивая, коротко стриженая брюнетка с умными глазами, сидевшая по правую руку от Морозова:

— Дамы и господа, ваши вопросы! Вы, пожалуйста, — тонкой рукой с серебряным браслетом на запястье указала она на бородатого журналиста с российского телевидения.

— Господин Морозов! А вы уверены в том, что промышленники и предприниматели в нашей стране — самый незащищённый слой общества?

— То есть вы хотите сказать, что для этой прослойки общества в нашей стране созданы идеальные условия? — легко парировал Юрий Иванович.

— Ну, нет. Конечно, нет. Но есть пенсионеры, бюджетники…

— Обо всех категориях незащищённых граждан мы никогда не забудем. Но мы ведь не Юлий Цезарь, чтобы заниматься сразу всем на свете. Дайте нам возможность проявить себя в реальной сфере. А она связана именно с российским бизнесом, — в конце фразы Юрий Иванович поставил точку — бородатого это вполне устроило.

— Пожалуйста, — кивнула Аделаида симпатичной девочке из «Комсомолки».

— И всё же, Юрий Иванович! — начала та неожиданно низким, с чудной хрипотцой голосом. — Кого и от кого вы будете защищать?

— Всех — ото всех. Промышленников и предпринимателей — друг от друга. Всех их вместе и по отдельности — от государства. И государство — от любых поползновений на его интересы.

— То есть вы хотите сказать, что ваш Фонд, — встрял брюнет с чрезмерно крупными чертами лица, ведущий политической программы на ОРТ, — будет отчасти выполнять функции арбитражного суда?

— Знаете, вы, кажется, нашли очень ёмкий образ по поводу нашей деятельности. Да, мы будем своеобразным арбитром между любыми спорящими сторонами. Разница только в том, что суд апеллирует к законам, мы же — к совести… Не смейтесь, молодой человек… И к здравому смыслу. Вообще, мы не уполномочены никого учить жизни. Мы будем только советовать.

— И вы думаете, вас послушают? — поспешил поинтересоваться всё тот же телеведущий.

— Ну, куда же они денутся? — расплылся улыбкой Юрий Иванович. — Надо только знать, как попросить.

— И вы знаете, как? — вот ведь приставучий.

— Вчера вечером, господин Зубков, — Юрий Иванович посмотрел прямо в глаза вопрошавшего, — вы вышли в эфир ровно в восемнадцать сорок…

— Естественно. Это наше обычное сетевое время.

— На вас, — Юрий Иванович посмотрел через окно в сторону Мавзолея, — был оливковый пиджак от Армани, фиолетовый галстук «Труссарди»… Лучше бы — чуть более тёплой гаммы. На вашем оппоненте, от коммунистов, пиджак был, между прочим, от Хьюго Босс, крапчатый галстук от Дольче энд Габанна… Да, чуть не забыл про ваши крокодиловые ботинки «гелентваген»… Ещё вопросы есть?

— Да, конечно. Причём здесь всё это? И откуда вы знаете про ботинки? — Зубков взъерошился, как хорёк, почуявший собаку.

— Мы знаем всё, — Юрий Иванович оглядел собравшихся. — И обо всех. Аналитика — наше сильное место.

Он обвёл журналистов общим взглядом. И подмигнул. Каждому из присутствовавших показалось, что он подмигнул именно ему.

Ответом было общее оживление. Лишь Зубков ощутил себя абсолютно не в своей тарелке. Новенькие дорогущие ботинки он надел перед самым эфиром и этого практически никто, кроме своих, студийных, не видел.

— Они вас полюбили, — сообщила Юрию Ивановичу Аделаида, как только дверь закрылась за последним журналистом.

— Думаю ответить им взаимностью, — бросил Юрий Иванович. Он немного устал. — Пичугин! — крикнул он. — Закажи обед в «Метрополе». На двоих, — и, чуть склонившись в сторону Аделаиды, добавил: — Надеюсь, вы составите мне компанию?

Прежде чем выполнить приказание, Пичугин освободил Карлушу. Оказавшись на свету, ворон моментально ожил.

— Бр–рядь! Бр–рядь! Бр–рядь! — завопил Карлуша, неодобрительно кося жёлтым глазом на Аделаиду.

24 августа 1999 года,

Подмосковье, правый берег Десны

Оглушительно пахло шашлыками. Этот запах перебивал все остальные ароматы уходящего лета. Возле шампуров колдовал лохматый Фотиев. Свою бороду он стянул в хвостик красной ленточкой. Для красоты, понятное дело, ну, и чтобы не подпалить.

— Скоро вы там? — крикнул главный эпидемиолог в сторону машин и отхлебнул сухого винца, которым поливал шашлыки.

— Уже идём! — отозвался Лёвка, рассматривая бумаги с лиловыми печатями. — Лады, — кивнул он Лапутяну. — С меня — бесплатная реклама.

Они так и договаривались — на бартер. Лапутян отдавал дом на Новокузнецкой, который и покупал для Лёвки, а тот обеспечивал рекламу на ВСТ его клиники пластической хирургии.

— На всю оставшуюся жизнь, — уточнил Лапутян.

— Твою или мою? — заржал довольный Лёвка.

Ох, и порадуется же Котов, когда Виолетта пригласит его на торжественное открытие нового здания компании ВСТ. Или раньше его порадовать?

Что значит — студенческие друзья! Давняя дружба не ржавеет. Никогда. Особенно, если люди хорошие. В три, можно сказать, паса Лёвка с корешами по медицинскому провел ушлого и до сих пор почему–то ушастого Стаса. Тот ещё Фотиеву нехилую сумму откатил. В виде нехилой взятки. Именно на неё и гуляли — из принципа.

— Нет, Жень, ты только подумай! — возмущался Лёвка. — Этот сука-Котов на чистом глазу для клиники, для лечебного, блин, учреждения заражённый ртутный дом хотел продать!

И такая искренность была в его глазах, будто это не сам он подкинул якобы ртуть в нужное место в нужное время, что Лапутян не смог не рассмеяться.

Лёвка всегда был таким. Авантюристом. С прикидом. Наверное, это хорошо, что он не пошёл по медицинской части. Не хотел бы Лапутян оказаться его пациентом, ох, не хотел бы.

— Слышь, а твоя подруга настоящая? — вполголоса спросил Лёвка, кивая на блондинку с идеальной фигурой, которая вяло перекидывалась волейбольным мячиком с пышной женой Фотиева.

— То есть? — не понял Лапутян.

— Ну, это? — Лёвка жестом показал женские формы.

— А… Лана? Пока настоящая, — спокойно ответил Лапутян и испытующе взглянул на Лёвку. — Помнишь, по Гиппократу: натура санат, медикус курат морбос?

Лёвка напрягся. Лапутян милостиво перевёл:

— Лечат болезни врачи, но излечивает природа. Моё — противоположный случай. А Ланке я пока нужен для другого. Правда, всё равно клянчит. Просит ареолы сделать овальными. Но я пока отговорил. Сказал — меня и круглые устраивают.

— Ареолы? — удивился Лёвка и склонил голову, припоминая, что это такое.

— Совсем квалификацию потерял! — Лапутян ткнул приятеля в плечо. — Окружность это значит, которая — вокруг соска. Сосок — это на женской груди. На мужской, правда, тоже есть. Но это не так интересно…

— Да я ж по детской терапии специализировался, Жень, — пропустил мимо себя эротическую тему Лёвка. — У меня: коклюш, ложный круп, свинка, — смеясь, он продолжал обороняться.

Лапутян, правда, больше и не нападал.

Ещё раз пристально взглянув на документы, Лёвка сложил бумажки в чёрную папку и закинул в свою машину:

— Ну что, двинули? А то там Фотиев сам съест всё, что приготовил.

Фотиев, словно услышав его слова, демонстративно помахал готовым шампуром и картинно вонзил в мясо свои крупные зубы в окружение не менее красивой бороды.

Только вечером Лёвка, пахнущий вином, солнцем и жареным мясом, добрался до Виолетты.

— У меня два сюрприза, — собрался он, вваливаясь в полутёмную прихожую, где привычно и нежно благоухало мимозой.

Этот запах был таким стойким, что никакие, даже самые молодые и мужские ароматы не были страшны этому стойкому, под стать растению, запаху.

— Малыш, ты опять пил? — укоризненно покачала головой Виолетта. — Что за сюрпризы? Точнее, почему — два? Первый ведь — дом? Всё получилось? — затеребила она загадочно улыбающегося Лёвку.

— Получилось, сестрица Ви! Вот он, дом!

Лёвка поднял над головой папку с бумагами и, приплясывая, пристукнул её другой рукой:

— А второй сюрприз — акции! — он плясал нечто грузинское, переходящее в испанское.

— Что за акции? Лёва, пляши в комнате, там есть где развернуться! — Виолетта поправила застеклённые гравюры на стене и подтолкнула «испанца» в комнату. — Ну–ка признавайся, какие акции?

Лёвка, шумно дыша, плюхнулся на диван:

— Те двадцать процентов, что были у московского правительства, я ещё весной у Котова из–под носа увёл! Вот они!

Лёвка извлёк из папки свои трофеи и разложил на широченном диване, где они с Виолеттой провели несколько тысяч счастливых минут.

Виолетта посмотрела на все эти сокровища и подумала: а ведь братец Лео таким образом у меня часть канала тихим сапом и оттяпал… Силён, парень! Ай да Лёвушка, ай да хватка! Но злости и ревности отчего–то не было — она сама воспитала достойную смену…

А Лёвка танцевал уже что–то латиноамериканское, знойное.

