Хроника передела. 1997–2004
Книга первая. Юность олигархов. Январь 1997 — август 1998
Шапки вконец обнаглели. Одна из них, грязно–песочная, нахально пристроилась прямо к колесу. Задрав тощую лапу выше головы, она пустила мощную струю. Снег под колесом зашипел, будто на него брызнули кипятком.
— Ах ты, сука! — заорал Лёвка, отбрасывая едва начатую сигарету. Носок его подкованного ботинка просвистел чуть не в сантиметре от башки оборзевшей псины. Но та всё же оказалась проворнее — мгновенно юркнула в сторону и скрылась под металлической оградой стройки. И уже оттуда тявкнула. Без злобы, но с чувством собственного своего, собачьего, достоинства.
Лёвка, едва сдерживая себя, медленно наклонился и поднял тяжелую ледышку. На него с неподдельным интересом смотрело уже несколько пар поблёскивающих глаз. К наглому вожаку присоединились его сотоварищи — и теперь все они, надежно защищённые решетчатой оградой, взирали на человека, застывшего в позе камнеметателя.
— Что б вас! — рявкнул Лёвка и всё же запустил ледяной глыбиной в сторону собачьей своры. Те на мгновение отпрянули от зазвеневшей ограды, но никуда не ушли. Это была их территория, давно помеченная. И чужаков, пусть даже и крутых, в кованых ботинках, они на неё пускать не собирались.
— Лёвка, да кончай ты! — приоткрыв дверцу, высунулась Катя. — Нашёл развлечение! Лучше о деле думай!
— Я думаю, думаю, Кэт! Завтра сюда живодёрню выпишу. Чтоб ни одна сука…
Из водительского окошка высунулась меланхоличная физиономия Нура:
— Это был кобель.
— Знаю, — пробормотал себе под нос Лёва, понимая, что Нур прав. Однако последнее слово он любил оставлять за собой. — Вот ведь подлая и бессердечная порода! Даже кобели и те — суки!
Громко хлопнув дверцей, Лёва уселся рядом с Нуром. Он обиженно сопел.
— Лёва, ну придумай же что–нибудь, ты же умеешь, — раздался тихий голос Нюши, вжавшейся в самый уголок на заднем сидении. Это были, наверное, её первые слова с того момента, как замели Гошу. Она только курила практически одну за другой, хотя обычно позволяла себе не больше одной–двух сигарет в день, да и то лишь в тёплой и весёлой компании. А ныне их компанию можно было назвать скорее уж похоронной, чем весёлой.
Лёва промолчал. Не иначе, как ворочал мозгами — казалось, в тишине салона даже слышно стало, как двигаются какие–то сложные шестерёнки в Лёвкиной голове.
— Может, я пойду? — предложил Нур, обводя взглядом Лёву, Нюшу и Катю.
— Тебя там только не хватало. Уж если они Катю попёрли, то нам с тобой ловить нечего, — сквозь зубы проговорил Лёвка. Теперь он мучил пачку сигарет, отрывая от нее клочки картона.
Если бы кто–то со стороны взглянул сейчас на припаркованную возле стройки серую «девятку» с тихо урчащим мотором, запотевшими стёклами и вспыхивающими красными огоньками сигарет, он бы вполне имел право предположить, что дело тут явно нечисто. И вправду — чего тут ловить? В десятом–то часу вечера! Поджидают что ли кого? Или на шухере стоят?
Впрочем, более внимательный взгляд углядел бы справа, в дальнем конце переулка, матово поблёскивающие купола Новодевичьего монастыря, а левее — ярко горящую синюю вывеску отделения милиции. До отделения было всего–то метров сто. И взоры сидевших в машине были направлены вовсе не к куполам, а ровно наоборот.
— Ладно, хватит думать, — не выдержала Катя. — Звони Толику.
— Опять?
— А ты можешь предложить что–то другое?
Лёвка взглянул на Нюшу. Та мрачно кивнула.
Он тяжело вздохнул, почесал бровь, погрыз ноготь на большом пальце и, наконец, послушно стал набирать на мобильнике номер.
Спустя примерно тридцать пять минут со стороны Новодевичьего показался серебристый джип «мерседес». Возле «девятки» «мерс» чуть притормозил и мигнул фарами. Остановился чудо–конь прямо под вывеской отделения милиции.
Правая передняя дверца медленно распахнулась и на грешную землю грузно спустился крупный человек в длинном просторном пальто.
— Жди меня здесь, — сказал человек водителю и неторопливо направился ко входу в отделение. Он оставлял за собой глубокие следы рифленых подошв. Правильные следы. Серьёзные.
Анатолий Борисович Веселов, а это был именно он, вошёл в помещение и неторопливо огляделся. Вместе с ним в отделение вошли запах дорогого зелёного парфюма и немного холодного воздуха.
Из «аквариума» дежурки на него чрезвычайно удивлённо, чуть щурясь, смотрел молоденький лейтенант. В глубине помещения стоял простой деревянный стол, по которому лениво стукали костяшками домино кругленький, хохляцкого вида усатый старший сержант и гладко, до синевы выбритый старшина. Старшина замер, приоткрыв рот, будто хотел что–то сказать. Но не сказал, а оглушительно чихнул. Из–за решетки «обезьянника» раздались смешки.
— Я щас кому–то… — начал приподниматься старшина, но не договорил, а чихнул ещё раз. Да так, что чуть не шарахнулся лбом об стол.
— Будьте здоровы, товарищи, — вежливо прогудел Веселов. — У нас здесь есть место, где мы могли бы поговорить?
Доминошники переглянулись.
— Комната отдыха? — пожал плечами хохол.
— Пойдёт, — легко согласился Веселов. — Куда прикажете?
Вслед за синелицым старшиной Веселов прошёл в небольшую квадратную комнату с зарешечённым окном, за которым медленно покачивался одинокий фонарь. У окна стоял стол с электрическим чайником и грязноватые стаканы. Справа и слева вдоль стен — обитые дерматином кушетки наподобие медицинских. По всей видимости, место отдыха было и закусочной, и распивочной, и спальней. Дортуаром для мальчиков, как выразился бы Лёвка. Возле стола стояло потёртое, видавшее виды кожаное кресло и пара фанерных стульев. На стене — плакат с планом эвакуации в случае пожара. Плакат не простой — с секретом. Секрет же состоял в том, что план помещения вовсе не совпадал с тем, как это помещение было расположено. Короче, фальшивый был план. Наверное, поэтому кто–то в незапамятные времена на месте ложного расположения запасного выхода написал меленькими буковками замечательное слово. Из трёх букв. На этом плакате проверяли новичков. На сообразительность. С проигравшего — бутылка.
— Куда можно присесть? — осведомился Веселов и, не дожидаясь ответа, занял кресло. — Присаживайтесь, присаживайтесь, товарищи! Я так понимаю, весь наличный состав на месте? — Веселов перевёл взгляд с сержанта на старшину и тяжёлым подбородком снизу вверх кивнул на дверь, имея в виду лейтенанта в «аквариуме».
— Да, — коротко ответил синелицый и судорожно сглотнул, дернув кадыком. — А в чём, собственно, дело… товарищ?
— Веселов Анатолий Борисович, — подсказал тот. — Сидорова кто брал?
— Ах, Сидорова… — едва ли не хором проговорили служивые и мрачно переглянулись.
— Лет пять… без конфискации светит вашему Сидорову, — неожиданно злобно проговорил усатый хохол.
— Да ладно, мужики, — примирительно, но без улыбки пророкотал Анатолий Борисович. — В общем — у вас товар, а я купец, — добавил он, запуская руку в глубины своего необъятного пальто и, наконец, улыбнулся. Глаза его при этом смотрели холодно и убедительно.
Веселов достал пачку стодолларовых купюр в три пальца толщиной. Причём, в три пальца хороших, убедительных. Ну, к примеру, как у старшего сержанта Полторадядько, чьи усы при виде столь внушительной суммы сами собой зашевелились.
Веселов аккуратно стал раскладывать деньги в три кучки:
— Раз, раз, раз… Два, два, два… Три, три, три… — словно колдовал он. Тяжёлая нижняя его челюсть двигалась туда–сюда в такт словам.
Отсчитав трижды по десять бумажек, Веселов остановился. Чуть подтаявшая пачка купюр исчезла в недрах волшебного пальто–самобранки.
Сержант и старшина с неподдельным интересом взирали на оставшееся. Серо–зелёный натюрморт впечатлял.
— Урна для бумаг есть? — поинтересовался Веселов.
Милиционеры переглянулись.
— Найдётся, — пожал плечами Полторадядько и сглотнул набежавшую слюну. — Савельев, принесешь? Там, в дежурке у Лялина под столом.
— Знаю, — синелицый послушно поднялся. Хотя чин он имел повыше Полторадядькиного, но в милиции Полторадядько служил на три года дольше, что в местной табели о рангах котировалось куда как выше.
Урна оказалась пластмассовой и зелёненькой. И была она на самом деле заполнена обрывками каких–то бумаг.
— Надеюсь, сюда никто не блевал? — спросил Веселов строго.
— Да нет! — уверенно ответил Савельев. — Она ж у нас в дежурке стоит.
Веселов неопределенно пожал плечами: похоже, этот аргумент не показался ему окончательно убедительным. Но, тем не менее, он левой рукой подхватил урну за краешек и аккуратно смёл туда американские дензнаки.
— В общем так, мужики, — сказал он, протягивая урну Полторадядьке, который принял её с остолбенелым выражением на круглом лице. — Выдайте мне, пожалуйста, Сидорова. Георгия Валентиновича.
— Давай, — кивнул Полторадядько Савельеву, всё ещё не выпуская урну из рук. Прилипла она к нему, что ли?
Из дверей отделения Гоша вышел первым. Время, проведённое в казённом доме, никак не отразилось на его внешности. Как вошёл красавчиком, так красавчиком и вышел. Ох, как Гошу доставала его смазливая внешность! Никакой солидности, только девицы липнут. В основном — дуры–бабы, любительницы индийского кино.
За Гошей, тяжело переступая, с клубом пара выкатился Толик.
Нур газанул и подкатил к самому выходу из отделения, пристроившись позади «мерса».
По мрачной физиономии Толика все сразу поняли, что бурную щенячью радость проявлять не время и не место.
И все же он улыбнулся:
— Ладно, с вас — кабак!
— Как раз и столик заказан! — высунулся Лёвка. — У нас с Катей сегодня год свадьбы.
— А вы что, разве женаты? — Толик недоверчиво сдвинул брови. — Это что–то новенькое.
— Были–были, — ответила Катя и добавила для точности: — Ровно восемь месяцев, как развелись.
— Да ребята, с вами не соскучишься. Поехали. Только ненадолго, у меня ещё сегодня встреча.
Монстр Иванович ждать не любит, — это он сказал уже не вслух, а исключительно самому себе.
Выехали затемно. Рублёвка в этот час была девственно пуста. Здешние обитатели столь рано не просыпались. Только постовые на каждом километре привычно отдавали честь зелёному «шестисотому», мчащемуся на крейсерной скорости в сопровождении гробовидно–чёрного джипа охраны.
Лишь выскочив на Можайку, включили проблесковый маячок. Мертвенно–синие всполохи выхватывали из пространства людей на замерзших остановках и распугивали следующие параллельным курсом автомобили. Те испуганно жались к обочине.
Кутузовский и Новый Арбат преодолели в стандартном режиме — за девять с половиной минут. Людей на улицах поприбавилось. Сквозь затемненные стёкла, перечёркнутые косым колючим снегом, они были похожи на тени.
Маршрут для Михаила Ефимовича Смолковского, главного пассажира, был самый что ни на есть привычный. На Арбатской площади можно было свернуть на Пречистенский и уже через пять минут оказаться на Сивцевом Вражке, где располагался новенький, отстроенный в стиле московского модерна головной офис компании «Хронотоп». Однако можно было свернуть и чуть позже, с Волхонки в Крестовоздвиженский переулок. Тогда, скатившись вниз по Знаменке, сходу влетали в Боровицкие ворота, прямо в Кремль. Путём Президента.
Но сегодня маршрут был иной. Не в офис и не в Кремль, а дальше. И — выше. В смысле, если смотреть по карте Москвы.
Проезжая мимо циклопических сооружений Лубянки Смолковский недобро усмехнулся. Едва ли не все окна здесь светились. Чекисты, похоже, работали круглосуточно.
Маячок пришлось вырубить — негласно считалось, что в этом квартале ими пользоваться не положено даже таким гражданам, как Михаил Ефимович. А ведь он, господин Смолковский, был лицом, приближенным к самым высшим кремлёвским сферам. За руку здоровался с самим, страшно вымолвить, Президентом! Михаил Ефимович входил в дюжину самых богатых и влиятельных людей России. И с ироничной гордостью носил присвоенное ему народом звание олигарха.
Насколько с Самим–то легче! — в который раз подумал Смолковский, нервно барабаня пальцами по тонкой кожаной папке. Нервы, нервы. Михаил Ефимович положил папку рядом с собой, и ладонями коснулся коленей. Надо было расслабиться и успокоиться. Он прикрыл веки и представил себя растущим лотосом. Ехать было ещё далеко, и он вполне успевал не только вырасти, но и распуститься.
Проспект Мира тем временем плавно перетёк в бесконечное Ярославское шоссе. Сразу за Мытищами свернули направо, на ничем не примечательную дорогу. Эта пустынная дорога, обрамлённая пушистыми сторожевыми елями, вскоре упёрлась в бетонный забор с зелёными воротами, на которых гордо красовались красные армейские звёзды.
Хищный зрачок камеры слежения смотрел прямо в лобовое стекло. Прошло несколько секунд, но ворота так и не сдвинулись с места. Зато открылась маленькая железная дверь в стене и показался высокий человек в защитной форме с погонами капитана и в мерлушковой, не по чину, серебристой ушанке.
Начальник охраны Смолковского, лицом и манерами неуловимо напоминавший главного охранника страны и Президента, обернулся с переднего сиденья к хозяину. Тот кивнул, не поднимая глаз. Начальник охраны вышел и отправился на переговоры к капитану. Через минуту вернулся:
— Михаил Ефимович! Дальше они пропускают только вас. Может…
— Лучше успокойте своих бойцов, — мягко оборвал его Смолковский. Из машины сопровождения пока никто не вышел, но дверцы её уже распахнулись. — Я сам.
Начальник охраны рявкнул в рацию, и двери джипа мгновенно захлопнулись.
Смолковский накинул зелёное кашемировое пальто и, брезгливо морщась, ступил узким блестящим ботинком на грязноватую утрамбованную дорогу.
При его приближении военный коротко взял под козырёк:
— Капитан Пичугин. Мне приказано вас сопровождать.
— Сопровождайте, если приказано, — негромко ответил Смолковский.
Сразу за воротами их ждал обычный армейский «уазик» с брезентовой крышей. Смолковский сделал вид, что принимает всё, как должное, и легко вскочил на высокую подножку, подхватив полу длинного пальто. Из будки охраны на него смотрели чьи–то любопытные глаза. Он улыбнулся глазам открыто и дружелюбно, как обыкновенно улыбался телекамерам.
По заснеженному лесу проехали ещё километра три. Казалось, конца не будет этой дороге. Всё–таки остановились — на круглой утоптанной площадке, на краю которой возвышалась одинокая бетонная будка. Толстенная бронированная дверь медленно открылась. На пороге прибывших встретил очередной капитан.
Так, в виде бутерброда — капитан снизу, капитан сверху, посередине Смолковский — они и начали спускаться в бункер по крутым бетонным ступенькам. Было абсолютно тихо, только звук шагов гулко отдавался под сводами и где–то, очень далеко, что–то капало.
На каждой «лестничной площадке», откуда в стороны разбегались бесконечные коридоры, их встречал встававший по стойке «смирно» безмолвный лейтенант.
На шестом лейтенанте они свернули направо, в коридор, по потолку которого тянулись аккуратно выкрашенные серой краской трубы и толстые пучки кабелей. Через равные промежутки то справа, то слева возникали запертые железные двери с порядковыми номерами. Нумерация шла по нарастающей.
— Здесь, говорят, расстреляли товарища Берию, — подал голос «задний» капитан, Пичугин, возле двери под номером шестьсот шесть. Смолковский промолчал и передёрнул плечами: однако у них здесь прохладно. И всё же нашёл в себе силы усмехнуться. Правда, про себя: по логике вещей здесь, на этом этаже, вполне уместной была бы дверь с номером «666», числом зверя.
Остановились они у двери и вовсе без номера, зато отделанной дубовыми панелями, точно такими же, как в Сенатском здании Кремля до глобального «новорусского» ремонта. Да, видимо, это и был один из многочисленных кусков Кремля, этакая метастаза на случай, не иначе как ядерной войны.
— Прошу, — «передний» капитан пропустил Смолковского вперёд. Дверь за спиной Михаила Ефимовича сама собой закрылась. Следующую, уже обычную дубовую дверь, ему пришлось открывать самому.
За нею оказался вполне просторный аскетичный кабинет с длинным столом для заседаний, похожий на натурную декорацию к фильму о Великой Отечественной. Лишь серебристый сейф, да чучело чёрного ворона на нём немного выбивались из подчёркнуто скромного стиля тоталитарного минимализма. Именно в таких кабинетах Вождь, отец народов, попыхивая трубкой, проводил заседания со своими маршалами и генералами.
Вождя не наблюдалось. Зато генералы присутствовали. Лысый и волосатый. Оба двое давно и хорошо были знакомы Михаилу Ефимовичу.
Во главе стола восседал генерал–полковник Морозов Юрий Иванович, среди особо и не особо приближённых известный под ласковой кличкой Монстр Иванович. По правую его руку кресло занимал Фёдор Ильич Покусаев, генерал–лейтенант, числившийся по военному ведомству — в отличие от Морозова, честного гэбиста. Монстр Иванович имел кабинет не только здесь, на шестом подземном, но и на четвертом обыкновенном этаже главного лубянского здания.
— Ну, здравствуй, Миша, принес? Присаживайся, — пророкотал Монстр Иванович, не выпуская изо рта папиросу. Курил он исключительно вонючий «Беломор», не иначе как из мизантропических соображений. От вечной беломорины в густой белоснежной шевелюре генерала образовалась несмываемая жёлтая прядь, а указательный и большой пальцы правой руки навеки приобрели пергаментный оттенок.
Смолковский едва сдержался, чтобы не закашляться. Из папки он достал лист бумаги и протянул его Морозову.
— Фёдор Ильич, посмотри, ты ж у нас главный бухгалтер, — генерал–полковник переадресовал бумагу генерал–лейтенанту.
Покусаев готовно кивнул, шевеля усами. Его пышные будёновские усы с лихвой компенсировали вызывающую, абсолютную пустыню на макушке.
Он внимательно просмотрел текст, сверяя столбики цифр с собственными выкладками в кожаной тетради. Зловещая тишина нарушалась лишь скрежетом ногтя Покусаева, отмечавшего, в унисон с кивком головы, каждую проверенную запись.
— Всё в порядке, товарищ генерал–полковник! — почти удивлённо констатировал факт Покусаев.
— Молодец, Миша, — Монстр Иванович пристально посмотрел в глаза Смолковскому. Тот едва заметно, краешками губ, позволил себе улыбнуться. — Исправился. Но больше не играй со мной в кошки–мышки. Я тебя всё равно сожру. Без последнего китайского предупреждения.
Монстр Иванович оглушительно захохотал, показывая роскошные, крепко вставленные зубы, которым и впрямь было под силу перемолоть с хрустом самого твердокаменного олигарха.
— И вот ещё, — Монстр Иванович стал серьёзным и закурил новую «беломорину», — все активы отныне остаются у нас. В стране, — уточнил он. — Россию, понимаешь, поднимать надо! Такая теперь установка. На самом верху, — он многозначительно ткнул прокуренным пальцем в дубовый потолок. — Да и контролировать всех вас будет полегче, правильно, Фёдор Ильич?
Покусаев согласно блеснул лысиной, но заговорил о своём, бухгалтерском:
— Залоговый аукцион по «Севернефти» назначен на пятнадцатое февраля. Конкурентов не будет. Тебе — готовность номер один.
— Давно готов, — радостно отрапортовал Смолковский. Ради столь щедрого подарка можно было и не в такие подземелья спуститься.
— Но помни, Миша, великую истину, — несколько охладил его видимую радость Монстр Иванович, — незаменимых, Миша, у нас нет! И не забывай, кому ты всем в этой жизни обязан. Можем ведь и взад родить! — с предельной лаской во взоре Монстр Иванович улыбнулся, вновь обнажая свои великолепные зубы.
Между собой они с Покусаевым подобные плановые мероприятия с вызовом «на ковёр» называли «воспитанием олигархов». Чтоб знали, кто в стране настоящий хозяин!
Смолковский криво улыбнулся, понимая, что аудиенция закончена. Он поднялся, коротко кивнул и, забрав папку, направился к двери.
— Кто не р-работает, тот не р-работает! — остановил его уже на пороге вздорный картавый голос. Смолковский вздрогнул и резко обернулся: за спинами двух генералов, на серебристом сейфе восседал только что проснувшийся и страшно довольный собой чёрный ворон. Он жёлтым глазом подозрительно и недружелюбно косил на Смолковского.
— Молчать, скотина! — приказал животному Монстр Иванович.
— Пр–рошёл на хер-р! — огрызнулся ворон, не то отвечая генералу, не то напутствуя Смолковского.
Производственное совещание проводили прямо в машине, по дороге к рынку. Страсти кипели, атмосфера накалялась. Даже мотор Нуровой тачки почихивал и подвывал, будто тоже нервничал и сквозь зубы матерился. Уже проскочили Садовое и храм в Хамовниках. Справа и слева проплывали многоэтажные громадины Комсомольского проспекта.
Ну не могло такого быть, просто не могло! С самого Нового года вдруг заметно снизилась выручка, хотя должно было быть ровно наоборот. Да и морозы как раз вдарили. Неужели народ успел экипироваться под завязку ещё в начале сезона? Ведь с конца ноября и весь декабрь дела шли просто на ура. С ходу мели всё — ушанки детские и взрослые, заячьи и ондатровые, женские шляпки и мужские пирожки из каракуля, которые вдруг снова вошли в моду. Особенно же хорошо брали фуражки, отороченные щипаной норкой. Эта новая модель — а ля французский полицейский — шла к любой, хоть к интеллигентной, хоть к наглой морде. Даже пижон Лёвка щеголял сейчас в такой. Отчасти рекламы ради, но больше для удовольствия.
И вот именно продажа этих самых фуражек рухнула прямо–таки в одночасье. Это было загадкой почище бинома Ньютона. Причём проруха вышла только в одном, отдельно взятом магазинчике. Самом ходовом, самом прибыльном, в том, что на ярмарке в Лужниках.
Лёвка рвал и метал, по привычке пытаясь найти хоть какого–то козла отпущения. Козла не обнаруживалось. Гоша послал его сразу:
— Лёва! Маркетингом и рекламой занимаешься ты. С себя и спрашивай.
С себя спрашивать Лёвке не хотелось. На Нура тоже особо не наедешь. Его дело — работать с поставщиками. Катя, та вообще последнее время занималась исключительно теорией, переключившись с внутреннего строения животных на их одёжку. Биолог, блин. Эксперт шкурный.
Когда подъехали к Луже, Гоша родил план.
— Сейчас, Нур, ты садишься на телефон. Пробиваешь всё по поставщикам. Не завышают ли нам цены, не сбрасывают ли на стороны товар по дешёвке.
Нур кивнул. Он уже знал, куда звонить в первую очередь. Была у него своя маленькая, но агентурная сеть. Сеточка.
— Ты, Лёва, — Гоша серьезно посмотрел на Лёвку. — Прекрати грызть ногти! — приказал он. — Ты продумываешь и просчитываешь, во что нам обойдётся короткая, но эффективная рекламная кампания.
— Сид, а может лучше повоюем? — Лёвка уже не грыз ногти, а перезаряжал в руках виртуальный «калашников».
— В смысле? — Гоша заинтересованно ухмыльнулся.
— В серьезной науке это называется конкурентное позиционирование, — заважничал Лёвка. — Подорвать авторитет противника — это почти выиграть. Наймём актёров. Из ГИТИСа.
— Ладно, — подытожил Гоша. — Вы работайте по конкурентам, а я пообщаюсь с бухгалтерскими книгами. Есть пара идеек…
Автомобильная летучка завершилась. Припарковались у входа на Лужниковский рынок, под железнодорожной эстакадой. Над чашей стадиона клубился то ли туман, то ли пар, будто в ней подогревали какое–то чудовищное варево.
— Ты прикинь, — вылезая из машины, разорялся Лёвка, — приходят они и хорошо поставленными голосами начинают спектакль. Одни скандалят громко в магазинах и у лотков, другие тихо и внятно разносят слухи, жалуясь всем подряд и наглядно демонстрируют изъяны товара. А в товаре — дыры и пролежни! — Лёвка воодушевился до крайности. Руки его так и мелькали, норовя задеть автомобиль, Гошу, дерево, в общем, что подвернётся. — А ещё хорошо бы червячков добавить! Помнишь, как у Эйзенштейна в «Потёмкине»? Мясо с червяками! Да сюжет во «Времечко»!
— Стоп! Стоп! Стоп! — Гоша махнул ладонью перед самым Лёвкиным носом. — Успокойся, родной! С твоими червяками ты и нашего покупателя в гроб вгонишь.
— Блин! — расстроился Лёвка. Но мгновенно воодушевился вновь: — Тогда предлагаю проект «Вонючка»! Супер! — он прямо задыхался от нетерпения. — Сид, мы нанимаем ребят из циркового. Они ходят и дихлофосом потихоньку все не наши шапочные лотки обрабатывают. А уже ребята из театрального пускают большую мульку, что на тех лотках торгуют шапками из скунсов! Которые в Америке запретили, а к нам огромную партию по дешевке скинули. А в нашем магазине — пахнет лилиями! Вау! Белыми! С голубыми прожилками.
— Прикольно, — на этот раз согласился Гоша, глубоко вдыхая свежий морозный воздух. Скунсами пока не пахло. — Ты думай, думай, Вау, мы на верном пути! Эй, Нур, ты где там?
Нур отстал, застревая возле каждой торговой точки. Он с умным видом и абсолютно невозмутимым лицом проводил над нехитрым товаром какой–то штукой наподобие шариковой ручки, только толстенькой и с маленьким продолговатым экранчиком. На экранчике мелькали красненькие цифирьки.
— Ты что, сынок? — испуганно отшатнулась от Нура благообразная бабуля с гирляндой серых домовязанных носков.
— Уровень радиации замеряем, — объяснил Нур. — По специальному распоряжению Лужкова.
— Нур, кончай дурью маяться, — смеясь, крикнул Гоша. — Чего он там бабок пугает? — обернулся он к Лёвке. Но тот его не слушал — идеи бурлили в его голове, как харчо в скороварке.
Гоша остановился, поджидая Нура. Тот, наконец, оторвался от странного занятия, доставлявшего ему явное удовольствие. В этой части Лужи торговали в основном безо всяких лицензий и разрешений. Оттого и были коробейники пугливы, как дикие кролики.
— Видал, какую машинку мне племянник привез? — похвастался Нур, из руки показывая приборчик. — Из Японии, между прочим.
— Какой племянник? Семнадцатиюродный? — традиционно съехидничал Лёвка.
— На сей раз всего лишь четырнадцати, — уточнил Нур. — Это, к вашему сведению, индивидуальный дозиметр. Такой вот прибор каждый уважающий себя японец в кармане носит, — объяснил он для совсем уж непонятливых, глядя на показания приборчика. — В нашей Луже всё пределах нормы, — деловито подытожил он, резким движением отбрасывая назад сбившуюся прядь длинных волос. Шапок он не носил принципиально. В крайних случаях лыжно–спортивные, но уж никак не меховые.
Дальнейшая инспекция пошла куда как веселее. Даже Гоша, не говоря уж о мгновенно увлекающемся Лёвке, вошёл в раж. Они перемеряли радиацию у всех носочных бабушек и примеривались уже к тёткам с кофточками, когда заметили случайно затесавшегося в промышленные ряды мужичка в высоких валенках на резиновом ходу.
Мужичок торговал грязно–зелёными, цвета ношеных долларов раками. Раки угрюмо норовили цапнуть корявой клешнёй мудрёный аппаратик, но, по мнению господина Гейгера, сами были в полном экологическом порядке. Пьяноватый мужичок, распространяя неземные ароматы многодневного перегара, страшно обрадовался, когда узнал о высоком качестве своего товара. А когда Лёвка купил товар оптом, вместе с полосатым пакетом, мужичок смог вымолвить лишь сакраментальное, российское:
— Бля…
— Зачем они тебе? Конкурентам в шапки подкидывать? — поинтересовался Гоша.
— Проект «Капкан», — улыбнулся Нур.
— Вечером сварим. Празднуем же у тебя? — Лёвка обернулся к Нуру, одновременно отслеживая, чтобы раки резвились в пределах пакета. Но те, вялые, зимние, лишь шевелили усами. — Смотри–ка, Нур, а усы у них погуще твоих будут!
Они веселились, как щенки, впервые выпущенные на свободу. За это и любил Гоша своих друзей — за пылкую непосредственность и неистребимую жизнерадостность. Он наблюдал за ними чуть снисходительно, как старший, или, если угодно — как вожак стаи. Наблюдал внимательно, по–отечески.
Но кто–то, кажется, наблюдал и за ним. Гоша прямо затылком почувствовал чей–то взгляд. Секунду помедлив, он резко обернулся. Его собственный взгляд упёрся в ленинские коленки. Никого иного, кроме огромного, выкрашенного серебряной краской вождя на фоне большой спортивной арены не наблюдалось. А сам Ильич взирал куда–то в небо пустыми глазницами. И всё же Гоша голову бы на отсечение дал, что кто–то на него только что смотрел. Пристально и недобро.
Если кажется, перекрестись, вспомнил он присказку, но креститься не стал. Лишь усмехнулся и ускорил шаги.
По правую ленинскую руку как раз и располагалось их детище, предмет заботы, стыда и гордости. С заботой все было ясно — бизнес он и есть бизнес, хоть большой, хоть малый. С альянсом стыда и гордости все обстояло несколько сложнее, но тоже вполне объяснимо.
С одной стороны, люди с их образованием — всё ж‑таки лучшие столичные вузы! — могли бы изобрести дело и попрестижнее, нежели торговля шапками на рынке, пусть и самом крупном в стране, Лужниковском. С другой же стороны, бизнес вполне успешно развивался, что давало гордую надежду когда–нибудь с него соскочить и заняться чем–нибудь посолиднее. Ну, например, нефтью. Об этом несметном и нереальном клондайке любил помечтать в минуты радужного отдохновения Лёвка. Остальные лишь пожимали плечами: уж куда–куда, а к этой кормушке точно не подлезешь. Даже чтобы встать в очередь к скважине, уже своя очередь в пару миллионов человек топчется, с ноги на ногу переминается.
Так что пока оставались шапки, которые, к тому же, вдруг взбунтовались и перестали как должно доиться, то есть продаваться. И это в самое преддверие Старого Нового года! Разгар шапочного разбора!
Вполне пристойный алюминиево–стеклянный павильон с мигающей вывеской «Царь–шапка» и узнаваемым абрисом Царь–колокола, увенчанного шапкой–мономахой, располагался на очень бойком и солидном месте.
Лёвка, толкнув дверь плечом, вошел в магазин первым.
Увидев, что пришли хозяева, притом практически в полном составе, девчонки–продавщицы, рыженькая и толстенькая, мгновенно выдали светски–приторные улыбки и подскочили к полкам, имитируя бурную деятельность. Было ещё очень рано — магазин открылся всего десять минут назад, и покупателей пока не было. Обычно массовый клёв начинался часиков с одиннадцати.
— Здравствуйте, — поздоровался и Гоша с Оксанами.
Оксанки, как Гоша скопом называл всех своих продавщиц, приехали в хлебную Москву на поиски заработка и, если повезёт, мужей. Гоша прекрасно знал цену всем их умильным гримаскам и глазкам. Даже Лёвка, и тот не поддавался откровенным намёкам подчиненных, лишь изредка снисходя до шлепка по круглой упругой заднице очередной Оксанки.
— Здрасьте, Георгий Валентинович, здрасьте, Лев Викторович, здрасьте, Нурмухамет Нурмухаметович! — суетливо заверещали Оксанки.
Рыженькая уже подметала щеточкой прилавок, а толстушка усердно полировала зеркало.
— Лина Васильевна здесь? — Гоше не терпелось углубиться в бухгалтерские книги.
— Наверху, — кивнула толстушка. — Георгий Валентинович, а зарплату раньше не выдадите, Новый год же…
— Как всегда, пятнадцатого, — отрицательно помотал головой Гоша, поднимаясь по трем ступенькам в офис.
— Нур, давай у нас измерим, — предложил Лёвка, уже пристроивший раков в подсобку. — Дай, я сам!
Он выхватил у Нура дозиметр и направил прямо на Оксанку, жаждавшую зарплаты.
— Ни хрена себе… — растеряно протянул он, едва не выронив внезапно взбунтовавшийся прибор. — Зашкаливает.
Оксанки зажали уши.
— Меня тошнит, — пискнула рыжая.
Ей ответил только мерзкий ровный скрип. Ария Гейгера. Без оркестра.
— Что там у вас? — выглянул из офиса Гоша. — Лёвка, кончай скрипеть, пошутил и будет.
Из–за Гошиной спины выглядывала двухметровая гренадёрша, начальница всех Оксанок, Лина Васильевна. Дюймовочка, как называл её Лёвка. Её абсолютно круглое лицо было испуганным и белым, как недопеченный блин. Лишь в нижней части блина хищно алели округлившиеся перламутровые губы.
— Какие уж тут шутки, — растерянно сказал Лёвка, наблюдая, как фонит их магазин. Весь торговый зал, от двери до прилавка был признан хитрым Нуровым приборчиком опасной для здоровья зоной.
— Нас опередили! — со странной улыбкой покачал головой Нур. — В действии проект «Доза»…
— Екатерина Германовна! Товарищ Чайкина! Вы не записаны на приём! — кудрявая сексапильная секретарша попыталась остановить разъярённую Катю прямо на пороге директорского кабинета.
Но в таком Катином состоянии это было невозможно — легче было бы остановить вражий танк, нежели вошедшую в раж Екатерину Чайкину.
Директор Института иммунологии член–корреспондент Барметов был страшно, прямо–таки чудовищно занят. Он одновременно говорил по телефону и серебряной ложечкой помешивал чай. Тонкий стакан приятно позвякивал в наркомовском подстаканнике с гербом СССР. Барметов был умеренно молод, но свято хранил традиции директорского кабинета. До него этот подстаканник служил ещё четырём директорам–предшественникам, трое из которых именно на этой должности стали академиками. Хорошие традиции — добрые. Вечные.
Барметов не слишком эмоционально прореагировал на внезапное явление Кати, и лишь жестом указал ей на кресло, продолжая говорить и помешивать.
Дзинь–дзинь, — послушно отзывался стакан, а Барметов рокотал в трубку:
— Нет уж, батенька, наш коллектив никогда на это не пойдёт. Мы — учёные, а не торгаши. Нет и ещё раз нет! — он победно взглянул на Катю и хлопнул трубкой. — Нет, Екатерина Германовна, вы представляете, что они нам предлагают?! Сдавать уже не только первый этаж, а и весь северный корпус! Да еще за какие–то копейки! А лаборатории — куда прикажете? Свернуть всю деятельность в угоду коммерции?
— Сергей Николаевич! — глядя директору прямо в глаза, заявила Катя. — А вы знаете, сколько в нашем институте получает лаборант? А младший научный сотрудник? А старший?
— Знаю. А что делать? Вся страна так живет, — ложечка «звяк–звяк».
— А, страна… — язвительно протянула Катя. — Но вы–то сами так почему–то жить не хотите?
— Ну, знаете ли, Екатерина Германовна… — лицо Барметова приобрело нежно–розовый оттенок.
— Знаю! — перебила его Катя. — Знаю, почему грант Вермонтского университета на моё исследование похудел втрое. А ведь это я, лично я выбила эти деньги!
— Так вы что же, считаете, — член–корреспондент уперся в бока кулаками и как бы даже слегка приподнялся над креслом; прямо не директор — скульптурная аллегория праведного гнева, — я положил эти деньги себе в карман?
Катя кивнула. Ясен пень — в карман, куда ж ещё? Не в унитаз же спустил!
В приоткрывшейся двери мелькнули любопытные глазки и кудряшки, потянуло сладкими духами. Катя яростно зыркнула, щель стала меньше, шириной в конский волос.
— Знаете, уважаемая Екатерина Германовна, — лицо Барметова уже побагровело, — с таким подходом вы защититься у нас вряд ли сможете!
— Защищусь в другом месте!
— Сомневаюсь, — Барметов из последних сил пытался не сорваться. — Научный мир тесен и живёт по своим законам и правилам.
— Это вы по таким законам живёте! Столько лет своему предшественнику, академику Светозарову задницу лизали! И ведь с удовольствием! — Катя всплеснула руками. — Уму непостижимо!
Кумачовый Барметов мгновенно побелел и начал медленно, как фигура Командора подниматься из кресла. Рот его беззвучно открывался и закрывался.
— Вашу задницу пусть лижут другие! — Катя бросила на стол давно заготовленное заявление об уходе. — Сдачу от гранта оставьте себе. А от меня лично — подарок. На прощание.
Катя достала из пакета будильник завода «Слава». Барметов инстинктивно прикрыл макушку рукой. Рука его немного дрожала. Катя, усмехнувшись, демонстративно завела будильник и поставила его прямо на стол, рядом с подстаканником. Механизм оглушительно затикал.
— Пятнадцать минут, — сообщила Катя, с удовольствием наблюдая, как испуганно забегали глазки директора. Прямо микробы, не глазки. — Аккурат добежать до канадской границы.
Она ослепительно улыбнулась нехорошей улыбкой и, развернувшись на каблуках, послала бывшему шефу воздушный поцелуй.
Барметов почему–то не ответил. Он оцепенел, заворожёно глядя на старомодный циферблат. В глубине желудка у него похолодело, будто он только что сделал глоток жидкого кислорода.
Выскочив из приемной, Катя свернула не к лифтам, а на лестницу и буквально через две ступеньки помчалась вниз, в подвал, в свою лабораторию. У неё оставалось ровно одиннадцать минут.
Обретенная свобода стучала в сердце как пепел Клааса.
Её каморка три на четыре метра была заставлена лабораторными столами с частоколом разноцветных пробирок, парой микроскопов, другим нехитрым оборудованием и клетками с серыми мышками, белыми крысами и пёстрыми морскими свинками — вечными и незаменимыми жертвами–соучастниками всяческих научных экспериментов. Сколько их предшественников полегло на этом научном поле боя! Процент гибели ровно как на передовой — девять к одному.
Катя подсыпала корма сёстрам–свинкам Маришке и Аришке. Маришка и Аришка пережили всех своих братьев, оказавшихся на редкость хлипкими. Братцы погибли вовсе не от хитрых микробов или чудовищных экспериментов. А просто оттого, что дура–уборщица забыла закрыть окно перед выходными.
Затем она поменяла вонючую подстилку у крысок: Лариски, Ларису — Иванну–хачу и Клариссы. Их жениху Ваху, жившему в соседнем отсеке, менять ничего не стала, решила не будить. Да и время поджимало. Вах сладко спал, зарывшись в вату и мерно похрапывая. Мышам, резвившимся в стеклянном вольере, Катя помахала рукой:
— Прощайте, маленькие.
Вот вроде бы и всё. Закончен роман с наукой, начинается новая жизнь. А диссер она непременно защитит. Но не сейчас. Сейчас она хотела одного — стать богатой и знаменитой. Супер–бизнес–вумен. Вот так. А иначе фигли было уезжать из родного Ростова? Сидела бы там и, как вся страна, — она усмехнулась, вспомнив слова директора, — копала бы картошку.
Катя вышла из бокового входа ровно в тот момент, когда с Миклухо — Маклая с воем свернуло три милицейских «уазика». Успел директор, подсуетился.
Она обернулась уже от самых ворот — с крыльца института навстречу милиции едва ли не с раскрытыми объятьями сбегал член–корреспондент Академии Наук господин Барметов собственной персоной. Остальная институтская публика тонкими ручейками тоже просачивалась во двор.
Ох, и обматерят они его потом! Все скопом! — злорадно подумала Катя. За себя она не боялась. Идиотом в этой ситуации будет выглядеть исключительно Барметов. В конце концов, ни о какой бомбе она ему не говорила. Просто подарила будильник. Остальное он сам придумал. Сам! Пусть теперь и расхлёбывает. Говнюк.
А Кате — в метро и прямиком до Лужи. Именно там находился отправной пункт ее блестящего будущего.
Навстречу ей мчался высокий негр — студент из соседнего Университета дружбы народов. Машинально оглянувшись, Катя проследила — успеет ли африканец вскочить в автобус. Успел. Ну и молоток! Учись студент! Глядишь, еще беднее станешь! Больше Катя уже не оглядывалась. Всё. Завязала с прошлым. Вперёд, только вперёд!
Дюймовочка раскололась не сразу. Даже когда Лёвка по звуку дозиметра определил, где скрывается основной источник радиации.
— Вау! Это что за мерзость? Хомяк из Чернобыля?! — воскликнул он, вытаскивая из–под дальнего прилавка пару тех самых «полицейских» фуражек не вполне кондиционного вида. То есть, сшиты они были вполне пристойно, но мех! Мех!! Это было что угодно, только не благородная норка.
Лёвка брезгливо, двумя пальцами в предусмотрительно надетых перчатках протягивал фуражку прямо к носу огромной Дюймовочки. Та, кутавшаяся в шаль — якобы приболела — испуганно отпрянула.
— Н-не знаю, — промямлила она.
А Лёвка всё тащил и тащил фальшивых «полицейских», кидая прямо на чисто вымытый пол.
— Нур, выключи счётчик, — попросил Гоша, поморщившись.
Во внезапно наступившей тишине толстая Оксанка громко икнула.
— Так, бирки наши отксерили, — Гоша, тоже в перчатках, исследовал левый товар. — Нур, повесь там табличку «по техническим причинам». Итак, — сказал он, обводя собравшихся взглядом прокурора, — пока не разберемся, отсюда никто не выйдет.
Он демонстративно положил ключ в задний карман чёрных джинсов. Оксанка икнула еще громче.
Заговорила Дюймовочка, лишь когда Оксанки заложили её по полной программе. Чернобыльский хомяк оказался стриженым кроликом, как с ходу определила вовремя подоспевшая Катя. А подпольный бизнес на их законной территории организовала Дюймовочка со своим хахалем. Тот наладил у себя в Сумах производство фуражек по спёртому образцу. Рабочая сила стоила копейки. Кролик был тоже левый, гадкой выделки, и пованивал соответственно. Но по причине невероятной дешевизны плюс внешней презентабельности товар сметали, игнорируя восхитительно глянцевую, исключительно благородную, но дорогую норку.
Прокололась же хохляцкая мафия на складе, сняв по дешёвке кусок подвала в Курчатовском институте. Не иначе, как там раньше хранили какую–то хрень для атомного реактора. Странно, что шапки не успевали облысеть еще по дороге от склада до магазина. Но если бы не дозиметр, то облысели бы сотни экономных шапконосителей. Так что — очередное «вау!» предусмотрительным японцам.
— Эх, — сказал уже улыбающийся Лёвка, — из этих бы шапок накроить гульфиков. И чтоб все сумские мужики в обязательном порядке…
— Проект «Генофонд», — завершил его мысль Нур.
Все левые фуражки Дюймовочку и Оксанок заставили собрать в полосатые пакеты. И выгнали. На фиг. Без выходного пособия. Так и не дождалась Оксанка–толстая зарплаты. Не судьба, увы!
— Берегите себя! — крикнул им вслед Лёвка.
После выноса и изгнания хохляцкой мафии с их допотопными шляпенциями радиационный фон в «Царь — Шапке» заметно уменьшился, практически до нормы.
— Остальное само выветрится, — успокоила Катя.
— Красного вина мне! — простонал недоверчивый Лёвка.
На улице стемнело, хотя было ещё совсем не поздно. Снежная туча, готовившаяся к выходу на спортивную арену с самого утра, разродилась наконец липким крупным снегом. Катя повернулась к окну и испуганно вскрикнула: прямо к стеклу витрины будто бы прилипло, расплющившись, серое лицо с распластанными губами. Раскрытые глаза и вовсе казались белыми, словно были не только без зрачков, но и без радужной оболочки.
— Нервишки, Кэт? — поинтересовался Лёвка и щёлкнул выключателем. В магазинчике стало светлым–светло.
— Там… — Катя, отвернувшись, пальцем через плечо указывала на витрину, — кто–то смотрит… Плоское лицо…
— Детективов, что ли, начиталась? — огрызнулся Лёвка. Ему и самому стало как–то не по себе. Даже совсем неуютно.
Гоша, не говоря ни слова, выскочил за дверь.
На улице никого не было. Лишь крупные снежинки в неярком свете окон. Перед стеклянной витриной снежинки трудолюбиво камуфлировали следы человека. Нет, не нервишки. Следы размера этак сорок пятого были вовсе не миражом.
Облепленный снегом, Гоша вернулся к друзьям, рассевшимся на прилавках, как птички на жёрдочке. Они лениво перебрасывались словами, как шариками из пинг–понга: тук–тук, тук–тук…
— Ну, Лев Викторович, там твои раки ещё не расползлись? — игнорируя немые вопросы, поинтересовался Гоша. — Похоже, у нас сегодня короткий рабочий день.
— Зато не последний, — оптимистично пошутил Нур, разглядывая свой волшебный брелок.
— Отойди, гад, убью! — завопил Лёвка так, что даже снег с деревьев посыпался. Лицо его исказила гримаса. О! Лев Викторович Кобрин был страшен во гневе!
— Спокойно, психическая атака, — предупредил своих Котов, принимая боевую позу: полусогнутые ноги, напряженно подрагивающие руки, прищуренный взор испытанного бойца. Касалось, Лёвкины ужимки и прыжки не только не испугали его, но даже воодушевили: — Давай, давай, Анакондов, рискни!
— Вау! — победно выкрикнул Лёвка в момент удара.
Йес! Наконец им удалось выровнять счет. Теперь пора было и выигрывать, тем более, что продолжал подавать снова Лёвка. Вечный Лёвка. Лев Непобедимый. Тигр Лев.
Мячик, уже много раз побывавший в сугробах, промок и отяжелел. И это было не так уж просто — перебросить его через высокую, без скидок на зиму, сетку.
Лёвка рискнул подать сверху, по–настоящему. И у него получилось. Удар вышел настолько хлёстким, что мужик, принимавший подачу, лишь едва коснулся мяча, но сделать ничего не смог.
— И залакировать! — с этим радостным кличем Лёвка подал ещё один «мёртвый» мяч. — Как кирпичи кидаешь, — пожаловался он, разглядывая покрасневшую ладонь. — Всё Стасик, партия! — крикнул он капитану соперников. — Сушите сети!
Это была изначально Лёвкина идея. И пришла она ему как–то в голову в тот самый момент, когда он смотрел репортаж из Бразилии с чемпионата мира по пляжному волейболу. Уж больно песок у бразильцев был белым. Белым–белым. Прямо как сахар. А по–нашему, «по–расейски», как снег.
Обручевский лесопарк в конце Ленинского, на задах общаг Патриса Лумумбы, они с Гошей облюбовали в спортивно–оздоровительных целях ещё в школьные времена. В те времена в местном пруду можно было даже купаться без риска для молодого растущего организма.
Гоша с Лёвкой всем прочим видам спорта предпочитали волейбол. Но зимой приходилось перебазироваться в спортзал. А там был всё–таки не тот кайф, что в лесу. Озона не хватало. Да и потом пованивало. Чувствительный к запахам Лёвка был прямо–таки обречён изобрести снежный волейбол. Конечно, две полных команды им собирать удавалось редко, но человека по три, три с половиной всякий раз набиралось. Половинками называли жён или подруг, изредка присоединявшихся к суровой мужской компании. В Лёвкину задачу входило собрать свою команду, командой же соперников руководил Стас Котов, их давний–давний приятель именно по волейболу. Они и познакомились здесь, на площадке, лет восемь назад, что теперь уже казалось почти вечностью.
— Котам спасибо! — Лёвка улыбался от уха до уха.
— Львам пожалуйста, — ответил Стас на снисходительное рукопожатие. — А что Гоша–то не пришёл?
— По горло занят, — Лёвка провел ребром ладони по горлу, наглядно изображая чрезвычайную Гошину занятость.
— Очередную партию шапок отгружает?
— Что ты, Стас, вечно к нашим шапкам цепляешься? — возмутился Лёвка. — Нормальный бизнес. Между прочим, нужный людям. В конце концов, можно и унитазами торговать. Главное, чтоб бабло капало.
— Ладно, ладно, не ерепенься, гражданин Гадюкин, — примирительно заулыбался Стас. — Дело есть. Тут в двух шагах, у дойч–посольства пристойное китайское заведение есть. Посидим?
Лёвка с сомнением оглядел свой костюмчик. Фирменный, естественно, и дорогой, но всё ж — спортивный.
— Не парься. Там всё по–простому, — успокоил Стас. Он тоже ведь был не во фраке. — И народу в это время никакого. Поехали, я угощаю!
Для Лёвки последний аргумент был абсолютно решающим:
— Ты хоть мёртвого уговоришь, — ухмыльнулся он.
Ресторанчик оказался и вправду неплох.
При входе в зал журчал маленький водопад, а под настоящим мостиком плавали настоящие же рыбы. Красные и почему–то синие. С потолка свисали, покачиваясь, китайские фонарики. Тяжелые столешницы были сделаны вроде как из цельных срезов огромных деревьев. Так что каждый стол имел свою особую, изысканно–неправильную форму. В заведении царил полумрак. Обслуживали бесшумно и быстро настоящие китаянки, похожие на буряток, в национальных одеждах. Их узкие руки, соблазнительно выпархивая из широких рукавов, ловко расставляли на столиках приборы, мгновенно меняли пепельницы, подливали напитки. Наверное, столь же шустро эти умелые ручки могли выловить рыбку из водопада по желанию нетрезвого и щедрого клиента. Для выбора клиентов трезвых было предостаточно водоплавающих за стеклом аквариума. И угри, и упитанные сомики, и даже улитки ждали своего смертного часа, обречёно взирая на мир. Стекло аквариума было очень толстым, поэтому неестественно увеличенные глаза рыб казались ещё более тоскливыми.
— Проект «За стеклом», — щелкнул Лёвка по аквариуму.
— Хотите выбрать? — подскочила официантка.
— Ни в коем случае! — испугался Лёвка. — Как можно? Я же смотрел им в глаза! Или я похож на людоеда?
Китайская бурятка испуганно отшатнулась, звякнув браслетами: оскалившийся в американской улыбке Лёвка был похож именно что на людоеда.
Они со Стасом устроились в микроскопическом кабинетике, отделённом от основного зала шуршащей бамбуковой занавесью. На занавеси колыхались красные и синие рыбы.
Одна официантка поставила перед ними маленькие чашечки, а другая, впрочем, похожая на всех предыдущих как две капли воды, из медного, матово поблескивающего чайника с чудовищно длинным носиком налила жасминового чая.
Выбирал Стас, небрежно корчивший из себя знатока. На закуски заказали острую свинину с кунжутом, рисовую прозрачную лапшу и говядину с ростками бамбука.
— Бамбук чрезвычайно повышает потенцию, — несколько наукообразно прокомментировал Котов и довольно рассмеялся. Он потешно смеялся, будто шарики рассыпал по полу: хе–хе–хе–хе.
— Угу, — отозвался Лёвка с уже набитым ртом, — я жапомню.
Вскоре принесли и горячее. Сначала хрустящую курицу в густом фруктовом соусе с плавающими кусочками киви, ананаса и клубники. Вслед птице — кусочки свинины, похожие на засушенных червячков, в кисло–сладком соусе.
— Ладно, Котов, не тяни кота за хвост.
— Игорный бизнес! — тихо и внятно произнес Котов и многозначительно прищурился. И столь же многозначительно отправил в рот с полдюжины червячков.
— Да ты что, Стас, охренел?! — Лёвка чуть не подавился восхитительной курицей. — Это же самая бандитская малина! Ты уж сразу предложил бы наркотиками заняться и сеть публичных домов наоткрывать. Дело, конечно, доходное, это факт. Но нас туда и на пушечный выстрел не подпустят. Оскальпируют, оскопят и бродячим шапкам скормят! — Лёвка загоготал. — Ты точно, с дуба рухнул, Кот! Игорный бизнес…
— Да нет, Лёва, ты меня неправильно понял. Я ж тебе не казино предлагаю открыть, а всего лишь игровой павильон с однорукими бандитами, — терпеливо объяснял Стас. — Ты, Змейкин, мелко плаваешь. Не век же вам шапками торговать? На шапках сможете подняться, только если начнут рождаться люди с двумя головами. Но это, — Стас озабоченно показал головой, — вряд ли.
— Слышь, Стас, не трожь наши шапки! — вскинулся Лёвка.
— Пойми, я сам просто не могу на это дело сейчас переключиться, да и денег свободных нет. Под завязочку вложился в стройку. Новый дом на Черемушках, — небрежно похвастался Стас.
Он чувствовал себя крутым солидным мужиком, вкладывающим средства в солидные долгосрочные проекты. Шапки? — увольте. Это для пацанов. Игровые автоматы? Не для нас, мы, Котовы, мыслим другими купюрами. Он так размечтался, что чуть было не забыл о том маленьком дельце, с которого рассчитывал иметь не совсем маленький гешефтик, но воворемя опомнился: — Мы сеть этих самых игротек по Москве раскинем, а потом, глядишь, и провинцию начнем просвещать… Пойдет дело!
— Думаешь? — Лёвка задумчиво разглядывал зубочистку. Нормальная, деревянная. Мейд ин Чайна. Из нашего сибирского леса.
— Уверен! — воскликнул Стас. — Глядишь, и разбогатеем по–настоящему. По–настоящему! — многозначительно поднял он указательный палец. — Весь мир будет к нашим услугам. Неужто у тебя, Ящерицин, нет настоящей, строгой мужской мечты?
Лёва подцепил палочками очередного свиного червячка и долго, словно под микроскопом его рассматривал, прежде чем отправить в рот:
— Почему же нет? Есть. Я бы купил… Ну, например, «Реал». Или «Челси». А лучше всего — «Манчестер». Во, решено. «Манчестер», — Левка с силой прихлопнул зеленую салфетку. Бамбуковые рыбы взволнованно зашевелились.
— А чего вдруг именно «Манчестер» тебе на сердце лёг? — Стас был удивлён. Но не «Манчестером», а принесённым счётом. Достав калькулятор, он пересчитал. Сходилось. Вот блин!
— Песенку «Битлз» помнишь? — качнулся на стуле Лёвка. — Про Манчестер и Ливерпуль? Вот именно поэтому. Хочу! — он хотел было почесать палочкой за ухом, но вовремя спохватился. Мечтательное выражение на его лице медленно сменилось вновь на сугубо деловое. — Ладно, Стас, давай без Нью — Васюков. Конкретно, что ты предлагаешь?
— Вот, наконец узнаю брата Лёву. Не Ужов — Удавов! — Стас масляно улыбнулся. — Это уже деловой разговор. В общем, так. Моё помещение. Оформим его снаружи всякими киношными монстрами и персонажами комиксов. Внутри — полутьма и однорукие бандиты вдоль стен. Перед каждым — высокое кресло, столик с пепельницей, да чтоб кружку пива было куда поставить. Весь персонал — кассир–оператор и охранник. Пиво и воду хорошенькая девочка разносить будет. Чтоб грудь наружу — корсетик специальный закажем. — Котов аж зажмурился от ослепительной, сказочной красоты нарисованной им картинки. — Персонал оплачиваем пополам. На ваш счет покупаем бандитов. Я сам, сам куплю, — успокоил он вскинувшегося было Лёвку. — В Голландии. Буквально за копейки отдают. Я уже все выяснил. Прибыль — пополам.
— А убытки?
— Ну Лёва, я разве кого когда подставлял?
— Да было дело. Или не помнишь? — исподлобья усмехнулся Лёвка, прикуривая от любимой ронсоновской зажигалки. — Не иначе — склероз. Что–то рановато. Проверь сосудики.
— Да ладно, Лёва, — Котов пригладил шерсть, ну, в смысле, волосы. — Кто старое помянет… Сам знаешь…
— Знаю, знаю. Короче, Склифосовский, — Лёвка затянулся, скосив глаза на кончик сигареты.
— Куда ещё короче? — искренне удивился Стас. — Расклад ты, надеюсь, понял. Говори с Гошей. Принимайте решение. Спорим, он согласится? На раз?
— Ты ещё с ним поспорь, — Лёвка исподлобья глянул на Котова в предчувствии ожидаемого эффекта. — На трефовый интерес.
Это был удар, что называется, ниже пояса. Чистой воды издевательство. Котов лучше всех знал, что сама мысль о споре или пари приводит Гошу в состояние ступора. Или бешенства. С того самого случая. Пять лет назад…
…Играли в карты у аспиранта Любомудрова. Вторые сутки кряду. Плотно засели в узкой, как пенал, комнате Любомудрова на одиннадцатом этаже университетской высотки.
Эта комната под номером «11–13» считалась нехорошей. Говорили, что именно здесь произошла в пятидесятых годах анекдотичная мехматовская трагедия. Два подвыпивших математика поспорили: можно ли успеть во время падения из окна с высоты одиннадцатого этажа завязать развязанные предварительно шнурки. Один прыгнул. Разбился в лепёшку. Шнурки, утверждали, были завязаны. Так что в этой комнате не всякий решался поселиться. Но Любомудров гордился своими крепкими нервами.
Пулю писали вчетвером. Сам Лёша Любомудров, третьекурсники Гоша Сидоров и Вася Липатов и пришлый инъязовец Стас Котов. Играли так долго, что баланс проигрышей–выигрышей каждого снивелировался настолько, что коммерческого интереса игра уже давно не представляла. Играли просто ради игры. Отчасти и по инерции — всё никак не могли остановиться.
От табачного дыма в головах шумело, как после многодневной пьянки. Окно с видом на всю Москву открывали каждые полчаса, отчего листочки с расписанными пулями летали по комнате как осенние листья в ветреную пору листопада. Хотя как раз стояла самая середина марта: даже отсюда, с одиннадцатого этажа слышны были душераздирающие кошачьи песни.
Мелькали пули, горы, висты и среди них — острокрылые стрекозы. Их, страшно пучеглазых, без устали рисовал Вася, съехавший на какой–то ветви индийской мифологии. Стрекозы в той древней традиции были посредниками между миром мёртвых и живых. Вася уверенно утверждал, что это как бы про математиков. Все его тетради и поля учебников были исчерканы этими глазастыми насекомыми. Он даже в курсовых рядом с фамилией, словно собственный бренд, пририсовывал маленьких стрекоз. И мечтал о дорогой цветной татуировке на левом, чтобы ближе к сердцу, предплечье. Все эти фантазии казались немного смешными, потому как внешне Вася был типичный Вася. Белобрысый, с пышным, немного вьющимся чубом, слегка курносым носом он был похож на всех среднерусских деревенских пареньков вместе взятых. И ещё — на Сергея Есенина, каким его рисуют на рыночных глянцевых открытках.
Во втором часу ночи после особо изнурительной пули, которая бесславно завершилась тремя подряд распасами, все бросили карты. Играть уже никто не мог просто физически, на такси денег не было, а вина достать в такое время нельзя было во всей общаге. Котов, застонав, занял единственное спальное место. И засопел безмятежно, как двоечник перед экзаменом.
Любомудров, повращав тёмно–карими, чуть выпуклыми глазами, всё же не выдержал. С книжной полки, отодвинув двухтомник академика Колмогорова, он достал припрятанную на крайний случай бутылку водки. Похоже, крайний случай как раз наступил сегодняшней ночью.
Выпив и с устатку быстро захмелев, заговорили о привидениях. Сам собою всплыл призрак из старой легенды про шнурки.
Вася завелся с полоборота. Схватив один из листочков, он прямо поверх расписанной пули набросал элементарные формулы. Перво–наперво нужно было вычислить время падения. Они находились на одиннадцатом этаже. Учитывая высоту потолков, плюс высоту университетского вестибюля, решили, что падение происходило с сорока четырёх метров. Быстренько посчитав, Вася выдал результат:
Или, если округлить, три с половиной секунды. Да, не разгуляешься.
Ботинки со шнурками были только на Васе. Сначала он сам попытался уложиться в заданное время. Любомудров, покачиваясь на стуле, щёлкал стареньким секундомером. Выходило никак не меньше пяти секунд. Потом шнурки на Васиных ботинках завязывал Гоша, опустившись на колени. И него получилось четыре с половиной. Любомудров уложился в четыре.
— Это предел, — уверенно заявил аспирант.
— Эксперимент нечист, — вздорно запротестовал Вася. — Нужна экстремальная ситуация. Спорим, уложусь?
И он, решительно встав с дерматинового стула, подошёл к окну и распахнул его. Листочки с пулями, оживившись, вновь закружили по комнате.
— Вася, не дури! — вскочил вслед за ним и Гоша.
— Да вы что, думаете, у меня в голове пуля? — возмутился Вася. — Прыгать я никуда не собираюсь. А вот сидя на подоконнике, завяжу за три секунды. С половиной, — добавил он. — Ну чего, спорим?
— На ящик пива! — вскинулся Любомудров.
— Стоп, мужики, с ума не сходите! — пытался остановить их Гоша.
Но Вася уже забрался на мраморный подоконник и, держась левой рукой за оконную раму, перекинул ноги наружу, на покатый заледенелый козырёк. Вниз посыпались мелкие ледышки. С ускорением в 9,8 метров в секунду.
Гоша было дёрнулся остановить безумного Липатова, но Любомудров, безмолвно приложив палец к губам, остановил его. Спор вступал в действие и третий здесь был лишним.
Секундомер тикал, казалось, со звуком вселенского колокола. Или это в висках стучала кровь, подгоняемая адреналином? Любомудров застыл в позе «тс–с–с», а Гоша с отвисшей нижней губой с ужасом наблюдал, как Васька, скрючившись на ледяной горке, колдует со шнурками. Облачко пара клубилось над ним — Вася дышал осторожно, каждое лишнее движение над сорокачетырёхметровой бездной могло оказаться роковым. Скользили с тихим шорохом потревоженные ледышки и Гоша едва уловил это мгновение — Васька начал тоже скользить вниз. «Ё–ё–ё», — выдохнул он, медленно, как в кино, продолжая сползать по козырьку, цепляясь замёрзшими пальцами за оконный переплёт.
Гоша в долю секунды подскочил к окну. Но не успел. В руках его осталась лишь джинсовая куртка, которую Вася не вдел в рукава, а лишь набросил на плечи. «Ё–ё–ё», — не смолкал крик…
Следствие по этому делу довольно быстро свернули — Василия Липатова признали шизофреником, тем более, что он и вправду состоял на учёте по этой части. Листочки с формулой и стрекозами стали едва ли не главным подтверждением этой версии. Плюс тот факт, что шнурки на ботинках, отлетевших от упавшего тела на десяток шагов, были и в самом деле завязаны. Похоронили Васю за счёт университета. Никто из родственников так и не объявился. Что, в общем–то, никого и не удивило: Вася был воспитанником Наро-Фоминского детского дома.
Любомудров ушёл из университета. Сначала отлёживался в психушке, потом, по слухам, подался в семинарию.
Гоша с того страшного дня не спорил. Никогда. Никогда…
…Как вспомнишь, так вздрогнешь, — помрачнел Котов. Но тут же отогнал от себя дурные воспоминания:
— Так что, Лёва, по рукам?
Нюша специально не накрасилась. Лишь чуть–чуть румянами подрозовила веки. Якобы так занималась, что глаза воспалились. Несчастная студентка на грани нервного срыва. Чтоб ему провалиться, этому Малькову с его конституцией! Надежды на то, что препод, которого по слухам выгнали из прокуратуры за жёсткость, вдруг сжалится над заморенной непосильной учёбой девушкой, практически не было. Но шансов сдать этот предмет тощему желчному Малькову всего лишь со второй попытки было ещё меньше. Пятикурсники уверяли, что меньше, чем на три подхода рассчитывать не стоит.
Рассказывали также легенду, как один поэт спас весь курс — организовал звонок «из Кремля». Мол, Кремль вдруг остро ощутил надобность в таких принципиальных и опытных специалистах, как Мальков. И надо же! Какое совпадение! Аккурат в день экзамена. Серьезный торжествующий Малёк помчался, сверкая воротничком и манжетами в указанном направлении, а самый нужный литераторам предмет «История российской конституции» спешно принял аспирант с кафедры зарубежной литературы. Отличившемуся же поэту сокурсники присвоили звание Александра Третьего (вслед за Пушкиным и Блоком).
Легенда нравилась, её пробовали реанимировать, но ставший пугливым Мальков на провокации более не поддавался.
Рассказывали ещё, что в советские времена, когда Мальков читал марксизм–ленинизм с элементами энгельсизма, он зверствовал куда как круче. Ведь в идеологическом вузе, а Литературный институт был именно таким, за «хвост» по коммунизму лишали стипендии, не допускали к диплому, а то и просто выгоняли. То есть власти у зверского Малька было — хоть отбавляй. Успевай лишь челюстью щёлкать. Правда, институт славился своим либерализмом, посему изгнанные практически всегда возвращались, вновь и вновь натыкаясь на знакомое до оскомины препятствие. Пока вовремя подоспевший грипп не пробивал брешь в стальной броне железного Малькова.
— Анька, ты когда пойдешь? — уже во дворе института догнала ее Инна. Инна училась на прозе и была уже на сносях. Притом не в творческом, а в самом прямом смысле — на восьмом месяце. Шуба Инны впереди смешно вздымалась вверх.
— Не знаю, наверное, в середине пойду, мне к трём надо в Лужниках быть, — Аня подула на чёлку. Надо бы подстричь, а то уже совсем глаза закрывает. Но во время экзаменов нельзя, примета плохая. Хотя, пожалуй, Мальков и приметы — вещи несовместные.
— Ты со шпорами? — живот Инны, похоже, шевелился, словно зародыш тоже участвовал в разговоре.
— Нет, с бомбами, у Малька ж не спишешь, — Нюша чуток замедлила шаг, Инка и так дышит как загнанная. Ещё родит прямо на ходу. А бомбами у них назывались заранее написанные на листах бумаги ответы на вопросы экзамена. Если со шпоры надо было исхитриться и списать, то бомбу нужно было только вытащить.
— Это точно, — кивнула Инна, — но и бомба, Ань, не поможет. Он, гад, на дополнительном срежет.
— Инка, не гони волну, и так тошно, — взмолилась Нюша.
— Ань, а если я прямо вдруг на экзамене рожать начну? — вдруг озарила Инку светлая мысль. — Тогда что?
— Родишь в музее, на диване, где Герцена родили, — предположила Нюша. Их Литинститут располагался на Тверском бульваре в знаменитом Доме Герцена, и комната, где на пузатом кожаном диване, где якобы родился писатель, считалась мемориальной.
— А ребёнка назову Герценом? Мне ультразвук мальчика высветил. Прикинь, Герцен Олегович? А что, прикольно! — прикинула Инна, чуть не споткнувшись о ледышку. Нюша едва успела подхватить подругу под локоть.
— Нет, назови Мальковым! Представь, Инн, — и Нюша изобразила с нарочито американским акцентом: — Мал–кофф!
Инна закатилась. Так, смеясь, они и вошли в бывший Дом Герцена, в альма–матерь свою, Литинститут имени пролетарского писателя Алексея Максимовича Горького в девичестве Пешкова.
— Ох, не к добру мы смеемся, не к добру! — сдавая шубу в гардероб, вздохнула жизнерадостная Инка и тут же захихикала вновь.
Нюша отвечала в последней пятёрке. Не глядя на нее, Мальков бесстрастно выслушал идеологически верное содержание бомбы. Речь шла о праве на жильё. Хорошее право, жаль что не обязанность. Нюшу этот вопрос волновал мало: они с братцем жили в трёхкомнатной со своей глухой бабушкой и других перспектив пока не предвиделось.
— Ну хорошо, — поднял, наконец, Мальков глаза. Глаза были мутные и зеленоватые, как у крокодила. Крокодил проглотил, предварительно утопив, уже полтора десятка жертв, подавившись лишь беременной Инкой. Та так артистично стонала и крутилась, что хищник поставил ей «хор», практически не слушая.
— А вот скажите, э–э–э, — Мальков заглянул в зачётку, — Сидорова, как, по–вашему, я имею право на льготную жилплощадь? — и крокодил интригующе прищурился.
— Вы? — невинные ореховые глаза Нюши округлились. — Конечно, имеете!
— Это почему? — удивился Мальков. На желтоватом его лице ходуном ходили желваки. Тудым–сюдым. Тудым–сюдым.
— Почему? — переспросила Нюша. И выпалила: — Ну, вы же — инвалид!
— Я — инвалид? — изумился зверь. Он встал со стула и, разминаясь, противно захрустел пальцами.
— Ну да! — честно подтвердила Нюша.
— Почему инвалид? — Мальковские желваки прямо спятили. Не желваки — маятники. Сам препод в ритме желваков нервно топтал аудиторию, чеканя шаг, как деревянный солдат Урфина Джюса.
— Ну как же?.. — Нюша поняла, что её несёт. — Ведь…
Нервный кашель соратника–мученика Паши Волкова остановил ее готовые вырваться слова про «психическое нездоровье» маньяка–садиста. Она запнулась и покраснела.
— Что ж, Сидорова, поговорим об этом в следующий раз! — Мальков остановился у стола, нагнулся и, не глядя, протянул ей незаполненную зачётку.
— Ну и хрен с тобой, старый козёл! — ответила ему скромная Нюша.
Уже за дверью аудитории, естественно.
За Гошей на Ленинский Нур подскочил в начале десятого. Сидоровы жили в крайнем из трёх некогда элитных домов, которые в народе издавна называли «Три поросёнка». Эти три солидных башни построили ещё перед московской олимпиадой, дабы правительственную трассу не портил вид непрезентабельных хрущёвкок. Один дом принадлежал КГБ, другой Совмину, а третий отдали творческой элите. В одном доме с Сидоровыми жили, например, неувядающий комсомольский певец и известный режиссёр, прославившийся телесериалами из деревенской жизни. Нур в свои школьные и первые институтские годы проживал рядышком, в соседней башне, у дяди Надира, занимавшего солидную должность в нефтегазовом министерстве.
Возле подъезда переминался с ноги на ногу человек в дутой синей «найковской» куртке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза. Увидев Нура, человек опустил голову, пытаясь закурить на резком снежном ветру — в этой точке Москвы ветры дули, кажется, не переставая. Где–то Нур его видел, этого дутого, хотя теперь полстраны в таких куртках ходит.
Гоша встретил друга при полном параде. Он стал едва ли не выше ростом, вырядившись в длинный кожаный плащ с погонами штандартенфюрера СС.
— Ни хрена себе! — присвистнул Нур. — Так и тянет тебе честь отдать. Ты что, прямо так и поедешь?
— Ну и чего? — подбоченился Гоша. Он был чрезвычайно доволен, что Нур подбросил такую славную мыслю.
Привычная ко всему консьержка, здороваясь с Гошей, даже не изменилась в лице. Зато дама с собачкой, входившая в подъезд, испуганно отпрянула, а её грязновато–белый шпиц заполошно затявкал.
— А это что за хрень? — изумился Нур, вытягивая из–под «дворника» красный листок. На нём чёрным фломастером была нарисована стрекоза с огромными выпученными глазами. Гоша взял рисунок и очумело уставился на стрекозу. Де жа вю какое–то, — подумал он, складывая мокрый листок и автоматически засовывая его в карман плаща.
— А это что за казаки–разбойники? — хмыкнул Нур.
Прямо перед капотом его «девятки» на заледеневшем асфальте алела стрела, нарисованная спреем. Краска была свежайшая — мелкие кровавые пузырьки ритмично взбухали и лопались.
Гоша посмотрел по направлению стрелы и решительно двинулся вперёд. Стрела была не одна. Метров через тридцать светилась следующая, нарисованная на боку оплывшего сугроба.
Так, по стрелам, через сквер, Нур и Гоша быстрыми шагами вышли к кинотеатру «Казахстан», где их дожидалась последняя стрела, недвусмысленно указывавшая на афишу. Фильм назывался «Прыжок в бездну».
— Ты что–нибудь понимаешь? — озадаченно спросил Нур, накручивая на палец прядь волос.
— Кажется, начинаю… — протянул Гоша, стискивая в кармане влажную стрекозу, но Нур перебил его:
— Вон, вон тот мужик, что у подъезда отирался!