20 ноября 1999 года,

Кострома

Избирательная кампания Екатерины Чайкиной набирала обороты. Баллотировалась она по Костроме. Так посоветовали имиджмейкеры. Избирательные округа на родине Кати, в Ростове были плотно забиты, а Кострома представлялась краем непуганных избирателей. Так, во всяком случае, утверждал Павел Генералов, бородатый политконсультант в затемнённых круглых очочках. Кате иногда казалось, что эти очки — без диоптрий, и Генералов носит их исключительно для солидности. Во всяком случае, когда надо было что–то разглядеть, Павел Валерьевич очочки снимал, покусывая витую дужку.

Кроме Костромы в советах Генералова мелькали изначально ещё Камчатка, Амурская область и Подмосковье. Катя сходу выбрала Кострому — именно здесь родился её дед, позже перебравшийся в Ростов. А Катин прадед был довольно известным костромским садоводом. У Кати даже хранились дома старые снимки. Под парадной вывеской «Садовое товарищество Чайкинъ и сыновья» стоял крупный фактурный бородач, неуловимо похожий стремительным выражением лица на неё саму.

Генералов уцепился за этот снимок, как за волшебную палочку, и уже вышел в свет плакат «Родная Кострома», где среди нескольких видов старого города и портретов старых горожан выделялся Катин дед. Это была косвенная реклама, которую можно было запускать прежде старта собственно кампании, тем самым опередив на старте соперников. Параллельно костромские газеты вовсю писали о знатном земляке, юбилей которого Генералов назначил на середину декабря. Местные краеведы не без скрипа согласились.

— Это будет бурный финиш, — поправив очки, изрёк Генералов. — А основная линия кампании будет «возращение к корням». Ну и, само собой, «время отдавать долги».

На утреннем заседании штаба обсуждались насущные проблемы. Среди плюсов, из которых можно было выжать максимум, значился проект «Крым».

Первая часть проекта прошла удачно, хотя стоила достаточно дорого. Под Катиным руководством на ноябрьские праздники была проведена вылазка в Крым. В поездке участвовали лучшие ученики всех костромских школ и несколько самых известных учителей. Генералов называл их «референтными лицами».

Генералов и его команда — несколько московских специалистов — рассматривали главную добычу поездки. Качественные фотографии, сделанные лучшим костромским фотохудожником, были похожи одна на другую. Штабу надо было выбрать лучшие.

На групповых снимках был один и тот же сюжет. В центре — Катя с референтниками. Вокруг них гурьбой — сияющие лица подростков. Вся эта группа позировала фотографу на борту скромного крымского пароходика. А в названии пароходика и была главная фишка проекта. Назывался тот «Лиза Чайкина». Простой выпуклый шрифт названия был не только отчётливо виден, но и рождал смутные, приятные ностальгические чувства по утраченной навсегда стране.

— То, что нужно, — чуть ли не хором сказали Катя и Генералов и, переглянувшись, рассмеялись.

— Только вот «Лиза»… — всё же засомневалась Катя.

— Дизайнер уберёт, — отмёл её сомнения Генералов.

На эти фотографии расчёт был долгосрочным. Их предполагали развесить во всех школах города. А так как большая часть избирательных участков располагалась в школах, то в день выборов, когда всякая агитация запрещена, эти скромные школьные снимки, попавшиеся — абсолютно случайно! — на глаза избирателю, должны были сыграть в нужную корзину.

— Ведь до тридцати процентов избирателей принимают решение уже на участке, — объяснил Генералов. В городском Доме культуры, где было аж четыре участка, он хотел устроить выставку краеведов.

Пока штабисты обсуждали, какие снимки выбрать, Павел Валерьевич, склонившись к Кате, тихо сообщил:

— Екатерина Германовна. Вот здесь, в папочке, статья. Почитайте.

Она хотела раскрыть папку, но он остановил:

— Когда будете одна. Это мне из штаба соперников принесли свои люди.

— От Чуйкина? — мгновенно догадалась Катя.

Именно поборник нравственности Олег Чуйкин и был главным её соперником в этой кампании. Бывший тесть Петухова, узнав, что Катя идёт по Костроме, выставил против неё одного из самых раскрученных своих бойцов. Кажется, Катя догадывалась, какого типа материал лежит в этой скромной зелёной папочке.

— Посмотрю, — нахмурилась она.

— А я подсчитаю, сколько будут стоить местные типографии. Если мы здесь перекроем им кислород, это даст нам минимум неделю форы, — Генералов был так спокоен, что Кате оставалось лишь последовать его примеру.

— Ну, что? Ваши предложения? — обратился Генералов к штабистам и те выложили перед ним пять фотографий, из которых он, бросив быстрый оценивающий взгляд, выбрал одну. — Так, Татьяна, — обратился он к своей помощнице, — отдай на увеличение и — вперёд, с песнями! Только предупреди, чтобы «Лизу» стёрли. Референтники пусть подыскивают лучшие места для развески, чтобы избиратель шёл и глазом натыкался. Аренду стены, ежели потребуют, проплачивай втёмную.

Татьяна, серьёзная дама в несолидных кожаных джинсах и чёрной обтягивающей кофте, записав указания в блокнот, кивнула:

— Только места я сама отсмотрю.

Почему эти политтехнологи так любят одеваться в тёмное? — подумала Катя и тут же нашла ответ. — Наверное, в командировках так удобнее.

— Что с сюжетом на НРТ? — строго спросил Генералов, заглянув в план мероприятий на неделю.

— Пока застопорился, — спокойно ответила Татьяна. — По не зависящим от нас причинам. Там — смена собственников и все проекты зависли.

— Запусти пока краеведческий материал по ВСТ, а на купленное время готовь для НРТ сюжет по роддому. Надеюсь, за неделю они там поделят канал?

— Надеюсь, да, — согласилась Татьяна, поправив нитку жемчуга испачканными синими чернилами пальцами.

В комнату заседаний заглянула секретарша, вчерашняя костромская десятиклассница:

— Там кошелёк приехал! — шёпотом сообщила она Татьяне на ухо.

Шёпот был таким громким, что Генералов, сдерживаясь от смеха, строго постучал карандашом по столу и состроил зверскую гримасу в сторону секретарши.

Та, испуганно пискнув, скрылась за дверью.

— Мне пора, — поднялась Катя, подхватывая опасную зелёную папочку. — Срочные финансовые дела.

Она прекрасно знала, что консультанты за спиной называют её новоиспечённого мужа «кошельком». Но не обижалась — ведь по сути это попадало в самое что ни на есть яблочко. Именно Петухов финансировал выборную кампанию Екатерины Чайкиной.

Ситуация вокруг НРТ напрягала Лёвку так, будто всё происходило с ним с самим. Или по крайней мере касалось его непосредственно. Хотя, что и говорить — по большому счёту и вправду касалось, если Лёвку посчитать типическим представителем гражданского общества.

Либералы и демократы, на сей раз заодно с обиженными на всех и вся коммунистами подавали всё происходящее как очередное удушение свободы слова на фоне безобразий, творящихся на выборах в Госдуму. Государство–де закручивает все гайки. «Сорвут резьбу — бед не оберёшься!» — делали многозначительный вывод политические аналитики. Причём мало кто понимал, даже сами аналитики с хитрющими глазами, какие такие конкретные беды в виду имеются.

Суть же происходящего с точки зрения высокопоставленных чиновников выглядела совсем иначе. И подавалось как элементарный имущественный спор между различными хозяйствующими субъектами.

С конца лета события развивались примерно по такой схеме. На государственных телеканалах началась настоящая травля хозяина НРТ и всего холдинга «РОСТ-медиа» господина Утянского. За якобы неуплату каких–то налогов его даже посадили в Матросскую Тишину. Пусть ненадолго, всего на пару недель, но тем не менее. По крайней мере, основного, кажется, добились — Утянский срочно слинял из страны. Тут уж на него обрушились по полной. Тут же из–под носа увели несколько газет и журналов, созданных его стараниями и на его же деньги. Потом уж совсем плотно принялись за НРТ.

Повод для окончательных разборок выбрали довольно скользкий — якобы кредит в несколько сотен миллионов был взят в крупнейшей газовой корпорации едва ли не обманным путём. В общем, по приказу сверху, газовая корпорация потребовала немедленного возвращения долгов. Однако все деньги на тот момент были вложены в техническое переоснащение канала. Так что вернуть их никакой возможности не представлялось. Журналисты канала проводили бесконечные митинги в Останкино и на Пушкинской площади, однако результатов это не приносило. В неравном бою государства и журналистов побеждал, естественно, сильнейший. Коллективу со дня на день должно было быть представлено новое начальство, представляющее нового реального собственника.

Вот этим–то собственником и хотел быть Лёвка. Он уже успел почувствовать, что значит иметь в своём активе настоящий телеканал, которым они владели на паях с Виолеттой. Кстати, те двадцать процентов акций, что скупил в своё время Котов, Лёвка у него смог выманить через подставных лиц. Так что на сей день он владел сорока процентами акций и половиной помещений, принадлежащих ВСТ. Учитывая же его особые отношения с учредительницей, он мог влиять на политику канала в полной мере.