Синяя дутая куртка как раз в это мгновение скрылась за дверью кинотеатра. Штандантерфюрер и друг его Нур бросились в погоню. «Казаки–разбойники» оборачивались «Зарницей».
— Билеты, билеты, молодые люди! — заверещала пожилая билетёрша.
— Пропуск. Мы с «Мосфильма», — бросил Гоша, и это почему–то сработало.
Народу в фойе было немного. Но синяя куртка будто сквозь землю провалилась. Хотя спрятаться здесь было практически негде. Обе двери в зал были задёрнуты чёрными шторами. Нур рванул к правым, Гоша — к левым. Эффектно и почти синхронно, словно всё и вправду происходило в кино, а не в затрапезной киношке, они отдёрнули шторы. За ними оказались лишь запертые на замок двери — первый сеанс начинался лишь через десять минут.
Они стояли в центре фойе под изумлёнными взглядами школьников–прогульщиков обоего пола, которые только и могли прельститься столь ранним сеансом с дешёвыми билетами.
Переглянувшись, Гоша и Нур бросились по лестнице вниз, к туалетам.
Туалет был девственно пуст. Гоша по очереди распахнул дверцы всех четырех кабинок, но кроме унитазов и швабры с ведром ровным счётом ничего не обнаружил.
Они метнулись назад.
Синяя куртка невозмутимо и совсем не торопясь поднималась вверх по ступенькам.
— Гад, в женском туалете отсиживался, — процедил Гоша, махнув Нуру рукой.
Взяли они синюю куртку на самом верху, аккуратно и жёстко подхватив под руки и заломив их за спину. Злоумышленник пискнул. Нур сорвал дутый капюшон и обомлел.
— Больно же! Совсем обалдели? Шизоиды!
Несчастную жертву мгновенно выпустили — рыженькая девушка смотрела на них испуганно и злобно:
— Вам что ли делать нечего? — буркнула она, переводя взгляд с одного на другого. И неожиданно улыбнулась. — Вы чё, из психушки, ребята?
— Проездом из бездны, — криво улыбнулся Гоша.
В общем, ошибочка вышла. Мрачные и задумчивые, они спускались по ступенькам кинотеатра. Погоня вышла хоть куда. Только девчонку до полусмерти напугали.
От стоянки призывно бибикнула красная «пятёрка». Они обернулись на звук — рука мужика в синей найковской куртке помахала им из переднего окошка. Шины взвизгнули и машина резко вывернула к проспекту. Как говорится, не поминайте лихом, штандартенфюрер!
На стоянке валялся лишь флакон спрея, из которого вытекала на асфальт издевательская красная струйка.
Старший сержант Владимир Полторадядько был суров, но почти доволен жизнью. Насколько это, конечно, было возможно в его положении. Для полной гармонии с миром ему слишком многого не хватало — например, офицерских погон и, в ещё большей степени, самых обыкновенных долларов. Требовалось хотя бы несколько тысяч. И лучше не частями, а сразу. Но так как сразу не получалось, надо было брать частями. Даже мелкими. Курочка, она ведь по зёрнышку клюёт.
Собственно, поводом для кардинального улучшения душевного самочувствия стал случившийся в начале января перевод Полторадядьки на объект, официально именовавшимся муниципальным оптово–розничным вещевым рынком «Лужники». А в народе — просто Лужей.
Среди местных служителей правопорядка Лужа считалась просто золотым дном. Да что там — дном! Сияющей вершиной была Лужа.
Сегодня как раз был день еженедельного чёса. Полторадядько на самом–то деле не очень любил этот процесс. Он же не садист, в самом–то деле! Но результат! Результат оправдывал все нервные затраты организма. Пусть львиную долю и приходилось отдавать, что называется, «по команде», то есть начальству. Обязательная «подотчётная» сумма спускалась сверху. Вроде как директива. Однако ведь и им самим с напарником в один этот день перепадало больше, чем государство платило в месяц. Такая вот вытанцовывалась се ля ви.
О существующей системе знали все продавцы Лужи и особо не возмущались. Места были прикормленные и лишаться их никто не торопился.
Время от времени, в соответствии с уровнем инфляции, сумма обязательных поборов повышалась. Тогда появлялись и недовольные. Но недовольство своё они высказывали совсем негромко. Так, едва слышно бормотали.
— Знаешь, Савельев, давай–ка немножко опередим время, — деловито сказал Полторадядько, привычным жестом поправляя заиндевевшие на лёгком морозце усы.
Они с напарником шли на работу, как на праздник. Праздник, который всегда с тобой. Ну, пусть не всегда, но раз в неделю — наверняка.
— Это как? — Савельев дышал ритмично и громко. Недавно вычитал у жены в журнале «Лиза» про методику «рыдающее дыхание» и теперь применял ее на практике. По Лизиной методике это самое дыхание лечило ото всего на свете — от склероза и насморка до СПИДа и сифилиса.
— Накинем «кошелькам» пару процентиков сверху, — объяснил Полторадядько.
— Так ведь недавно повышение было? — удивился Савельев, старательно дыша.
— Да не сопи ты так, — одёрнул напарника Полторадядько. — А что насчёт повышения, так это для кого было? В чей карман пошло, в твой, что ли? Инфляция, брат, она не стоит. Ну и мы пойдём. Ей навстречу.
— А вдруг «кошельки» взбухнут?! — Савельев и вовсе перестал дышать. Его синеватый подбородок даже отвис от чрезмерной нагрузки на мозги. Столько информации сразу! Да ещё с ранья–то!
— Ничего, перетопчутся торгаши, не обеднеют, — отмахнулся Полторадядько. — Следуй за мной. И учись, учись пока я жив. Главное — правильно выбрать жертву. Психология, брат Савельев!
Полторадядько попытался втянуть живот и выпятить грудь. Получилось ровно наоборот. Но вид у него всё равно был довольно бравый. Потому что исключительно решительный.
Полторадядько с Савельевым шествовали по центральной дорожке рынка, оглядывая пестрые торговые ряды и скупо, лишь лёгким кивком головы отвечая на приветствия «кошельков». Здесь, в центре им ловить было нечего. Это была чужая территория. Их делянка располагалась в северо–восточном секторе, по правую руку от бронзового Ленина. А так как все ларьки и торговые места недавно были пронумерованы, то граница протекала ровно по тринадцатому ряду.
Савельев дышал что было сил. Ему хотелось вылечить хронический гастрит, единственное, что ему удалось заработать за многолетнюю армейскую службу.
Первым делом собрали с ответственных за ряды законно положенное. С этой суммы им на двоих с Савельевым полагалось десять процентов: то есть ровно по пять на нос.
— Ну, давай, Савельев. Не сопи! — Полторадядько решительно замедлил шаги.
На четвёртом месте по шестнадцатому ряду торговал турецкими перчатками, портмоне и прочей кожаной дребеденью юркий азербайджанец Юсуп с тонкими усиками и пронзительно чёрными весёлыми глазами.
— Здравствуйте, товарищы началники! Кофэ горячего не жэлаете? — приветливо засуетился Юсуп, как только Полторадядько с Савельевым остановились возле его прилавка. Он достал огромный китайский термос с аляповатой розой на боку и, не дождавшись ответа, принялся скручивать крышку. Глаза его так и бегали — он прямо нутром чуял угрозу.
И эта угроза не замедлила материализоваться.
— Нарушаем?
— Щто нарущаем? — опешил Юсуп. Замахав руками, он опрокинул пластмассовый стаканчик с уже налитым жидким кофе. — Щто нарущаем, товарищ?
— Ты чем торговать должен? Кожей?
— Кожей, кожей, прямые турецкие поставки. Наценка минимальная. Себе в убыток торгую, — пожаловался Юсуп.
— А это что у тебя? — Полторадядько царственным пальцем указал в угол палатки, где висели разноцветные мохеровые шарфы.
— Это? — обернулся Юсуп. Он уже понял, что влип. Ходкий сезонный товар он прикупил оптом здесь же, на рынке, чтобы подзаработать на рознице.
— Это, это, — подтвердил Полторадядько. — У тебя разрешение на торговлю — чем? А? Или вообще никакого нет?
— Как нэт? Извини, начальник! На оформлении разрешение, мамой клянусь! — схватился за сердце Юсуп.
— Мама мамой, у меня тоже бабушка болеет, а протокольчик придётся составить, — вздохнул Полторадядько. — Давай, Савельев!
— Может не нада праткол? — взмолился Юсуп. — Сваи люди, дагаваримся! — правой рукой Юсуп, словно фокусник, сделал круговое движение, и несколько купюр оказались в левом накладном кармане Полторадядькиной куртки.
Следующую жертву они поймали прямо на месте преступления. Огромный мужик, бывший майор от артиллерии, а ныне продавец камуфляжной амуниции, не таясь, наливал водку в гранёный стакан.
— Так, распитие спиртных напитков в неположенном месте, — вкрадчиво прокомментировал Полторадядько.
— Да ты чего, сержант? — опешил майор. — Тут околеешь без подогрева. Целый же день на морозе, как фриц под Москвой.
— Не положено! — отрезал Полторадядько.
— Ладно, мужики, виноват, — въехал майор. — Этого хватит?
Полторадядько кивнул и повернулся к майору боком. Тот на сей раз сообразил сразу и сунул купюры в необъятный Полторадядькин карман.
С большим или меньшим успехом коллеги обошли еще с десяток точек.
— На сегодня хватит, — подвёл итог Полторадядько. — На той неделе по другим пройдёмся. Мы ж не изверги, — и он захохотал, довольный своей шуткой.
Теперь можно было и попатрулировать — до конца смены оставалось ещё целых три часа. Но прежде следовало заглянуть в местную пирожковую и сожрать «законный» бесплатный обед. Хозяева пирожковой расплачивались с ними исключительно натурой. Полторадядько любил натуру с мясом, Савельев предпочитал с капустой.
Через полчаса, сытые и довольные, стражи вновь вышли на боевое дежурство. И тотчас обнаружили беспорядок в своём королевстве.
Прямо около магазина «Царь–шапка» что–то затевалось. Возле входа уже соорудили деревянный помост, а два паренька прилаживали по краям помоста прожектора. Над помостом был натянут синий задник с бело–красным лозунгом: «БЕРЕГИ ШАПКУ СМОЛОДУ!»
Сам магазин не входил в епархию нижних милицейских чинов, его доили старшие и ещё более старшие товарищи. Но площадка возле магазина как пить дать была территорией Полторадядьки. У него даже ноздри расширились от предвкушения золотого дождя, который прольётся на него из самоуправствующей «Царь–шапки».
— Магазин закрыт! — объяснил сержанту паренёк.
Парень был настоящий красавчик, прямо как из кино: белая кожа, эффектная стрижка с чёлкой набок, светло–карие прозрачные глаза, прямой нос, гладкая кожа. У парня были странные брови — не как у нормальных людей. То есть не скобочкой, не дугой и даже не кустиками. Их как будто кто–то нарисовал ровно–ровно, одной линией, с небольшим промежутком посередине.
Лет двадцать пять максимум, — определил Полторадядько. — Ему бы не на рынок, а в стриптиз, — недобро подумал он. Не любил он таких вот, упакованных маменьких сынков. Нет, не мужское это дело — красота.
— Старший сержант Полторадядько! — он даже козырнул. Молчаливый Савельев тоже козырнул, сопя как дореволюционный паровоз. — Нам к директору, — объяснил сержант, пытаясь обойти красавчика, но тот не пускал его. Ну, не драться же с молокососом!
— Директор будет через полтора часа, после презентации, — спокойно сказал парень и посмотрел на часы. — Через час двадцать, — поправился он и приподнял правую бровь. Левая при этом осталась на месте. — Сначала — дефиле, затем — фуршет, оставайтесь, начало через… — он опять взглянул на часы, — восемнадцать минут. Мы всегда рады гостям!
И парень повернулся к Полторадядьке задом, а к магазину передом:
— Лёвка, ну что там у тебя? — спросил он у второго паренька, столь же молодого и столь же наглого. Этот второй был белобрысый и такой вертлявый, словно вместо суставов у него были хорошо смазанные шарниры.
— Готовность номер ноль! — крикнул Лёвка и врубил свет. Одновременно включилась музыка — полонез Огинского. — Ну как, Сид, порядок?
— Мы ещё вернёмся! — пообещал Полторадядько. Ответом ему был яростно наяривающий вечный Огинский. — Дуфиле, фуршет, а разрешение, разрешение у вас есть? — бормотал он себе под нос.
Начали вовремя.
Первым номером шёл Штирлиц. Атмосферу маленького кафе, где доблестный наш герой любуется женой, воспроизвести было легче лёгкого. Несколько пластмассовых столиков из соседней шашлычной, стулья из «Царя», музыка из «Семнадцати мгновений»….Печальный Гоша в эффектном кожаном плаще с погонами штандартенфюрера СС сидел над маленькой чашкой кофе и пристально смотрел на застывшую через столик от него Катю. По щеке Кати медленно катилась слеза, эффектно поблескивая в луче прожектора.
Слезу эту, размером с добрую сливу, она долго мастерила из клея и глицерина. Пока Катя не двигалась, слеза держалась.
В такт знакомым до оскомины аккордам к столику Гоши подошла официантка Нюша, тихонько склонилась над грустным шпионом: мол, ещё чашечку кофе, партайгеноссе? Тот кивнул: конечно, кофе, не спирта же, — и вновь с упорством маньяка уставился на Катю. Слеза была на месте.
Музыка талдычила свое, классическое: та–та–та, трам–па–па–па-па… К Кате медленно, двигаясь как во сне, подошёл Нур. Он оглянулся: ага, Штирлиц на месте, все глаза уже проглядел, надо спасать товарища. Нур взял Катю за локоток, приподнял над стулом: хватит, тётенька, уже всю валюту тут просидели, пора на родину.
Катя, понимая, что может завалить Штирлица, послушно встала, но всё же не удержалась, оглянулась: прощай, родной мой шпион! Слеза блеснула в последний раз и упала со щеки. Пора, пора, боевая подруга!..
— Гениально! — шепнул Нур Кате, наблюдая, как горестно завершает сцену Гоша. Тот снял меховую кепку и, вытащил из–за подкладку купюру, чтобы расплатиться с официанткой. Официантка была в эффектной норковой «таблетке». Надо ли говорить, что представители советской стороны выступали в ушанках? Катя — в пушистой из песца, Нур в обычном сером кролике, запрятав под него свои длинные волосы.
Та–та–та, трам–па–па–па-па…
Публика вопила от восторга, привлекая к «Царь–шапке» новых и новых зрителей. Конечно, тон воплей восторга задавали специально Лёвкой подготовленные люди, но толпа подхватила аплодисменты очень даже охотно. Над зрителями взвился самодельный плакатик «Ударим шапками по безголовью и разгильдяйству!»
Лёвка был доволен — рекламная акция, похоже, удалась на славу. А ведь это был только первый гвоздь программы! Он оглянулся — знакомый студент из ВГИКа, исправно снимавший действо на видеокамеру, для истории, оторвался от глазка и показал Лёвке большой палец: классно!
Гвоздей было ещё два — канкан в шапках исполняли девчонки из театрального, а на закусочку Нур поставил каратистский спектакль, в котором Лёвка и сам собирался поучаствовать. В промежутках новые продавщицы, Катя, Нюша и все желающие под «Амурские волны» ходили туда–сюда по дощатому подиуму и стреляли в публику хлопушками с разноцветными конфетти.
Полторадядько с Савельевым подвалили к последнему номеру — с каратэ. Песни–пляски — это для народа, а не для настоящих мужчин при исполнении.
Одновременный сеанс каратэ шел под музыку тихую, восточную. Шапки на всех участниках были огромные, лисьи. Этакий восточный вариант — с хвостиком сзади, как у башкирского поэта–предводителя Салавата Юлаева.
Нур, единственный каратист–профессионал в команде, принимал гостей не на досках, а на предварительно расстеленном ковре. И правильно — ведь каждого пришедшего он тем или иным элегантным приёмом укладывал на лопатки. Шапки при этом держались на головах, как прибитые. На самом деле они были подклеены двусторонним скотчем.
— Нюш, не бойся, — Нур говорил тихо, практически не шевеля губами, — подходи справа, как на тренировке, делай сначала ложный замах, а потом пытайся ударить меня в живот. По–настоящему пытайся…
Через с секунду Нюша уже лежала на ковре. Зрители радостно вопили. А к Нуру уже шли Катя, Гоша, Лёвка…
— В общем, все умерли, — прошептал Нур, поднимая поверженных на поклоны. Те раскланялись, не снимая шапок.
В толпе появились с маленькими подносиками аккуратные девушки в леопардовых халатиках. Они раздавали маленькие печеньица и визитные карточки «Царь–шапки». Не иначе, это и был фуршет.
— Наше слово, товарищ маузер, — себе под нос продекламировал Полторадядько и кивнул Савельеву: следи–де за обстановкой. А сам пересек наискосок почти опустевший помост и поднялся в магазин:
— Ну что, директор появился? — играя желваками, поинтересовался он у давешнего красавчика.
— Проходите, сержант, я весь к вашим услугам, — миролюбиво улыбнулся парень.
— Ты это ты, что ли директор? — с раздражением спросил Полторадядько, входя в маленький кабинет и оборачиваясь к вошедшему вслед за ним красавчику.
— Я, я, Сидоров Георгий Валентинович к вашим услугам. Присаживайтесь. Вот сюда, пожалуйте, в кресло. Это у нас как раз для самых почетных гостей и прочих проверяющих. Коньячку не желаете?
— Спасибо, обойдусь, — буркнул Полторадядько.
Парень уселся за стол с компьютером почти в позе роденовского «Мыслителя» — локтем опершись на стол, а щекой о кулак:
— Итак, чем могу служить? Простите, сержант, фамилию вашу запамятовал?
— Повторяю: я не старшина и не сержант, а старший сержант. Фамилия моя — Полторадядько. Советую навсегда запомнить и то, и другое, — уже почти не сдерживаясь, раздражённо отчеканил Полторадядько.
— Ну, при хорошей службе в звании могут и повысить. Или понизить… — неспешно рассуждал Гоша, водя мышью по компьютерному коврику. На экране замелькали цветные заставки. — А фамилию вашу, уж простите великодушно, вовек не забудешь. Говорящая фамилия. И Гоголю не додуматься. Ну да ладно. Что привело вас в наши совсем не таинственные чертоги?
Больше всего на свете Полторадядьке хотелось сейчас дать этому лощёному Сидорову в нос. Чтоб тот не был таким самоуверенным, таким благополучным и таким наглым! Этот молокосос, похоже, совсем его не боялся. И даже, как пить дать, не слишком–то уважал. А ведь Полторадядько был не просто Полторадядько, а реальным представителем закона, то есть — Власти. На этой, отдельно взятой территории.
— Так в чём всё–таки дело, господин Полторадядько? — Гоше, похоже, нравилось повторять эту фамилию. Она прямо–таки не давала ему покоя. Всякий раз, когда он её произносил, светло–карие глаза его смеялись. Нагло смеялись.
— Вы устроили представление…
— Рекламную акцию, — поправил Гоша.
— Па–прашу не перебивать! — рявкнул, не сдержавшись, Полторадядько. И повторил упрямо: — Вы устроили представление на территории рынка. А есть ли у вас разрешение на проведение подобных мероприятий?
Гоша озабоченно склонил голову. Длинная чёлка уныло поникла, закрыв левый глаз.
В душе Полторадядьки распустилась роза и запел соловей: ох, и уроет он этого наглого Сидорова! Штрафанёт по полной и магазин на три дня прикроет! И новую лицензию заставит выправить! Умоется слезами щенок!
— А в какой форме должно быть разрешение? — взметнулась чёлка. Похоже, щенок продолжал наглеть.
— В бумажной. С печатью. И подписью ответственного лица, — чётко выговаривая слова, сообщил Полторадядько.
— Подпись Лужкова вас устроит?
Полторадядько, растерявшись, кивнул.
Щенок даже не соизволил встать — крутанулся на кресле и открыл сейф. Достав оттуда красную папочку с тиснёной золотой надписью «На подпись», он выудил оттуда листок с гербом Москвы, официальной шапкой местного муниципалитета и чёткой сиреневой печатью:
— Извольте.
Полторадядько углубился в чтение документа, хотя текст был по–военному лапидарен.
«На основании постановления N2113/87 ООО «Царь–шапка» имеет право проводить рекламные акции и презентации на территории муниципального оптово–розничного вещевого рынка «Лужники». Ответственность за обеспечение порядка во время проведения массовых мероприятий возложена на директора ООО «Царь–шапка» Сидорова Г. В.». Внизу, рядом с печатью, стояла размашистая подпись, при виде которой Полторадядько аж скрипнул зубами. И только более внимательно рассмотрев запрятанную в скобочках фамилию подписавшего, он понял, что щенок его и здесь подколол. Фамилия заместителя главы Хамовнического муниципалитета была не ЛуЖков, а ЛуШков. А инициалы и вовсе были не мэрские — не «Ю. М.», а «М. Ю.».
Глаза Сидорова откровенно смеялись, хотя на лице он и пытался сохранить серьёзное выражение.
— Ну ладно, на этот раз вам повезло, — вынужден был признать Полторадядько своё поражение. — Но мы ещё встретимся.
Соловей в душе его поперхнулся и обиженно примолк, а роза поникла, жалобно шевеля лепестками.
— Всегда вам будем рады! — почти радушно ответил Гоша, выходя вслед за Полторадядько в торговый зал. Там уже накрывали роскошный стол для своих. — Лёва! — крикнул Сидоров, уже словно бы не видя Полторадядьку, — ты директора рынка не забыл пригласить?
— Не забыл! — крикнул невидимый Лёвка.
— О! Какие люди! Господин Котов собственной персоной! — Сидоров раскрыл объятья невысокому человеку лет тридцати, которого почти не было видно за двумя огромными букетами лилий. — Спасибо, спасибо, я так тронут! — Гоша попытался отобрать цветы.
— Нет, нет, Гоша, цветы не тебе, — хохотал Котов, отбиваясь, — Катюша, поздравляю! — бордовые лилии достались Кате. — А где же прекрасная Анна? — Нюше предназначались лилии белые, переложенные веточками остролистой травки.
— О твоём предложении — после банкета, — улыбнулся Гоша и пропустил Нюшу, которая уже успела переодеться в маленькое красное платье с меховым цветком–брошью на левом плече.
— Миледи! Вы ослепительны! — Котов картинно прикрыл глаза и, встав на одно колено, протянул Нюше букет. Глаза он так и не открывал — боялся ослепнуть от Нюшиной красоты, поэтому травинка из букета неожиданно уткнулась прямо Нюше в нос.
— Апчхи! — таков был ответ на комплимент.
Всеми забытый Полторадядько гордо покинул негостеприимное заведение, хлопнув дверью. Хлопка не получилось — дверь сдерживало хитроумное устройство, позволявшее ей закрываться степенно и размеренно.
И даже здесь у шапок всё было не как у людей — прямо по центру на двери был наклеен красный лист бумаги. На листе не то белилами, не то мелом была нарисована стрекоза с остроконечными крыльями. Её выпученные глаза, казалось, подмигивали старшему сержанту. Полторадядько сквозь зубы матюгнулся и, сорвав лист, бросил его под ноги. А для верности припечатал красный комок тяжёлым башмаком. Чтобы не подмигивала, сука.
Верный Савельев ждал его недалеко от входа, любезничая сразу с двумя торговками. Судя по раскрасневшейся физиономии, он уже немного принял на грудь. Синие его щёки и подбородок приобрели вполне человеческий розоватый оттенок.
— Идём, Савельев, — окликнул Полторадядько повеселевшего коллегу.
— Ну что, удачно?
— Удачней не бывает! — по интонации Полторадядьки было ясно, что денег нет, а сам Полторадядько в ярости.
Роза в душе его окончательно увяла, а соловей сдох.
Парень в синей дутой куртке толкнул его плечом так, что Гоша едва не упал в сугроб. Не оглядываясь, тот быстро зашагал по ровной широкой дороге. Гоша хотел крикнуть вслед, но крик застрял в горле: на куртке вместо традиционной найковской галочки была не то нарисована, не то вышита стрекоза. Всё тот же неуловимый! Что ж, на этот раз ему не уйти. Гоша в три прыжка догнал было парня, но тот тоже не стоял на месте — расстояние между ними практически не уменьшилось. Конечно, надо было крикнуть, остановить, но голос напрочь отказывался слушаться. Хотя вроде бы и пил вчера всего–ничего. Да и пиво трудно было назвать ледяным.
Гоша попытался ускориться, но скользкая поначалу дорога вдруг стала липкой, будто её только что заасфальтировали. Ботинки вязли в тягучей массе. А синяя куртка спокойно себе удалялась, будто её владелец шёл по воздуху. Ботинки! — понял Гоша. И правда, всё дело было в ботинках. Гоша расшнуровал и скинул свои тяжелые зимние башмаки. В носках бежать стало легче и стрекоза–галочка вновь приблизилась. Дорога была не горячей, но тёплой — видно и правда здесь только что проехал каток. Только вот работяг в оранжевых фартуках видно не было. Хотя свидетели вязкой погони имелись: люди со смазанными, расплющенными лицами стояли вдоль дороги неподвижно, как часовые.
Парень в синей куртке обернулся и Гоша узнал его.
— Васька! — закричал, точнее, захрипел он. — Липатов, стой! Чего же ты хочешь?
Вася покачал кудрявой есенинской головой и ничего не ответил. Лишь растянул губы, словно пытаясь улыбнуться. Он сделал знак рукой Гоше, мол, айда за мной! И остановился как вкопанный перед пропастью. Гоша, хотя и был ещё далеко, внутренним зрением увидел эту пропасть — в ней не было дна.
— Стой, Липатов, стой! — захрипел Гоша и из последних сил прыгнул, почти настигнув Ваську. Он схватил его за куртку. Неужели успел?
Но в руках его опять была только куртка, но не синяя, спортивная, а джинсовая. Гошина ладонь ощущала шероховатость ткани. Он слишком хорошо помнил это ощущение. Шероховатость и плотность — Вася Липатов был пижоном и носил исключительно фирму…
Гоша босиком стоял на краю земли, над бесконечной бездной. ТАМ не было ничего — только холод.
От холода он и проснулся. Одеяло валялось на полу, простыня сбилась. Рука судорожно сжимала плотное диванное покрывало. Гоша взглянул на часы. Блин! Половина седьмого! Теперь уж точно не заснуть, разве что снова провалиться в ночной кошмар. Так недолго и неврастеником стать!
Стрекозы и синие куртки стали преследовать не только наяву, но и во снах.
Пора с этим завязывать. Пусть Нур сегодня же едет в Наро-Фоминск, — решил Гоша. — Привидения исчезают только при соприкосновении с реальностью.
После холодного душа ночные призраки отступили в небытие. Их время — ночь. Гоша растёрся жёстким махровым полотенцем и вышел из ванной в нормальную, дневную жизнь. С утра его ждало очень даже приятное мероприятие. Мама оставила приглашение — для VIP, между прочим, персон — на презентацию выставки «Человек играющий». Гоша с письменного стола взял приятно пахнущую типографской краской открыточку. Изящно прорисованная ехидная рожица робота–крупье, казалось, подмигнула ему с приглашения. Итак, Политехнический, открытие в одиннадцать ноль–ноль. Организатор выставки — группа компаний «Хронотоп». Значит, зрелище предстоит грандиозное. Гоша и представить себе не мог, насколько неоднозначным оно на самом деле окажется…
В немногочисленном кругу своих коллег он был известен под именем Садист. Не иначе как за исключительно кроткий и миролюбивый нрав.
Садист проснулся ни свет, ни заря. Немного поворочавшись на жёстком диване, он всё же встал, сразу включил телевизор. Громкость — почти на нуле. Садисту вполне хватало невнятного бормотания ящика, чтобы разрушить страх одиночества. Не кошку же, в самом деле, заводить! Правда, бывали в его жизни женщины, пытающиеся этакой кошкой втереться в дом, но при его специальности ни о каких постоянных связях и речи не могло идти. Ведь он был профессионалом.
Бреясь, он разглядывал своё лицо в зеркало. Хорошее лицо, неприметное. Разве что складки от носа к губам слишком глубоки. Да глаза слишком яркие — взгляд жёсткий, цепкий. Надо сегодня надеть очки с самыми толстыми линзами. Тогда все скорее запомнят очки, чем глаза.
И всё было бы хорошо, если бы не проклятый насморк. Это было его единственным по–настоящему слабым местом. Еще не хватало, чтобы разыгрался детский гайморит. Садист взял из подвесной аптечки пузырёк с пипеткой и старательно закапал лекарство в каждую ноздрю. Ну и мерзкий же запах! Теперь за версту будет нести, как от старушенции. Садист поморщился и тщательно опрыскал себя одеколоном «Ветивер». Он вспомнил, как последняя его подружка, безуспешно пытавшаяся стать постоянной составляющей его жизни, говорила об этом запахе: «запах свежей ёлки, солидный, не душный». Солидный — это то, что нужно на сегодня. Там, где ему предстоит сыграть главную роль, будет много именно что солидных людей.
Садист проверил наличие приглашения. Открытка с хитрой рожей робота была, как и положено, на месте. Теперь осталось лишь начистить ботинки, взять реквизит, и — в путь!
Перед уходом, чтобы отбить навязчивый запах лекарства, Садист вновь щедро опрыскал себя солидным «Ветивером». Теперь он, наверное, должен был благоухать как новогодняя ёлка. Но сам он этого не чувствовал напрочь.
Гоша приехал к Политехническому за сорок минут до презентации. Пройдусь по музею, — решил он. Сдав пальто в гардероб, он начал поднимался по широкой лестнице. Ночные призраки, смытые было холодной водой, вновь обступили его. Не иначе, скоро начнутся глюки. Гоша был напряжён до предела, фиксируя каждую мелочь: и крохотные усики пожилой гардеробщицы, и выщербленные ступеньки музея, и музейные запахи. И… он потянул носом. К пыльному и немного затхлому музейному духу присоединился свежий, бодрящий запах ёлки. Гоша обернулся. Мужик в синем рабочем халате с потёртым чемоданчиком для инструментов нагонял его. Гоша приостановился, пропуская работягу. Мозг, как в рекламе орехов, без устали фиксировал детали. Странный работяга, однако. Ботинки начищены до блеска. Толстые линзы очков почти скрывают глаза. Серые? Голубые? В общем, светлые. И запах — нежный, дорогой. Слишком нежный и слишком дорогой. Гоша знал этот запах. Парфюм от Герлена. Первый мужской моно–запах, солидный, элегантный, так пела о парфюме Нюша, когда они покупали Лёвке подарок на день рождения. Гоша даже вспомнил название: «Ветивер». Ничего себе нынче работяги пошли! Мужик в синем халате прочапал на третий этаж, где и готовилось торжественное открытие «Человека играющего», а Гоша застрял на втором.
Ночной кошмар, наконец, материализовался. Гоша вздохнул чуть ли не с облегчением. Стрекозы всех разновидностей глазели на него из стеклянных витрин. На втором этаже международное общество натуралистов представляло выставку, блин, насекомых. Удивительно вовремя! Сговорились они, что ли?
Побродив вдоль застеклённых витрин со стрекозами, Гоша поднялся на третий этаж. Зал был уже открыт, но посетителей ещё не пускали, лишь люди в синих халатах в последний момент что–то налаживали в механизмах и колдовали с освещением и микрофонами. Ждали высоких гостей. Однако, так их и не дождавшись, ровно в одиннадцать в зал запустили приглашённых. Начальство, по российскому обыкновению, опаздывало, точнее, задерживалось.
Выставка условно делилась на три части. Первая была посвящена истории игры как таковой. Столы–витрины были заполнены старинными игральными картами, шахматными досками и фигурами, нардами и многогранными кубиками, а также всякими прочими игровыми аксессуарами вроде наборов для серсо и крикета. Второй раздел освещал исключительно отечественную ситуацию, прежде всего в плане историческом. Главным экспонатом здесь выступал настольный хоккей в различных модификациях — высшее достижение игровой советской мысли. Третий, основной раздел, был посвящён самым современным игровым технологиям. Здесь было представлено новейшее оборудование для казино, бильярда, боулинга, компьютерные игровые приставки всех уровней сложности. Были здесь и роботы, способные на выполнение множества функций, в основном сторожевых. Хотя Гоша и был уверен, что любая живая собака подобную защитно–хватательную задачу выполнит гораздо лучше. Но это уже дело вкуса.
Самым забавным и, похоже, самым умным автоматом был робот–крупье, чья хитрая весёлая рожица с тремя глазами украшала пригласительную открытку. Крупье сдавал карты, призывно подмигивая всеми тремя глазами и гнусаво приговаривая: «раз–два–три, себе, себе, раз–два–три, себе, себе». Охотников сразиться с автоматом почему–то пока не находилось.
Гоша подошёл к крупье поближе и остановился. Запах. Давешний запах ёлки. Гоша настороженно обошёл робота вокруг. Запах усилился. Однако за роботом никто не прятался, лишь красные проводки жалобно и беззащитно торчали из–под чуть приоткрытой панели. Непорядок, — подумал Гоша.
Наконец появилось и долгожданное начальство. В центре живописной группы улыбался сразу всем теле– и фотокамерам господин Смолковский, глава группы компаний «Хронотоп» и почти телезвезда. Во всяком случае, люди его знали не хуже, чем ведущих популярных шоу — ПР-группа «Хронотопа» с лихвой отрабатывала свои совсем не хилые зарплаты. Рядом с ним толпились представители дирекции и прочие официальные лица, среди которых выделялась высокая брюнетка модельной внешности с лысой китайской собачкой на руках.
Речи, видимо в связи с задержкой открытия, были коротки, да Гоша их и не слушал. Он, опершись ладонями на подоконник, наблюдал за игрой солнечных зайчиков в окнах стоящего напротив здания. И тут взгляд его наткнулся на потёртый чемоданчик, невзначай припрятанный за тяжёлой холщовой шторой. В голове моментально сложилось нечто вроде виртуального паззла: запах, рабочий в начищенных ботинках, красные проводки, чемоданчик. Гоша, исподлобья оглядывая зал, осторожными шагами двинулся к выходу. Волна ёлочного запаха накрыла его прямо на пороге зала. Он остановился. Мужик в чёрном костюме и в очках с толстыми линзами прямо–таки благоухал. И ботинки были те же самые. Гоша поднял глаза и всё сразу понял. Глаза в очках не были искажены стёклами. Стало быть, очки даже без намёка на диоптрии. И тут рука очкастого стала медленно и плавно опускаться в карман пиджака, а сам он сделал ещё шаг поближе к выходу.
Олигарх Смолковский как раз в этот момент уселся в кресло перед механическим крупье, готовясь испытать свою карточную судьбу.
Рука очкастого пустилась в обратный путь — из кармана он выудил нечто похожее на брелок.
Гоша прямо–таки не мог поверить собственным глазам. Собственно, даже не тому, что вот перед ним, в полутора шагах, человек, готовый в ближайшую секунду привести в действие взрывное устройство, а тому, что никто больше, ни одна живая душа, и прежде всего многочисленная охрана Смолковского, не обращает на происходящее ровно никакого внимания. Неужели всё так просто? Гоша уже почти проскользнул за спиной очкастого к лестнице. Орать было бессмысленно: очкастый убивец всё равно всех опередит. Оставалось лишь вовремя свалить, раз уж он сегодня такой наблюдательный. Именно этот вариант ему настойчиво подсказывал инстинкт самосохранения. Или…
Гоша сделал шаг, оказавшись ровно за спиной очкастого — будто в облаке душного запаха. Уроки Нура сделали своё: почти машинально Гоша двумя пальцами взял очкастого за локоть и точно, будто тренировал сей приём по сотне раз на дню, нажал на нужные болевые точки. Человек коротко вскрикнул и выронил брелок, который Гоша подхватил левой рукой.
Наконец происходящим заинтересовалась охрана Смолковского. На вытянутой руке Гоша держал брелок, а очкастый корчился от боли, отступая к лестнице.
— Заряд скорее всего в роботе–крупье, — предупредил Гоша, осторожно протягивая на ладони пульт дистанционного управления. — Вот этот, в очках, его работа!
Один из охранников перехватил брелок, второй, выхватывая пистолет, бросился за очухавшимся очкастым. И тут Гоша почувствовал, как его самого не слишком вежливо, но зато крепко подхватили под белы руки.
Публика в панике рванула к противоположному выходу из зала. Но её оттёрли охранники, почти бегом выводившие в эту дверь Смолковского и брюнетку с дрожащей собачкой на руках.