Но НРТ! НРТ! Это был не маленький дециметровый канал, вещающий на выборочное число областей центральной России, на Москву и Подмосковье. Это был пусть и частный, но зато всероссийский канал со всеми вытекающими отсюда возможностями и последствиями. Лёвка на автомате считал ежедневные прибыли, которые можно было бы получить на НРТ в ходе продолжающейся избирательной кампании. И больше всего его раздражало то, что в связи со всеми этими разборками потенциальные доходы пролетали, что называется, мимо кассы. В общем, надо было что–то срочно предпринимать.

Лёвка готов был выступить спасителем любимого народом канала, но пока у него не хватало на это ни средств, ни влияния в высших сферах. А Гоша по уши погрузился в дела «Башконефти» и, казалось, перестал интересоваться всем остальным, что происходило в мире. Будучи в Москве, он всё время старался проводить с беременной женой. Так что виделись они с Лёвкой буквально урывками. И до серьёзных разговоров дело вовсе не доходило.

Но вот сегодня Лёвке всё же удалось вытащить Гошу поужинать. Встретились они в клубе «Монпарнас» на Патриарших.

Время разгула по меркам ночного клуба ещё не наступило, так что народу набралось пока совсем немного. К тому же в зале было полутемно, что вполне способствовало спокойному пищеварению и неторопливому разговору.

На маленькой эстраде напротив их столика выступал фокусник, работавший в классическом жанре: из цилиндра и рукавов фрака он извлекал бесконечные связки шелковых шейных платков, монеты, веера и живых голубей.

По Лёвкиной инициативе заказали какую–то французскую еду: салат «Монпарнас» со спаржей и ананасами, луковый суп и мясо молодого бычка, запечённое с трюфелями. Гоша не возражал. Трюфели так трюфели.

— Нет, ты понимаешь, Гош! Это ж единственный шанс получить НРТ! Такой лакомый кусок!

— Не спорю. Только денег у нас сейчас не хватит. Насколько я помню, долг у них — триста восемьдесят три миллиона…

— Триста восемьдесят четыре…

— А мы сейчас сильно вложились в проект южного нефтепровода, да ещё с Азербайджаном переговоры ведём. Так что, Лёв, нам просто не потянуть. Хотя я, как ты понимаешь, и сам был не прочь прибрать к рукам такую ценную штуковину как всероссийский канал. И Катьке бы на последнем этапе ох как помогли… Разве что с кем–нибудь на пару вложиться? — хитро заулыбался Гоша. Похоже, правильная мысль в голове его уже зародилась.

— Ну, ну, рожай, Георгий Валентинович! — торопил его Лёвка.

— На днях у меня одна важная встреча. Провентилирую там твой вопрос. На сто процентов пока не обещаю, но…

Фокусник как раз демонстрировал свои жонглёрские способности, используя сразу несколько карточных колод — карты летали по воздуху, едва касаясь кончиков пальцев маэстро, и открывались всякий раз именно на той карте, которую требовали зрители.

Лёвка тут же усложнил задачу: он заказал фокуснику выдать на гора карты, загаданные в уме и названные только соседу. Едва он успел Гоше на ухо их перечислить, как бубновый туз уже лёг на скатерть рядом с Лёвкиной тарелкой. Вслед за ним — рядком легли и остальные три туза. Это была прямо–таки мистика! А в мистику Лёвка верил. И пришёл в полный восторг. Карта шла ему точно в масть! Одна к одной, одна к одной!

Да тузы эти на твоей физиономии во всей красе прописаны! — хотел опустить друга с небес на землю Гоша. Но — промолчал. Сынтеллигентничал, не иначе.

Кострома

Они проснулись одновременно — трезвонил, как взбесившийся, Катин мобильник.

— Ч-чёрт! — ругнулась Катя и выключила телефон, взглянув предварительно на номер. Звонили из штаба. Ничего, перетопчутся, у неё неотложные финансовые дела. Неотложные финансовые дела приоткрыли левый глаз и спросили размягчённым голосом:

— Кать, мы что, заснули?

— Проснулись уже, Костя! — резонно ответила она.

— Сколько там?

— Почти четыре.

— Ничего себе! Сколько же мы проспали? — Петухов сел на гостиничной широченной кровати.

Кате выделили здесь, в лучшей костромской гостинице, естественно, носившей название «Волга», лучший номер, именовавшийся свадебным. Обычный в общем–то двухкомнатный «люкс», разве что с приличной сантехникой и неприлично широченной кроватью под неприлично же розовым балдахином.

— Ну, мы не только проспали… — ухмыльнулась Катя, любившая точность во всём, даже в интимном. — Всего–то пару часиков. Проголодалась — жуть. Будем обедать или сразу ужинать?

Она вскочила, чмокнула мужа в макушку и ловко натянула костюм, вмиг превратившись из сказочной нимфы в деловую женщину. Без пяти минут и одного месяца депутата Государственной Думы, между прочим.

— Ненасытная моя! — с пафосом провозгласил Костя, разыскивая носки. — И куда они делись? Кать, носки мои не видела?

Но жена не ответила, она уже вспомнила о зелёной папочке. И не только вспомнила, но уже и рассматривала содержимое. Это были четыре полосы вёрстки предвыборной газеты её соперника Чуйкина.

Полоса первая с портретом задумчивого патриота была посвящена делам партийным и отчёту Чуйкина о его деяниях в Госдуме. Проект о запрете абортов, борьба с законом о разрешении ранних браков, социальные программы, которые Чуйкин, не щадя живота своего, пробивал сквозь врагов простых людей, засевших в мягких креслах высшего законодательного органа страны…

На второй полосе разместился сладкий репортах о семействе Чуйкиных. На качественной, что было видно даже по вёрстке, фотографии Чуйкин обнимал своих сыновей — симпатичных мальчишек восьми и двенадцати лет. Текстуху Катя читать не стала — и так всё понятно. Примерный семьянин эт сетера.

За второй полосой лежала сразу четвёртая — с кроссвордом и рецептами от жены Чуйкина: пирог с клубникой, рождественская курица с яблоками, сладкий хворост и какие–то убогие салаты.

Зато полоса третья была вся посвящена ей, Екатерине Германовне Чайкиной. Ей и её мужьям. Катя читала и глаза её становились круглыми от изумления.

— Нет, ты послушай, Костя, какую они пургу гонят! — задыхаясь от возмущения, обернулась она к Петухову, который уже почти оделся и выбирал галстук.

— Чего там? — Петухов подошел, поцеловал в её ушко и заглянул в газету. — Кать, ты лучше прочитай, я такой мелкий шрифт не разбираю.

— Слушай: оказывается, своего первого мужа я довела до нервного истощения! — Катя недобро рассмеялась. — Прикинь, это жизнерадостного Лёвку я, оказывается, заставляла скупать ваучеры на улице и спекулировать на бирже! Да я свой ваучер даже и в глаза не видела — родители их все продали и купили унитаз. Это когда было–то с ваучерами? Я тогда ещё в школе училась! Во врут!

— Ну, сколько тебе было лет, избиратели считать не будут, — рассудил Петухов. — А что с ваучерами химичили, это они точно помнят!

— А второго мужа я, оказывается, бросила, потому что он денег мало зарабатывал. Вот я и променяла его на толстосума. Петухов, это ты, между прочим, толстосум!

— Есть немного, — гордо согласился Петухов.

— Не паясничай! — осадила его Катя. — А дальше — вообще прикол! Оказывается, мой второй муж спился от горя! А по моим сведениям, он вполне процветает и даже работать устроился в компьютерную фирму…

— Катюш, ну кого это волнует? Людям не нужна правда, им достаточно правдоподобия, — мягко сказал Петухов и обнял жену за плечи. — Это нормальное явление, в политике всегда так.

— Как — так?

— Ну, кусаются, что ли… Вампиры же. Давай обед в номер закажем?

— Да подожди ты! Надо же что–то делать! — Катя нервно ходила по номеру, размахивая гнусными листками. — Генералов сказал, у нас есть неделя.

— Вот Генералов — специалист, пусть и придумает, как нейтрализовать эту хрень. Чтобы если Чуйкин это выпустит, ему не поверили… Нанесите первый удар. Тогда все поймут, что он клевещет от злобы. Понимаешь, Кать? Чтобы это он защищался и оправдывался, а не ты.

— Петухов, ты — голова, — Катя с уважением посмотрела на мужа.

— Я — бизнесмен и разумный человек, — скромно согласился Петухов. — Кстати, а ты знаешь, как этого Чуйкина соратники по фракции называют? По фамилии, только на букву Ха! — и он вкусно рассмеялся.

Катя посмотрела на него с обожанием:

— Нет, Костя, ты не голова, — вздохнула она.

— А кто? — Петухов сделал вид, что обиделся.

— Ты — гениальная голова! — провозгласила Катя. — Теперь считай, что я уже в Думе!

И она лихорадочно стала набирать номер Генералова.

22 ноября 1999 года,

Кострома

Олег Чуйкин был недоволен своим штабом, хотя его электоральный рейтинг был на десять пунктов выше, чем у ближайшего соперника. Соперницы — выскочки Чайкиной. Без года неделя в политике, а туда же — с учителями заигрывает, женские комитеты создаёт… Ничего, скоро широкая, очень широкая общественность узнает истинное лицо этой дамочки, уморившей двух мужей, а теперь исправно привампирившейся к третьему!

И всё же Чуйкин, предвкушая близкую победу, устроил вчера вечером разнос штабистам. Ударный материал, его предвыборная газета с ключевыми материалами до сих пор не вышла и даже не была сдана в типографию.