С парадной лестницы раздался выстрел. Один, за ним — второй. В неожиданно наступившей тишине было слышно, как тяжёлое тело скатывается по лестнице и звенят стёкла разбитых очков.
В конце концов, во всём разобрались. Вызванные взрывотехники ФСБ и в самом деле обнаружили и обезвредили бомбу, заложенную в теле робота–крупье. Труп очкастого отвезли в спецморг. Гошу после получасового допроса всё–таки вычеркнули из списка подозреваемых. Сын известной телеведущей, в программе которой неоднократно выступал Смолковский, едва ли мог быть сообщником профессионального киллера. Тем более, что, как ни крути, по любому выходило так, что именно он помог предотвратить взрыв и спас жизнь полусотне людей. И всё же после малоприятного разговора с фээсбэшными чинами, Гоша на особую награду не рассчитывал. Зато удостоился личной благодарности Смолковского и глянцевой визитной карточки в подарок.
— Звоните, если вам понадобятся моя помощь, — предложил Смолковский, крепко пожимая Гошину руку. Рука олигарха была сухой и холодной.
Надо же, удостоился, — усмехнулся Гоша, выходя из душного Политехнического на свежий воздух. Смолковский был из другой, поднебесной жизни, куда простым смертным доступу не было. Давно не было. Хотя, по слухам, и он начинал свой звёздный путь с самого что ни на есть примитивного бизнеса: торговал в Москве азербайджанскими цветами.
Они же начинали с шапок. Можно сказать, на порядок солиднее.
Поначалу это называлось: «сесть в Лужу». Или «подсесть на Лужу». И было темой бесконечной самоиронии и взаимных подколок. А что оставалось? Оправдываться? Это было не в их стиле. Да и в конце концов — кому какое дело? Если кто–то недоволен, пусть живёт на одну зарплату. А ещё лучше — на стипендию. И ни в чём себе не отказывает.
Всё началось, когда все они, кроме, конечно, мелкой Нюши, учились на последнем курсе. Гоша заканчивал мехмат. Катя — биофак того же МГУ. Лёвка — Первый медицинский, а Нур свою «Керосинку». Нюша тогда была только на втором курсе и витала исключительно в облаках.
Но почему, собственно, шапки? К этому неожиданному бизнесу сподвигнул их Толик, точнее, Анатолий Борисович Веселов, уже тогда превращавшийся в солидную акулу молодого российского капитализма. Не в самую крупную, но вполне зубастую.
Начал свой большой текстильный путь Веселов ещё в начале девяностых, арендовав ткацкий цех на одной из полумёртвых фабрик в Орехово — Зуево. И полностью перевёл его на производство армейского х/б. Несколько солидных контрактов с военным ведомством позволили ему быстро расширить производство и даже выкупить всю фабрику по остаточной стоимости. Дальше — больше. Тихой сапой он начал скупать бросовые фабрики по всему центральному региону.
Уже ко второй половине девяностых Анатолий Борисович владел десятком разнопрофильных текстильных фабрик и наладил серьезные армейские поставки форменной одежды, которую шили в его же швейных цехах. Восстановив и расширив производство парашютного шёлка, он стал по сути «монополистом–парашютистом», по меткому выражению Лёвки, обожавшего расставлять точки и распределять приоритеты.
Не забывал Толик и о гражданском населении страны. В Европе он прикупил современное оборудование, нанял хороших дизайнеров и стал производить недорогой качественный трикотаж.
— Главное — железный контроль и качественные красители, — утверждал Толик, химик по образованию. — Всё это враньё, что русские работать не умеют. Просто нас надо заставлять, — любил повторять он, по своей общественно–политической ориентации будучи умеренным патриотом.
Магазинчики «ВесТ» стали появляться как грибы, привлекая покупателей именно что разноцветьем. Ну, и очень даже приемлемыми ценами. Ещё, конечно, не Европа, но уже ведь и не Китай.
Но причём здесь в конце концов Толик? И почему всё–таки Толик, а не Анатолий Борисович? Пикантность ситуации заключалось в том, что Веселов был ближайшим родственником Гоши и Нюши. А именно — отчимом. Хотя, понятное дело, официального усыновления–удочерения не было. Не в том они все были возрасте. Толик был старше своего условного «сыночка» Гоши всего–то на двенадцать лет. Просто мама вышла замуж — дело вполне житейское. О разнице в возрасте между мамой и её новым мужем в семье Сидоровых говорить было не принято.
Это была ещё та трагикомедия. Гоша учился на втором, Нюша заканчивала школу. Папа — Сидоров давным–давно, чуть ли не с перестройки, преподавал в заграницах. Профессор–филолог нашёл хорошую синекуру в заштатном финском университете и осел там, кажется, прочно. С новой молодой женой. Так что расклад получался забавный: у мамы был молодой муж, а у папы ещё более молодая жена.
— У вас как в бразильском сериале, — прокомментировал ситуацию неделикатный Лёвка. — Не хватает только брошенных младенцев, парализованного дедушки–миллионера и очнувшейся от амнезии домработницы, главной хранительницы семейных тайн. Вау! Сто тридцать пять серий — «Семейка Сидоровых!» Совсем неплохо! Пусть Нюша роман напишет, — веселился он.
О мамином замужестве Гоша с Нюшей узнали буквально за неделю до свадьбы. Просто однажды вечером мама приехала домой после вечернего эфира не одна.
Дверь открыла Нюша и обомлела: за неестественно оживлённой, душистой и пушистой мамой переминался, шурша огромными пакетами в обеих руках, крупный мужик с косой чёлкой, крупным носом и тяжёлым, чисто выбритым подбородком. Несмотря на солидные габариты, было ясно, что мужику лет тридцать пять, а то и меньше. Шофёр, что ли с телевидения? Вроде непохоже. Нюша вежливо, но холодно поздоровалась, чуя подвох. Так оно и оказалось. Мама, едва переступив порог, пропустила вперед своего гостя и представила его детям:
— Анатолий Борисович Веселов! Прошу любить и жаловать.
Гоша с Нюшей переглянулись и выдали по вялой улыбке. Слишком бодрая мама — это показалось им недобрым знаком.
— Через неделю у нас свадьба. Отметим по–семейному, — сообщила мама и слишком открыто улыбнулась, прямо как в своём ток–шоу. Это было явным признаком серьёзного волнения. — Безо всяких торжеств.
Гоша с Нюшей переглянулись, во все глаза разглядывая маминого жениха. Вот уж сюрприз так сюрприз! Картина Репина «Не ждали»!
— Мам, а Анатолий Борисович у нас будет жить? — с невинным простодушием поинтересовалась Нюша.
Веселов усмехнулся и посмотрел на Светлану Юрьевну. Та вновь обворожительно улыбнулась — ну и деток же она вырастила, прямо скорпионы, а не дети! — и ответила медовым голосом, какой обыкновенно в программе приберегала для особо скандальных политиков:
— Нет, малыш, теперь у тебя будет своя комната! У Анатолия Борисовича достаточно просторная квартира. В новом доме, на Пресне, — пояснила она.
— Ура! — выдохнула Нюша, только теперь сообразив, что уж ей–то точно выгодно, что маманя улетает из гнезда. А что? Свободная женщина, пусть женится. А её жить в одной комнате с бабушкой уже достало.
С «Анатолия Борисыча» на «Толика» Нюша с Гошей перескочили как–то само собой сразу после свадьбы, остаток которой догуливали в огромной Толиковой квартире с зимним садом и тремя ванными комнатами. Мать сначала немного напрягалась, но потом привыкла и перестала выдавать свой защитный «голливуд», начала вновь улыбаться как нормальный человек.
Вскоре после всё той же свадьбы денежное содержание младших Сидоровых неожиданно увеличилось.
Гоша, конечно, кое–что зарабатывал, подтягивая по математике разных оболтусов. Когда же сильно подпирало, он один или на пару с Нюшей отправлялся в какую–нибудь университетскую компанию играть в преферанс. Это был денежный вариант, но довольно стрёмный — можно было нарваться и на чрезвычайно нервных партнёров. В общем, особо было не разгуляться. А соблазнов возникало вокруг всё больше и больше. Да еще Лёвка всё время ныл, мечтая о фирменных шмотках со знаменитыми лейблами, дорогих ресторанах и роскошных тёлках:
— Давай бизнесом займёмся, Сид! Не боги ж горшки обжигают! Поговори с родственничком, может, чего подскажет? — в мечтах Лёвка видел себя плейбоем. У него от природы были для этого все данные. Даже с перебором: высокий блондин в чёрных ботинках, чего ещё надо? Не хватало денег.
Толикову финансовую помощь гордый Гоша воспринял в штыки. Расхожую формулу «Не учите меня жить, лучше помогите материально» он считал для мужчины унизительной. И всё больше склонялся к тому, чтобы поступить ровно наоборот. А зануда Лёвка всё ныл и ныл:
— Надоело жить с предками. Хочу бабла побольше, чтобы хотя бы квартиру снять. Отдельную! Санузел, чур, раздельный!
Наконец, Гоша созрел. Толик сходу предложил им совершенно конкретное дело. Один из задолжавших ему партнёров как раз предлагал отдать долг партией ондатровых шапок вполне пристойного качества. И по очень смешным ценам. Бартер, однако. Проблема была только в одном — в реализации.
— Создаёте общество с ограниченной ответственностью, закладываете в устав максимально широкий спектр деятельности. На будущее. Образец я вам дам. И с оформлением всех необходимых бумаг помогу. Это займёт… — Толик пожевал губами, подсчитывая, — В общем, за неделю управимся. Для начала арендуете торговое место ну, например, в Лужниках. Там сейчас бойко дело идёт. Вся прибыль — ваша. Считайте, что даю вам беспроцентный кредит. По–родственному, — улыбнулся он. Но было видно, что заговорив о делах, он стал совсем другим. Жёстким, конкретным, просчитывающим всё на ход, а то и на несколько ходов вперёд. Не Толик — Акула Борисыч, зубы в три ряда!
— И всё–таки, Нур, а званый гость — хуже татарина или как? — приставал Лёвка. Он был возбуждён сверх меры. Ещё бы! Первый рабочий день! Сам воздух, казалось, благоухал баблом обетованным!
— Или как, — привычно парировал Нур, выруливая в левый ряд. Свернув и лихо обогнав еще более допотопную, чем у него, серую тачку, он спокойно процитировал:
— Хоть русские, конечно, поопрятней, но всё ж татары будут поприятней! Ах ты! — серый «москвичок» попытался взять реванш, но Нур был начеку.
…Это была их полная и безраздельная собственность! Синяя палатка, натянутая на металлический каркас. Они прикупили её здесь же, на рынке, не отходя, что называется, от кассы.
— Она что, в перестрелке побывала? — удивлённо спросил Лёвка, разглядывая маленькие дырочки в клеёнчатой стенке.
— Это вентиляция, — объяснил Нур.
— Какая к чёрту вентиляция при такой погоде! — возмутился Лёвка, ёжась на декабрьском ветерке. — Нужно срочно валенки закупать, а то околеем. И разбогатеть не успеем, — бухтел он, раскладывая ондатровые ушанки на прилавке, сооружённом из трёх складных столиков.
— Сегодня же и купим, — успокоил Гоша. — Нур, может сгоняешь, ты ж на колёсах?
— А чего гонять–то? — удивился Нур. — Рынок–то он вот, вокруг, — он как полководец осмотрел окрестности, тесно заставленные разноцветными палатками и лотками, и удалился куда–то в рыночные дебри.
Над палаткой гордо красовалась надпись «ООО Царь–шапка». Гоша с Лёвкой весь вечер накануне ваяли её красной нитрокраской на пластмассовом щитке. Надпись получилась кривоватой, но зато яркой — вырви глаз.
— Чем торгуем? — подошедший пацан был кем угодно, только не покупателем. В куцей синей куртёнке, чёрных грязноватых джинсах, красной шапочке с надписью «Адидас» и в лыжных ботинках, он напоминал Гавроша на давно заброшенных баррикадах.
— Шапками, не видишь что ли? — огрызнулся Лёвка на столь идиотский вопрос. Ушанки уже стройными рядами заполняли прилавок. — Красота — страшная сила! — восхищённо сказал Лёвка Гоше.
— А вы тоже глухонемые? — не отставал пацан.
— Ты чё, Красная Шапка, клею что ли нанюхался? — Лёвка сложил пальцы для щелбана и многозначительно показал пацану.
Тот на всякий случай отскочил и сделал вид, что обиделся:
— Сам ты нанюхался, — и он жестами изобразил ярко окрашенную эмоционально речь. Не иначе как матерную. — Вообще хозяева тут другие. Но шапки глухонемые держат, — объяснил Красная Шапка. — Я тут просто помогаю. Поднести, разгрузить, прибрать… — и он просительно посмотрел на Гошу.
— Пока ничего не надо, — улыбнулся Гоша и достал из пакета пару бутербродов с варёной колбасой, заботливо приготовленные Нюшей рано утром. Как она ни просилась, даже сделала вид, что плачет, её сегодня с собою решительно не взяли. — Будешь? — Гоша протянул бутерброды пацану.
— Угу, — кивнул тот, сглотнув слюну. И впился зубами в колбасу так яростно, будто не ел уже несколько дней. Или просто аппетит у него был такой зверский?
— Меня Антошка зовут, — сообщил он в кратком промежутке между бутербродами. — Они толпой ходят, — добавил он.
— Кто толпой ходит? — появился Нур с тремя парами светло–серых новеньких валенок.
— Да вот нас тут глухонемыми пугают. Что мы вроде как на их делянку пришли, — охотно объяснил Гоша.
Напротив, чуть наискосок от «Царь–шапки», две молоденькие девчонки начали раскладывать товар из огромных полосатых баулов. И это тоже были шапки. Похоже, всё больше из кролика. Рядом с ними нарисовался какой–то долговязый. Он косо посмотрел в сторону «Царь–шапки», что–то жестами показал девушкам и испарился.
— Девушки, это вы глухонемые? — громко спросил Лёвка упакованных в яркие — зелёный и жёлтый — китайские пуховики девчонок. Для полного светофора им не хватало только красного.
— Мы, — охотно подтвердила зелёная и кокетливо прищурилась: — А что?
— Тогда — актуальный анекдот! Объявление в столовой для глухонемых: «Когда я ем — я как всегда!», — и Лёвка довольно захохотал.
— Чего это так дорого–то? — изумился Гоша, разглядывая ценники конкурентов. — За кролика–то! У нас ондатра и та немногим дороже!
— Здесь не мы диктуем условия, — пожала плечами жёлтая. — Мы тут временно. И товар не наш. За сколько сказали, за столько и продаём. Ладно, мальчики, некогда, нам торговать надо. Видите, уже народ пошёл?
Народу и вправду заметно прибавилось. И это уже, похоже, были именно покупатели. Наскоро переобувшись в валенки, новоявленные коммерсанты почувствовали себя вполне в своей тарелке.
Первого покупателя ждали недолго. Они прямо почувствовали: это он, — когда довольно приличного вида мужик с дородной женой остановились около шапочного прилавка девчонок. По обрывкам реплик было ясно, что соотношение цена–качество им не нравится. Кролика они даже примерять не стали.
— Говорил тебе, в магазин нормальный надо ехать, — недовольно выговаривал жене мужчина. Та в ответ лишь упрямо поджимала губы.
Но наконец они обратили внимание и на «Царь–шапку».
— Вот смотри, это уже поприличнее, — потянула она мужа в сторону улыбающегося как бы просто так Лёвки.
— Если поприличнее, то цены запредельные, поди, — продолжал ворчать мужик. Но послушно двинулся вслед за женой.
— Ондатра! Солидные шапки для солидных господ! По цене изготовителя! — разорялся Лёвка, делая вид, что совершенно не видит направляющуюся в его сторону пару.
Узнав цену, жена ахнула, а муж, примеривая перед зеркалом шапку, солидно крякнул:
— Ишь ты, для солидных господ? А что? Ничего вроде.
Глухонемые появились после полудня. Точнее, сначала появился запыхавшийся Антошка — Красная Шапка:
— Идут. Их шесть. Вы товар приберите, а то ведь попортят, — он быстро махнул ручкой и скрылся за соседней палаткой. От греха подальше, но глазёнками из безопасного места посвёркивал — любопытно ведь, чем дело кончится.
— Не надо, — остановил Нур Лёвку, который было раскрыл упаковочную коробку. — Подождём.
Глухонемые подошли к своему прилавку и, очевидно, загалдели. Руки так и мельтешили. Взгляды, которые они бросали на «царей шапок», трудно было назвать добрыми. Наконец, от глухонемой группы отделился один, похоже, тот самый долговязый, что нарисовался ещё утром.
— Интересно, на каком языке пойдут переговоры? — поинтересовался Лёвка вроде как в пространство.
— Ничего, руками мы тоже разговаривать умеем, — усмехнулся Нур, разминая ладони.
Однако парламентарий заговорил совершенно нормальным, хотя и немножко гнусавым голосом:
— Мужики, тут уже два года все шапки — наши. Вы или платите нам десять процентов или сваливаете на хер.
— А ты что, не глухонемой, что ли? — проигнорировав предложение, поинтересовался Гоша.
— Я — нет. У меня брат глухонемой. Это его бизнес. Я вроде как за переводчика, — гнусавый шмыгнул носом.
— Так вот слушай, переводчик, и своим переведи дословно… А вообще–то на хрена ты нужен? Я им сам все объясню. — Гошин жест в сторону глухонемых и вправду был ясен безо всякого перевода: выставив вперёд кулак он энергично постучал другой ладонью по сгибу руки. То есть просто и ясно послал монополистов подальше, далеко–далёко.
Долговязый, пожав плечами, вернулся к своим. Сомнений в намерениях глухонемого сообщества не оставалось. Они медленно и угрожающе двинулись в сторону противника.
— Кролики против ондатр! — хладнокровно заметил Гоша, натягивая кожаные перчатки.
— Ни хрена себе кролики! — оценивающе хмыкнул Лёвка. — Это ж кабаны, а не кролики! — и он по–индейски заулюлюкал.
— Гоша — справа, Лёва — слева, — распорядился Нур, делая шаг вперёд.
Но ни Гоша, ни Лёва не понадобились. Даже Чаку Норрису вкупе с Джеки Чаном такое не снилось. Как в убыстренной киноленте мелькали руки, ноги, головы, но в основном — серые Нуровы валенки. Они были везде и одновременно, как будто это был не Нур, а сороконог. Сеанс боевого каратэ в валенках — такое бывает только в России…
Глухонемые не успели бы крикнуть, даже если бы умели. Молниеносные удары Нурова валенка прошлись подряд по нескольким физиономиям. Лишь длинному достался удар в грудь. Он охнул и сел на снег.
Победа оказалась такой быстрой, что зрители — продавцы и покупатели — испытали после мгновения страха искреннее разочарование, что всё кончилось так скоро. Кое–где раздались даже жидкие аплодисменты.
— Нур, поклонись публике, — заржал Лёвка.
— Да иди ты! — отмахнулся Нур.
— Слышь, Сид, а может теперь они нам десять процентов башлять будут? — с вызовом поглядывая на потихоньку очухивающихся противников, весело заорал Лёвка. — А лучше — пятнадцать!
— Лёва, не вопи, — остановил его Нур. — Они всё равно ни хрена не слышат.
— Пусть живут, места всем хватит, — по–царски распорядился Гоша.
Места и вправду всем хватило. Дирекция рынка не поощряла внутренних разборок, поэтому борзеть здесь было не принято. А времена дикого рэкета давно миновали.
Глухонемые просто решили поиграть в самодеятельность: на понт брали. Проверка на вшивость, как определил Лёвка. С глухонемыми вскорости они почти подружились и даже выпили водки. К тому же те перешли с отечественного шапочного кролика на греческие волосатые шубы.
Через полгода «Царь–шапка» арендовала уже семь торговых мест. Через год у них было три собственных магазина — в Луже, в Коньково и даже в «Детском мире». К этому времени в их коллектив влилась Катя, «радистка Кэт», рискнувшая выйти замуж за Лёвку. Брак был бурным и недолгим. Но Кэт в команде прижилась. А вскоре и стремительно взрослеющая Нюша присоединилась к их пушистому бизнесу.
Так и стало их пятеро. Пятеро смелых в безумном, безумном, безумном мире безудержного и беспощадного российского бизнеса.
Древо их бизнеса росло. Но пока, в основном, только ввысь. Пора было ветвиться, то есть развиваться и в новых, не только шапочных направлениях. Дереву требовались прививки и прочие эксперименты. В конце концов, не бананы же они, чтоб всю жизнь прожить в одной и той же кожуре!
Именно поэтому Гоша так легко и согласился на авантюру с игровыми автоматами. По любому это был новый поворот в уже наладившемся и, что греха таить, несколько скучноватом деле зарабатывания денег. Заколачивания бабла, — так называл это Лёвка.
О происшествии в Политехническом Монстру Ивановичу сообщили тотчас же. Тем более, что по иронии судьбы всё случилось буквально в двух шагах. Потому как сегодня генерал–полковник Юрий Иванович Морозов находился на службе, в своём официальном кабинете на четвёртом этаже главного Лубянского здания.
Получив первое сообщение, он тут же отправил капитана Пичугина в составе спецгруппы ФСБ на место происшествия. Покушение на Смолковского накануне аукциона по «Севернефти» вовсе не входило в планы Монстра Ивановича. Зато, как выяснилось достаточно легко, входило в планы Виктора Бокова, «хозяина тайги», как его называли в его родном сибирском крае. Подобные методы работы с бизнес–конкурентами были вполне в стиле Бокова. Он не только предпочитал чисто конкретное решение проблем, но и делал это максимально показушно, не считаясь с человеческими жертвами.
На самом деле, Боков давно напрашивался. Покусаев уже трижды предлагал открыть на него уголовное дело, благо заказных убийств, рэкета, отмывания денег и прочих невинных шалостей за Боковым водилось и было документально зафиксировано немало. Однако Монстр Иванович отмашки решил не давать даже и на этот раз — Боков нужен был ему как противовес растущему влиянию группы Смолковского в Сибири.
Затушив очередную «беломорину», Морозов подошёл к огромной карте СССР, висевшей на стене. Со стола он прихватил маленькие красные флажки, насаженные на булавки. Он воткнул флажки на самом севере трёх соседних сибирских регионов. После аукциона именно в этих точках расположатся новые центры влияния. Таким образом, левый фланг наступления на восток заметно усиливался, нависая на синенькими флажками, обозначавшими границы владений и направления главных ударов группы Бокова и его «Росмета».
А к мальчику этому, Сидорову, надо бы присмотреться, — решил Монстр Иванович, разглядывая утыканную разноцветными флажками карту. Словно военачальник перед последней решительной битвой.
Он знал, что хозяина дома нет. Ночью без ключей тот не вернётся, чтобы не будить домашних. Тем более, что тот завис с очередной подругой — у неё и заночует. Открыв дверь квартиры, он скинул дутую куртку прямо на пол и прямо в ботинках прошёл в дальнюю комнату. Чтобы девчонка не проснулась, он, приоткрыв дверь, пшикнул баллончиком с усыпляющим газом. Переждал несколько минут. Теперь — можно. Он достал из кармана джинсовой куртки марлевую повязку. Ещё не хватало самому уснуть у ног «спящей красавицы»!
Девушка спала крепко, как сурок, даже ресницы во сне не дрожали. Красивая… Он отодвинул с её лба длинную каштановую чёлку. Вот, теперь всё как надо. Не лоб — мишень. Он помедлил ещё мгновение. Нюша пошевелилась и зачмокала губами. И — вновь замерла. Пора…
Он ушёл из квартиры так же тихо, как и пришёл. Лишь влажные следы в прихожей ещё какое–то время выдавали кратковременное пребывание чужака. Но вскоре и они высохли, превратившись в практически неразличимую пыль.
Случилось ЧП. Впору было бить в набат и посылать сигналы SOS! Вызывать Чипа, Дейла и Сергея Шойгу! Да, дела! Кто бы мог предположить? В очередной раз в России выпал снег! Зимой! Последнее обстоятельство было уже сверхнаглостью со стороны природы. Катаклизмы катаклизмами, но надо же и совесть иметь. Снег! Зимой! В России! Это было настолько из ряда вон выходящее событие, что сотрудников гражданской авиации от изумления прямо парализовало.
По всему по этому Нур торчал в Домодедово битых три часа.
Сначала взлётную полосу чистили в Уфе. Потом в Москве объявили, что рейс приземлился. Но пассажиров не выпустили, томили в самолёте, к которому никак не могли пробиться трап и автобусы. Но нет такой крепости, которую не преодолели бы доблестные россияне. Наконец, объявили, что встречающие могут исполнить свои прямые обязанности, то есть — встречать.
…Как истинно восточный человек, Нур уважал и почитал своих многочисленных родственников. К приезду же родителей свою маленькую квартирку «для гнома» Нур привёл в идеальный порядок. Что было, в общем–то не так уж и сложно. Подметать и мыть, собственно, было почти нечего.
Пятнадцатиметровая комната, помимо минимальной мебели, едва ли не до потолка была заставлена ящиками с книгами, которые Нур не распаковывал и, соответственно, не читал по той простой причине, что их просто некуда было расставить. Разве что самые любимые заполняли несколько полок стеллажа. На взгляд случайного соглядатая выбор этот мог показаться довольно странным. Классический Кастанеда с его мистическими прибамбасами. «Детство», «Отрочество», «Юность» Толстого и его же «Севастопольские рассказы». Советская фантастика. Фантастика американская. Карнеги. «История нефтегазовой промышленности СССР» в издании тысяча девятьсот лохматого года. Несколько книг по восточным единоборствам. Зелёный Коран. Тёмно–красная Библия. «Алиса в стране чудес». «Мастер и Маргарита». Кое–что из модной современной беллетристики. И почему–то книга о кактусах и суккулентах, хотя ни одного кактуса и уж тем более суккулента в квартире Нура не наблюдалось.
Сюда, в эту квартирку в Кунцево Нур переехал совсем недавно. Купить ее помогли родители и ближайшие родственники, благо их было в избытке. Но почему–то Нур к своей новой жилплощади так и не прикипел. Считал ее временным пристанищем, хотя никаких перспектив сменить её на что–то более пристойное пока не наклёвывалось. Разве что когда–нибудь государство выкупит её у Нура в качестве музейного экспоната. Это так Нур рассуждал, демонстрируя гостям уникальную планировку. Здесь, в скромной обители, были совмещены не туалет с ванной, как в стандартных хрущёвках, а четырёхметровая кухня с душем, отделявшимся клеёнчатой занавеской. В подобной конфигурации при большом желании обнаруживалось и некоторое своеобразное удобство: по крайней мере, можно было одновременно принимать душ и следить за приготовлением плова, что Нур как раз и делал, собираясь в аэропорт.
По некоторым предварительным намёкам и, особенно по умолчаниям, Нур догадался, что нынешний приезд родителей будет необычным. Тем более, что недавно женился старший брат и родительские взоры и чаяния сосредоточились теперь исключительно на Нуре, брате среднем. Младший там, в Уфе, мог жить пока спокойно. Не обременённый излишней заботой о собственном будущем.
Помятые пассажиры рейса «Уфа — Москва», наконец, начали выходить из «рукава»
К дяде Надиру на Ленинский приехали до неприличия поздно. Но, как оказалось, никто из его семейства ещё не ложился. Даже дети. И стол был накрыт как на праздник. Несколько неожиданно для себя Нур вдруг обнаружил, что центром этого праздника является он. Всё это очень сильно смахивало на заговор.
Сначала в мельчайших подробностях вспоминали свадьбу брату. И это было еще одним настораживающим знаком. Тема брата потянула на закуски.
К фаршированной курице разговор закрутился вокруг нефтяных знакомых и родственников.
— А помнишь тех Сафиных, но не тех из «Лукойла», а со стороны Нурислама? — спросил старший Сафин, Нурмухамет, отец Нура.
— А-а! Молодой Ирек? — моментально вспомнил дядя Надир.
— Ну, когда это он был молодой!
— Когда–то все мы были молодыми, — вздохнул дядя Надир и молодцевато расправил плечи. — Да и сейчас не старые. А, Нурмухамет?
— Не старые, но и не молодые. Молодые — они вот, — Нурмухамет–старший обвел рукой Нура и трёх мелких Сафиных.
— Закрой рот! — Тихо шепнул Нур маленькому Артуру, — муха влетит.
Малыш послушно прикрыл рот, который, видно, помогал ему слушать умные взрослые разговоры.
— Так что Ирек? — вернулся к теме Сафиных дядя Надир.
— Он с семьёй в Уфу перебрался. В «Башнефти» работает. Директором. Это так называется, на самом деле Ирек — хозяин фирмы. К нему уже и Адамир, и Венера перешли работать. Венера–то сразу на должность главного бухгалтера, — рассказывал Нурмухамет. — Ильмира моя, — он кивнул на жену, — всё раздумывает, а он её начальником по кадрам зовёт.
Это было не по теме и Нур расслабился. И, конечно же, зевнул тот момент, которого ждал не раньше, чем к сладкому. Нападение было внезапным и оттого он слегка растерялся. Просто не ожидал подвоха именно с нефтяной стороны.
— У Ирека дочь — красавица, — как бы между прочим вставила Нурова мама, раскладывая курицу по тарелкам. — Артурчик, будешь ножку?
— А тётя Роза где? — вопросом на вопрос ответил Артур.
— Он у нас по крыльям специалист, — предупредил дядя Надир. — Так говоришь, красавица?
Нур поймал дядин быстрый взгляд и понял: вот оно! Атака началась. Да, подрастерял он тут в Москве квалификацию, чуть было не пропустил удар.
— Дядя Надир, можно позвонить? — невинно спросил он.
— Потом позвонишь, — приказал отец.
Нур вздохнул. Значит, так оно и есть — будут сватать ему дочку–красавицу этого самого Ирека, которого он смутно помнил. Кажется, те Сафины жили в Барнауле? И дёрнуло же их переехать в Уфу!
— А у меня же и фотографии их есть! — «вспомнила» мама. — Сейчас!
— И тёти Розы? — обрадовался Артур, но его никто не слушал.
Две ветви семейства Сафиных уже рассматривало снимки ветви третьей, дальней. Которую через Нура планировалось сделать ближней. Нур вздохнул — нет, его татарская родня неисправима! Если бы их воля, они бы не только решали, но и жили за него! Женитьба в его личные жизненные планы пока не входила.
— Вот она, Зера, — мама протянула цветную фотографию Нуру.
Послушный сын взял снимок: молоденькая, и вправду хорошенькая брюнетка смотрела в объектив широко раскрытыми глазами. Видно было, что она изо всех сил старается, чтобы не моргнуть.
— Симпатичная? — выпытывала мама.
— Как роза! — тонко улыбнулся Нур и чмокнул кончики сложенных в щепотку пальцев.
— Тётя Роза? — оживился Артурчик.
— Не паясничай! — одёрнула Нура мама и он покорно склонил голову.
К чаю засыпающих маленьких Сафиных отправили в кровать, скормив предварительно по горсти чак–чака от группы уфимских товарищей и киндер–сюрпризу от Нура. Тут уж тема прекрасной Зеры расцвела пышным цветом. Оказалось, что ей скоро девятнадцать, она учится в Уфимском нефтяном университете, а Ирек совсем не против принять в семью перспективного молодого специалиста…
Участь моя решена, я женюсь, — вспомнил Нур из Пушкина. Но от прямого ответа на почти прямо поставленный вопрос он ухитрился уйти. Он твёрдо знал две вещи, и это было принципиально. Первое — он женится только на татарке. И второе — сам себе выберет жену. Притом такую, чтобы именно она зависела от него. А вовсе не он от её родственных связей. Ему нужна была — в отдалённой перспективе, конечно, — послушная, управляемая жена, а не избалованная «дочка», пусть и с солидным приданым. И уж тем более — не локомотив для бизнеса. Он — мужчина, а, значит, ему и только ему решать.
А вообще–то больше всего на свете Нуру сейчас хотелось спать, а вовсе не выстраивать свою судьбу на годы вперед.
Нюша будет злиться, но что делать? Не торчать же на улице! Подруга Леночка выставила его в начале восьмого утра — и это после практически бессонной ночи! Родители, видишь ли, приехать должны были. Да что ей, восемнадцать лет, что ли? Тоже мне, кисейная барышня.
Но вообще–то надо срочно сделать новые ключи. Сегодня же. И где он их умудрился посеять? Обычно это сестрица всё теряла, за ним таких подвигов не водилось.
Звонить пришлось трижды. У Нюши сон человека с очень, ну очень крепкими нервами!
Наконец, она открыла. Заспанная, всклокоченная, в рубашке до пят.
— Кот–торый час? — зевая, спросила Нюша. — Мне такой фонтан снился!
Она потянулась и растопыренной пятернёй откинула со лба чёлку. На лбу её что–то было нарисовано.
— Ты что, в индейцев играла? — спросил Гоша, отодвигая сонную сестру с порога. И замер, разглядывая надпись на лбу сестрицы. Там чёрным, похоже, фломастером, было написано: «к.11–13». Причём написано перевёрнуто. Так, чтобы человек правильно прочёл послание, смотрясь в зеркало.
— Что там? — испугалась Нюша и подошла к зеркалу в прихожей. — Твои штучки, Гошка? — беззлобно спросила она, разглядывая непонятные ей цифры. — Это хоть отмоется?
— Легко, — пообещал Гоша, мрачнея.
Любитель стрекоз уже пробрался в дом. Надо срочно сменить замки. Смысл же послания Гоше был понятен: место встречи изменить нельзя. Непонятно было одно: к чему такие прыжки и ужимки?
Сегодня впервые запустили одноруких бандитов. И они тут же сошли с ума. Это был просто какой–то бред. Самая настоящая подстава!
Слух об этом очень быстро распространился по всей Луже. И к ярко раскрашенному павильону «Царь–игры» потянулись тонкие людские ручейки, вскоре превратившиеся в бурный, человеческий же, поток. Уже через час после открытия вокруг «Царь–игры» образовалась вполне приличная гомонящая толпа, жаждавшая выигрыша.
Повезло, конечно же, тем, кто клюнул на еще вчера развешенные объявления, и появился к самому открытию. Никакими торжественными акциями открытие обставлено не было. Разве что те, кто первыми заняли места у «одноруких бандитов», получили по два бесплатных жетона. В плане благотворительности. И потому, что это было обещано в объявлениях. Рекламная акция «Халява».
К автоматам плотно, чуть ли не намертво, прилипли несколько подростков и пара взрослых мужиков неопределённого возраста и рода деятельности.
— Чтобы завлечь клиента, нужна морковка, — разглагольствовал Лёвка, печалившийся лишь о том, что в «Царь–игре» не нашлось места для девушек–официанток с открытой грудью. Гоша эту фантазию пресёк на корню:
— Баловство это. Человек или уж играет, или на баб смотрит. Эти вещи — несовместные.
— А ты почём знаешь? — упрямился Лёвка.
— Вау, ну я же игрок! По жизни, — уточнил Гоша. — Ну, ещё немного в преферанс.
Павильон был отделан на славу. Вдоль кроваво–красных стен расположилось десять автоматов. Перед каждым — крутящееся кресло. Потолок — тёмно–жёлтый, пол — голубой.
— Это чтобы у игроков крыша ехала и кошельки сами собой расстёгивались, — так объяснял Лёвка свой высокохудожественный замысел.
— Прикольно. Мне нравится, — одобрила Нюша.
Гоша, Нур и Катя сомневались насчёт столь авангардистских интерьерных решений.
— Пол сразу грязным будет, — заметил практичный Нур.
— Жёлтый потолок бывает только в жёлтых домах, — веско заявила Катя.
— Давно оттуда? — ощетинился Лёвка.
Гошу смущала кровожадность стен.
— Я ж психиатрию на отлично сдал! — против такого Лёвкиного довода серьезных аргументов уже не нашлось.
В первый день Лёвка сам решил посидеть за кассой, предвкушая барыши. Что–что, а деньги считать он любил:
— Здесь я буду хранить свое золото, — говорил он, поглаживая матовую серую поверхность новенького сейфа с кодовым замком.
— Лев Викторович, я жетоны по десять раскладываю? — тоненьким голоском спросила Верочка, новая девушка, дипломница Плешки, нанятая специально для обслуживания добровольцев, рискнувших сразиться с однорукими монстрами.
— Лучше по пять, по десять дороговато будет, — распорядился Лёвка. — У нас же пока не казино. А что, Вер, в казино к нам пойдёшь работать? — Лёвка уже владел сетью казино и ворочал миллионами. В своих фантазиях, естественно.
Верочка кивнула.
Первые тревожные звоночки раздались уже минут через двадцать после начала неравной битвы между людьми и машинами. Практически никто из игравших не подходил к стойке покупать новые жетоны. Похоже, однорукие по собственному хотению проводили какую–то замысловатую благотворительную акцию. Вместо того, чтобы обирать азартных игроков, уча их жизни, автоматы всё сыпали и сыпали им бесконечные выигрыши. То есть, автоматы, конечно иногда и выигрывали. Но именно, что иногда. Баланс складывался явно не в их пользу.
Звон сыплющихся жетонов приводил Лёвку в трепет. Но настоящий ужас он ощутил, когда первые трое слабонервных игроков, не веря в продолжительность счастья, подтянулись к стойке и высыпали перед кассиром горсти жетонов. За которые надо было отдать живые деньги.
— Ну, Котов, погоди! — рассчитываясь, бормотал он сквозь зубы и уже не улыбался клиентам акульей улыбочкой. — Я-те устрою выгодный бизнес! Твою мать!.. Быть тебе шапкой уже сегодня вечером!
Трое из первой партии исчезли, получив деньги. Они–то и разнесли по Луже слухи о золотом дожде.
Процесс развивался дальше.
Ещё никогда Лёвка не был так близок к инфаркту.
— Слышь, командир, похоже, в моём жетоны кончились. Чё–то он козлит! — подошёл к стойке наглый, лоснящийся от счастья пацан. Конопушки на его бледном лице сверкали, как золотые крупинки.
— Сам ты козлишь, придурок! — вызверился Лёвка. — Забирай деньги и вали, пока не отобрали!
Конопатый, совсем не ожидавший такого наезда, проворно схватил брошенные Лёвкой купюры и поспешил к выходу.
— Витя, закрывай заведение! — крикнул Лёвка охраннику в пятнистой форме, стоявшему на входе. — Всех выпускать, никого не впускать!
— Заведение закрыто! — рявкнул в толпу внушительный Витя, выпуская конопатого и придерживая тех, что рвались снаружи.
Витя держал оборону крепко, хотя толпа и напирала всякий раз, когда он выпускал очередного очистившего автомат счастливчика. Лёвка, скрепя сердце и тихонько матерясь, рассчитался со всеми.
Наконец, они остались втроем — обезумевший Лёвка, напуганная Вера и невозмутимый Витя. Ну, и подлые автоматы вдоль стен.
— Ничего не скажешь — удачное начало нового бизнеса! Какой мудак эти автоматы настраивал?! — он уже набирал номер Стасова телефона. — Стас! Ты что за хрень такую нам подсунул? Что–что! Эти твои гребаные автоматы нас вконец разорили! Какие двадцать процентов?! Они все до копейки спустили! Не по–голландски они настроены, а по–раздолбайски. Не в нашу пользу! Кто–то мне за это ответит! — пообещал он, не очень веря в собственные угрозы.
Бросив трубку и схватив горсть жетонов, он крутанул кресло и ринулся в последний бой с бездушными машинами. Те послушно подыгрывали, мигали всеми развесёлыми лампочками и жалобно звякая, изрыгали свои последние запасы жетонов в загребущие руки несчастного Лёвки.
— Эх, ещё бы кому их к оплате предъявить! — бормотал Лёвка, горестно подсчитывая убытки.
В глубине души он прекрасно понимал, что винить он должен только самого себя. Фраера, как всегда, сгубила жадность. Это ведь именно он, Лёвка, решил сэкономить на настройщике автоматов, посчитав, что механизмы и так, сами по себе заработают.
Они и заработали. В полный минус. То ли голландцы их и вправду настроили для бесплатно–благотворительного развлечения старичков в каком–нибудь доме престарелых, то ли при перевозке что–то окончательно в настройке сбилось. Но результат был налицо: полная задница. Даже стрелки перевести было не на кого. А такого расклада Лёвка особенно не любил!
Непорядок Полтородядько углядел сразу. И даже усами зашевелил: шум и гам стоял около сине–красно–желтого павильона «Царь–игры». Любознательный старший сержант уже неделю наблюдал возню вокруг него. Как его раскрашивали в дикие нечеловеческие цвета, как привозили и разгружали огромные ящики с иностранными надписями, и как вокруг суетился щенок Сидоров со своим вертлявым прихвостнем. Кто бы и сомневался, что виноват во всём был Сидоров!
— Так, мужики, по какому поводу собрание? У нас здесь что, филиал Думы? — предвкушая развлечение, подошёл к толпе Полторадядько.
— Да вот, закрыли! — пожаловался тощий мужичок в вязаной шапке, натянутой по самые глаза. Глаза так и бегали: вправо–влево, вверх–вниз.
— Давай, толком говори. То, что закрыто, я и сам вижу. — С обратной стороны стеклянной двери был прилеплен листочек с надписью «Закрыто по техническим причинам». — А-а! — догадался Полторадядько. — Всё ясно. Здесь сборище обманутых вкладчиков!
Он внутренне ликовал — наконец–то! Наконец он схватит за жабры этого зарвавшегося карася! Ишь, что удумал — народ обманывать! Может, выдать гадёныша на линчевание?
— Что, многих обчистили? — с пристрастием спросил он конопатого пацана, стучавшего зубами от холода, но упрямо толокшегося возле заветной двери.
— Дяденька милиционер, — прикинулся конопатый невинной крошечкой–хаврошечкой. — Пусть открывают, скажите им, а то они меня прогнали, а я — что? Я — ничего… — ныл бестолковый пацан.
— Я спрашиваю, многих обчистили? — повысил голос Полторадядько. — Пострадавшие есть?
— Да не обчистили!
— Доиграть не дали!
— Мне такой фарт шёл!
— Пусть открывают! — галдели мужики, как бабы в базарный день.
— Тьфу! — в сердцах сплюнул Полторадядько. Пострадавших не наблюдалось, зато дуболомов, мечтавших попасть в игорный зал, было что–то слишком много. Мёдом им там что ли было намазано?
— Открывайте, милиция! — забарабанил он в стеклянную дверь, и толпа радостно взвыла. — Назад! — осадил, обернувшись, Полторадядько, когда дверь приоткрылась. Хрен их разберёт, этих оглашенных, еще затопчут при исполнении служебных обязанностей.
Охранник с сонным лицом пропустил его вовнутрь, моментально прикрыв дверь:
— Вы б лучше, старший сержант, с чёрного хода зашли, — пробасил он.
— Сидоров где? — не реагируя на полезный совет, Полторадядько прошел в зал. Тоже мне советчик нашёлся. Явно на побегушках у щенка, хотя и звание определил точно, — не очень логично додумал свою незатейливую мысль Полторадядько.
— Георгий Валентинович в кабинете.
Ишь, Георгий Валентинович! Жорик, и только!
— В чём дело? Отчего непорядок? — строго поинтересовался он, едва войдя в крохотную комнатушку за стойкой, добрую четверть которой занимал новенький серебристый сейф, гладкий и огромный как рыба–кит.
Рядом с сейфом сидели Сидоров, вертлявый и стриженая блондинка, которая, в отличие от всех прочих в этой компании, Полторадядьке втайне очень нравилась. Как женщина, конечно. Блондинку, как он знал, звали Кэт, хотя у нее был вовсе не иноземный, а южно–русский говор.
— Непорядок? — изумился Гоша. — Скорее маленькие технические неполадки. Видите, — он обвёл рукой комнатёнку, — наладчиков ждём.
Полторадядько осмотрел комнату, но кроме присутствующих и сейфа ничего не обнаружил. Блондинка улыбнулась ему так соблазнительно, что Полторадядько покраснел. И сам на себя рассердился:
— Да–акументики па–апрашу! — настоящим милицейским голосом приказал он.
— Наши? — Гоша удивлённо поднял брови.
Ещё издевается!
— На это вот! — Полторадядько кивнул на дверь.
— На дверь? — ещё больше удивился Гоша.
Полторадядько набычился. На блондинку он старался не смотреть:
— На помещение! — рявкнул он. — На оборудование! На право торговли! — и, не зная, как ещё ущучить наглого Сидорова, аж задохнулся. Вспомнил безмятежного охранника и рявкнул вдогонку, в общий котёл:
— И санитарные книжки персонала!..
…Кто бы сомневался? По обыкновению, у предусмотрительного Сидорова все документы были в порядке. Больше придраться было не к чему, но уйти совсем уж просто так было не в правилах Полторадядьки:
— А народ вы зря раздражаете, Сидоров! Аукнется вам всем, как когда–то буржуям в семнадцатом!
— Давайте, старший сержант, обойдемся без основ научного коммунизма и политологических прогнозов, — едва сдержав смешок, осадил его вполне мирный пыл Сидоров. — У нас ведь тут не благотворительная столовая для отставных нижних чинов. Может, тоже на халяву сыграть пожелаете?
— Обойдусь! — огрызнулся Полторадядько. — Чтоб перед павильоном у меня все чисто потом было!
— Будет сделано! — козырнул левой рукой вертлявый.
За стеклянной дверью толпа любителей халявы потихоньку редела и рассасывалась. Но оставил помещение Полторадядько всё же через чёрный ход, — совсем ему не улыбалось общаться с оставшимися, самыми стойкими и упертыми мужиками. Провожала его Кэт, оказавшаяся на полголовы выше старшего сержанта.
— Заходите, всегда рады гостям, — сказала она ему лучезарно.
В ответ смущённый Полторадядько пробурчал что–то невнятное. Он слышал, как за спиной его Гоша что–то вполголоса сказал блондинке, отчего та рассмеялась низким волнующим смехом. Дверь, чуть скрипнув, закрылась. И тут только Полторадядько понял, что девчонка смеялась над ним. Со злостью он снова рванул дверь на себя и успел сквозь перекатывающийся смешок Кэт уловить самый конец фразы, потонувшей в дружном хохоте:
— …а на полторы дядьки минус три извилины…
— Ты мне за это поплатишься, щенок, — окончательно захлопнув дверь, сказал он в сгущавшуюся тьму. Слова вылетели облачком пара и замёрзли на лету. — Клянусь! — и Полторадядько привычным движением проверил: на месте ли пистолет.
Он вдохнул холодного февральского воздуха и закашлялся. Самое ужасное было то, что он никак не мог сосчитать: если на полторы дядьки — минус три извилины, то сколько на одного приходится?
— Землю жрать будешь, — прищурившись в сторону «Царь–игры», пообещал Полторадядько.
В ответ где–то недалеко залаяла бродячая собака.
Котов поджал нижнюю губу и выпятил подбородок вперёд. Так и есть! Прыщ разбух и покраснел. Вот подлый трус! Ладно, фигня. Настоящего мужчину прыщи только красят, вспомнил он вычитанное у Чарльза Буковски. Насчёт красят это он, конечно, погорячился, но что не портят — наверняка. Ведь главное в мужчине — что? Правильно, зарплата. А зарплата у Котова была просто супер. Ещё бы — ведь он её сам себе платил. Фирмовладелец, однако.
Стас был страшно доволен собой. Щедро опрыскав себя «Армани», он тщательно зачесал волосы назад. Теперь надо заскочить в контору, проверить, всё ли в порядке, а дальше — по намеченному плану. Начинается сезон охоты. Дичь прекрасна и независима. Надо поймать её в сети так, чтобы от независимости остались одни клочки, а красота расцвела пышным цветом. Уже для него одного. Цель достойная. И мог ли какой–то жалкий прыщик стать препятствием? Ну уж, дудки!
В конторе всё оказалось спокойно, дела шли уже сами собой. Пахло салатами и предвкушением групповухи. В смысле — группового застолья.
Замша Котова, Анна Николаевна, солидная дама предпенсионного возраста, крепко держала дело в своих наманикюренных пальчиках. Хватка у неё была бульдожья. Редкий клиент, залетевший в их фирму, уходил без контракта. Анна Николаевна больше всего боялась, что её уйдут на пенсию и поэтому вкалывала за троих.
— Станислав Евгеньевич! У нас сегодня укороченный день? — поинтересовалась замша, воспитанная в лучших традициях советского учреждения.
— Само собой! — улыбнулся Стас, полыхнув свежим лимонным «Армани».
— Ох, да что это я? — всполошилась Анна Николаевна. — Поздравляю вас! Желаю всего–всего наилучшего…
Она, не глядя, нашарила в ящике стола пакетик и протянула начальнику.
— Ну что вы, я — штафирка обыкновенная, — заскромничал лейтенант запаса Котов, принимая очередной «паркер». — Спасибо огромное! Замечательно! — почти искренне воскликнул он, открывая фирменный синий футляр. — Ну, зачем вы? — он укоризненно покачал головой.
— Это ваш праздник! — что было сил убеждала Анна Николаевна. — Станислав Евгеньевич, тогда в пять начинаем?
— Можно в четыре, — разрешил Котов. — Всё равно вся страна вымирает. Меня не ждите. Я вряд ли управлюсь. Мне ещё в комитет по имуществу… Нет, скорее всего не успею. Так что от моего имени всех наших мужчин поздравьте.
Всех двух мужчин, — мысленно уточнил он. Котов предпочитал нанимать на службу женщин среднего и выше среднего возраста. И платить можно поменьше, и без, знаете ли, классических русских напастей типа декрет или типа запой.
Не слушая причитаний Анны Николаевны, он быстро подписал срочные бумаги, ответил на пару звонков, позвонил отцу, поздравив с праздником. Котову–старшему это было в тему: старший Котов до отставки занимал очень даже солидную должность. С соответствующим званием. В соответствующем учреждении. Но об этом тс–с–с! Учреждение–то, не приведи господь! Секретное! Конспирация и ещё раз конспирация. У вас не найдётся аспирина? Дуло исчезло.
Из конторы путь Котова лежал в самый центр столицы. В самые пробки, но это не пугало его. Сердце работало, как пламенный мотор. Да и мотор машины не барахлил. По статусу было не положено — ведь это была «вольвочка» цвета давленой сливы. И не какая–нибудь там ношеная, секонд–хэнд буржуйская, а новёхонькая, с иголочки, из магазина. Да, на такой машине грех было не прокатиться по центру:
— Эх, да вдоль па Питераской! Па Твераской, Ямеской, — пел Стас, медленно передвигаясь в толпе машин. — Да ты любушка, эх, га–алубушка! — слова он помнил плохо, но повернуть вовремя на бульвар не забыл. — Ну пацелу–уй, ну пацелу–у–уй ме–е–еня-а! Да кума ду–у–ушечка-а-а!
Песни хватило как раз до дома Герцена. Въехал Стас прямо во двор института и припарковался между студенческой столовкой и спортплощадкой. Он вышел из «сливы», огляделся вокруг и на всякий случай снял дворники. Поколебавшись, розы оставил на заднем сидении. Потом, в какой–нибудь светофорный тайм–аут, он небрежно обернётся и с улыбкой Алена Делона скажет:
— Да, кстати, это тебе! — возьмёт шуршащие целлофаном розы и протянет самой прекрасной девушке на свете.
А она засмущается, спрячет лицо в цветах и смущённо, искоса будет поглядывать на него, Стаса, наслаждаясь ароматом цветов и «Армани».
Около памятника Герцена толпились весёлые студенты. Похоже, военный праздник они считали не самым плохим поводом.
— Ребята, Анну Сидорову с четвёртого курса где можно найти? — вежливо обратился к ним Стас.
— Давай! — вместо ответа лохматый рыжий парень, похожий на реинкарнацию сенбернара, протянул ему початую бутылку водки.
Стас пожал плечами и «дал». Водка оказалась холодной, что, собственно, было совсем не удивительно. На таком–то морозе! Глоток обжёг горло.
— Сидорову никто не видел? С четвёртого? — отдышавшись, спросил Стас.
Сенбернар, тряхнув головой, вновь протянул ему бутылку. Видимо, он считал, что этот ответ универсален. Стас отрицательно покачал головой:
— Сидорову… — почти безнадёжно повторил он.
— С драматургии? — наконец, сжалилась высокая девица в коротком кожаном плаще. Она была в тонких колготках и с красными от мороза коленками.
— Точно! — обрадовался Стас.
Девица выпустила колечком дым и посоветовала, кивнув на бело–жёлтое здание:
— Иди в главный корпус. У них там семинар затянулся. Я тоже Пашку жду, — несколько нелогично объяснила она, вновь затягиваясь.
— И смотри, как бы тебя не опередили, старик, — вслед Стасу сказал сенбернар. — Сидорова у нас ажиотажным спросом пользуется. Её тут уже какой–то хмырь с утра искал.
— Какой ещё хмырь? — остановился Стас.
— Спортсмен в синей куртке, — заржал сенбернар и очумело уставился на бутылку в руке. Бутылка почему–то была пуста. Интересно, почему?
Закинув в себя ментоловую конфетку, Стас послушно двинулся ко входу. Но заходить в кузницу литературных талантов ему не пришлось: Нюша шла навстречу в распахнутой дублёнке и чрезвычайно возбуждённая:
— А я тебе говорю — затянуто! Я чуть не умерла от скуки, — она смешно сморщила нос, не глядя на собеседника.
— Ты не поняла, Ань, — маленький смуглый парень чуть не подпрыгивал, заглядывая Нюше в лицо. — Там специально нагоняется тоска, чтобы потом финалом — бах! И по мозгам! По мозгам!
— Да хоть по яйцам! — возмутилась Нюша. — У тебя к этому времени весь зал в кому впадёт!
— Дура! — заорал смуглый, резко сворачивая к Герцену.
— Да пошёл ты! — заорала в ответ Нюша. — А ты откуда? — изумилась она, натыкаясь на расплывающегося в улыбке Стаса.
— За тобой! — честно признался он. — Это кто, Пушкин? — спросил он про смуглого.
— Сидорова, я подумаю! — уже от памятника крикнул тот.
— Почему Пушкин? — удивилась Нюша. — Герцен.
— Да я не про памятник! — и Стас засмеялся, рассыпая своё «хе–хе–хе».
— А–а–а… Это Пашка Волков, дружбан мой, — и она помахала Пашке рукой, едва не задев Стаса по носу. — Ой, Стас, извини, чуть не стукнула!
— Ничего, можешь даже стукнуть. Мне только приятно будет, — Стас вновь засмеялся. — Поехали, пообедаем? — Он щелкнул кнопочкой на брелке и красавица — «вольво» послушно пискнула.
— Ух ты, — восхитилась Нюша. — Это что, твоя?
Она открыла дверцу услужливо пискнувшей машины, не заметив, как в снег упал листок из блокнота. Листок был заткнут в щель дверцы и на нём была нарисована нехитрая формула и, как подпись художника — маленькая стрекоза.
— Моя, — скромно признался Стас. — Ну что, едем? Хочешь, в «Золотой дракон» или…
— Я к Гоше в Лужу обещала, — заявила Нюша. — Сегодня ж праздник у девчат. Пить будем, гулять будем. Ну и говно же Пашка написал! Фу-ф! — веселясь, она устроилась на переднем сидении. — А что, прикольная машинка! Мне нравится!
— Ну, поедем в Лужу, — согласился Стас. — Сейчас, — он повернулся боком, чтобы достать букет.
Нюша увидела его начинающую лысеть макушку.
— Это тебе, — гордо протянул он ей роскошные белые розы.
— Спасибо, — она спрятала лицо в цветах.
Йес! Сработало! Сейчас, сейчас она посмотрит на него ТАКИМ взглядом и скажет…
— Ох, — сказала Нюша, разглядывая собственный палец, — укололась, блин!
— Георгий Валентинович, тут люди приехали! — голос Верочки, кассирши из «Царь–игры», был испуганным. — Говорят, поговорить хотят.
— Что за люди?
— В чёрном.
— Сколько их?
— Трое.
— Сейчас буду. Пусть подождут.
Гоша про себя чертыхнулся. Как всё не вовремя! И Нур уехал в аэропорт провожать родственников, и Лёвку он сам отправил затариваться на праздник.
Возле павильона «Царь–игры», у самого входа, стоял чёрный джип «чероки» с подмосковными номерами.
Гоша ожидал увидеть классических отморозков, этаких бультерьеров с надорванными ушами и боевыми шрамами, но обнаружил внутри павильона троицу на удивление пристойного вида. На их профессиональную принадлежность указывало лишь то, что все трое были в чёрных кожаных куртках, чёрных рубашках и чёрных же джинсах. Правда, одёжка их была всё–таки разного фасона. Плюс, конечно, короткие стрижки, мощные затылки и взгляды исподлобья. Но всё–таки черты их, пусть и с некоторым допущением, можно было охарактеризовать как умеренно интеллигентные. Они больше напоминали ряженых актеров из какого–нибудь провинциального ТЮЗа, чем настоящих бандитов. То ли бывшая интеллигенция потянулась в бандиты, то ли бандиты начали приобретать вполне человеческие черты.
Кроме этих троих, усевшихся в кресла, выглядывающей из–за конторки Верочки и Виктора, стоявшего у входа, в зале никого не было. Похоже, всех лишних уже выгнали.
Опять игрокам кайф обломали, — подумал Гоша. — Прям заколдованный павильон.
— Вы — хозяин этого заведения? — предельно вежливо поинтересовался тот, что посредине, высоколобый, с голубыми глазами. Видимо, старший.
— Ну, вроде как я, — пожал плечами Гоша и, развернув кресло, уселся напротив, хотя и чуть в отдалении от непрошеных визитёров.
Нет, всё–таки при ближайшем рассмотрении они были разными. Про себя Гоша окрестил их по внешним признакам: высоколобый, горилла и деревянный.
Общее впечатление приличности троицы складывалось, конечно, благодаря высоколобому. Хотя голубые глаза были посажены слишком близко, тонкий нос и правильно очерченные узкие губы облагораживали физиономию. Да и говорил он гладко, по–московски быстро.
У гориллы был шишковатый приплюснутый нос с неимоверно широкими ноздрями и длинные руки, которые он держал как горилла, загибая пальцы вовнутрь. Казалось, вот–вот зачешет правой рукой под левой мышкой, а левой ловко поймает в глубинах чёрной одёжи блоху. Но злобы в нём не наблюдалось. Этакая мирная, даже улыбающаяся горилла.
Лицо деревянного было каким–то недоделанным. Словно народный умелец, начав обрабатывать полено, был вынужден срочно прервать работу. Чтоб самогон не остыл. Да так и не вернулся к произведению — первач оказался слишком хорош. Зато сложён деревянный был на славу. Прямо викинг в чёрном.
— Тогда мы вынуждены вам сообщить, — высоколобый с улыбкой обвел глазами помещение, — что, открыв это вот заведение на нашей территории, вы нарушили конвенцию.
Деревянный дёрнул лицевым мускулом, а горилла пошевелил пальцами.
— Ну, во–первых, меня никто не проинформировал об условиях конвенции, во–вторых, мне казалось, что все вопросы мы уже решили на уровне муниципалитета и дирекции рынка, — пожал плечами Гоша. — Я, кому надо, плачу и официальные налоги, и подоходные. Может, вам лучше с директором пообщаться и разрешить это недоразумение?
— Понимаете ли, Георгий Валентинович, всё, что относится к игровому бизнесу, имеет особый статус, — высоколобый многозначительно понизил голос. — Мы в курсе ваших дел, но в наших списках это ваше заведение значится в числе должников, — высоколобый достал блокнот в кожаном переплёте и показал Гоше. Видимо, это был аргумент.
— Понятно, — кивнул Гоша.
На самом деле Гоше ничего понятно не было: Котов его клятвенно заверял, что все вопросы в соответствующих инстанциях он решил. И всё же… Всё же на залетных искателей приключений эти молодые люди похожи не были. Похоже, Стасик–то опять смухлевал. Неисправим, котяра!
— И что же вы предлагаете? — Гоша смотрел прямо в глаза высоколобому. Тот моргнул.
Горилла не выдержал и почесался. Правой рукой правое бедро.
— Мы не предлагаем, Георгий Валентинович, — немного повысил голос высоколобый, зыркнув глазом на гориллу, тот послушно замер, — мы требуем!
Спутники высоколобого согласно закивали, оценивающими взглядами осматривая игровые автоматы. Деревянный алчно облизнулся. Язык у него был почему–то синий. Наверное, перед походом он сосал какой–то дешёвый леденец.
— В первые два месяца — пятьдесят процентов от дохода, — высоколобый загнул палец. — Это за нарушение конвенции. В последующие — тридцать. Каждое двадцатое число месяца, — он загнул второй палец. На руке оставалось ещё три, но они были явно лишними.
— А вы…
— Сергей Сергеевич… — подсказал высоколобый.
— Вы, Сергей Сергеевич, как я понимаю — куратор этого направления?
— Да, вы правильно понимаете. От нашего сообщества я курирую игорный бизнес всего Юга — Запада Первопрестольной. И обычно всё у нас решается мирными средствами. Или вы хотите неприятностей? Ну, зачем вам это? Приедет толпа быков. Поломают руки–ноги, оборудование попортят, — поморщился Сергей Сергеевич. И спросил чрезвычайно участливо: — Вам это надо?
Деревянный облизнулся ещё раз. Горилла подмигнул мгновенно вспыхнувшей Верочке.
Гоша неопределённо пожал плечами. Надо — не надо… Ну и бандит нынче пошёл! С подходцем, с обхождением. Менеджеры среднего бандитского звена. Правда, суть от этого как–то не меняется…
— А когда мы договоримся окончательно, — высоколобый Сергей Сергеевич изобразил на лице очаровательную улыбку плотно пообедавшего людоеда, — вы сможете получить от нас лицензию на всю территорию Лужниковского рынка. Откроете еще пару–тройку заведений. И все будут довольны. Не так ли, Георгий Валентинович?
— Могу я подумать?
— Можете. Только прямо сейчас. Что называется, не отходя от кассы, — стелил Сергей Сергеевич мягко. Но спать–то, оно всё равно жестковато будет. Наезд с «человеческим лицом», разделение труда — это, значит, когда вперёд посылают переговорщиков, а за ними невидимой стеной уже выстроилась вся бандитская рать.
В дверь кто–то забарабанил.
— Кто там? — через плечо бросил Гоша.
— Анна Валентиновна. Впустить? — спросил по обыкновению сонный Витя. Что он по ночам, интересно, делает?
Не вовремя сестрица нагрянула, ох, не вовремя.
— Впускай, — вздохнул Гоша, рассматривая невозмутимого Сергея Сергеевича. Тот в свою очередь рассматривал собственные ногти, словно барышня, только что сделавшая свежий маникюр. — Она просто так всё равно не уйдет. Уж я‑то её знаю…
Витя приоткрыл дверь. На пороге показалась Нюша, а следом за ней в помещение втиснулся и Стас Котов. О! На ловца и кот бежит! Что называется, сам напросился!
Нюша с любопытством окинула взглядом колоритную троицу:
— Здрасьте! У вас тут что, мальчики, совещание в Филях?
— Что–то вроде того, — отозвался Гоша. — Вот, господа из солнцевской налоговой инспекции к нам пожаловали. Станислав Евгеньевич, это, кажется, по вашей линии?
— Да нет! Это недоразумение! — вскинулся Котов. — Я же обо всём с Петром Семёновичем договорился! Ещё месяц назад! Он обещал, что у нас проблем не будет. Как же так?
— Нет больше с нами Петра Семёновича, — развёл руками и закатил глаза к небу Сергей Сергеевич и вновь уставился на свои ногти. — Отошёл в лучший из миров. Со всеми своими обязательствами.
— Да что с ним могло случиться? Он же здоровей меня раз в десять?! — сделал Стас круглые глаза.
Горилла и деревянный переглянулись и хмыкнули почти по–человечески.
— Здоровье тут не помеха. Триста грамм в тротиловом эквиваленте. От «мерса» — ошмётки, душа — прямиком на небеса. Ну да ладно. Как–нибудь при случае помянём Петра Семёновича, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Хотя, между нами, порядочная он был гнида. Итак, ваш ответ, Георгий Валентинович? Пора принимать окончательное решение. И я надеюсь, вы примете его в свою пользу. И в пользу вашей очаровательной сестренки, — кивнул он в сторону Нюши. Стаса он почему–то не посчитал.
В воздухе повисла драматическая пауза. Нарушил её вдруг сам собой заработавший однорукий бандит. Внутри него что–то зазвенело, перекатываясь — и в нижний лоток высыпалась горсть жетонов.
Горилла было дёрнулся, но высоколобый остановил его взглядом. Да, дрессура высшего уровня!
— Что–то с настройкой у вас и вправду нелады, — усмехнулся Сергей Сергеевич. Глаза у него были добрые–добрые. А каким же им ещё быть, если он почти не отводил взгляда от Нюши?
— Благородная отрыжка, — пояснил Гоша и приблизил к носу указательный палец: — Господа! У меня появилось к вам гораздо более интересное предложение. Мне сдается, что оно может вам понравиться, — Гоша, кажется, нашёл если не выход, то что–то вроде того.
Парламентёры переглянулись, но промолчали. Похоже, полномочия говорить имел у них только Сергей Сергеевич:
— Излагайте, — согласился он.
— Играете ли вы в преферанс?
Сергей Сергеевич вновь переглянулся с коллегами:
— Было дело. Мы вот с Леонидом Юрьевичем, бывало, ночами напролет в нашей общаге зависали…
Горилла затряс головой.
— Что заканчивали? — поднял брови Гоша.
— МИСИ.
— Ха! Знавал я тамошних преферансистов. Против нашего мехмата они просто дети! — заносчиво заявил Гоша.
— Ладно, не зарывайтесь, Георгий Валентинович. Вы с нами не играли! — обиделся Сергей Сергеевич, забыв даже о своих ногтях. Горилла насупился, перебирая толстыми пальцами. Неужто тоже обиделся?
— Так сыграем! — простодушно предложил Гоша.
— Что ставите? — высоколобый нагнул голову, словно собирался бодаться, а не пулю писать.
— Всё это заведение на корню! Со всеми будущими доходами.
— Гоша, подожди! Тут ведь не только твои деньги вложены! — дёрнулся Стас.
Гоша глянул на него так, что тот тут же примолк.
— А с нашей стороны что?
— Вы оставляете нас в покое. Никаких процентов и… лицензия ещё на… — Гоша секунду подумал, — пожалуй, на три заведения на территории рынка. Идёт?
— Идёт, — Сергей Сергеевич похоже, завёлся с пол–оборота. — Мы — в паре с Леонидом Юрьевичем. — Горилла кивнул. — А вы?
— Мы — с Нюшей. Ты как, готова, сестрёнка?
— Как всегда, — ореховые глаза Нюши радостно сверкнули.
Она была азартна и обожала играть в паре с братцем. Ведь в игре она была не «младшенькой», а вполне равной. Что полностью отвечало её глубоко феминистским взглядам.
— Виктор, организуйте нам, пожалуйста, столик. Верочка, принеси минералки, — распорядился Гоша. — Стас, а ты сходи купи карты.
— А где здесь?
— Через дорожку, наискосок, в киоске перед носочными рядами, — показала Нюша, снимая дублёнку.
Сергей Сергеевич указал ногтем на Стаса, затем на деревянного, затем на дверь. Прямо артист миманса из Большого академического! Жест, очевидно, означал, что вместе со Стасом за картами отправляется именно деревянный, чьё имя пока держалось в строжайшем секрете.
Игра была неравной изначально. Сколько бы там эти бывшие инженеры–строители не выпендривались. Проиграть Сидоровы не могли по определению…
…Еще когда Нюша училась в школе, Гоша научил её играть. Она оказалась на редкость хорошей ученицей.
— И далась тебе эта литература! — сказал Гоша, когда Нюша виртуозно обставила их с Лёвкой в первый раз. И это при том, что они с Вау играли на одну руку — тренировались перед большой игрой. Был у них такой приработок. Чисто студенческий. Вполне, кстати, увесистый. — Надо было на мехмат поступать. Мыслишь логически, вся в меня!
Нюша лишь пожала плечами.
— Давай ещё распишем? — предложила она и, не дождавшись ответа сходу, требовательно поинтересовалась: — Возьмёте меня с собой в следующий раз?
— Ещё чего! — возмутился Гоша, но мысль запомнил. Хорошая мысль. Продуктивная. А что, в самом деле? Лёвка играл средненько, частенько зарывался, а Нюша… Мало того, что фишку сечёт как зверь, так ещё и выглядит, как невинная овечка. Прямые каштановые волосы до плеч, невинные ореховые глазки, улыбка вчерашней десятиклассницы, лодыжки фотомодели…
Вскоре они уже разработали целую систему знаков, благодаря которой, вкупе с аналитически–логическими талантами и ангельской внешностью Нюши, их пара сделалась просто непобедимой. Правда, они не слишком злоупотребляли этой новоприобретённой профессией, отправляясь на заработки лишь в критических случаях.
— А то канделябрами бить начнут! — останавливал Гоша рвавшуюся в бой азартную сестрицу…
Первым сдавал Леонид Юрьевич.
— Разану, — небрежно сказала Нюша, отдувая чёлку со лба. Дула она справа, что означало простую черву. У Гоши было семь на пиках, что он и «сказал» сестрице, потерев переносицу.
Сергей Сергеевич вистовал. Нюша тоже вистанула. Раскладываться ей было не с руки, она и так знала, какой расклад — Гоша закурил. Что делал крайне редко. Но — пришлось. В систему знаков входили всяческие нехитрые манипуляции со стряхиванием пепла, частотой затяжек и манерой выпускания дыма. Вполне изящно разыграв длинную Нюшину черву, Сидоровы оставили крутого строителя без лапы.
И это было только начало. Дав сыграть Леониду Юрьевичу хилый кабал, они развернулись вовсю. Надо сказать, что строители им неплохо подыгрывали. Во всяком случае, рискованный мизер Сергея Сергеевича, к которому Нюша, победно улыбаясь, прицепила славный паровозик, значительно ускорил процесс.
Стас потел и нервно общипывал белые розы. Деревянный хранил молчание, лишь однажды — без спроса! — отлучившись в туалет.
Игра прервалась лишь на кофе с рогаликами. Верочка расстаралась. Вопрос об алкоголе был поставлен в отрицательной плоскости ещё в самом начале игры.
Через три с половиной часа судьба игорного бизнеса в Лужниках была решена. По сорок пять минут на точку — оч–чень неплохой результат! Честь мехмата была в надёжных руках. Нюша потянулась так, что хрустнули позвонки:
— А теперь — немедленно выпить! — заявила она.
Выпить и так несколько осоловевшие «люди в чёрном» наотрез отказались и решительно заторопились восвояси.
— Стало быть, считаем наш вопрос решенным? — напоследок поинтересовался Гоша.
— Да, решили, решили вопрос, — мрачно поджимая губы, подтвердил Сергей Сергеевич. — Вот моя визитка. Если будут проблемы — звоните.
Гоша взял визитку, отпечатанную на сером с прожилками люксарте, и прочитал про себя: «ЗАО «Территория Юго — Запад». Самохвалов Сергей Сергеевич. Генеральный менеджер». «Всё как у взрослых!» — усмехнулся он и вновь взглянул на высоколобого Сергея Сергеевича:
— А если…
— Что «если»?
— Извините, конечно… Э–э–э… — Гоша деликатно замялся. — Но если получится вдруг… типа как с Петром Семёновичем?..
— Это в смысле тротилового эквивалента? — Сергей Сергеевич постарался выдавить из себя улыбку. — У меня, знаете ли, несколько иная специализация. Хотя… Ничего не вечно в этом лучшем из миров. Не волнуйтесь, Георгий Валентинович, ваш вопрос я решу по полной программе. И даже с некоторыми гарантиями на… неопределенное будущее. Берегите сестру.
Горилла что–то буркнул, а голос деревянного так и не был услышан. Ничего не сказал викинг, лишь потряс головой мелко–мелко.
Праздновали в «Царь–шапке». Столы, расставленные в центре магазинчика, ломились от снеди и сказочного выпивона. Итальянское шампанское, молодое божоле, белое испанское, коньяк чуть ли не в тысячу звёзд, виски отменных сортов, запотевшая водка — можно было подумать, что праздновать будет как минимум рота. Но их было всего шестеро. Команда в полном составе и примазавшийся к ним Котов.
Притомившийся ожиданием Лёвка попытался было скандалить: мол, закуски киснут, а вино греется, пока кто–то там в игры–картишки развлекается. Но Гоша быстро его утихомирил, пообещав златые горы и еще три игровых павильона:
— Будешь царём бандитов! — провозгласил он. — Катька! Тащи сюда шапку Мономаха с витрины. Будем Лёвку на царство короновать!
— Коронуют на королевство, — уверенно заявила Нюша, стащив с блюда бутерброд с сёмгой. — Ух, какая я голодная. Быка бы съела!