— Типография отказывается брать, — оправдывался лохматый пиарщик Валера. — Говорят, чернуху печатать не будем.

Прямо детский сад! Отказывается, видишь ли! Значит, надо платить не по расценкам, а сверху, втёмную. И потом — какая же это чернуха? Подумаешь, фельетон о похождениях ловкой бабёнки с птичьей фамилией!

С утра, ещё до заседания штаба, Чуйкин решил сам ехать в костромскую типографию, пообщаться с представителями самого передового отряда рабочего класса лично. И лично же заплатить за возможные риски.

— В типографию, Сева, — сказал он шофёру, усаживаясь в машине сзади, чтобы ничего не мешало сосредоточиться.

На сегодня была назначена встреча с избирателями на заводе «Мотор–деталь» и ему надо было просмотреть подготовленные документы по проблемам заводчан. Перелистывая бумаги, Чуйкин убедился: проблемы стандартные. Низкие зарплаты, нехватка жилья, плохое медицинское обслуживание. Обычная тягомотина, о которой он мог говорить долго, красиво и убедительно. Он даже не заметил, что машина давно переехала Волгу и остановилась у типографии.

— Жди здесь, — приказал он Севе и вылез из машины.

И конечно же, угодил начищенным ботинком прямо в лужу. Вот провинция! Даже зимой — и то лужи!

— Я к директору, — он показал пожилой вахтёрше депутатское удостоверение и решительно прошёл сквозь вертушку.

Услышав сзади сдавленный смешок, он автоматически взглянул на брюки — неужели испачкался? Всё было в полном порядке, если не считать подмокшего ботинка. Провинция, — снова подумал он.

Директор типографии, крепкий мужик с крупными руками встретил его у кабинета:

— Проходите, я сейчас, — кивнул он Чуйкину.

Чуйкин по–хозяйски сел в слегка ободранное кресло, слушая через неплотно закрытую дверь, как директор басом втолковывает что–то технологу. Формы, гранки, краски, рулоны — ну, скоро он там? Словно услышав его слова, директор вошёл в кабинет вместе с типографскими запахами:

— Чем обязан, Олег…

— Вениаминович, — подсказал Чуйкин.

Он не обиделся, что директор не полностью знает имя народного избранника, ведь на всех выборных плакатах и рекламных щитах Чуйкин был просто Олег. Олег Чуйкин — будущее России. Отчество — это для более солидных, точнее, для старых политиков.

— Чем обязан, Олег Вениаминович? — переспросил директор и приказал заглянувшей девушке. — Лида, ко мне никого не пускай.

— Уважаемый Иван Николаевич! — уж Чуйкин–то точно знал имя собеседника. — Я хочу, чтобы моя газета «Будущее России» была отпечатана в вашей типографии.

— Но…

— Меня информировали, — мягко улыбнулся Чуйкин. — За возможные риски, а я вас уверяю, что рисков нет никаких, я готов заплатить вдвое. Вторую часть — наличными и прямо сейчас.

Иван Николаевич задумался, сцепив крупные руки на столе. Он словно что–то подсчитывал в уме. Неужели мало предложил? — забеспокоился Чуйкин и вкрадчиво произнёс:

— Учитывая срочность заказа — втрое.

Но Иван Николаевич не отвечал. Он, словно не слыша Чуйкина, просчитывал возможные варианты. За то, чтобы не печатать газетёнку депутата, он уже получил сумму, в пять раз перекрывавшую доходы от собственно типографских затрат. Конечно, получить ещё весьма ощутимую сумму было соблазнительно, очень соблазнительно. Но тот парень в круглых очёчках предупреждал, что типографию закроют тотчас же, потому что за клевету он лично подаст в суд. А закрытие означало убытки — ведь до конца кампании оставался целый месяц, и за этот месяц можно заработать столько, что потом почти год можно жить спокойно, да ещё и купить новый компьютер…

— Нет, уважаемый, Олег Вениаминович! — директор потёр руки и решительно поднялся. — Или снимайте материал с третьей полосы, или печатайтесь в другом месте. У нас строгие распоряжения избирательной комиссии, так что…

— Хорошо, — Чуйкин недобро сузил глаза, став похожим на готовящуюся к броску змею. Только попробуй теперь, мужик, сунься со своими проблемами к депутату Чуйкину! — Был рад с вами познакомиться.

— Взаимно, — директор от избытка чувств так сильно сжал руку Чуйкина, что тот едва сдержался, чтобы не вскрикнуть.

— А вас, Георгий Валентинович, я попрошу быть пораньше, — проговорил Герцензон в телефонную трубку. — Покажу вам своих собачек, заодно кой–какие вопросы обсудим заранее, те–а–тет. Договорились?

Договорились, что Гоша приедет в усадьбу Герцензона к семи вечера, в то время как все остальные прибудут к восьми, к самому ужину. Пора Гоше было входить в круг нефтяных генералов, и так сей процесс сильно затянулся: коллеги, похоже, выжидали, как себя поведёт новый глава «Башконефти». Судя по всему, предварительную проверку он прошёл вполне успешно. И теперь готов был удостоиться и личного знакомства.

Белоснежный дом Герцензона выглядел величественно на фоне белых снегов, освещённых неярким солнцем, пробивающимся сквозь перистые облака.

Гошин «БМВ» подъехал непосредственно к широкому крыльцу. Встречал его по традиции сам Иван Адамович в белой армейской дублёнке и в окружении трёх разноцветных лабрадоров.

— Предлагаю для начала подышать свежим воздухом, — почти беспрекословно, на правах хозяина, потребовал Иван Адамович. — Сию же минуту вас переоденут в подобающую форму.

И вправду уже через несколько минут Иван Адамович и Георгий Валентинович, тоже в дублёнке и в валенках, уже шли по расчищенной дорожке в глубину усадьбы. Лабрадоры увязались за ними: не отставали далеко, но и не мешались под ногами.

Для начала обсудили дела в «Башконефти». Иван Адамович вопросы задавал по делу, очень конкретные — судя по всему, он был вполне в курсе происходящего в Уфе.

— Всё, конечно, вроде спокойно, — задумчиво сказал он, разводя руками, — нынче в нашем нефтяном королевстве. Однако зря вы, Георгий Валентинович, без охраны разъезжаете. Как бы чего не вышло… Не забыли, как это у классика?

— Помню, помню, — поморщился Гоша. — С одной стороны, знаю — всё равно не поможет, если что. Захотят убить — всё равно убьют. С другой стороны, верно, конечно. Придётся последовать всем этим советам… Все как один только об этом и говорят, будто тем других больше и нет.

— И Юрий Иванович тоже?

— Какой Юрий Иванович? — сделал непонимающий вид Гоша, на самом деле догадавшись, что речь идёт о главе Фонда поддержки промышленников и предпринимателей Морозове, фигуре таинственной и, судя, по многим признакам, очень влиятельной.

— Морозов. Юрий Иванович Морозов. Председатель ФППП. Он вас к себе ещё не вызывал, моралей не читал?

— Нет. Мы с ним пока не были друг другу представлены.

— Считайте, что это он пока вам не представлен, вы же ему давно и хорошо известны. Я в этом ни минуты бы не сомневаюсь, — усмехнулся Герцензон. — Тихо, Бонд! — крикнул он шоколадному лабрадору, гавкнувшего неожиданным басом на снежную бабу, печально подпиравшую высокий забор.

— А в чём его интерес ко мне? Кто я ему? — удивился Гоша.

— Ни сват, ни брат, — тонко улыбнулся Герцензон. — Объект разработки. Вы же знаете, в каком ведомстве прошли его лучшие годы?

— Наслышан. И что, сведения о его возможностях не слишком ли сильно преувеличены? — Гоша слышал разные байки о всесильной гэбухе, но многое считал россказнями и продуктом обыкновенного мифотворчества.

— Думаю, что даже преуменьшены, — серъёзно ответил Герцензон. — Вскоре сами во всём убедитесь и разберётесь. Ваша личная встреча не заставит себя ждать. И место главы «Севернефти» опять свободно…

— А я‑то здесь при чём? — аж остановился Гоша.

— Как знать, как знать, — отводя взгляд в сторону, проговорил Иван Адамович. И, кажется, даже вздохнул.

Сдаётся мне, что здесь я оказался отчасти по поручению этого загадочного Морозова… Не иначе как он лично поручил Герцензону рассмотреть заранее, кто я есть такой и с чем меня едят, — думал Гоша, в свою очередь разглядывая коричневого Бонда, крутящегося на дорожке в погоне за собственным хвостом. Эта цвета горького шоколада псинка нравилась Гоше гораздо больше двух других — чёрной и палевой.

— Я думаю, что мои предположения могут и впрямь оказаться верными, — между тем продолжил Иван Адамович после минутной задумчивости. — «Севернефть» слишком лакомый кусок, чтобы отдать его в чьи–то чужие руки. И Монстр… да, извините, так Юрия Ивановича звали коллеги, пока он ещё служил непосредственно на Лубянке… не захочет усиливать позиции кого–нибудь из нас — СНК в лице вашего покорного слуги, Маг–ойла, тот есть Теймура Теймуразович Магомаева, или Пети Бондаренко, хозяина УНК. Со всеми вы сегодня лично познакомитесь. Любой из нас, получив в своё управление «Севернефть» мог бы стать слишком опасным для Морозова. Так что нас он и близко не подпустит. Остаётесь вы…

— Что–то никак не пойму? — Гоша машинально взял палку, которую ему принёс Бонд. — Неужто в нашей огромной стране так сложно найти человека, который смог бы возглавить пусть крупную, но всё же вполне обычную нефтяную компанию?