— Съешь меня! — предложил Котов и рассыпал горохом своё «хе–хе–хе».
— Не хочу королём, хочу императором! — изо всех сил отбивался Лёвка, но Катя с Гошей всё–таки напялили на него пыльную рекламную шапку, расшитую бисером и стеклярусом. Драгоценные каменья так и сверкали.
Нур, аккуратно втиснув на стол тарелку с нарезкой, провозгласил:
— Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!
— А что ты, Нурище, там принёс? — заинтересовалась голодная Нюша.
— Свинину, вестимо? — захохотал Гоша. Возбуждение от игры, которое он старательно гасил в себе при посторонних, теперь прорвалось как бурный поток. Ему хотелось одновременно петь, плясать, ходить по потолку, бить Лёвку в грудь, говорить глупости, пить водку. Он схватил Катю и, фальшиво напевая «Амурские волны», принялся вальсировать.
— И вправду, свинина! — веселилась Нюша, пробуя ветчину.
— Что ещё может принести маленький тихий татарин? — прибеднялся Нур, откупоривая шампанское. — Ну, за что выпьем?
— Сначала за прекрасных дам! — Гоша усадил Катю и сам плюхнулся на стул, но тут же вскочил. — Гусары…
— Первая — за королей! — требовал Лёвка.
— За игроков! — Катя всегда была самой правильной.
— За двадцать третье февраля! — вдруг вспомнила Нюша.
— Да, ведь и правда, сегодня ведь праздник! — с готовностью подхватил Котов, высоко поднимая стакан. — Хотя присутствующие здесь люди не вполне…
Но его перебил Нур:
— Ура! — кратко резюмировал он, опередив Стаса, и первым чокнулся с Нюшей. Высокие стеклянные стаканы звякнули, как хрусталь.
— Ура!!! — разнеслось по магазинчику так громко, что некоторые шапки вздрогнули, а особо нервные попытались спрятаться поглубже.
— А теперь — подарки! — Стас сделал вид, что совсем не обиделся, когда не стали слушать его речь. Он многозначительно стал расстёгивать портфель.
— Любопытно! — восхитился Лёвка, пытаясь заглянуть, что там такое Котов хочет достать. Стас невежливо отпихнул его локтем.
— Господину Нуру, — Котов с поклоном преподнёс Нуру «паркер», который ему как раз вовремя презентовали в конторе.
— Спасиба, дарагой! — с грузинским акцентом поблагодарил Нур, прижимая ладонь к сердцу. — Умирать буду — нэ забуду! Еще бы кто грамоте научил…
— Льву Викторовичу! — продолжал раздачу слонов Котов.
Лёвке достался еженедельник в кожаном переплёте, который Котов с самого Нового года возил в бардачке своей «вольво», а вот повод подарить нашёл только сейчас.
— Вау! — обрадовался Лёвка, рассматривая подарок. — Фирма! — оценил он.
— А это… — Котов помедлил, предвкушая реакцию, — это… — он достал из портфеля изящную продолговатую коробочку, — лучшему в мире преферансисту, мастеру интеллектуального боя, победителю Георгию!
— Благодарю, — Гоша, склонив голову, принял подарок.
— А что это? — Катя вытянула шею.
— Гошка, открой немедленно! — взмолилась Нюша.
Гоша аккуратно распаковал коробочку и ахнул. Там, завёрнутый в нежно–розовую папиросную бумагу лежал пистолет.
— Настоящий? — ахнула Катя.
— Ни хера себе! — остолбенел Лёвка.
— Ну, Котов ты даёшь! — Нюша с уважением взглянула на Котова.
И даже невозмутимый Нур подошёл поближе. Стас был страшно доволен. Наконец он был в центре внимания. Если не считать, конечно, пистолета. Правильно, правильно он сделал, что подарил Нюшиному братцу эту игрушку, которую купил, если руку на сердце, для себя. На пистолет и разрешение было. Правда, на его имя, а не на Гошино, но этого Стас решил не уточнять.
— Обижаешь, Кэт, — сказал Стас как можно более небрежно. — Конечно, настоящий. Газовый, — уточнил он.
— Спасибо, Стас! — растроганный Гоша пожал ему руку. — Это просто супер!
Он разглядывал пистолет — такой гармоничный, такой гладкий, такой мужской. Совсем как настоящий, он был сделан под «макарова».
— Вот ты и стал большим, малыш! — завопил Лёвка, скрывая лёгкую зависть. — Сид, дай пульнуть, а?
— Это не игрушка, — предупредил его Стас. Строго, как заботливый папаша расшалившегося не в меру сынишку. И добавил, уже обращаясь исключительно к Гоше: — Дай бог, чтоб он тебе никогда не понадобился. — Гоша кивнул.
Стас же, усиленно скрывая распиравшую его гордость от собственной находчивости и щедрости, разлил по новой:
— Ну, за настоящих мужчин?
Теперь «ура!» грянуло уже в его честь. Что, собственно, и требовалось доказать. Сегодня, наконец, «выстрел» Стаса оказался самым оглушительным.
Да, всё случилось именно сегодня. Ровно пять лет назад. И, как выяснилось, ничто до сих пор не забыто и никто не забыт. История с идиотской надписью на Нюшином лбу — «11–13» — доказывала это с окончательной и мрачной определенностью. Гоша более не сомневался, что сегодня его ждут там же и в то же время. Только вот зачем? На этот вопрос ответа у него не было.
Таксист заметно напрягся, когда Гоша попросил его тормознуть на пустынном Университетском — аккурат между главным зданием МГУ и смотровой площадкой. Да ведь и впрямь требование это выглядело по меньшей мере странным: до ближайшего жилья минут пятнадцать по морозцу топать. Разве что потянуло залётного столичного гостя на ночную Москву полюбоваться?
Однако, отпустив таксиста, Гоша направился ровно в противоположную сторону, к университету. В левом его огромном крыле, перегородившем полнеба, светилось лишь несколько окон. Гоша попробовал вычислить своё, но, пару раз сбившись, бросил это бессмысленное занятие.
Не дойдя сотни шагов до проходной зоны «Е», он стал внимательнее всматриваться в решетку ограды. Вот оно! Даже если б его подвела память, то он всё равно бы не миновал нужное место: к нему вела хорошо утоптанная тропинка. Здесь издавна был лаз между прутьями, которым пользовались уже несколько поколений студентов и аспирантов, дабы попасть в общежитие в неурочное время или без должного на то разрешения.
Лифтовый холл был едва освещён, но сами лифты исправно работали.
Выйдя на одиннадцатом этаже и свернув в длинный полутёмный коридор, Гоша увидел, что навстречу ему движется человеческая фигура с каким–то тяжелым предметом в руках. Он инстинктивно замедлил шаги. Но первая тревога оказалась совершенно ложной: мимо Гоши, с трудом таща перед собой чугунную сковородку со скворчащей яичницей, прошёл всклокоченный парень с горящими глазами. Он настолько вожделенно взирал на только что приготовленную еду, что на Гошу даже не обратил внимания. Зато запах пожаренной на сале яичницы с луком преследовал Гошу до самого конца коридора.
Комната «11–13» за прошедшее время своей дислокации не поменяла. Даже табличка с номером была, кажется, той же самой — с отбитым левым нижним уголком.
Гошу постучал и прислушался. Никто не ответил. Тогда он взялся за ручку и толкнул дверь — она легко поддалась. Внутри было темно и холодно. Гоша стал шарить пальцами по стене в поисках выключателя, но услышал спокойный голос:
— Не надо. Проходи и садись.
Абрис тёмной человеческой фигуры чётко вырисовывался на фоне открытого окна. Человек сидел на подоконнике и смотрел на Гошу, который нащупал, наконец, стул и медленно присел.
Молчание продолжалось, наверное, целую минуту. Гоша почувствовал, что руки без перчаток начинают мёрзнуть. И он первым прервал затянувшееся молчание:
— Чего же ты хочешь?
— Не бойся, — ответил человек. — Твоей жизни, скорее всего, ничто не угрожает.
— Что значит «скорее всего»? — таковая постановка вопроса Гошу явно не устраивала.
— Только то, что значит. А теперь слушай сюда. Ты ведь уже, наверное, знаешь, что мы были братьями. Братья Липатовы. Ваня и Вася. И мы были как одно целое. Друг без друга дня прожить не могли. Тем более, что кроме друг друга у нас никого и не было. Спокойно! Не дёргайся! — вдруг почти взвизгнул Ваня.
Гоша на самом деле лишь чуть пошевелился, переставляя затекшие ноги. Ваня, между тем, продолжил как ни в чём не бывало:
— О смерти Васи я узнал только через три месяца. Подробности уже намного позже мне следователь рассказал. А тогда я лежал в госпитале и сам находился между жизнью и смертью. Меня же ранили в тот самый день десятого марта. Молодой солдатик сдуру перестрелял караул: и виновных, и невиноватых. По госпиталям я провалялся ещё полгода. Демобилизовали меня под чистую. Мотался по стране. Рыбачил на Сахалине, охотился на Енисее. Служил в охранном агентстве в Екатеринбурге, потом уже здесь, в Наро-Фоминске… Чуть было не женился, но она стервой оказалась. Про Ваську никогда не забывал. О мести не думал. Пока… — Ваня вновь надолго замолчал. — Пока не увидел тебя. Под старый Новый год. На рынке в Лужниках…
— Подожди, Иван! А как же ты меня узнал?
— А ты ж на мать свою похож. Её в телевизоре я хорошо изучил. Да и Вася в своё время мне про всё и про всех рассказывал в письмах и фото ваши студенческие посылал. Потом уж я всерьёз за тобой следить начал. И ты меня достал… Слишком хорошо всё у тебя было… Я же сказал — не дёргайся! — опять без особого повода вскинулся Василий, сам припадочно дёрнувшись всем телом.
Ситуация, несмотря на прежде мирное течение, вновь становилась всё менее предсказуемой: с крышей у Васькиного братца явно не всё было в порядке. Гоша на всякий случай прикинул, за сколько секунд он успеет выскочить из комнаты. И добежать до ближайшей лестницы. Если, конечно, братец не вооружен чем–нибудь по–настоящему огнестрельным.
Но тот, кажется, снова успокоился:
— Ты пойми, мы с Васькой были как одно целое. А потом половину меня как бы отрубили. И в окно выбросили.
— Это был несчастный случай.
— Знаю, знаю. Но почему он произошёл именно с Васей? Почему не с тобой? Потому что ты лучше? Умнее? Хитрее?
— Может быть, немного трезвее, — спокойно ответил Гоша. — И всё–таки скажи прямо, чего ты добиваешься? И вообще, хватит сидеть в темноте.
Гоша решительно шагнул и щёлкнул выключателем. Ничего себе! Вот уж этого он совсем не ожидал. Перед ним сидел на подоконнике практически не изменившийся Васька. Лишь лицом потемнел. Конечно, Гоша после поездки Нура в Наро-Фоминск уже знал, что у Васи был брат–близнец. Но что Ваня окажется столь непостижимой копией Васи, он всё же не мог себе представить. Даже куртка потёртая джинсовая, и та, казалось, была Васькиной, той самой. Ваня что–то крутил в руке судорожными, нервными движениями. Теперь, на свету, Гоша увидел, что это зажигалка. Вдруг Ваня замахнулся. Гоша инстинктивно прикрылся рукой, но Ваня бросил зажигалку не в него, а через плечо — в окно. Они оба замерли, прислушиваясь. Через несколько долгих секунд раздался глухой, едва различимый звук. За это короткое время каждый из них словно бы заново пережил тот страшный миг.
— Чего добиваюсь? — переспросил Ваня. — Хочу, чтобы тебе тоже было страшно.
Гоша взглянул на часы:
— По–твоему, я должен повторить Васин эксперимент? Скажу тебе честно: я не готов.
— Боишься?
— Боюсь, — просто ответил Гоша. — И тебе не советую.
— Поздно, — мрачно ответил Ваня, но ноги наружу всё же не перекинул, лишь медленно, как китайский болванчик раскачивался на подоконнике.
— Что–то я тебя совсем перестаю понимать, Иван, — честно признался Гоша, делая едва заметный шаг в сторону сидящего на подоконнике: вот уж повезло, так повезло с безумными братцами! — Слышь, Вань, слезай, поедем куда–нибудь выпьем, поговорим.
— Вани здесь нет, — Ваня теперь вертел в руках связку ключей. — Держи.
Ваня кинул связку Гоше, тот от неожиданности их поймал. Это были его, те самые, «потерянные» ключи.
— Что значит, Вани нет? — Гоша сделал ещё полшага. Если удастся стащить этого психа с подоконника, то полдела, считай, сделано.
— Это Ваня тогда погиб. А Вася — это я.
Гоша почувствовал, что голова у него совсем пошла кругом.
— Я — Вася, я, — твердил, тыча в себя указательным пальцем, Ваня. А может, и в самом деле Вася?
— Объясни, — мотнул Гоша головой. До Вани — Васи оставалось всего–ничего.
— Мы когда в университет поступали, я прошёл, а Ванька не прошёл. Армия — это не для него. Ну, мы и поменялись. Уж лучше б всё было как было…
— Жизнь не имеет сослагательного наклонения. Если было суждено умереть ему, то та пуля тоже оказалась бы смертельной, — рассудил Гоша и вновь взглянул на часы. Без пяти два.
— Она и оказалась смертельной. Это Ванька вместо меня погиб. Он переманил к себе смерть. На время, — Вася скрипнул зубами и попытался перекинуть ноги наружу.
Но Гоша на сей раз был начеку. Он схватил не просто джинсовую куртку, а её живое содержимое. Вася оказался неимоверно тяжелым, потому свалились они на пол с жутким грохотом. Наверное, всю общагу на уши подняли.
Они ещё катались по полу, когда дверь, наконец, распахнулась, впустив в комнату Нура и бородатого отца Алексея, в таком далёком прошлом преферансиста и бретёра Лёшу Любомудрова. Отец Алексей первым делом подошёл к окну, запер его и сам неожиданно легко для своей тучной фигуры вскочил и уселся на подоконник, окончательно перегородив путь в мир иной.
Вася наконец успокоился и его удалось усадить на диван. Гоша в двух словах пересказал Любомудрову историю близнецов.
— Да, — задумчиво протянул отец Алексей. — Без поллитры здесь не разберёшься, — и немедленно достал бутылку. — Дурак ты, Васька! Ты же за двоих жить теперь обязан! А ты — туда же! Сам пугаешься и других пугаешь! Ну что, братья, помянём раба Божия Ивана…
Когда выпили водки из пластмассовых стаканчиков, отец Алексей спросил совсем притихшего Липатова:
— Ну что, брат, поедешь со мной? У меня при храме таких заблудившихся — целая команда.
— Поеду, — согласился Липатов. — Только вот как объяснить всем, что я не тот, кто я есть?
— Бог знает, — уверенно ответил Любомудров. — Выше человеческих сил Он страданий не даёт. Инда ещё побредём.
Такой мерзкой погода бывает только по спецзаказу. Чтоб косить сразу — наповал. Античеловеческая погода. Снег — как иголки, ветер — всегда в лицо, под ногами — отвратительными буграми застывшие наросты. Низкое мрачное небо, зловещие крики ворон, лёгкий помойный душок. О, как прекрасна ты, Лужа, ранней весною!
Вполне в соответствии с погодой Антошка Красная Шапка чувствовал себя премерзко. Вчера с дворовыми дружбанами нажрались водки. То ли водка была палёная, то ли пили слишком много и без закусона, только Антошку выворачивало полночи. Но сейчас, несмотря на то, что его по–прежнему подташнивало, он больше всего хотел всё–таки жрать.
Это было обычное его состояние — хотеть жрать. Сколько он себя помнил, он всегда должен был добывать себе жратву сам. Да еще и вечно пьяно–похмельную мамашу подкармливать.
Антошка ожесточённо пнул комок снега и взвыл от боли. Ах ты, кошкину мать! Комок оказался намертво, железно замёрзшим. Такими же мёртвыми казались и ранние продавцы, тенями сновавшие вокруг своих полосатых тюков. Антошка длинно сплюнул. Слюна была тягучей и почему–то зелёной. Плевок попал на ботинок. Антошка чуть не взвыл. Он оглянулся в поисках снега, но везде был только лёд. Тоже почему–то зелёный. Антошка потряс головой. Лёд вновь обрёл темно–серый цвет, но застывший плевок на лыжном ботинке оставался зелёным. Он поскрёб нога об ногу. Наконец, плевок отвалился, можно было двигать дальше, к цели.
— Чего такой мрачный, Красная Шапка? — окликнул его знакомый пацан Сашок, тащивший, как ослик, тележку с баулами.
Антошка давно уже сменил свою красную шапку «Адидас» на ондатру–маломерку, которую презентовали ему Царь–шапки, но прозвище осталось, прилепилось намертво. Не плевок — не отскребёшь.
— А, перебрали вчера, — небрежно, по взрослому отмахнулся Антошка. — Чего там у тебя?
— А хрен его разберёт, — Сашок оглянулся на хозяйку тележки, необъятную тётку, закутанную в пуховый платок так, что торчали одни глаза. — Сапоги, что ли? Говна пирога…
— Давай, шевелись, — раздалось из–под платка, а глаза стрельнули на Антошку недобрым взглядом.
— Похмелись, — посоветовал ослик и потюкал по буграм дальше.
— Мне б пожрать, — уже самому себе тоскливо ответил Антошка и двинул дальше. Главное, чтоб Сыромятниковы были уже на месте. Тогда он спасён. Во–первых, сегодня они должны заплатить. А во–вторых, у них всегда можно подхарчиться.
Семья Сыромятниковых держала чебуречную. Антошка устроился у них на постоянную работу — подай, принеси, убери. Кроме того, у них всегда оставался некондиционный товар, который они, брезгливо жмурясь, скармливали Антошке. Чебуреки в остывшем виде были, конечно, жирноваты, но если к ним удавалось разжиться стаканчиком кипятка с чайным пакетиком, то трапеза получалась прямо ресторанная. При мысли о чебуреках волною набежала слюна. Антошка, поколебавшись, всё–таки сплюнул. И испуганно отпрыгнул от пронзительного женского вопля:
— Ты что это тут, сопляк, расплевался! А ну, вали, пока я тебе!..
Антошка вжал голову в плечи и припустил рысцою, так и не услышав, что такое ему обещает разъярённая бабёнка в толстом овчинном тулупе, которой его плевок угодил прямо на коробки с товаром.
Ну неужели ему сегодня так и не повезёт?
Повезло. Супруги Сыромятниковы уже прибыли. Палатка была ещё закрыта, но из–под двери валил пар. Жизнь, сволочь такая, кажется, продолжалась.
— Здрасьти, тётя Тамара, здрасьти, дядя Юра, — заискивающе сказал Антошка, втискиваясь в тесный ларёк.
— А-а, явилси–не запылилси! — скрипуче приветствовала его Сыромятникова. Мрачный Сыромятников по обыкновению не ответил.
Они были парой как из американского мультика. Длинная мегера Сыромятникова была такой худой, что казалось, вот–вот переломится сразу в нескольких местах. И это при том, что ела она много, жадно, неопрятно и во время еды теряла всю свою женскую привлекательность, если таковая, конечно, когда–то имелась в наличии.
У неё наверняка глисты, — думал Антошка и про себя именно так ее и называл — Глиста.
Сыромятников же походил на борца сумо, но только был совсем маленький — ниже Антошки. Он тоже всё время что–то жрал, бросал в себя куски мяса, картошку, овощи и всё, что оказывалось в зоне доступности для его цепких толстых лап, поросших редким чёрным волосом. Сыромятников был как ненасытная топка, в которую для поддержания огня нужно непрерывно метать всё новые и новые поленья.
Антошке, в семье которого царил культ питья, а не еды, Сыромятниковы представлялись людьми с другой планеты. На той планете не только деревья и дома были съедобными, но и люди расхаживали такие же: шоколадные, мармеладные, фаршированные яйцами и утиным паштетом.
— Тёть Тамар, — Антошка помог Сыромятникову переставить котёл с кипятком. — А ничего нет…
— Чего ничего?
— Ну, поесть?
— Ну ты, Красная Шапка, просто какая–то прорва, — усмехнулась Глиста. — Ты ж вчера уже ел! Ладно, держи, — она передала ему замасленную бумажную тарелочку с лопнувшим ещё вечером чебуреком.
Круги жира, будто чебуречьи слёзы, застыли неаппетитными жёлтыми кружками. Антошка сглотнул и в секунду слопал холодное тесто с маленьким упругим мяском в середине. Жёлтые кружки он аккуратненько соскрёб и тоже отправил во взбодрившийся желудок:
— Спасибо! — поблагодарил он, облизывая пальцы.
— Нет такой валюты! — уже в миллионный раз повторил свою излюбленную шуточку Сыромятников. Глиста в миллионный же раз хихикнула. — Ну что, жана, позавтракаем?
Глиста кивнула, доставая из–под прилавка судки. Антошка сглотнул еще раз. Внутренности его жалобно застонали.
— Иди, поскреби перед стойкой! — приказал Сыромятников. — Лом возьми у соседей, они вчера не отдали. И чтобы ни одного бугорка!
— Иду, — покорно ответил Антошка. Он вышел из палатки и жадно втянул воздух ноздрями. На улице по–прежнему пованивало помойкой и сыростью, а из палатки донёсся пьянящий аромат мясного рагу.
— Прикрой дверь, морозу напустишь, — послышался голос Глисты.
Лопата жалобно скрежетала о заледенелый наст, без малейшего, впрочем, эффекта. Пришлось сначала тяжелым ломом сколоть все бугры и наросты и лишь затем отковырять все мелкие ледышки и перекидать за высокий сугроб. На всё про всё ушло минут сорок. Сыромятниковы как раз успели закончить свой обильный завтрак и начать выпекать новые чебуреки. Аромат разносился далеко вокруг.
Антошка снова сглотнул слюну. Однако ничем поживиться, похоже, пока не предвиделось. Разве что, наконец, Сыромятниковы отдадут ему сегодня, как обещали, заработанные за два месяца деньги. Тогда можно пойти в пирожковую, заправиться бульончиков и взять три, нет пять пирожков с картошкой.
Спрятав лопату и лом в подсобку, Антошка бочком втиснулся в помещение:
— Тёть Тамара! Вы ж деньги мне сегодня отдать обещали… За два месяца, — Глиста как раз замешивала тесто для новой порции чебуреков и сделала вид, что не расслышала Антошкиных слов.
— Тёть Тамара!
— Ох, достал ты меня до самой утробы! — огрызнулась Глиста, зыркнув на Антошку недобрым взглядом. — Юра, разберись с ним. Прикинь, сколько мы там ему задолжали, — и она противно хихикнула.
Сыромятников вытащил из глубокого брючного кармана сложенную вдвое толстую пачку купюр: Антошка успел заметить, что снаружи были крупные, а внутри — мелкие.
Не глядя на него, Сыромятников, помуслякав палец, отсчитал несколько мелких бумажек и протянул Антошке:
— Хоть носки себе новые купи, а то воняешь как… — так и не подобрав определения, Сыромятников нажал кнопку электрической мясорубки: та утробно заверещала и зачавкала, поглощая нарезанные крупно куски мяса и цельные луковицы.
Антошка дважды пересчитал деньги, хотя, конечно же, их количество от этого незамысловатого действия совсем не увеличилось. Как ни считай, а выходило, что ему заплатили за один неполный месяц, а не за два, как ожидалось. Это был настоящий грабёж!
— Чё это? Чё это? — Антошка готов был зареветь от обиды. — Вы же мне за два месяца зарплату должны.
— Какую зарплату? Ты бы прикинул, сколько ты сожрал за эти два месяца! Вот и выйдет вся твоя зарплата!
— Так вы же мне сами давали? — опешил Антошка.
— Давали, да не дарили. Всё, разговор закончен. Не нравится, вали отсюда, — отрезал Сыромятников.
— Других найдём. Вон Сашок просился, — добавила Глиста.
— Да я! Я сожгу вашу грёбаную чебуречную! — отчаянно выкрикнул Антошка, выскакивая на улицу.
— Ур–рою! — процедил ему вслед Сыромятников.
— Вернётся, никуда не денется, — вякнула Глиста. — Захочет жрать — приползёт! Ишь, Фантомас! Разбушевался!
Антошка шёл по рынку и подвывал, как побитый щенок. Слезы застывали на морозе, неприятно стягивая кожу. Хуже всего было то, что он понимал — никуда ему не деться, всё равно придётся горбатиться за чебуреки на Сыромятниковых. Или на какого–нибудь другого дядю. Не было во всём мире ни единого человека, который мог бы ему помочь. Не к ментам же идти за управой!
— Антон! Ты чего это сопли по щекам размазываешь? — Антошка уже и забыл, когда его называли полным именем. И даже не сразу понял, что обращаются именно к нему.
Он поднял глаза и узнал этого парня, из «Царь–шапки», Гошу. Сначала Антошка махнул рукой: типа отстань, но потом понял, что вот — перед ним человек, которому хотя бы можно пожаловаться на этих гадов Сыромятниковых.
— У тебя закурить не найдётся? — для начала поинтересовался он, шмыгая носом.
— Да нет, я в общем–то не курю почти. Вон, давай в палатке купим. Ты что куришь?
— Всё курю. Но если угощаешь, то лучше «Явы» золотой…
Гоша купил пачку и протянул Антошке:
— На, трави молодой организм. Если не жалко.
— Да меня нечем уже не отравишь, у меня желудок лужёный, — с дурацкой гордостью отпарировал Антошка не шибко в тему.
— Ну, так что стряслось с Красной Шапкой? Какой волчара обидел?
Слово за слово Антошка рассказал всю историю: как договаривался с Сыромятниковыми, как вкалывал на них целыми днями, подкармливаясь почти объедками. Он не удержался и снова горестно всхлипнул, вспомнив о том, как эти самые объедки у него же из зарплаты и вычли.
— Ладно, пойдём разберёмся, — Гоша ободряюще похлопал пацана по плечу.
Антошке было и страшновато, и почему–то весело представлять себе, как этот парень разберётся с Сыромятниковым и его Глистой. Хотя в глубине души он и не очень верил, что изо всего этого что–нибудь путное выйдет. На всякий случай он шёл на полшага позади Гоши.
— Эй вы, чебуречные души! — беспрекословной рукой забарабанил Гоша в запертую изнутри дверь.
— Чего там надо? — раздался рык Сыромятникова, и дверь немного приоткрылась.
Захлопнуться вновь ей не было суждено — Гоша успел сунуть в образовавшуюся щель носок своего подкованного «Доктора Мартенса»:
— Открывайте, жулики–тунеядцы! Справедливость будем вершить по революционным капиталистическим законам! Открывай, твою мать! — рявкнул он не своим голосом.
Дверь распахнулась.
Разглядев за Гошиным плечом физиономию Антошки, Сыромятников растерянно обернулся к жене, которая тут же заверещала:
— Гони их в шею, Юра! А то сейчас милицию вызову! Работать только мешают! У меня вон люди в очереди стоят. Люди, посмотрите, что средь белого дня творят!
Это она нагло врала: перед прилавком не наблюдалось ни единого человека, но должна же она была как–то апеллировать к общественному мнению? Да и с чего это она так взбаламутилась? Не иначе как просекла грядущие неотвратимо неприятности. Как та драная кошка, что чужое мясо сожрала.
— Слушайте сюда, дауны чебуречные! — в голосе Гоши и вовсе теперь зазвучали тяжелые стальные нотки. — Будем производить экспроприацию экспроприаторов!
— Чего–чего ты там мелешь? — снова встряла Глиста.
— Молчи, гнида! А ты, — повернулся Гоша к Сыромятникову, — давай, рассчитайся с парнишкой. Он что, зря у вас тут два месяца горбатился?
— Да мы ему… Мы его…
— Скажи мне ещё, как сына родного привечали!
— Гоша! — толкнул его в бок Антошка.
— Вижу, вижу, не беспокойся! — Гоша уже давно заметил, что Сыромятников подтягивает к себе по разделочному столу небольшой острый топорик для разделки мяса. — А ну, положь взад!
В следующее мгновение Сыромятников бросил топор и воздел руки в сторону неба. В огромный его живот упиралось дуло «макарова».
Глиста попыталась было завизжать на манер сирены «скорой помощи», но под суровым взглядом Гоши и умоляющим мужа совершила этот акт предельного отчаяния совершенно беззвучно. Ну, разве что немножко пискнула.
— В общем так, господа нехорошие! — Гоша был суров и непреклонен. — Заплатите ребёнку положенное — и мы в расчёте. А нет, так за эксплуатацию детского труда отвечать перед лицом закона будете! Тебе ведь нет ещё четырнадцати?
Антошка отрицательно замотал головой.
— В Сибирь у меня, по этапу пойдете! Сгною в казематах! — при этих своих словах Гоша чуть было в голос не расхохотался: уж очень он напоминал сам себе героев пафосных революционных кинолент ранней советской эпохи. Этакий микс романтического революционера–экспроприатора и его вечного антипода держиморды–жандарма.
Сыромятников дрожащей рукой выудил денежную пачку. Отсчитав несколько купюр, он протянул их Антошке, из–за Гошиной спины высунувшего свою ручонку.
— Всё верно?
У Антошки, конечно, тут же возникло горячее желание приврать, но всё же он согласно закивал — денег было даже чуть больше, чем ему задолжали. Но уж и сдачу он отдавать, конечно, нужным не посчитал: перетопчутся!
— Слышь, хозяйка! — уже почти миролюбиво обратился к Глисте Гоша. — Дай–ка ещё штуки три чебурека. На тарелочке. А то что–то парень у нас совсем отощал. Не так ли, Антон Батькович?
Спустя минуту они вразвалочку отходили от чебуречной: точно как Джон Траволта с Сэмюелем Л. Джексоном в «Криминальном чтиве» — довольные и непобедимые.
С журналисткой из «Московского вестника» договорились встретиться в баре при цирковой гостинице «Арена». Это было неподалеку от Лужи, а место вполне приличное.
Гоша согласился на интервью потому, что звонившая, Мария Звонарёва, сослалась на его университетского приятеля. Но, конечно, ещё и потому, что ему понравился голос Марии, просто Маши, как она разрешила себя называть с первых же минут разговора. Голос был низковатым, хрипловатым и молодым. В общем, именно такой, чтобы возможности отказаться от встречи у Гоши просто не было.
— Наша газета готовит серию материалов о молодых бизнесменах, — сообщила Маша, поудобнее устраиваясь за столиком с красной скатертью. — А что, здесь симпатично, — она огляделась.
— Что будете? Кофе, мартини? Или — водку?
— Немного красного вина, — Маша достала диктофон. — Не возражаете?
— Ради бога, хоть на видеокамеру, — улыбнулся Гоша и жестом подозвал официантку.
Маша оправдывала свой голос. Спокойные серые глаза, прямой, чуть длинноватый нос, асимметричная стрижка–каре, длинная шея, нитка кораллов, серый, в цвет глаз, мягкий свитер с круглым вырезом. Ключицы прям как у Наташи Ростовой. Н-да, вполне, вполне вариант. Гоша улыбнулся:
— Так что молодые бизнесмены?
— Давайте, я буду задавать вопросы.
— Давайте, — легко согласился Гоша и, сделав глоток, откинулся на стуле. Ножки у Маши тоже были в порядке — длинные и тонкие, как у породистой лошадки.
— Скажите, как вам, выпускнику МГУ, пришла в голову идея открыть свой магазин? — Маша сделала вид, что не заметила Гошиных манипуляций.
— Эта идея витала в воздухе.
— Но ведь не все выпускники МГУ решили пойти в средний бизнес?
Дались ей эти выпускники!
— А вы сами что заканчивали?
— Давайте всё–таки я буду задавать вопросы! — Маша, кажется, немного разозлилась.
Гоша, сдаваясь, поднял руки. Придвинув диктофон поближе, он рассказал о своих первых шапках. О роли Толика он, естественно, не рассказывал. Представил дело так, что ему доверили ту ондатру в кредит, поверив на слово.
— Как будущему выпускнику МГУ, — подчеркнул он.
Маша попыталась выудить чего–нибудь клубничного. Но ни про рэкет, ни про крыши Гоша рассказывать не стал, сообщив, что сегодня средний бизнес может позволить себе быть открытым и легитимным. Чуть поколебавшись, поведал историю о пойманных за руку Дюймовочке и Оксанках, но в его рассказе ужасный «чернобыльский хомяк» был остановлен ещё на подступах к магазину.
— Представьте себе! — воскликнул Гоша и пригладил густую шевелюру, — скольких москвичей и гостей столицы мы спасли от облысения!
Маша была довольна. С историей про хомяков статья тянула уже на полосу.
Воодушевившись, Гоша рассказал и о Лёвкиных рекламных акциях: о «бутербродах», шастающих по рынку; о прошедшем в феврале дефиле, о мечте повесить в Луже рекламные экраны. Здесь он слегка приврал — такие экраны он видел в японском журнале и представить себе такую роскошь в Луже было нереально.
— А на первое апреля мы хотим устроить конкурс «Мисс Лужа», — кажется, Гошу слегка понесло. Никаких таких конкурсов у них не планировалось. — Слушайте, Маша, а что если вам принять участие? Вы непременно победите!
— Спасибо, — усмехнулась Маша и выключила диктофон. — Победа первого апреля дорогого стоит.
— Так как насчёт конкурса? — Гоша улыбнулся и ладонью накрыл Машину руку. Рука была сухая и теплая. И немного шершавая.
— У меня вряд ли получится, работы много, — голос Маши уже не был таким зазывным, как давеча в телефоне. — Извините, Георгий, мне пора.
— А может быть поедем куда–нибудь на Тверскую? Выпьем, поболтаем?
— Нет, нет, спасибо. Я спешу. Статья выйдет в понедельник. Предварительно я пришлю вам текст для вычитки.
— Маша, я вам всецело доверяю, — отмахнулся Гоша.
— В нашей газете так принято, — Маша была абсолютно серьезна.
Она встала и решительным жестом деловой женщины сняла с деревянной вешалки длинное тёмно–синее пальто. — Всего доброго!
— Доброго, — вслед ей откликнулся Гоша и залпом допил вино. Она даже не оглянулась! Ничего себе сюжетец! Такого с ним раньше не приключалось. Кажется, его просто использовали? Настроение резко испортилось.
Бывший выпускник МГУ! Бизнесмен, или как там Нур говорит: бизь–нес–мен? Среднего звена? Хрена–два! «Подсевший на Лужу» торговец шапками — вот кем он был для этой молоденькой задаваки–журналистки. Да и для самого себя. Что окончательно прояснилось именно во время этого дурацкого интервью. Будто он беседовал не со смазливой журналисточкой, а с умудрённым и бесстрастным психоаналитиком, вытянувшим из него «на гора» все тайные страхи и претензии к миру внешнему и миру внутреннему.
Теперь Гоше уже казалось, что за левым Машиным плечом всё время маячила тень венского шарлатана — доктора Фрейда в сером, в цвет Машиных глаз, сюртуке.
«Наша газета, наша газета», — дрянь ведь газета, жёлтый листок, гордиться–то нечем, а надо ж, даже его зацепило! А чем он–то, Георгий Сидоров, может гордиться? «Наши шапки, наши шапки»? Гоша заказал сигареты и закурил.
Что ж, эта серая мышь Маша, в общем–то, права. Просто зарабатывать деньги — это не профессия. А вот умение зарабатывать БОЛЬШИЕ деньги — очень даже профессия. Но чтобы их зарабатывать, надо не на месте сидеть, шапки высиживать, а играть. Играть по крупному. Как и с кем, Гоша пока не знал. Но безошибочной интуицией математика — логика и аналитика — понимал, что вектор движения угадал верно. Как–то всё оно символично сегодня совпало: прощание с затянувшимся приветом из прошлого от бедного Вани — Васи и эта вполне рядовая встреча, вроде как окончательно выбившая его из привычной колеи.
Скорбные Гошины размышления прервались с появлением двух симпатичных девчонок с короткими стрижками, по виду — циркачек–акробаток. Гоша их узнавал с первого взгляда — всё–таки далеко не первый раз он наведывался в сие заведение. И это было как раз то, что надо замученному самоанализом молодому человеку в расцвете лет и не слишком хорошем настроении. Пока, во всяком случае. Тонус настроения следовало поднять. И немедленно!
Гоша заказал сто грамм армянского и, получив их, пружинистой походкой направился к девушкам:
— Позволите к вам присоединиться? Вы, наверное, на батуте работаете?
Девушки одновременно улыбнулись и кивнули. Правда, работали они не на батуте, а были воздушными гимнастками.
Но жизнь по любому снова налаживалась. Хотя бы на этот вечер.
Девушки, конечно, анестезия. Но — ненадолго. Утром, оставив гимнасток сладко спящими, Гоша, злой как змей–горыныч и голодный как семеро козлят, вышел из «Арены». Путь его лежал — куда? Ну, конечно, в Лужу. Он закурил, но тут же выбросил сигарету. Дым был противным и кислым.
Отступившие ночью комплексы вновь обступили его со всех сторон, поддерживали аккуратно под локоток, шуршали нежно в ушко: «ш–ш–шапка, ш–ш–шапка, ш–ш–ш…». Пожалуй, впервые в жизни Гоша был так недоволен собой. У него всегда всё получалось, он был лидером ещё в детском саду, затем в школе, затем в университете. А сейчас — что выходило? Он сдёрнул всех своих друзей, сам бросил науку и ради чего? Да, конечно, денег у них у всех хватало. На что? На жратву? На чахлый бизнес? Да! Что и говорить, невиданный размах — шапочные магазины и игротеки для дебилов. Стоило ли это принесённых жертв? Пожалуй, что и нет. Да какое там — пожалуй! Нет и только нет. Из этого надо выбираться. Как? Этого он пока не знал. Знал лишь одно: он это придумает, непременно придумает. Иначе к чему ему его роскошные мозги?
Он потёр голову. Чёрт, болит. Мозги думать не хотели. Было холодно и мерзко.
— Слышь, Катька, а себе я личный автомат поставлю! — входя в «Царь–шапку», услышал Гоша бодрый Лёвкин голос.
— Он тебе нужен, Анакондов? — Катя протирала витринное стекло голубой жидкостью с приятным запахом. Гоша чуть не взвыл: для этого что ли Катька бросала своих кроликов? Чтобы наводить глянец в «царских» чертогах?
— Обязательно! — веселился беспечный Лёвка. — Я его настрою, как те, помнишь, первые? И буду всё время выигрывать! Прикинь, Кэт, вечный победитель…
— Сам у себя? — Катя посмотрела на Лёвку как на умственно отсталого.
— Лучше онанизмом займись, — посоветовал, входя, Гоша.
Лёвка с удивлением посмотрел на друга. От того прямо искру можно было высекать.
— Ты что, Сид, что–то съел? — участливым тоном платного терапевта поинтересовался Лёвка. — Прими касторки. Верное народное средство.
— Да пошёл ты, — буркнул Гоша, но Левка был в добродушном настроении:
— Уточните направление, сэр, — балагурил он.
— Где Нюша? Где Нур? — отрывисто спросил Гоша. — Сегодня проводим стратегическое совещание.
— Ого! — Лёвка стал почти серьёзным, а Катя бросила, наконец, полировать витрину:
— У Нюши пересдача, будет к двум, — спокойно сказала она. — А Нур уже здесь, отошёл в игротеку. Что случилось, Гоша?
— В том–то и дело, что ничего, — очень понятно объяснил Гоша. — Акробатический этюд, — он усмехнулся, вспомнив ночных гимнасток, — под названием «на старт, внимание, фас» завершён. Деревья стали большими.
А этот «Московский вестник» я на корню куплю, — мстительно подумал он. — Не пройдёт и полгода!
Полторадядько был почти счастлив. Как может быть счастлив алкоголик, с утра получивший в подарок непочатую четвертинку.
Полторадядько же получил гораздо более ценный подарок. Заявление Сыромятниковых было просто даром небес, хотя на ангелов они и мало походили. Вряд ли ангелы воняют прогорклым чебуречным жиром.
— Свидетели были?! — рявкнул Полторадядько. Заявителей надо было сразу немного припугнуть, чтобы не раскатывали губу на тот счёт, что их делу дадут серьёзный ход. Тем более, что эти двое, как пить дать, чего–то не договаривали. Похоже, и у самих рыльца–то в пушку.
— Не было! — в один голос соврали Сыромятниковы. И то правда: если в свидетели записать Антошку, то свидетельствовать он будет точно не в их пользу.
— Тогда дело ваше тухлое. Хотя сигнал ваш мы обязательно проверим.
— Может нам… того, лучше забрать заявление? — почти умоляющими глазами посмотрел на Полторадядько Сыромятников. Это ведь всё жена–дура его настропалила: заяви в милицию, заяви в милицию… А ведь ещё покойный тесть учил его: послушай бабу и сделай наоборот. Прав был старый, ох прав.
— Да вы что?! — стукнул кулаками о стол Полторадядько. — Закон нарушать?! По закону заявление обратного хода не имеет. Разберёмся по полной программе: кто прав, а кто виноват.
— Да ведь это он… с пистолетом. На людей, — запищала Сыромятникова, но тут муж быстро остудил её вновь разгорающийся пыл, ткнув локтем под рёбра — дура–баба аж охнула.
Полторадядько сделал вид, что не обратил на этот отчаянный жест внимания:
— И что, вот просто так пришёл, наставил ствол и потребовал деньги? Много, кстати? — всё это очень смахивало на липу. Но на чрезвычайно нужную, своевременную липу.
— Нет, только несколько сотен, — обречённо пояснил Сыромятников.
— Долг, что ли, вовремя не отдали?
— Да какой там долг! В жизни никогда ни у кого не одалживались. Всё своим горбом! — поджала тонкие губы Сыромятникова и всхлипнула.
— Понятно. Будем разбираться. А вы — свободны. Пока. Когда надо будет — вызовем, — Полторадядьке уже не терпелось отделаться от этой малосимпатичной парочки.
Дело и в самом деле выходило совсем тухлым. То есть, дело из всего этого вообще не сварганить. Но пугнуть щенка стоило. Может, сам собою повод какой посерьезнее вытанцуется? Хотя не идиот же он с пистолетом по рынку расхаживать, да ещё и людей им пугать? Может, просто зажигалка? Сейчас всякую дрянь в любой палатке купить можно. Даже корочки сотрудника милиции.
Полторадядько по рации связался с дежурившим сейчас в Луже сержантом Пеговым. Минут через двадцать тот сообщил, что в «Царь–шапке» вся команда в сборе. Во главе с Сидоровым.
— Поехали, Савельев! — приказал Полторадядько верному напарнику.
— Что, брать будем? — оторвался Савельев от изучения брошюры по лечебному голоданию.
— Посмотрим, — философски ответил Полторадядько. Но сам всё же надеялся: должно же было и ему когда–нибудь повезти!
Встречу назначили на Патриарших. Свернув с Садового на Малую Бронную, Веселов чертыхнулся — как всегда здесь негде было припарковаться. Ему пришлось объехать почти весь пруд по периметру, пока удалось втиснуться между новеньким зелёным «фордом–фокусом» и допотопной бежевой «пятёркой».
Толик не сразу узнал генерала в спортивной куртке и смешной шапочке с помпоном. Покусаев гордо вышагивал по берегу пруда, держа на длинном тонком поводке неуклюжего щенка–боксёра. Боксёр, в отличие от генерала, привлекал всеобщее внимание. Дети буквально визжали от восторга и норовили погладить мелкую симпатичную животину. Но боксёра дети мало интересовали, ведь вокруг было столько интересного и незнакомо пахнущего: окурки, фантики и даже живые птички.
— Стоять, Фредди! — командным голосом рявкнул Покусаев, и щенок с сожалением оглянулся на него. Воробей, покосив глазом на собаку, продолжал как ни в чём не бывало выклёвывать крошки у подножия скамейки.
— Здравия желаю, Фёдор Ильич! — пожал Толик протянутую ему руку. — Воспитываете молодёжь?
— Пока скорее Фредди меня воспитывает, — проворчал генерал и дёрнул за поводок. — Фу, Фредди, плюнь. Тем более, что по части воспитания ты у нас теперь главный.
Толик напрягся, но ничего не спросил. Знал, генерал сам расскажет всё, что нужно.
— Твоего последнего протеже завтра утвердят вице–президентом Промкоопбанка. Хороший парень, далеко пойдёт, — генерал довольно покачал головой.
— Да, быстро у нас люди растут. Ведь ещё полгода назад он на бирже впустую топтался. С такой–то головой!
— Ну так, главное — найти толкового человека. Это — твоя задача. А наша — поставить его на место. На нужное место, — уточнил генерал. — Говорят, у тебя пасынок есть?
Генерал испытующе посмотрел на Толика. Тот вновь промолчал. Лишь кивнул: вроде как имеется.
— Ну, и как ты думаешь, стоит парня на воспитание взять? Говорят, он азартный игрок? — Покусаев внимательно смотрел на Толика, а хитрый притихший Фредди тем временем доедал кусок подмёрзшей булки.
Толик насупился:
— Да я ему потихоньку уже мозги вправляю, — меньше всего ему хотелось вмешивать Гошку в эти большие игры. По крайней мере пока. Но в то же время Толик знал, что хватка Покусаева под стать фамилии — бульдожья.
— В общем, про игрока твоего это пока так, информация к размышлению. Воспоминания о будущем. А сегодня — совещание у Морозова, в бункере. В двадцать три ноль–ноль. Будем решать текущие кадровые вопросы. По «Трансюггазу». Там несколько вакансий хороших открылось…
Толик об этом прекрасно знал: на прошлой неделе руководство «Трансюггаза» почти в полном составе погибло на альпийском горнолыжном курорте. Просто кабинка фуникулёра рухнула в пропасть. Об этом происшествии кричала всё больше западная пресса, усмотревшая в случившемся происки русской мафии. Отечественные же СМИ в основном придерживались версии о несчастном случае.
— Итак, — подытожил генерал, — готовь к вечеру личные дела кандидатов. Ведь, как говорит наш Монстр Иваныч, незаменимых у нас нет?
Толик сухо кивнул: предложения по «Трансюггазу» были им подготовлены ещё две недели назад.
Милицейский «уазик» подкатил к самому входу в «Царь–шапку».
— Гляди, Сид! Твой закадычный друг опять пожаловал. Поди, по твою душу! — заржал Лёвка, углядев выкатывающего из машины Полторадядьку.
Тот, в сопровождении неизменного Савельева, и вправду поднимался по ступенькам. Из машины тем временем вылезла ещё пара милиционеров.
— Ого! Кажется у них сегодня операция «Антитеррор», — усмехнулся Гоша. Стражи порядка были все как на подбор в бронежилетах и с короткими автоматами наперевес. — Пойду встречу, — Гоша поднялся из кресла и вышел из кабинета в торговый зал. За ним потянулись и остальные: Лёвка, Нур, Катя и Нюша, приехавшая всего полчаса назад после успешной сдачи экзамена по конституции. Впрочем, заслуга её в том была минимальной — пожелтевшему от злобы Малькову ректор приказал обеспечить стопроцентную успеваемость по непрофильному предмету.
— Ага! Вся команда в сборе, — вместо приветствия с порога проговорил Полторадядько.
— Чем обязаны? — ответно не здороваясь, поинтересовался Гоша и чуть обернулся в сторону товарищей. Кажется, предстояло очередное развлечение.
— Оружие — на прилавок! — негромко, но, как ему казалось, очень убедительно приказал Полторадядько.
— Какое оружие, старший сержант?! Мы люди мирные, незлобивые, — пожал плечами Гоша. — Шапками торгуем.
— То самое! С каким ты вчера палатку чебуречную ограбил! Давай, быстро! — и Полторадядько недвусмысленно пошевелил стволом автомата.
— О господи! — застонал Гоша. — Чебуречные дауны, что ли настучали? Пусть с людьми сначала научатся обращаться.
— Давай–давай! Поторапливайся!
Гоша из–за спины достал пистолет и на ладони, стволом вперед протянул его Полторадядьке.
— На прилавок, стволом в сторону, щенок! — глаза Полторадядьки не обещали ничего хорошего. Похоже, шутки кончились.
Гоша положил пистолет на прилавок.
— Два шага назад! — Гоша сделал эти два шага. — Савельев, забери оружие! Разрешение есть?!
— Слушай, старший сержант! Какое ж это оружие! Он же газовый. Игрушка…
— Я спросил: разрешение есть?!
— Нет разрешения, — вздохнул Гоша. — Твоя взяла, Полторадядько.
— Так, Савельев, составляй протокол! — Полторадядько, похоже, уже не слушал Гошиных доводов. Ноздри его раздувались, а усы, казалось, сами собой шевелились. — С оружием! На представителей! Закона! При исполнении! — с почти нескрываемым восторгом скандировал Полторадядько.
— Да ты, что, служивый! Белены что ли объелся?! — встрял Лёвка. — Кто тебе оружием угрожал!
— Всем! Лицом к стене! Ноги на ширине плеч! Руки за спину! — орал Полторадядько. Так его, наверное, учили. На редких инструктажах. Дорвался, что называется.
Дорвался и зарвался. Стало не до шуток. Пришлось действовать по команде.
— А то пальнёт ещё сдуру, — тихо прокомментировал Гоша, первым поворачиваясь к стенке.
На его запястьях защелкнулись наручники. Савельев, посапывая, дописывал протокол.
— Так, вперед, в машину! — скомандовал Гоше Полторадядько, когда Савельев, наконец, довёл до ума свой миллицейско–протокольный опус. — Остальные свободны, — уже с порога и совершенно спокойным, даже каким–то безразлично–усталым голосом сообщил Полторадядько. — Пока! — и было неясно, то ли он так прощался, то ли угрожал.
Из дверей отделения Гоша вышел первым. Он посмотрел на друзей и губы его растянулись в улыбке.
Время, проведённое в казённом доме, никак не отразилось на его внешности. Но и впустую не прошли для него эти несколько часов в затхлом «обезьяннике», где кроме него томился лишь нищий с Новодевичьего, пойманный на воровстве и перепродаже цветов с могил. Нищий спал, отстегнув жалобную деревянную ногу. Две другие ноги, натуральные, он поджал под себя, свернувшись калачиком на узкой деревянной скамье. Иногда он почему посмеивался во сне, будто его щекотали.
Гоша мерил шагами камеру — размышлять на ходу было привычней. Он только старался не слишком приближаться к трёхногому нищему, вокруг которого образовался прочный защитный барьер в виде непонятной смеси запахов.
К моменту освобождения план в общих чертах был готов. Не просто план — стратегия. Что ж, это стоило утерянной на миг свободы. Значит, врал Лёвка, утверждая, что креатив в неволе не размножается. Размножается, да ещё как.
Гоша поднял руку в приветствии, подражая советским вождям на трибуне мавзолея.
За Гошей, тяжело переступая, с клубом пара выкатился Толик.
— Ну, герой, идём, пока они не передумали, — как всегда неуклюже пошутил он. И сказал в открытое окно подъехавшей «девятке», то есть непосредственно Нуру:
— Ладно, с вас — кабак!
— А у нас как раз и столик заказан! — высунулся Лёвка.
Гоша не слушал их трёпа. Он продолжал думать.
— Да ребята, с вами не соскучишься. Поехали, — сказал Толик.
— Так, Лёвка, — уже усаживаясь на переднее сидение рядом с Нуром, распорядился Гоша, — завтра идёшь регистрировать новую газету. Называться будет «Добрые вести плюс».
— А почему плюс? — удивился Лёвка.
— Для солидности. Это будет рекламно–информационная газета. Про всё и для всех.
— Прогорим, Сид!
— Запомни, Лёвка, кто управляет информацией — тому и прикуп в масть. Верно, сестрёнка?
— Смотри, тебе, наверное, виднее. Ты же у нас крутой. С пистолетом наперевес, — хихикнул Лёвка.
— Ну что ты канючишь, Вау? Где твой драйв?! У тебя мечта какая–нибудь есть? Хочешь медиа–магнатом стать?
— Я хочу! — неожиданно откликнулась Нюша.
Нур удивлённо обернулся. Его глаза встретились с её упрямыми, ореховыми.
— Медиа–магнатом, — настаивала Нюша. Какие у Нура странные глаза, — подумала она. — Светлые–светлые, голубые, а ободок вокруг тёмный, серый. И почему я никогда этого не замечала?
— А я, — подхватила эстафету безумных желаний Катя, — хочу… Я скромная. Просто богатой и знаменитой.
— А ты, Нур?
— Парочка нефтяных скважин в личное пользование меня бы вполне устроила, — Нур ответил небрежно, не особо задумываясь: он всё никак не мог опомниться. Как же это он раньше не видел, какой красавицей стала Нюша? И когда это только произошло? Ужель та самая Нюша?
— А я, я… — от жадности Лёвкина глаза разгорелись как прожектора. — Хочу быть олигархом. И купить «Манчестер», — и он посмотрел на друзей взглядом победителя: ведь его желания были самыми крутыми. — Сид, а ты–то что хочешь?
— Просто выполнить все ваши желания, — тоном обыкновенного волшебника ответил Гоша.
Клим Ворошилов, главный редактор и хозяин «Московского вестника» был в ярости. Как посмел этот наглец делать ему подобные предложения? Да ещё в столь безапелляционном, развязном тоне! Кто вообще его пустил в редакцию?
Ворошилов хотел вызвать ответственного секретаря Звонарёву, чтобы спустить на неё собаку, и не одну, но вовремя спохватился. Он сам в целях экономии договорился с соседними учреждениями, что охранник внизу будет общий. Ну, а общий, значит, ничей. Но они же не какая–нибудь жёлтая газетёнка, чтобы ставить на входе ОМОН! Солидная газета, не продажная, как большинство нынешних однодневок.
«Московский вестник» и вправду не был продажной газетой. Правда, он был газетой, что называется, проданной. То есть у них был один, но очень солидный спонсор. Увесистый спонсор, металлический — корпорация «Росмет».
Звонарёву он всё–таки вызвал:
— Посмотрите, что за ерунда! — он кинул перед нею на стол вёрстку первой полосы. И вы хотите, что я это подписал в печать?
— А что такое, Клим Сергеевич? — Маша Звонарёва видела эту полосу раз уже в семидесятый и потому искренне не понимала возмущения шефа.
— Что? — взвился Ворошилов и затыкал пальцем в базовый снимок первой полосы.
На снимке демонстрировал голливудскую улыбку генеральный директор «Росмета». Это был анонс, сама статья о «герое нашего времени» Викторе Бокове шла на третьей полосе, за которую уже чуть раньше был раздраконен журналист Колобашкин, пользующийся звучным псевдонимом Коваль — Ковалевский.
Звонарёва пожала плечами — Боков был отретуширован на славу. Его торчащие по жизни уши плотно прилегали к черепу, а покрытые оспинами щёки был гладкими, как у младенца, пользующего косметикой фирмы «Моё солнышко».
— Ты только посмотри, какая у него улыбка! — как зарезанный орал Ворошилов.
Его щёки тряслись от гнева. В свои сорок лет он вдруг резко поплыл — стал толстеть не по дням, а по часам. Новые костюмы покупать приходилось чуть ли не каждый месяц. Он попробовал было сесть на диету, но диета жалобно порскнула на все четыре стороны от стремительно набирающего килограммы Клима.
— Улыбка? Нормальная, — удивилась Звонарёва и пожала плечами. — Улыбка победителя? — она вопросительно смотрела на шефа, не понимая, чего тот так бесится. Опять что ли решил худеть?
— Это улыбка вампира, — простонал Ворошилов, хватаясь за голову. — Вурдалака! Упыря! Василиска! — и он для наглядности зачмокал, зацыкал зубом, как настоящий вурдалак из ужастика.
— Да ну… — недоверчиво протянула Маша.
— Ну да! — уверенно заявил Ворошилов и приказал. — Срочно компьютерщикам, пусть подправят. Потом мне на подпись.
— Хорошо, — кротко кивнула Маша, радуясь, что гроза миновала. И уже в дверях вздрогнула.
— И чтоб посторонние здесь не шлялись! — оглушительно ревел ей вслед раздувшийся от гнева Ворошилов.
Он не был потомком легендарного красного маршала, но родители на полную катушку повеселились, примазываясь к советскому мифу. Клим в детстве искренне верил, что настоящий Ворошилов — его двоюродный дед, и потому привык командовать всегда и всеми. Именно поэтому его так и разъярил этот сегодняшний визитёр. Никакого уважения! А ведь он сам, Клим Ворошилов, сам разрешил войти ему в священные, можно сказать чертоги — кабинет главного редактора!
…Дверь с тихим скрипом приоткрылась:
— Клим Сергеевич, к вам можно?
Молодой парень в светлом пиджаке, этакий брюнет–красавчик с модной стрижкой и смирным выражением лица, уже почти вошёл. Наверное, журналист, хочет поработать. Ну что ж, можно попробовать, паренёк по виду шустрый. Внештатный борзописец всегда может пригодиться.
— Заходи! — кивнул Ворошилов и оторвался от вёрстки.
Третья полоса с рубрикой «Герои нашего времени» лежала перед ним. Виктор Боков в шлеме типа каска жал руку какому–то работяге. Работяга испуганно улыбался.
Название Коваля — Ковалевского «Гвозди бы делать из этих людей» Ворошилов перечеркнул и придумывал новое. «Железный король»? «Стальной гигант»? Всё не то. Голова, сволочь такая, не хотела работать. Клим почему–то вспомнил книжку, которая в его детстве пылилась на дачных полках. Книжка называлась «Сталь и шлак» и читать её было невозможно.
Парень уселся напротив и весело посмотрел на главного редактора. Повисла пауза. Стало слышно, как в окно бьётся глупая осенняя муха, а в коридоре Коваль — Ковалевский рассказывает бородатый анекдот:
— Старушка с интересом склонилась над коляской, — с расстановкой, тоном учительницы первых классов говорил Коваль. Продолжал он тонким дребезжащим голоском:
— Какие прелестные близнецы! Оба — мальчики? — и отвечал себе басом:
— Нет, только справа. Слева — дыня!!!
Смеялся Коваль тоже сам. Ему вторил лишь Ковалевский.
— Прикройте дверь, — первым нарушил молчание Ворошилов.
Парень проворно вскочил, прикрыл дверь поплотнее и вновь устроился на кресле. Он что, полюбоваться на меня пришёл? — начал раздражаться Клим.
— Здравствуйте, — наконец заговорил красавчик. Сделал–таки одолжение. Спа–асибочки!
— Покороче, пожалуйста, у меня мало времени, — предупредил Ворошилов, поглядывая на вёрстку. «Металлический директор»? О боги!
— Я хочу сделать вам интересное предложение, — вкрадчиво заговорил парень.
— Делайте, — разрешил Ворошилов.
— Я хочу купить у вас газету.
Это было так неожиданно, что Клим чуть с кресла не упал. Точнее, вместе с креслом, потому что в последнее время подлое кресло стало изо всех сил цепляться за него подлокотниками. Надо бы новое заказать. Для солидных людей.
— А с чего вы решили, что газета продаётся?
— Так хлопотно ведь… — простодушно сказал парень. — А я цену хорошую дам. Хотите пять?
— Пять? — изумился Ворошилов. Ему казалось, что он волею хрен знает кого переместился в филиал Кащенки.
— Да, вы правы, это я что–то загнул, — паренёк почесал переносицу. — Пять — это слишком. А вот три — в самый раз. Зеленью, естественно, — предупредил он.
Ворошилов захохотал:
— Ну, батенька, это вы и вправду загнули! Газета у меня, конечно, экстра–класс, но всё же на три лимона она не тянет. Спасибо, конечно за доверие… — этого крейзанутого надо было выпроводить как можно скорее, — но извините, дефицит времени, понимаете ли.
— А я разве говорил о миллионах? — парень изумился и его брови наморщились, будто он не то злился, не то сдерживал смех. — Три тысячи долларов.
— Что? — Ворошилов откинулся на кресле. То жалобно крякнуло.
— Три тысячи, — повторил парень, — и поверьте мне, это оч–чень хорошая цена.
— А ну–ка, пацан, вали–ка ты отсюда! — Ворошилов вскочил. Кресло, приподнявшись было с ним, отвалилось и громко стукнулось колёсиками об пол. — И чтобы больше…
— Ладно, остыньте, Клим Сергеевич. Будем считать, что я просто пошутил, — парень примирительно поднял ладони. — Ну… не слишком остроумно. Мы ж не изверги. Я готов дать за вашу газету двадцать пять тысяч долларов. Хоть прямо сегодня…
— Да вы что, батенька, действительно белены объелись?! Здесь одной техники тысяч на тридцать! — возмутился Клим.
— Так она же вся бэ-у, — скривил губы молодой человек. — Мы её посчитаем по остаточной стоимости.
— Какая остаточная стоимость! Всё с иголочки: мониторы, принтеры, сканеры, интернет–связь. А репутация газеты? А раскрученный логотип? Это всё во сколько вы, молодой человек, оцените? — ядовито поинтересовался Ворошилов. От злости он, кажется, даже немного похудел.
— Я же сказал — двадцать пять тысяч на круг, — терпеливо повторил парень.
— Слушайте, — словно бы пришёл в себя Ворошилов. — Что вы мне голову задурили? У меня и в мыслях нет продавать свою газету. Шли бы вы отсюда, — почти по–доброму посоветовал он, — пока я охрану не вызвал. А, может, лучше в Кащенку позвонить? Вы, случаем, не к этому ведомству приписаны?
— Зря отказываетесь, газетка–то ваша того… убыточная. И мы с вами об этом прекрасно знаем. А я хорошую цену даю, — миролюбиво ответил визитёр, поднимаясь. Он одёрнул полы светлого пиджака и приподнял несуществующую шляпу. — Честь имею, Клим Сергеевич! До скорого свидания!
— Катись, катись! — напутствовал его Клим.
Уже возле двери парень обернулся, приподнял одну бровь — при этом бровь вторая осталась на месте, и посоветовал:
— А статью назовите «Укротитель металла».
…Вот оттого–то и был в ярости главный редактор «Московского вестника» Клим Сергеевич Ворошилов, акула газетного дела с тысяча девятьсот хрен знает какого года. Ведь на исчерканной многострадальной вёрстке поверх всех вариантов упрямого заголовка он вывел именно это: «Укротитель металла».
Юмора насчёт «хорошей цены» Ворошилов не понял. И понимать не желал.
Зато Гоша был доволен. Первая встреча с главным редактором прошла на должном уровне.
Лёвка приехал на Лубянку к одиннадцати часам. Это была его идея — снять офис для «Добрых вестей» именно здесь. Самый центр и место известное. К тому же и адрес редакции внушал беспрекословное доверие: Малая Лубянка, 12. Под самой сенью, что называется. Всё–таки в нашем народе до сих пор сохранилось особое уважение к серьёзным учреждениям.
Семя Гошиной идеи, посетившей его в милицейском «обезьяннике», упало на прекрасную почву. К сентябрю — всего за полгода! — еженедельный тираж их рекламно–информационной газеты достиг цифры почти в полмиллиона. А начинали в марте с пяти тысяч и распространяли её только в Луже. Теперь же бесплатную газету получали уже практически все жители Юго — Запада.
Лёвкиной целью было до конца года охватить всю южную половинку Москвы. А потом — протянуть щупальца на север и в Подмосковье. Ну, а дальше, в перспективе, великая Россия ждала их. Ну, и всякие страны — Америка там, Китай, Франция и разные прочие Германии — сгорали от нетерпения, так им хотелось мирного информационного вторжения. Прямо зубами стучали и поскуливали.
Рулил изданием Лёвка на пару с Нюшей. Но Нюша с сентября ушла в декретный отпуск. В смысле, собиралась рожать дипломную пьесу. Так что теперь Лёвке пришлось весь груз ответственности взвалить на себя.
Штат «Вестей» был совсем небольшим. Пара профессиональных журналистов, специалист по рекламе, операторы, принимающие по телефону частные объявления, трое дизайнеров, две верстальщицы, работавшие посменно, корректор и бухгалтер. Всё.
Рекламные агенты трудились исключительно по договору, получая с каждого принесённого заказа свои законные десять процентов. Частные объявления публиковали тотчас после проплаты в сберкассе. Звонивший сообщал номер квитанции и диктовал текст, состоящий из того количества слов, которое оплатил. Приносившие объявления лично оплачивали счета прямо на месте. Такая вот схема. Простенько и со вкусом.
Распространяли газету через почтовые отделения. Это, конечно, съедало массу денег, зато полностью освобождало от головной боли.
Механизм работал как часы. Желающие опубликовать рекламу в «Добрых вестях» строились в очередь. С особо нетерпеливых брали двойную цену, но постоянным клиентам предоставляли невиданные скидки. Зато уж и отоваривались у них ну совсем по смешным ценам. Например, песочного цвета галстук от «Гуччи» достался Лёвке всего за двадцатник, хотя в любом бутике на такую шёлковую прелесть выставляли ценник минимум в сто у. е.
Собственно процессом производства руководил старый газетный волк Семён Владимирович Пескарёв, занимавший в офисе отдельный кабинетик, выгороженный в операторском зале. Сквозь тонкие стенки слышались голоса операторов, повторявших вслух тексты частных объявлений, принимаемых по телефону:
— Магия, переданная по наследству… Ведунья в пятом поколении…
— Как вернуть мужа… Потомственная ясновидящая…
— Похудеть срочно с гарантией…
— Грузоперевозки, ГАЗель, Бычок, Москва, Россия…
— Лолита и её мама… Приятный вечер в интимной обстановке… Возможен выезд…
— Внутридиванные раскладушки…
— Лечение геморроя и анальных трещин быстро… Без операций и боли… Гарантия на лечение три года…
— Суку йоркширского терьера полтора года… отдам в хорошие руки…
— Элитный слесарь–сантехник… Цены высокие…
— Продам мочевину… Цена договорная…
Когда появился Лёвка, Семён Владимирович стучал по клавишам компьютера. Он поднял глаза, а пальцы его продолжали сами собой выбивать какой–то текст:
— Закругляю статью про новое средство от облысения. Три минуты, Лев Викторович.
Лёвка кивнул и устроился на кожаном диване напротив аквариума с рыбками. Семён Владимирович, впрочем, закруглился ровно за обещанные три минуты.
— Лев Викторович! Ещё бы парочку операторов нанять. Девочки зашиваются!
— Нанимайте. И ещё. Провентилируйте ситуацию с соседним офисом. Они вроде куда–то съезжать собирались. Надо не упустить это помещение. Я потом тоже подключусь, — Лёвка подошёл к аквариуму поближе и скорчил рыбам страшную рожу.
Рыбы заволновались. Они, наивные, думали, что их сейчас будут кормить.
— Уже провентилировал, — Пескарёв снял очки и потёр покрасневшие глаза. — Они точно с октября сматываются.
— Тогда я свяжусь с нашим юристом. Пусть подъезжает и оформляет договор, — Лёвка, обманув ожидания рыб, снова плюхнулся на диван и задрал ногу на ногу, как американский полицейский во вчерашнем фильме. — Ну, а как там с нашими баранами? Ваш конспиролог не подведёт?
— Раньше не подводил. У него два достоинства — доступ к информации и обязательность. Да, ещё он быстро работает. Все ваши инструкции я передал от и до. Объём материала, стилистика, субъекты и объекты препарирования и т. д. и т. п. Я уверен, что к двенадцати у вас будет заказанный материал. В самом лучшем виде, — Семён Владимирович надел очки и вновь поворотился в сторону компьютера. Его фантастическая работоспособность служила укором всем остальным сотрудникам издания.
Пескарёв оказался прав — конспиролог не подвёл. Лёвка был доволен.
Ровно в двенадцать, едва отгремели по радио куранты, на пороге кабинетика появился человек лет тридцати с небольшим. Похож он был на молодого Троцкого, только не с роскошной встрёпанной шевелюрой, а с залысинами и коротко стриженного. Не повредило бы ему подбросить по блату тот рецептик, над которым сегодня трудился Семён Владимирович. Проверить средство, терять–то облезлому Троцкому считай, что и нечего.
— Глеб Леонидович Сигал, — представился облезлый «Троцкий», протягивая руку сначала Лёвке, а потом уж, видимо на правах старого знакомого, и Семёну Владимировичу. Рукопожатие его было слабеньким, еле ощутимым. Дыхание, похоже, едва теплилось в нём. — Вы — заказчик материала?
— Принесли? — вместо ответа поинтересовался Лёвка.
— И в печатном, и в электронном виде, — Глеб открыл коричневый кожаный портфель и выудил из него прозрачный файл с текстом и дискеткой.
Близоруко пробежав глазами заголовок, он подтвердил: — Да–да, именно это. Читайте. Вам — бумажный вариант, — он протянул Лёвке листочки, скрепленные степлером, вам — электронный, — Семён Владимирович принял дискету и сразу вставил её в узкий зев компьютера.
В то время как Лёвка и Семён Владимирович углубились в чтение, Глеб достал из портфеля ещё несколько прозрачных файлов и внимательно их просмотрел. В каждом был стандартный набор — бумажный текст и дискета. Похоже, с заказами у специалиста–конспиролога, компроматных дел мастера, всё обстояло самым лучезарным образом. Эх, что за времена!
— Кажется, это именно то, что нам нужно, — дочитав текст, поднял Лёвка глаза на Семёна Владимировича. Тот, поджав губы, согласно кивнул.
— Четыреста. Как и договаривались, — сообщил Лёвка, доставая из сейфа заранее приготовленный конверт.
Теперь уже кивнул Глеб, принимая деньги и пряча их в огромный бумажник чуть ли не крокодиловой кожи:
— Да–да. И я надеюсь, что и все наши прочие договорённости всегда будут оставаться в силе. Прежде всего — полное авторское инкогнито. В нашем деле каждый дополнительный глоток славы приближает преждевременную кончину. А у меня, знаете ли, — Сигал поскрёб щёку, — трое детей. И простая человеческая цель — дожить до спокойной старости. Рад был помочь. Удачи, господа!
— Я же говорил — ас! — едва за конспирологом захлопнулась дверь, Семён Владимирович поднял вверх оба больших пальца.
— Уж точно. Не хотел бы я оказаться героем его очередного опуса. Скушает, у него же зубы в два ряда растут, — Лёвка улыбнулся и щёлкнул зубами. — Вызовите верстальщицу. Объясним ей задачу.
Лёвка придумал: он подарит Кате обязательно что–нибудь живое. Скорее всего — котёнка. Кота по имени Лев. Когда они были женаты, все те четыре месяца, Катька ныла, требуя кота. Но Лёвка был непреклонен:
— Никаких шапок в моём доме не потерплю! — категорически заявлял он.
К тому ж и дом тот был не их собственный, а просто съёмная квартирка. Комната размером с кухню, кухня размером с ванную и ванная размером с почтовую марку.
А вот теперь уже, когда Кэт обзавелась собственной жилплощадью, а теперь ещё и приобретает в безраздельное пользование нового мужа, кошака в дом притащить не повредит. Пусть кот Лев царапает стены после новёхонького евроремонта, а новый Катькин благоверный благоухает злой кошачьей мочой. Точняк, кот будет в самый раз. Хотя…
Лёвка задумался. Можно и свинью же подложить… Или хоря?.. А что? Прикольно… Да ладно, на месте разберусь, — решил он.
Левка матюкнулся, но всё же вклинился на стоянку между ржавым «москвичом» и хромированным «мерсом». Блеск и нищета Птичьего рынка, — философски подумал он. Его бежевая «мазда» в социальном аспекте находилась ровно посередине. Что он и доказал, втиснувшись.
…Они познакомились с Катей на студенческой конференции в Звёздном городке. Собственно, главной звездой там и была она, радистка Кэт, Екатерина Великая, то есть — Катя Чайкина. Её работа была признана лучшей всеми, а её внешность — самой отпадной. Второй вывод негласно сделала мужская половина конференции. Ну а сама Катя решила выйти замуж именно в Звёздном городке. И пройти мимо блистательного Лёвки не смогла. Он ей просто этого не позволил.
Странно, но по темпераменту они оказались очень похожими. Цунами, тайфун, буря, стихийное бедствие — это определения от Лёвки. Кэт выражалась изящнее: фейерверк, безумие, перебродившее шампанское, Ниагарский водопад…
Они и внешне было очень похожие: оба высокие, светловолосые и светлоглазые. Хотя Катя была красотка хоть куда, разве что подбородок немножко тяжеловат, а Лёвка так себе, серединка на половинку: слишком острый нос, слишком широкие губы и какая–то общая асимметричность в чертах лица. Иногда их даже принимали за брата с сестрой.
Уже на третий день после свадьбы ругались они так самозабвенно, что лучше бы завели кота.
Через месяц в их жизни появились летающие тарелки, чашки, рюмки и даже чугунная сковорода.
На втором месяце они съездили в Крым и там началось землетрясение.
Через три месяца у Лёвки открылся нервный дерматит (диагноз он себе мужественно поставил сам), а Катя сделала аборт.