Бонд кратко тявкнул и Гоша, понимающе ему подмигнув, бросил палку в сторону.

— Именно так, как это ни парадоксально выглядит на первый взгляд, — подтвердил Герцензон. — Люди — наше главное богатство и главный дефицит. И вы ещё лично в этом не раз убедитесь. Но, с другой стороны, я вам по поводу «Севернефти» ничего конкретного не говорил. Так, общую ситуацию обсуждали, не более того…

— Кстати, Иван Адамович… А как насчёт ещё одной общей ситуации?… Это я по поводу НРТ, — закинул удочку Гоша.

— А что, вас тоже интересует федеральный телеканал?

— Кого ж он не интересует! Я бы сходу его выкупил. Но, увы, — Гоша развёл руками, — средств не хватает. Да и влияния на центры принятия решений опять же — не хватает. Не поспособствуете? Было бы у нас, не «Новое — Независимое», а «Нефтяное Российское Телевидение». Как вы на это посмотрите?

Собаки резво умчались куда–то вдаль, и там, вдали, с криком взметнулась в небо стая чёрных птиц.

— Ладно, — согласился Герцензон. — Только нашей будущей дружбы ради. Пока, кстати, достаточно погасить лишь пятнадцать процентов долгов НРТ. Остальное — в течение года. Я уже отфильтровал ситуацию через Администрацию Президента. У нас есть все шансы, тем более, что на газовиков там сейчас злы. Самое время брать быка за рога. По рукам? Ваши — средства, мои — связи? Идёт?

— Идёт, — бодро ответил Гоша, в глубине души понимая, что сейчас, приняв это решение, он подсаживает на голодный паёк «Башконефть» по крайней мере на весь следующий год. Но отступать было не в его правилах, хотя лис-Герцензон и обвёл его вокруг пальца: ясно было как день, что своих денег Герцензон в проект Нефтяного Российского Телевидения вкладывать не собирается. Ни копейки.

Герцензон, тем временем, посчитал телевизионную тему закрытой:

— Вижу, неравнодушны вы к собачкам, Георгий Валентинович?

— Да, вы правы. А лабрадоры мне вообще давно нравятся. Особенно коричневые. Вроде вашего Бонда.

— Так за чем дело стало? На этой неделе к нему невесту привезут. Такую же, шоколадку. Глядишь, через пару месяцев и щеночки появятся. Вам зарезервировать?

— Да. Одного, мальчика, коричневого.

— Ну и замечательно. Можно сказать, породнимся… Будем дружить собаками, — Герцензон рассмеялся и потёр руки. — Не замёрзли?.. Да в любом случае нам уже пора — вон и остальные гости едут. Обед, думаю, уже готов.

От дальних ворот к главному дому как раз двигалась целая кавалькада машин. Будто гости скопом ждали за воротами, пока хозяин с Гошей закончат свой важный разговор. О собаках, естественно.

Кострома

— Звонил наш источник из типографии, — сообщил Генералов. Они сидели в Катином кабинете, согласовывая график встреч с избирателями.

— И? — напряглась Катя.

— Он к ним приезжал. Заказ не принят. Значит, уже сегодня повезли в Ярославль или в Иваново, — Генералов в уме подсчитывал сроки. — Стало быть завтра у них будет тираж, к вечеру начнут распространять…

— Ну, Павел? — лихорадочно торопила Катя.

— Значит, сегодня ночью и начнём.

— Всё готово?

— Да, — Генералов поправил очки, — спрей закуплен, мобильные группы на низком старте. — Вам, Екатерина Германовна, лучше сегодня уехать в Москву. Отсмотрите там на хорошей аппаратуре ролик, прокомментируете в вечерних новостях… Что там в мире–то происходит?

— Выборы, наверное? — пожала плечами Катя.

— Ну, что–нибудь нейтральное прокомментируете, на ВСТ тему подготовят, я предупрежу. А сюда вернётесь рано утром. И Кострома вас встретит рассветом, — рассмеялся Генералов.

23 ноября 1999 года,

Кострома

Катя возвращалась в город своих предков рано утром. Выехали затемно, ближе к Костроме рассвело. День был ясный и солнечный. Прямо не ноябрьский — весенний.

Накануне она вполне удачно выступила в расширенном блоке новостей ВСТ, рассказав о славной цирковой династии — медведях–конькобежцах. Как биолог по основной специальности, Катя рассказала непонятливым ведущим передачи, почему именно медведи способны научиться таким сложным акробатическим трюкам.

А кадр, где Екатерина Чайкина целуется с маленьким пушистым медвежонком Сашкой, умилил телезрителей до слёз. Многие телеканалы показали повтор поцелуя «сладкой парочки». О том, что Сашку перед съёмками на всякий случай накачали снотворным, в сюжетах не упоминалось.

На въезде в город водитель разбудил Катю:

— Екатерина Германовна! Вы просили…

— Да–да, — очнулась Катя.

Ей снился Петухов, уговаривавший её усыновить медведя Сашку, и она колебалась все четыре часа, которые ехали от Москвы.

Именно на развилке дороги, на повороте к городу стоял главный рекламный щит, биллборд Чуйкина. Причём Чуйкин застолбил на весь предвыборный период обе стороны щита и теперь улыбался стереоулыбкой как въезжавшим в Кострому, так и покидающим город. Обычно Катя, когда проезжала здесь, делала неприличный жест в сторону патриота: сгибала локоть и сжимала кулак. Однако сейчас жеста не понадобилось. Рассматривая освещённый скупым ноябрьским солнышком щит, Катя расхохоталась. Первая буква фамилии оппонента была густой краской перечёркнута крест накрест. А если говорить проще — буква «Ч» полностью скрывалась под маслянистой, смачной, сакраментальной русской буквой «Х».

Полученное как нельзя лучше рифмовалось со старым слоганом депутата, придавая ему новый смысл и самое неожиданное измерение: «…уйкин — будущее России!»

Теперь пусть выпускает, что захочет, козёл! — мстительно подумала Катя и зевнула. — Кто ему поверит, с такой–то фамилией!

Они ехали по просыпающемуся городу и отовсюду Кате подмигивала яркая, насмешливая буква, перечеркнувшая за одну ночь политическое будущее депутата, неосторожно перешедшего дорогу ей, Екатерине Чайкиной. Мобильные группы потрудились на славу. Благо, поле для деятельности было обширным — буквально накануне агитаторы Чуйкина исправно обклеили плакатами многострадальную Кострому.

19 декабря 1999 года, вечер

Уже месяц прошёл с того дня, как в усадьбе Герцензона впервые прозвучало имя Юрия Ивановича Морозова, главы ФППП. Однако никакой роли в жизни Георгия Валентиновича Сидорова он пока не сыграл. В том числе и в связи с «Севернефтью», вопрос о контроле над которой вся активнее обсуждался аналитиками и журналистами. Сам Юрий Иванович, едва ли не в ежедневном режиме появлявшийся теперь на телеэкранах, от прямых вопросов на сей счёт уходил, ограничиваясь отговорками типа:

— Всё будет сделано исключительно в интересах государства и народа. На должность руководителя «Севернефти» мы будем рекомендовать человека опытного и порядочного, кто сможет обеспечить бесперебойную и поступательную работу компании.

Таким образом, у Гоши были все основания считать, что тогдашние предположения Герцензона на поверку оказались лишь досужими домыслами. И его, Гошину, кандидатуру никто всерьёз не рассматривал. С одной стороны, так было, конечно же, спокойнее. С другой, немного уже и обидно — всё–таки втайне Гоша уже примерял на себя одёжки настоящего олигарха, коим он мог бы стать, получи он под своё управление «Севернефть». Но видно — не судьба.

И всё–таки он не слишком удивился, когда в трубке его мобильника раздался уже знакомый голос Юрия Ивановича Морозова:

— Георгий Валентинович, рад приветствовать. Юрий Морозов!

— Здравствуйте, Юрий Иванович! — ответил Гоша.

— Вы не слишком заняты сегодняшним вечером?

— Нет, а что?

— Вы могли бы подъехать ко мне, в офис ФППП?

— Во сколько?

— Часам к восьми вечера. Здание Нижних торговых рядов, второй подъезд от Ильинки со стороны Красной площади…

— Знаю. Буду.

Прибыл Гоша ровно к двадцати ноль–ноль. Юрий Иванович улыбался ему так, будто, как минимум, встретил любимого родственника. И немедленно предложил выпить. Сошлись на коньяке.

Сидели в глубоких креслах — из центрального окна во всей красе открывался вид на Спасскую башню и Василия Блаженного.

— Буду с вами предельно откровенен, — строго, уже без тени улыбки, сказал седовласый Морозов, едва они отпили по первому глотку. — Вы давно находитесь в поле нашего зрения. Самые лучшие рекомендации были вам даны в свое время Анатолием Веселовым, генералом Покусаевым и многими другими, менее известными вам людьми. Многие моменты вашей деловой активности нам известны. Вы не раз проявляли недюжинные деловые качества и, я бы сказал… м–м–м… особое остроумие в разрешении конфликтных и спорных ситуаций. Это мы оценили. Вообще, подобные качества — большая ныне редкость в среде новых русских предпринимателей…

— Простите, Юрий Иванович. Кто это — «мы»? Если это, конечно, не секрет государственной важности…

— Для вас — не секрет. Хотя именно что государственной важности, — вполне тонко скаламбурил Морозов. — Наш Фонд — посредник между крупным бизнесом и государством…

— Об этом я уже слышал в ваших многочисленных интервью. Кого лично вы представляете?

— Патриотов страны… — Морозов достал пачку «Беломора» и, покрутив в руках, с видимым сожалением отложил в сторону. — Не улыбайтесь — речь идёт не о тех патриотах, что заседают в Госдуме и кого так успешно обводит вокруг пальца ваша подруга Екатерина Германовна Чайкина. Кстати, думаю, уже к вечеру вы с полным основанием сможете её поздравить с победой… Ну, да это я так, к слову. Мы просто стоим на страже интересов страны. И не даём её разворовать, не даём захватить слишком серьёзные позиции тем, кто настроен против неё, за кем стоят чужие, чуждые нам интересы…

Юрий Иванович всё–таки выбил папиросину из пачки, но не закурил — положил на стол перед собою. Врачи запретили ему курить категорически.

— Скоро вы сами убедитесь в том, насколько всё это серьёзно и важно, — кося глазом на папиросину, продолжал Морозов. — Нам удалось не всё, так что любую критику с вашей стороны я готов рассмотреть. Но время ли делать это именно сейчас? Всё ещё впереди. Сейчас у нас есть более важные дела. И серьёзные предложения к вам.

— Хорошо. Я слушаю вас, — Гоша с интересом ждал, когда же этот тёртый лис перейдёт от глобальных проблем спасения России к конкретной северной нефти.

— Не буду больше говорить комплиментов, — Морозов решительно смял так и не закуренную папиросу и, переломив надвое, выбросил в мусорную корзину. — Возможно, о сути предложения вы уже и догадываетесь. Или даже были кем–то проинформированы. В порядке бреда, домысла, если хотите. Я же понимаю…

Морозов испытующе смотрел на Гошу, но тот невозмутимо молчал, всем своим видом показывая лишь уважение, уважение и ничего кроме глубокого уважения. Повисла пауза — где–то наверняка родился милиционер, а может и два милиционера.

— Так вот, — не дождавшись неадекватной реакции, Морозов вновь заговорил, — мы бы хотели рекомендовать ваше назначение на должность управляющего компании «Севернефть».

Не хило, — всё–таки изумился Гоша и, видимо, некоторое удивление всё же проступило на его невозмутимом, как ему хотелось бы, лице.

— Заметьте, я не оговорился, — Морозов был доволен произведённым эффектом. — Не гендиректора, не исполнительного директора, а именно управляющего. Потому что лично вам в управление будет передан контрольный пакет компании, принадлежащий государству. На сегодняшний день госпакет составляет пятьдесят два процента. Остальные сорок восемь — в частных руках. И вам вовсе не возбраняется повести тактически и стратегически работу так, чтобы хотя бы часть этих частных акций перешла в вашу собственность. Со временем можно будет рассматривать и вопрос о приобретении определённой доли в том числе из госпакета. А прямо сейчас вы решите все проблемы с выкупом НРТ, не рискуя доходами «Башконефти»…

— Чем я обязан столь неожиданным преференциям? — осторожно поинтересовался Гоша.

— Исключительно собственным талантам и порядочности. Нам, стране, нужны новые, неиспорченные люди, — Морозов расправлялся уже с третьей папиросой. Под серьёзный разговор у него обычно уходило по полпачки. — И не заикайтесь о данайцах. Здесь — точно не тот случай. Одно помните: ничто не вечно под луною. И в этом вы убедитесь не далее как в новогоднюю ночь… Итак, ваше решение?

— Когда надо принимать дела? У меня, знаете ли, жена на сносях…

— Мы — в курсе. Указ будет подготовлен и подписан в течение недели. Там — праздники. Но сразу после старого Нового года вам надо будет быть в Нефтесеверске. Принять дела. По ходу дела подберём вам хороших замов. Так что в вашем ведении будет не технологическая, а политико–стратегическая составляющая в деле руководства компанией. Мы думаем, нет, мы уверены, что вы с этим справитесь.

— Вы мне не оставили выбора, — чуть улыбаясь, пожал плечами Гоша.

— Не лукавьте, Георгий Валентинович! Не лукавьте! Ответственность за сегодняшнее решение лежит на вас. Исключительно на вас! Со всеми вытекающими отсюда последствиями! У нефтяных рек, знаете ли, молодой человек, порой очень крутые берега! — Морозов для убедительности даже поднял палец и медленно покачал им в воздухе.

Глянув в его холодные глаза, Гоша понял, что попал. Как кур в ощип. Окончательно и бесповоротно. Впрочем, о том, что абсолютно бесплатным сыр бывает только в мышеловках, Гоша старался никогда не забывать. С другой стороны и сказку о Колобке он любил с детства. И еще ребёнком сочинил для сказки иной финал, вовсе не трагический, а самый что ни на есть счастливый.

19 декабря 1999 года, ночь,

Кострома

Пить начали с восьми. Раньше Генералов не разрешал — надо было строить агитаторов. Не для агитации, само собой — закон о выборах чтился свято. Но надо было обеспечить приличную явку, единственно верное средство борьбы с соперником–коммунистом. Чуйкина в расчёт можно было больше не принимать: после операции «Х» его электоральный рейтинг снижался прямо пропорционально рейтингу известности и ему в лучшем случае светило третье место. А это место, хоть и призовое в любом другом соревновательном процессе, в выборах есть чистый проигрыш.

Правда, сам Генералов, как показалось Кате, начал прикладываться к коньячку ещё с обеда. Во всяком случае, его круглые очки запотели, а движения приобрели некоторую заторможенность. И лишь после восьми начался банкет. Приехавший Петухов выкатил штабу коробку «Реми Мартина» и ящик шампанского. Закуски было много, но вся какая–то беспорядочная: сыр, колбаса, икра, салаты и чёрный хлеб. Ну, и фрукты: пахнущие близким Новым годом мандарины, твёрдая антоновка, волосатые киви и арбуз, на проверку оказавшийся солёным.

Последняя неделя выдалась напряжённой. Открытие после ремонта Костромского родильного дома показали по всем федеральным каналам, а местная программа «Город» посвятила этому событию добрых полчаса. Нигде впрямую не упоминалось, что ремонт был сделан на деньги кандидата Чайкиной, но именно она стояла на открытии рядом с сияющим мэром и строгой главврачихой, разрезающей красную ленточку. К тому же по Костроме слух о том, кто именно спонсирует реконструкцию единственного приличного роддома в городе, распространялся исправно на протяжении последней выборной декады.

— Екатерина Германовна! Присоединяйтесь! — весёлый Генералов махал руками как ветряная мельница.

Катя с местными телевизионщиками, которые брали у неё интервью для ночных вестей, вышла из своего кабинета в снятом на время выборов офисе местного банка. Именно здесь и просуществовал, точнее, славно поработал её штаб на протяжении долгих трёх месяцев. Это было тяжёлое время, но теперь Кате казалось, что только так и можно жить — без отдыха, без выходных, работая по двенадцать–четырнадцать часов в сутки.

— Ребята, по шампанскому? — ослепительно улыбнулась Катя телевизионщикам. Те радостно кивнули.

Генералов начал тост:

— Уважаемые господа! Только что начали поступать данные от наших наблюдателей с участков. И по результатам первых шести участков наметился лидер выборов.

— Где данные? — заволновалась Катя, но Генералов жестом успокоил её.

— Должен вам сказать, что Екатерина Германовна Чайкина уверенно лидирует…

— Ура! — крикнула тонким голоском секретарша и испуганно спряталась за компьютер.

— За нового депутата! — провозгласил Генералов.

Катя выпила залпом, почти не ощущая вкуса шампанского. И тут только почувствовала, как ужасно она устала. Взглядом она поискала мужа. Тот сладко спал в кресле. Галстук сбился набок, а обычно причёсанные назад волосы сбились в смешной чубчик. Да, Косте тоже досталось будь здоров. Ничего, зато Катин «Светлый путь» хоть и не выставился списком, но смог провести в Думу целых семь депутатов! А уж там, внутри, она наведёт порядок, и к следующим выборам у неё будет своя партия, с которой пусть попробуют не считаться!

Богатая и знаменитая, богатая и знаменитая, — это не Катя Чайкина так думала. Это стучало шампанское в висках.

Я сделала это! — а это думала уже она, с умилением рассматривая мужа, мирно посапывающего среди общего шума.

— Данные ещё по десяти участкам! — вошла в комнату помощница Генералова Татьяна. — Мы лидируем с а-агромным отрывом! Оставьте коньячку–то труженикам! — возмутилась она и, прихватив бутылку и несколько яблок, скрылась за дверью.

Там дымились от постоянных звонков телефоны, и несколько операторов собирали невиданный урожай: проценты без пяти минут депутата Чайкиной превышали все предварительные прогнозы.

20 декабря 1999 года, ночь–утро,

Москва

Шоколадный лабрадор уткнулся ему в плечо и жалобно заскулил. Гоша хотел успокоить пса и открыл глаза. Было темно и тихо, лишь странные звуки нарушали ночную тишину. Это Зера, примостившись на его плече, тихонько стонала.

— Зера, что, началось? — окончательно проснулся Гоша.

Она посмотрела на него огромными испуганными глазами:

— Кажется, да. Гош, я боюсь! — призналась она.

— Вызвать «скорую»? — Гоша вскочил, лихорадочно натягивая одежду.

— Нет, я сама, здесь же близко, — превозмогая начавшуюся очередную схватку, Зера помогала Гоше натянуть на себя одежду.

В лифте она молчала, только цеплялась за Гошу и смотрела умоляющими глазами, в которых перемешались боль и страх.

И только в машине, когда боль откатилась, готовя силы для новой схватки, она заговорила тихо и быстро, словно боясь, что Гоша не даст ей выговориться:

— Боюсь ужасно! Я, наверное, — она глубоко вдохнула воздух, — умру… Нет–нет, не перебивай. Я знаю, у нас все женщины в роду рано умирают… Мне так не страшно, но за ребёнка страшно… У нас будет девочка, я знаю точно, ты не бросай, Гош, нашу девочку…

— Зера, ты бредишь! — прервал её Гоша и строго приказал. — Не пори ерунды! — он понимал, что надо говорить чётко и уверенно, чтобы выбить из головы жены дурацкие мысли о смерти. — Тысячи женщин рожают, и ты прекрасно родишь.

В приёмной Первой Градской больницы не спали. Прямо перед Зерой привезли ещё двух рожениц, эта ночь выдалась урожайной.

— Так, Сидорова, пройдёмте, — тоном доброго милиционера распорядилась пожилая дежурная.

Зера, испуганно оглядываясь на Гошу, скрылась за белой–белой дверью. Она была такой маленькой — только глаза и живот — и несчастной, что у Гоши защемило сердце. Он потёр грудь и огляделся.

— Коньячку? — предложил мужик лет сорока в лёгкой кожаной куртке. Похоже, выскочил из дома в первом, что попалось под руку. Тут только Гоша понял, что и он привёз Зеру в одном пиджаке. Хорошо, хоть джинсы догадался надеть, — усмехнулся он и протянул руку за флягой с надписью «Боссу от подчинённых».

— Первый? — спросил Босс, делая глоток вслед за Гошей.

— Первый, — согласился Гоша. Приятное тепло от коньяка разлилось по груди, немного заглушило страх, который он так тщательно скрывал от Зеры. «…У нас все женщины в роду рано умирают», — звучало в ушах.

— А у меня — третий! И всё равно никак не привыкну, — Босс удивлённо улыбнулся и снова протянул Гоше флягу.

Новый обжигающий глоток исправно отогнал дурные мысли. Гоша и сам не заметил, как задремал.

…Шоколадный лабрадор смотрел на него умными, почти человеческими глазами. Только глаза те были не ореховые, как у сестрёнки, а тёмные, приподнятые к вискам. И в глазах его плескалась боль.

Зера, всё будет хорошо, — шептал Гоша, и лабрадор согласно кивал, моргая Зериными глазами с длинными тёмными ресничками…

— Сидоров есть? — спросил лабрадор, наваливаясь Гоше на ноги.

— Я есть Сидоров, — согласился Гоша, пытаясь отпихнуть тяжёлого пса. Тот разлёгся прямо на пути к белой двери, за которой скрылась Зера.

— Сидоров есть? — женским и очень официальным голосом повторил лабрадор, и Гоша очнулся.

— Да, я — Сидоров! — он рванулся к вышедшей из белой двери пожилой врачихе и едва не опрокинул пакет с одеждой Зеры, который упал с колен и лежал прямо на полу. — Что? Что–то нужно?

Спросонья ему причудилось, что нужно немедленно бежать куда–то. Понятно куда — к Зере, сдавать кровь, в общем, спасать.

— Что нужно, вы уже сделали, — понимающе усмехнулась врачиха. — У вас дочь, Сидоров. Три сто, пятьдесят сантиметров. Роды прошли успешно, без осложнений. Поздравляю, папаша.

— Дочь? — обалдел Гоша. — У меня — дочь?

И заорал так, что врачиха испуганно замахала на него руками.

— У ме–еня–я д–о–очь! — кричал Гоша, только сейчас начинавший понимать, какое это счастье — рождение нового человека.

Теперь у него было две Зеры. Зера большая и Зера маленькая.

— Дочь! — он гордо посмотрел на сонного Босса, жену которого опередила его отважная Зера.

30 декабря 1999 года

— В общем, договорились? — Гоша с надеждой посмотрел на Нура. — Я тебя на презентацию заброшу, сам скажу пару слов и исчезну. Ты будешь представлять группу спонсоров. А мне сегодня ещё Зеру надо забрать из роддома. Двоих Зер, — гордо добавил он.

Они стояли в пробке на Тверской, ожидая своей очереди свернуть в Камергерский. Именно там, в театральном кафе и началась уже десять минут назад презентация Нюшиного журнала. Поэтому Нюша и перестала звонить, хотя до этого трезвонила каждые три минуты:

— Народ устал ждать! — стыдила она Гошу. — Все напьются до открытия!

В конце концов Гоша не выдержал и отдал распоряжение начинать торжественное открытие без них.

Презентация пилотного номера литературно–художественного, точнее, по Лёвкиному выражению, зашибись–художественного журнала «Горе от ума» была назначена на самое предновогодье. «Чтоб этот номер стала последним литературным событием прошлого века!», — выспренне объясняла Нюша брату, тренируясь на нём перед будущими интервью. Обещались отметиться все программы. И в первую очередь, конечно ВСТ и НРТ.

Идея делать эстетский литературный журнал пришла Нюше после плодотворной работы над мексиканскими сериалами. Вдоволь нарыдавшись над мыльными сюжетами, она взалкала исключительно высокого искусства. Тем более, что все литературные издания высоколобого профиля исправно захирели, захлебнулись в бурном потоке новых экономических отношений.

Журнал «Горе от ума», конечно же, не смог бы родиться без мощной финансовой поддержки, ведь прибыли от такого издания ждать не приходилось вовсе. Ни–ког–да. Нюша сразу объявила об этом брату, которого теребил нетерпеливый Лёвушка, подсчитавший, что если тираж будет расти…

— В лучшем случае, — сказала тогда Нюша и показала Лёвке кулак, — через несколько лет мы выйдем на нулевой баланс. Но это — вряд ли, — честно и даже с некоторым вызовом добавила она.

— Будем считать, — вздохнул Гоша, — что благодаря тебе, сестрёнка, мы когда–нибудь, — он закатил глаза к потолку, — будем иметь всемерную поддержку интеллектуальной элиты России.

Лёвка фыркнул, но Нюша не обратила на него внимания. Гошка дал денег на журнал — и это было главное!

— Выходить будем четыре раза в год, — предупредила она брата.

И вот — день торжества настал, а спонсоры застряли в пробке!

— Гош, какой из меня спонсор? — ухмыльнулся Нур. — Я ж с корабля на бал, даже без галстука.

— Для спонсора главное не галстук, а кошелёк, — отпарировал Гоша.

Наконец, доехали.

— Лёвка, похоже, ещё не появился, — сообщил Гоша, осмотрев ближайшие подступы к Камергерскому: среди многочисленных машин Лёвкиной пока не наблюдалось, хотя, как известно, Лёвка всегда умудрялся пристроить своё авто максимально близко от того места, куда он в данный момент направлялся. — Так что мы не последние.

В помещении кафе было шумно и накурено. Торжественная часть, похоже, уже закончилась — литераторы пили шампанское и водку. Кто–то уже даже танцевал.

— А Нюша где? — спросил Нур и вдруг почувствовал, что волнуется. Почему–то предстоящая встреча с Нюшей, которую он не видел уже несколько месяцев, жутко беспокоила его. Сердце колотилось, как бешеное.

— А вот и она! — Гоша показал в сторону танцующих.

Нур обернулся. И обомлел: прямо на него смотрело криво улыбающееся лицо Президента. Президент вяло топтался в якобы быстром танце. Казалось, он вот–вот скажет:

— Вот, танцую, понимаешь!

Только вот что было странно — на Президенте было надето длинное синее платье, а с плеча свисала серебряная гирлянда. И вообще… Да, точно — если считать лицо Президента передом, то фигура явно была развёрнута совсем наоборот…

Президент обернулся — и Нур увидел Нюшу. Маска с лицом Президента была надета на ней — задом наперёд.

— Спонсоры приехали! — радостно провозгласила Нюша и сделала знак маленькому оркестру. Музыка смолкла. Телевизионщики, с видимым сожалением оторвавшись от фуршетных столов, засуетились около аппаратуры.

— Продолжаем торжественное открытие! — провозгласила Нюша. Гоша, вздохнув, отправился к оркестру, чтобы оттуда, из центра, прочесть приветствие авторам и создателям нового издания.

— Привет, Нур, — радостная Нюша пожала руку Нура и заглянула в глаза. — Ты журнал видел?

Нур не только видел толстенький, похожий на кирпич журнал, но и успел мельком перелистать его:

— Молодец, Нюш! Поздравляю! А тот материал про Грибоедова — просто блеск. Что, правда, Пушкин писал?

Это было единственное, что он успел отфиксировать — неизвестные письма Пушкина Грибоедову о двадцати пяти способах соблазнения замужней женщины.

— Пушкин, да не тот, — загадочно ответила Нюша. — Видишь, вон того паренька, ну, пьяного совсем? Это и есть Пушкин. Только не Александр, а Алексей. Он письма и писал.

— А Грибоедову какому? Тоже Алексею?

— Нет, Грибоедову тому самому. В прошлое из будущего, то есть — настоящего, — рассмеялась Нюша. — Ну, это такая мистификация, — объяснила она. — Редколлегия была против, но я решила, пусть будет. Ведь я — хозяйка, а хозяин — барин, правда?

— Правда, — легко согласился Нур. — Пойдём, потанцуем?

Гоша, сказав несколько ласковых, скрылся по–английски, и оркестр уже наигрывал что–то лирическое.

— Да можно никуда не ходить, — улыбнулась Нюша и положила руки ему на плечи. — Здесь танцуют везде.

Краем глаза Нур успел заметить, что Пушкин кружит в каком–то танце типа вальса полную даму с белоснежными волосами. Наверняка — замужнюю. Но уже через секунду Нур забыл обо всём на свете. Нюша, такая незнакомая в длинном синем платье и в этой дурацкой маске Президента, послушно двигалась в такт его движениям.

По новому всплеску активности телевизионщиков Нур понял, что в кафе происходит нечто. Они с Нюшей обернулись одновременно и застыли на месте. В дверях стоял шикарный Лев Викторович Кобрин. В новом, с иголочки, фраке и лаковых штиблетах. Широко улыбнувшись камерам, он направился прямо к друзьям:

— Нюша, поздравляю! — он наклонился и поцеловал ручку. — Нур! — пожал руку Нура. — как тебе мой прикид? Прикольно?

— Приколько, — согласился Нур и, переглянувшись с Нюшей, засмеялся легко и радостно.

Оркестр наяривал туш.

31 декабря 1999, ночь

Праздновали в новой квартире Сидоровых на Фрунзенской. Полностью обустроили только детскую. Там теперь царствовала маленькая Зера. По большей части пока она, правда, спала.

Остальные пространства уже тоже разгородили и привели в относительный порядок, но мебели было по минимуму.

В пустой гостиной стоял огромный длинный стол с креслами вокруг. Другой мебели пока вовсе не наблюдалось. Были только огромный плоский телевизор и музыкальный центр, стоявший прямо на полу. Хорошо хоть пол был уже не бетонным, а покрытым настоящим паркетом, а стены оклеены светло–бежевыми обоями.

Ах, да, была ещё ёлка. Огромная, пушистая, с мохнатыми лапами, она пахла, казалось, на всю Вселенную. Установили её у окон, выходящих в сторону Кремля. Когда на неё смотрели чуть прищурившись, то представлялось, будто Кремлёвские звёзды висят непосредственно на её ветвях. Наподобие игрушек.

Остальные игрушки добавили уже от себя. И тоже не простые, а по большей части символические. Эти игрушки Лёвка с Нуром мастерили полдня собственными руками, используя набор цветной бумаги из «Детского мира».

Самое сложное дело — развешивание игрушек, досталось, естественно, мужчинам: Лёвке, Гоше и Нуру. Женщинам — Кате, Нюше и Зере, конечно же, выпало что полегче — сервировать стол и выставлять напитки. От готовки Лёвка их освободил, заказав жратву по телефону с доставкой на дом. Всё должны были привезти к десяти. Лёвка гарантировал молочного поросёнка с гречневой кашей, свежих устриц с омарами, фантастические салаты и прочие кулебяки. Список был составлен, похоже, исходя из потребностей полутора дюжин персон.

Тем не менее домовитая Катя торчала на кухне и доделывала два своих любимых салата. Классический оливье и Мао Цзе–дун, с рисом и лососем:

— Отстань, — отгоняла она ехидного Лёвку. — Это же вкус детства! И Петухов это любит!

— Ну, тогда я умываю руки! — отстал, наконец, Лёвушка и отправился завершать процесс украшения ёлки.

— Все сюда, все сюда! — кричал он. — Я буду показывать фокусы.

Первым делом Лёвка украсил ёлочные ветви двумя бумажными телевизорами. Один поменьше, с надписью «ВСТ». Второй — побольше, с аббревиатурой «НРТ».

— Это наши собственные телеканалы, — для непонятливых объяснил Кобрин.

Следом ёлка была украшена двумя кривоватыми нефтяными вышками. На них надписи не уместились, но и так было ясно: одна — «Башконефть», вторая — «Севернефть».

— А это контролируемые нами нефтяные компании, — радовался Лёвка.

Нюшу больше всего умилил стандартный листок бумаги, сложенный вдвое, с названием «Горе от ума».

— Это наш стратегический интеллектуальный запас, — откомментировал Лёвка. — Посильнее нефти будет, хотя лично я ни одной статьи не понял.

— Значит, журнал точно удался, — рассмеялась в ответ Нюша.

— А это наш банк! — Лёвка достал из коробки бумажный мешочек со знаком доллара. — А где, кстати, банкир?

— Он задерживается, но быть обещал непременно, — веско сообщила Катя.

— Ну вот, — развёл руками Лёвка, — как ни крутись, а с деньгами всегда проблема.

Наконец, на ёлку водрузили прямо–таки произведение искусства. Целое бумажное здание о восьми этажах, формой весьма отдалённо напоминающее настоящую Госдуму.

— А вот и Катькин новый офис! — и Лёвка жизнерадостно заржал. — А всё вместе, — он обвёл рукой развешенные игрушки, а взглядом стоявших полукругом друзей, — это есть тот мир, который мы построили. Сами. Как античные боги!

Донельзя довольный произведённым эффектом, Лёвка всё никак не мог остановиться. Из той же коробки он выудил яркую ёлочную игрушку в форме футбольного мяча и пристроил её на самую верхнюю боковую ветку:

— И творение продолжается!

— И что сие значит? — Нюша поправила на носу несуществующие очки.

— Это — мой «Манчестер»! — объявил Лёвка.

— Любимая Лёвкина футбольная команда, — для непонятливых пояснил Нур.

— А что ты с ним… с этой командой сделаешь? — по–прежнему не понимала Нюша.

— Куплю! — с уверенностью во взоре ответил Лёвка.

Вопрос «зачем?» повис в воздухе, но так и не прозвучал. Все и так понимали, что ответа на него у Лёвки всё равно не было. Пока.

Гоша, обняв Зеру, с удовольствием наблюдал маленькое представление: всё–таки любит Лёвка устраивать перформансы. Естественно, где он — самое главное лицо. Но Гошу с Зерой не обманешь — главным лицом на сегодняшний день была всё–таки и совершенно бесспорно маленькая Зера, мирно спящая накануне своего первого Нового года.

— Так, Лев Викторович, всё это, конечно, замечательно, — прервала красочную презентацию Катя, — но где же обещанная тобой еда? Уже двадцать минут одиннадцатого.

— А в Уфе уже двадцать минут как Новый год, — меланхолично добавил Нур.

— Вот сволочи! Ни на кого положиться нельзя! — вскинулся Лёвка. — Я ж им такую кучу бабла отвалил! Ну, получат они у меня чаевые!

Примерно полчаса Лёвка дозванивался до той фирмы, где разместил свой грандиозный новогодний заказ. Там было глухо, просто смертельно занято.

За час до Нового года на столе, кроме приборов и напитков, одиноко стояли лишь Катины салаты. Благо, что по своей ещё ростовской детской привычке, Катя нарубила их две бадьи.

Петухов, появившийся в начале двенадцатого, кроме виски и шампанского, приволок ещё несколько банок рыбных деликатесов, в том числе и классические шпроты, которые сам любил до самозабвения. И вообще он был не дурак пожрать.

— Пора провожать старый год, — заявил он с порога и тут лицо его вытянулось: он увидел зияющие пустоты на праздничном столе, напоминавшем более барную стойку, нежели пиршественный алтарь.

Катя доходчиво, на ушко, объяснила ему ситуацию. Петухов несколько помрачнел.

Но тут Лёвка наконец дозвонился.

Сначала он говорил с интонацией Великого инквизитора, увещевающего погрязшего в грехе вероотступника. Потом в его страстную речь проникла ненормативная лексика. Зера не выдержалась и спряталась в комнате дочери.

В конце концов Лёвка швырнул трубку так, что чуть не расколол аппарат.

Несколько секунд, показавшихся вечностью, длилось тяжкое молчание.

— Нет, вы мне не поверите, — выдавил из себя Лёвка. — У них вырубили электричество… Во всём районе.

— Вот кому–то повезло! И это под самый Новый год! — засмеялся Нур и принялся открывать консервы.

После столь трагических событий даже теле–отречение Президента от престола восприняли вполне спокойно, если не сказать — равнодушно. Вроде как удачный номер очередного Новогоднего огонька.

И только Лёвка, глядя на прощающегося с народом Президента и закусывая только что выпитую рюмку водки шпротиной из банки, горько заметил:

— Да, трудно быть богом… В нашей стране…

И не совсем понятно было, к чему собственно относились его слова. К ним самим, владельцам «заводов, газет, пароходов», вынужденным довольствоваться студенческой закусью на главном российском празднике. Или — к уставшему ото всего Президенту великой страны, который добровольно отказался длить свои почти божественные полномочия.

— И впрямь — нелегко, — философически согласился Гоша. — И ведь это только начало… Зато шампанского у нас — хоть залейся!

Куранты ударили вовремя. Страна вступала в новый, как всегда непредсказуемый, двухтысячный год.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