На месяце четвёртом они развелись столь же молниеносно, как и поженились.
Но Катя из Лёвкиной жизни никуда не ушла — не захотела. Она подружилась с Лёвкиными друзьями и не хотела их терять. Ей нравились Гоша, Нур и Нюша. Они были такие классные, такие весёлые! А ей, приехавшей учиться из Ростова, в Москве так не хватало друзей. Вот она беззастенчиво и приватизировала Лёвкиных. Впрочем, в качестве друга и сам Лёвка устраивал её как нельзя лучше.
…Он шёл по Птичке, как победитель, с гордо поднятой головой. Сразу видно — их Высочество Покупатель! Приободрились продавцы в рыбьем ряду, поняли, продрогшие — не за червяками идёт мужик. Долговязый парень в спортивном костюме резво застучал по аквариуму. Снулые рыбы слегка оживились.
— Налетай, покупай! — неожиданно тонким голосом выкрикнул спортсмен, но Лёвка прошествовал мимо. Сегодня у него был не рыбный день.
Так, вот и кошки. Мохнатые белоснежные персы, пока ещё персики, сыто жмурясь, ворочались в глубокой коробке.
— Сколько? — спросил Лёвка, засовывая в коробку палец. Самый смелый персик зашипел и выпустил крохотные коготки.
— Будете брать, дешевле отдам, — засуетилась интеллигентная дама в очках. Она слегка гундосила, а на кончике её носа жалобно качалась капелька. Дама незаметно тыльной стороной ладони смахнула каплю: — И родословная есть, прекрасные родители, сможете потом выставляться.
— Сколько? — повторил Лёвка.
— Сто двадцать.
— Угу, — кивнул Лёвка. Дороговато, но и товар ведь приличный.
— Сто десять, — по–своему поняла его дама. Новая капля подоспела на смену прежней.
— Подумаю, — Лёвка отошёл. Надо было еще поискать. Не покупать же вот так, сразу? Это не по правилам.
— Сто! — в спину ему отчаянно выкрикнула дама.
Но Лёвка уже застрял у собачьего ряда. Чёрные весёлые комочки, повизгивая, копошились в пластмассовом контейнере на байковой подстилке. Один щенок, не участвуя в общей возне, старательно отгрызал пуговицу — видно, подстилка в прошлой жизни была халатом.
— Лабрадоры, — вкрадчиво пояснил хозяин щенков, пожилой мужик в парусиновой кепке, — исключительно замечательная собака.
— Неужели? — с сомнением спросил Лёвка, разглядывая загнутые бубликом хвостики щенят. Он всегда считал, что у лабрадоров хвосты прямые, ровные. Чтобы махать туда–сюда параллельно земле. И рулить в воде. Бубликом–то не особо ведь порулишь. Разве что волну поднимешь.
— Уровень цивилизации общества определяется количеством лабрадоров, — убеждал хозяин. Он был, похоже, слегка навеселе.
А кепку–то у нас брал, — автоматически отметил Лёвка.
— Это собака — для души, — пел продавец фальшивых лабрадоров. — Берите, задаром почти отдаю. Если в хорошие руки. Это ж королевская собака! У Миттерана — лабрадор, у английской королевы — лабрадор. Даже два. Нет, три! И еще у этого… Блина Клинтона.
Но Лёвка его не слушал. Он смотрел только на соседний ряд.
Он уже узрел то, что подарит Кэт на её вторую свадьбу. На долгую–долгую память.
Катя Чайкина больше всего на свете хотела быть богатой и знаменитой. Именно поэтому она и уехала поступать в Москву, хотя Ростовский университет был полностью к её услугам — Катина мама, Евгения Макаровна, работала в секретариате университета с незапамятных времён. Характер у маменьки был ого–го: самые строгие профессора ходили перед нею «на цирлах» и носили подобострастные шоколадки по положенным дням, в календарные и общенародные праздники.
Но Катин характер был похлеще маминого. Во всяком случае, никакие вопли, мигрени и прочие «господи, кого я вырастила!» и «ждут тебя не дождутся в твоей Москве!» не смогли остановить юную Чайкину. Она б и в Америку уехала, но ответов на свои запросы и разосланные анкеты Катя не дождалась ни из одного охваченного её юным пылом университета. Ну, и хрен с ними — чем учиться в «мериканском» захолустье, лучше было покорять Москву.
Что Катя и сделала с первого захода. С её золотой медалью и кучей дипломов со всевозможных олимпиад — от российской до международной, российско–украинской, ей надо было лишь на «пять» сдать первый экзамен в заветный МГУ. Биофак не филфак — свою пятёрочку Катя–таки получила.
Но романа с наукой не вытанцевалось. Вмешалась проза жизни. Наука и богатство отказывались мирно сосуществовать в новой России. Да и слава как–то не подгребала к научному берегу, вилась, легкомысленная возле шоу–бизнеса, политики и отдельно взятых интеллектуалов. Да, времена торжеств отечественной науки давно миновали. Героини из романов Каверина могли спать спокойно: около их квартир не ночевали восторженные поклонники и настырные папарацци.
Что ж, для женщины, к тому ж напористой и с вполне (даже очень) приличными внешними данными путь к славе и богатству мог лежать и совсем иными стёжками–дорожками. И тому подтверждением стало первое Катино замужество. Конечно, несколько опосредованно, но Лёвка вывел её на тропу богатства. Ну, конечно, дико извините, не богатства, но всё же вполне даже приличного заработка. Во всяком случае со своими кроликами и мышами она хрена с два купила бы себе собственную, пусть и со смежными, но всё же двухкомнатную квартиру
А мыши подождут. Катя внимательно следила: пока к её теме никто даже близко не подобрался. Правда, одна лаборатория в Англии что–то там затевала, но пока медлительные островитяне хоть на что–то выйдут, она уже ознаменится, разбогатеет и примчится к ним поддержать и возглавить новое открытие.
Пока же ей предстояло сделать иной шаг к славе. Она решила снискать себе у истории лавры Арины Родионовны. Ибо новым её избранником стал писатель. Прозаик Игорь Скоков. Что, не слышали? Ну, ещё услышите! Запомните: Воксо Ко. Именно таким изощрённым псевдонимом, сконструированным из собственной фамилии, пользовался Игорь.
Со Скоковым её познакомила Нюша. Точнее, Нюша привела Катю на семинар, где обсуждали последний рассказ Воксо Ко. В Игоре её поразили две вещи: толстенные стёкла очков и очевидная гениальность. Гениальность была в его уверенном спокойном голосе. В слишком крупной для худого тела голове. В жестах и улыбке, в походке и манере одёргивать вытянутый свитер. Короче, Катя влюбилась с первого взгляда.
А решение выйти замуж за Скокова приняла сразу после Нюшиных слов, когда та представила ей Игоря после семинара:
— Он, Кать, у нас на курсе самый талантливый. Пишет такие рассказы, знаешь, цикличные, как скорпион, кусающие себя за хвост. Ну, чистая Латинская Америка!
— Как Маркес? — проявила осведомлённость в латиноамериканской литературе Катя.
Решение она уже приняла, остальное было делом техники. Прекрасная картинка пронеслась перед её взором. С обложки глянцевого журнала высокомерно улыбался Воксо Ко во фраке. Рядом с ним — ослепительная красавица в нескромном декольте. Простая ростовская девочка Катя… Крупно — крик–надпись «Четвёртого русского лауреата в области литературы и его очаровательную супругу принял король Швеции…» Надпись не была закончена — имени короля Катя не помнила.
— Ну, Маркес, это попса, — усмехнулся Воксо Ко. — Если уж Аня так настаивает на латиноамериканских аллюзиях, то скорее это Оннетти.
— Или Борхес, — подхватила Нюша. — Но ты, Игорь, пошёл дальше Борхеса…
— Куда уж дальше, — застеснялся Воксо Ко и одёрнул свитер.
— Ну почему, — распалилась Нюша, — в этом сегодняшнем рассказе…
— Это только подход к теме, — прервал ее Игорь. — Вот я следующую вещь начал… Представляете, девочки, женщина превращается в бабочку, а ей отрывают крылья… Пожалуй, тянет на роман, — сам себе с удивлением признался он.
— Классно! — восхитилась Нюша. — Забацай, Игорёк, вековуху на Нобелёк!
— Слушайте, ребята, — предложила Катя, — а поехали ко мне, выпьем, поболтаем. У меня шампанское итальянское есть!
— А что? — Воксо Ко склонил голову, внимательно рассматривая Катю снизу вверх сквозь толстые линзы. — Поехали, девчонки!
…Платье сидело нормально, а вот туфли подло натирали. Она специально купила себе к этому дню туфли на низком каблуке, чтобы не слишком возвышаться над женихом, хотя он ничуть не комплексовал по поводу своего роста. Он и не был маленьким, просто Катя вымахала ого–го — на ростовских–то харчах!
Расписались они ещё с утра, а теперь ждали гостей. В Ростов, на домашние смотрины им предстояло ехать в выходные, а оттуда — сразу к морю, в свадебное турне по югу нашей необъятной родины.
— Катюш, да не мучайся ты! — Игорь в тёмно–синем костюме и бабочке был хорош собою необыкновенно. — Мы ж дома празднуем, надевай хоть шлёпанцы.
— Ты не понимаешь!
— Не понимаю, — признался он, указательным пальцем поправляя очки.
— Так вот, объясняю для тупых: к этому платью нужен каблук не больше трёх сантиметров! — Катя чмокнула мужа в маковку. — Твоих сколько будет?
— Думаю, пятеро, хотя…
— Ну, признавайся, признавайся!
— Где пять, там и десять, литераторы размножаются почкованием, — философски вздохнул Скоков. — Ничего, жратвы на всех хватит. А это в нашем деле — главное. Кстати, пойду подкреплюсь.
— А по–моему, главное, чтобы выпивки хватило, — практичная Катя тут же схватилась за телефон. — Блин! Лёвка уже свалил, — и она снова принялась нажимать кнопки:
— Нюш, Нюша! Выручай!.. Прихватите красного и коньяка… Нет, шампанского — хоть ванну принимай… Ну, захочешь — примешь. На всех хватит. Пока, жду! — Катя хлопнула трубкой.
Тут же заверещал звонок.
— Алло, — вновь схватилась она за телефон, — Блин! Иду! — отчаянно крикнула новобрачная Катя — звонили в дверь, а она так и не смогла втиснуться в подлые туфли.
— Кто там, Кать? — интересовался из кухни подкрепляющийся муж, а она ничего не могла ответить.
Внезапно онемела Екатерина Чайкина: в дверях стоял тоже её муж. Бывший. Первый муж. И улыбался от уха до уха. На синей ленточке он держал свою спутницу — маленькую беленькую козочку.
— Бе–е–е… — тихонько сказала козочка и колокольчик на её шее жалобно звякнул.
— Это что? — обалдела Катя.
— Коза.
— Зачем?
— Подарок, — незамысловато объяснил Лёвка.
— Ну, входите, — вздохнула Катя.
Время приближалось к двенадцати. Как раз середина ночной смены. Машины, ухая и полязгивая, допечатывали последние тысячи тиража развлекательной газеты «Смехопанорама». В соседнем цехе их упаковывали в пачки и на автокаре свозили на погрузку. Обычная рабочая ночь типографии «Литгазеты» на Цветном бульваре. Бум–бац–шлёп, хлоп. И так ещё и ещё раз. Много–много раз.
Дежурный мастер цеха офсетной печати Максим Перепёлкин потянулся так, что хрустнули суставы, и спросил технолога:
— Ну что, по графику идём?
— Даже с опережением. Будет время спокойно чайку попить.
— Может, чего покрепче? — предложил Перепёлкин.
— Ты ж знаешь, у меня язва, — с сожалением проворчал технолог Костя–альбинос и пригладил белёсую макушку, — я могу только коньяк.
— Ну, брат, на коньяк мы с тобой не зарабатываем. Значит, будем пить чай, — Перепёлкин усмехнулся, — по цвету наш чай как раз твой коньяк напоминает.
— Только градус не тот, — Костя пригорюнился. Он вообще, по жизни, был нытиком. — Знаешь, Макс, если оно не везёт, так не везёт. Сегодня же «Манчестер» с «Реалом» играют. А мы тут парься.
— Ладно, сейчас новый тираж запустим, пойдёшь на охрану — второй тайм посмотришь, — утешил Максим, принимаясь за кроссворд из «Смехопанорамы». — А я тут прослежу. Кто там на очереди?
— «Московский вестник». Плёнки в порядке, я всё проверил, — Костя–альбинос поднялся. Настроение его резко улучшилось. — Пойду гляну, чего там. Кажется, пора машину останавливать.
Ах, какой гол! Красавец!
Василий Петрович был доволен — он болел за «Реал». Заверещал звонок входной двери. Кого там несёт в такое время? Петрович встал с продавленного диванчика и, оглядываясь на экран телевизора, пошёл открывать. И чего людям дома не сидится? Сиди, смотри футбол, так нет же — припёрлись.
За стеклянной дверью переминалась тоненькая девчачья фигурка в короткой кожаной курточке и узких джинсиках.
— Давно закрыто, барышня! — проворчал Петрович.
Но девушка не слышала его, она отчаянно жестикулировала и размахивала какими–то бумагами.
— Ну, чего тебе? — Петрович открыл дверь.
— Дяденька, впустите, пожалуйста! — девчонка была совсем молоденькой и какой–то испуганной. Гонится за ней кто, что ли? Во времена настали! Нормальному человеку по улице пройти — и то опасно! Довели Россию…
— Не положено, барышня, — мягко объяснил Петрович, — пропуск ночной есть? Это же типография, а не реанимация, — он закряхтел, довольный собственной шуткой.
— Вот удостоверение редакционное. Дяденька, выручайте, а то с меня главный голову снимет, — она чуть не плакала, подсовывая охраннику синие корочки с надписью «Московский вестник».
— Что за пожар–то? — впуская девушку, спросил Петрович.
— Срочные, в номер, изменения, — объяснила та сквозь слёзы.
Её ореховые глаза жалобно улыбались. Тушь на глазах размазалась, потекла, темной полосочкой перечёркивая щеки девушки. Именно от этой вот размазанной туши её становилось так жалко, что сердце старого вахтёра дрогнуло:
— Ладно, иди, тебе в цех надо, — проворчал он.
— Как пройти? — ожила несчастная.
— Иди на второй этаж, — объяснил Петрович, а там тебе откроют, я сейчас Перепёлкину позвоню. Только непорядок это…
— Спасибо! — девчонка, как стрекоза, скакала через две ступеньки.
Петрович, глянув на экран, стал набирать внутренний номер. На поле игроки «Манчестера» с ленивой грацией перебрасывались мячом. Не иначе, как что–то затевали.
— Из «Вестника? Ладно, открою, — Максим удивлённо пожал плечами. — Чего–то там стряслось, — ответил он на немой вопрос Кости–альбиноса и пошёл отпирать. — Ну, что там ещё? — недовольно спросил он девушку, которая с несчастным видом протягивала ему какие–то бумаги.
— Нужно срочно поменять материал на третьей полосе, — объяснила та жалким тонким голоском.
— Поздно, девушка, — стараясь быть любезным, Перепёлкин отрицательно покачал головой.
— Меня главный редактор кастрирует! — отчаянно выкрикнула девушка и добавила тихо. — Ну, пожалуйста!
— Ха, кастрирует! — развеселился Костя. — Это тебя–то кастрирует?
— Меня, — подтвердила та и, положив свои бумаги на стол, достала из сумки красивую коробку. — Пожалуйста, — повторила она.
— Ни хрена себе заявочки! — Костя–альбинос взял в руки коробку. — «Наполеон», что ли? — удивился он.
Девушка кивнула.
— Прикинь, Макс, сон в руку! — развеселился Костя. — Ну что, поможем даме? Чтоб не кастрировали? — он загоготал.
— Ты что, Кость, обалдел? Компьютерный же закрыт. Кто плёнки выводить будет? — отозвался Максим, с сожалением поглядывая на коньяк.
— А у меня есть плёнка! — девушка осторожно выпростала из свёрнутых бумаг прозрачную типографскую плёнку с отпечатанной вёрсткой. — Вот! Только третью полосу же поменять! А то у меня компьютер козлил и все правки слетели. А там и название, и фактура… — она вновь чуть не плакала.
— Ну, считай, в рубашке родилась, — переглянувшись с Костей–альбиносом, заявил Максим, — еще бы двадцать минут — и кранты. Тираж бы останавливать не стали.
— Кастрировать! — никак не мог успокоиться Костя.
— Спасибо, мальчики! — девушка радостно улыбалась, глаза её, цвета дорогого коньяка, прямо светились.
— На здоровье, — ответил Костя и, прихватив плёнку, направился в цех. Бледно–голубые его глаза в свою очередь тоже сверкали, как бриллианты в чёртову тучу карат. Настроение было прям как на первое мая. Коньячок с футболом, пусть только со второго тайма — что может быть лучше? Если бы ещё и «Манчестер» не подвёл…
— Ну, как? — спросил Нур, едва Нюша плюхнулась рядом, на переднее сидение.
— Тип–топ! — сказала счастливая Нюша. — Ох, и напьюсь же я сегодня! Поверни зеркало!
Она принялась вытирать со щёк нарочито размазанную тушь.
— Удостоверение проверяли?
— Нет, только на название глянули.
— Понятно… — Нур был несколько разочарован. Он вчера полдня сидел за компьютером, мастеря Нюше корочки. — Куда едем напиваться? Вернёмся к Катьке?
— На свадьбу? — Нюша задумалась, размышляя вслух. — Так, Лёвка смотрит футбол, вопит как зарезанный за свой «Манчестер»… Гошка или смотрит с ним, или за Марычевой ухлёстывает… Наши, литинститутские уже напились и делят лавры…
— Это как? — Нур тронул машину с места.
Надо было сначала выскочить на кольцо, а там видно будет, куда ехать. Вечерняя Москва казалась спокойной и такой тихой, что слышно было, как с шорохом падают листья с уставших деревьев.
— Ну, обсуждают великую русскую литературу и своё в ней место, — пояснила Нюша. — Я это на каждой пьянке слышу. Кэт, наверное, за козой своей ухаживает…
— Может за мужем всё–таки?
— Не-а. Я Игоря знаю. Он с остальными великими за своё место борется, он же классик, — покачала Нюша головой, — так что Катьке как раз коза остаётся. Можно, конечно, её выручить…
— Слушай, а поехали ко мне? — неожиданно предложил Нур. — И ближе будет, а то через всю Москву получается пилить надо.
— А напиться? — сомневалась Нюша.
— Если божоле тебя устроит, то с напиться проблем не будет.
— Молодое божоле? — капризничала Нюша.
— А оно другим и не бывает, — засмеялся Нур, — такое вкусное, что состариться не успевает!
— Поехали! — охотно согласилась Нюша. И несколько нелогично спросила: — А козы большими вырастают?
— Очень, — кивнул Нур, знакомый с сельским хозяйством не понаслышке, а по босоногому деревенскому детству, — особенно если оказываются козлами.
Ну, слава аллаху, расслабилась! Нур был доволен — Нюша расхохоталась звонко и вполне искренне. Струна, что была натянута в ней с того самого момента, когда они покинули шумную свадьбу, вроде бы ослабла. Что, собственно, и требовалось доказать. Теперь немного божоле — и Нюша окончательно придёт в себя. Он–то, справедливый и благородный Нур, был с самого начала против того, чтобы запускать в типографию Нюшу. Но Гоша посчитал именно подобный вариант максимально беспроигрышным. И, похоже, был всё–таки прав. Как и почти всегда, впрочем.
Вино оказалось восхитительным, закуска вот подкачала. В холодильнике Нура нашлись лишь шпроты и оливки. Правда, был еще фиолетовый виноград и огромные красные яблоки.
— Лёвка вчера заходил, — прояснил хозяйственный Нур, нарезая яблоко ломтиками. — Ты ж знаешь, он как пылесос. После него — чисто.
— Я ж напиться хочу, а не объесться, — засмеялась Нюша, с ногами устраиваясь на диване. Нур зажёг толстую красную свечу, погасил верхний свет и наполнил бокалы по новой:
— Ну, за тебя?
Нюша аккуратно, чтобы не разлить, подняла свой бокал:
— За «Московский вестник»! — провозгласила она, отдувая со лба длинную чёлку. В мерцающем, дрожащем свете она стала ещё красивее.
— Значит, за тебя, — резюмировал Нур.
Молодое божоле прекрасно справилось с задачей — на середине второй бутылки окончательно расслабившаяся Нюша жалобно простонала:
— Нур — Нур! Спать — умираю.
— Ложись здесь, — предложил он. — Я же тоже выпил. Утром тебя отвезу.
— А ты? — сонно спросила Нюша, заваливаясь на диван и натягивая на себя мягкий клетчатый плед.
— А я — на раскладушке, — ответил Нур, но Нюша уже не слышала. Сладко посапывая, он спала. Лишь ресницы её тихо подрагивали в неярком свете свечи.
Нур быстро убрал следы их нехитрого пиршества и, пододвинув стул, сел так, чтобы видеть ее умиротворённое лицо.
Когда это она успела вырасти? — думал он, глядя на Нюшу. Вроде бы всегда она была маленькой, младшая сестричка его лучшего друга, и вот — на тебе! Прекрасная незнакомка спит на его диване. Незнакомка улыбнулась во сне.
Она была так похожа на Гошу и в то же время — совсем другая. У Гоши брови густые, и такие ровные, будто их вычертили по линейке. А у Нюши — тоненькими скобочками. Нос похож, только у Гоши он крупнее. Ну правильно, он же мужчина…
Нур вздрогнул — блестящие ореховые глаза с неестественно расширенными зрачками смотрели прямо на него. В каждом зрачке было по свече и по Нуру.
— Ты чего? Спи, — прошептал он.
— Нур — Нурчик… — нежно шепнула Нюша.
Сердце Нура, мужественное сердце мастера восточных единоборств, ухнуло и провалилось в никуда. Он понял, что пропал.
Это была катастрофа. Он не верил в любовь. Никогда. Да, он знал, что в нужное время он женится на симпатичной девушке. На татарке, естественно. Но это совсем не имело отношения к тому, что имело расхожее название. Любовь? Ерунда, сказки для слабых и нервных. И тут эта сказка лежит на его диване и смотрит на него своими сладкими глазками.
Он потряс головой, отгоняя наваждение.
Тонкие пальцы коснулись его щеки и скользнули к подбородку.
— Спи, Нюш, я уже тоже ложусь, — сказал он, но почему–то не отодвинулся. Просто не смог.
Пальцы коснулись его груди — рубашка была наполовину расстёгнута.
— Иди ко мне, — шепнула Нюша и закрыла глаза. Её губы слабо улыбались.
Ты с ума сошёл, — сказал себе Нур.
— Да, — ответила Нюша, отодвигаясь.
Поцелуй был терпким, как молодое божоле.
Но не таким холодным — в комнате было так жарко, что вслед небрежно, впопыхах сброшенной одежде на пол полетел и такой мягкий, но абсолютно ненужный клетчатый плед.
Первый звонок раздался в шесть утра. И Клим Ворошилов воспринял его как чью–то идиотскую шутку. И как же было ещё его воспринимать, когда в трубке раздался незнакомый голос:
— Грузите апельсины бочками. Железный дровосек выходит на тропу войны. Спи спокойно, дорогой товарищ!
— Кто это в такую рань? — пробормотала сонная жена.
— Бред какой–то. Спи.
Жена перевернулась на другой бок, а вот сам Клим заснуть больше не мог. Он ворочался и думал. О своей газете, своём любимом и беспокойном детище…
Затеял он «Московский вестник» ещё в начале девяностых на той вольно–демократической волне, когда всем море было по колено и будущее страны казалось прекрасным и удивительным. Прекрасным оно не получилось, зато удивительным — уж точно. Удивляться с тех пор Клим просто не переставал.
Начинал он вместе с несколькими журналистами, ушедшими вместе с ним из «Комсомолки». Теперь из той первой когорты он остался один. Кто–то уехал за границу, кого–то переманили на более высокие зарплаты в другие издания и на телевидение. Третьи же просто ушли в сферы, совсем далёкие от журналистики. Зато он остался единственным хозяином «Московского вестника». Хотя бы формально.
Первые годы они честно существовали только на то, что сами заработали — то есть на доходы от продажи газеты и рекламы. Но потом стало всё труднее сводить концы с концами. Типографии подняли цены, бумага тоже отчего–то не дешевела, а наоборот.
Конкуренция была бешеной. Новые издания возникали как грибы после дождя. Многие из них подпитывались серьёзными финансовыми структурами со всеми вытекающими отсюда последствиями: прежде всего пристойными гонорарами для авторов. Ну, и низкой розничной ценой, да возможностью покупать у совсем недешёвых источников информацию. Некоторые особо навороченные издания просто имели внештатных «сотрудников» непосредственно в Белом доме, в аппарате президента, в московской мэрии. Эти сотрудники, хоть в ведомости за зарплату не расписывались, зарплату получали исправно. А за особо горячие новости — даже с коэффициентом.
И в один вовсе не прекрасный день Клим окончательно понял, что без солидного спонсора они дальше существовать не смогут. Просто все доходы утекут в расходы.
Спонсоры нашлись. Сначала одни, потом другие, потом третьи. Проблема со всеми возникала одна и та же. На первых порах они в один голос, как классические женихи, клялись и божились, что абсолютно не будут вмешиваться во внутриредакционную политику. Понятное дело, спонсора нельзя было сильно ругать, зато можно было рекламировать в завуалированном виде.
Это было даже интересно с профессиональной точки зрения: написать такую статью, где про спонсора говорились вроде бы как даже нелицеприятные вещи, но на деле он оказывался всё равно самым белым и пушистым. Это была общепринятая практика, которую журналисты окрестили «джинсой». Джинсовые материалы появлялись даже в самых солидных, кичащихся своей объективностью изданиях.
Но скромные женихи, став мужьями, входили в раж. Все спонсоры вскоре начинали наглеть и требовать исключительно панегирического тона в свой адрес. Да ещё и пытались проявлять творческие инициативы. Это уже было не столь страшно, сколь печально. Приходилось с благодетелями расставаться. Зачастую со скандалом и всегда с большими материальными издержками. В первую очередь резко снижались зарплаты сотрудников и гонорары авторов.
Когда на горизонте Ворошилова появился «Росмет», возглавляемый, хотя и не официально, скандально известным металлическим королём Виктором Боковым, Клим серьёзно задумался. Мнения коллег по цеху разделились на диаметрально противоположные.
— Клим, — говорили одни, — с таким спонсором ты можешь сразу покупать участок на Рублёвке и начинать строить домик в три этажа…
— Ворошилов, — предостерегали другие, — ты ляжешь под них как дешевая вокзальная проститутка. А ежели взбрыкнешь, то долго–долго будешь отмываться от грязи или вообще окажешься в сточной канаве. Хорошо, если без дырки в голове…
Климу, однако, казалось, что возможен и третий, серединный путь — именно по нему он и пытался развивать свои отношения с «Росметом». Иногда получалось. К тому же один спонсор — это и всего одна проблема, пусть и большая.
Домик Клим и вправду начал строить, правда, не на Рублёвке, а на Калужском шоссе, но домик, тем не менее, вовсе не хилый. Три этажа, подземный гараж, да вот ещё и сауну с бассейном задумал.
В собственно творческую часть металлические парни не лезли — их вполне устраивало, что по рейтингам прессы «Московский вестник» входил в первую десятку.
Так что до самого последнего времени паритетные отношения с «Росметом» удавалось выстраивать. Однако на железного Бокова вдруг сильно наехали из федерального центра — видно, посчитали, что слишком уж много он власти и денег пытается прибрать к рукам: там, у себя в далёкой Сибири. Дело запахло жареным, тем более, что поводов для полномасштабного уголовного преследования Виктора Бокова набиралось предостаточно. Пришлось «Московскому вестнику», что называется, задницей отрабатывать финансовые вложения. Это была уже даже не «джинса». Скорее — круговая оборона с редкими марш–бросками в сторону противников.
Формально газета по–прежнему оставалась совершенно независимой. Но сотрудники уже привыкли к хорошим зарплатам, а домик Ворошилова рос, как гриб, прямо на глазах после каждого спонсорского транша.
Краник открывался просто. Траншы выплачивались после каждой серьёзной заказухи. Клим уже прикинул, что денежек, полученных им лично за последнюю серию еженедельных статей, хватит на внутреннюю отделку всего первого этажа на Калужском и на кафель для бассейна.
Ко всему привыкает человек, привык и Герасим, — подобной сентенцией из русской классики успокаивал свою свободолюбивую натуру редактор–демократ Клим Ворошилов…
Второй звонок раздался в десять, когда Клим уже варил традиционный утренний кофе. Звонила Маша Звонарёва:
— Клим, у нас беда! — голос её дрожал, что было странно. Звонарёва никогда не страдала истерией.
— Помер что ли кто? — с обычным журналистским цинизмом усмехнулся он.
Внеплановые смерти знаменитых людей, бывало, срывали графики работы редакции — приходилось работать до ночи, срочно перевёрстывая первую полосу. Но вроде как никто из великих вчера не умер.
— Да нет, Клим, у нас газету подменили! — она орала так, что Клим даже отодвинул трубку подальше от уха.
— В каком смысле, Маша? Кто? Что? Зачем? Почему? — выстрелил он вопросами. Что за хрень сегодня с утра происходит? Вроде не тринадцатое…
— Не всю газету, — вопила Звонарёва. — Только третью полосу!
— В смысле? — повторил Клим.
— Ну, как ты не понимаешь! Наша газета вышла с другой третьей полосой, — наконец, она перестала орать и заговорила почти нормально. — Вместо материала «Укротитель металла» там стоит «Железный дровосек». Абсолютно отстойный текст!
— Стоп! Не части. А анонс? А фотографии?
— Я ж говорю, Клим, только третья другая! — отчаянно объясняла Маша. — Анонс наш, а третья…
— Фото, я спрашиваю! — рявкнул Клим.
— И фото совсем другие. Тут наш Боков в таком виде! На пьянке–гулянке с главными сибирскими авторитетами и ворами в законе! Его даже в кружочек обвели…
— Так, Маша, — Клим был весь мокрым от прошибшего его пота. Но всё ещё не верил в то, что рассказывала Маша. Кто мог так пошутить? — Как это могло произойти? Ты же дежурила по номеру!
— Я вычитала и подписала все полосы в печать. Всё переправили в типографию. Как обычно. А ночью кто–то заявился в типографию и полосу подменил…
— Может, это только для нас экземпляр? — Клим всё ещё надеялся, что это такой розыгрыш. Ну, как это принято сейчас у новых русских: прислать другу в офис «налоговую полицию» и чего–нибудь типа того.
— Нет, весь тираж такой! — Маша снова начала орать.
— Да… — Клим был уже не просто мокрым, но и холодным. — А что, статья очень отстойная?
— Клим, это просто ужас! — простонала Звонарёва.
— И ты считаешь, что меня теперь повесят за яйца?! — кофе с шипением вылился на плиту, потушив конфорку.
В трубке на какое–то время зависла тишина, а потом хрипловатый Машин голосок уже спокойно, без визгов и всхлипов, подтвердил:
— Да, Клим. Похоже на то!
— Я вам дам, мать твою, похоже! — теперь орал уже Ворошилов. Приватизированные у маршала гены дали о себе знать. — Я вам, бездельники хреновы, всем ноги повыдергиваю! Зажрались на высоких зарплатах! А трудовая дисциплина? Самой, твою мать, надо было ехать в типографию и сидеть там до победного!
— Да ведь, Клим Сергеевич, — растерялась Маша, — давно так не делаем. Всё шло по накатанному…
— Всё, Звонарёва. Писец! Разговор окончен. Скоро приеду, — Клим вынужден был с пол оборота свернуться: запиликал мобильник. Да так требовательно, как хозяин. Блин!
Это был Сергеев, глава московского представительства «Росмета»:
— Ты, Клим, что!.. — далее следовали слова и выражения, окрашенные излишне эмоционально. Табуированная лексика в чистом виде. Самыми пристойными и деликатными из Сергеевских пожеланий были следующие: — Подотрись своей сраной газетой!.. Подмойся слезами!.. И готовься вставать раком!..
Клим пытался что–то объяснять, приводя примерно те же доводы, что и дура Звонарёва. На что и получил столь же адекватный ответ:
— Сам должен был задницу оторвать! И с придыханием, слышишь, говнюк, с придыханием отслеживать процесс непосредственно в типографии.
— Да это же ваши, ваши враги всё устроили! — попытался Ворошилов перевести разговор чуть в более иную плоскость.
— У Бокова нет врагов, — отрезал Сергеев жёстко. — Понял? У него есть только партнёры и жертвы. Ты — выбрал!
— Подожди, Константин Сергеевич! Что мне делать–то теперь? — взмолился несчастный Ворошилов. О боги! Какая подстава! Он даже застонал.
— Я ж тебе всё объяснил! — устало проговорил Сергеев, но ясно было, что после чудовищного эмоционально–нецензурного выброса он и сам задумался:
— Ну, сам понимаешь, о траншах ты можешь теперь навсегда забыть. Я попробую что–нибудь для тебя лично сделать. Хотя разговор мне предстоит малоприятный. Вообще бы я тебе посоветовал сейчас лечь на дно и затихнуть… Глядишь, рыбкой и отлежишься.
— Так что мне, газету что ли остановить?
— Да хоть и останови! Экая ценность! — усмехнулся Сергеев. — Кому теперь нужна твоя грёбаная газетёнка! Или тебе собственная шкура не дорога? Только ещё дам один совет — и не пытайся раскручивать эту историю в прессе. Сейчас только я да ещё несколько человек знают, что ты идиот. Начнёшь свистеть — вся страна узнает! Притом, учти — посмертно! — Сергеев, не прощаясь, бросил трубку.
Наверное, ему тоже звонили. По другому мобильнику. Из далёкой Сибири.
До Домодедово Нур мог бы доехать, наверное, с закрытыми глазами. Он знал на этой дороге все выбоины, не говоря уж о постах ГАИ — официальных и тайных, в кустах.
Сегодня, к сожалению, рейс из Уфы прибывал вовремя. Так, во всяком случае, сообщала справочная. Хорошо хоть, что Сафины летели не утренним, а дневным рейсом. Нюшу он еле растолкал утром, она никак не хотела вставать.
— Нур, — бормотала она сонная, не раскрывая глаз, — а может они сами доедут?
— Хочешь, оставайся, а я поеду? — сжалился Нур, уже придумывая, как объяснит Иреку Нурисламовичу и Зере наличие в его квартире прекрасной спящей красавицы. Если тем вдруг вздумается посмотреть, как живёт в Москве их будущий зять и муж.
— Ладно, встаю! — сжалилась над несчастным Нюша. — Так сколько же у тебя всего родственников?
— Ну, — прикинул Нур, — под тысячу, думаю, будет.
— Да, — вздохнула Нюша, — крепкое семя было у пра-Сафина…
Он довёз её до самого подъезда. В машине с невыключенным двигателем они целовались на прощание так долго и так сладко, что Нур даже всего три раза взглянул на часы. Прервало поцелуй Нюшино хихиканье.
— Ты что? — удивился Нур.
— Волосы у тебя длинные, — объяснила Нюша. — Щекотно.
— Хочешь, подстригусь? — предложил Нур. Ради любимой он был готов на любую жертву. Хотя… Нет, всё же усы он сбрить не готов. К тому же они короткие и, руку на сердце, не слишком–то густые, чтобы щекотаться.
Нюша будто услышала его мысли:
— Слышь, Нурчик, — задумчиво сказала она, накручивая на указательный палец прядь Нуровых волос, — вот странно: у тебя волосы мягкие, а усы жёсткие!
Не дожидаясь ответа, она открыла дверцу:
— Пока, чао–какао! — она вылезла из машины и, не оборачиваясь, пошла к подъезду.
— Какао–чао! — засмеялся ей вслед Нур.
Пробок на дороге не было, поэтому он успел не только приехать до выхода высоких гостей, но и купить букет лохматых белых цветов для Зеры.
Конечно, невеста приезжала не совсем вовремя. К тому ж — надолго. Зеру перевели из Уфимского нефтяного в «Керосинку», так что теперь ей предстояло жить и учиться в одном городе с вероятным будущим супругом. По крайней мере, так было решено у взрослых Сафиных как со стороны Нурислама, так и со стороны Нурмухамета.
Нура пока утешало одно: его уфимская разведка доносила, что у Зеры есть незамужняя старшая сестра. Так что у него был временной люфт разобраться со своей личной жизнью, в которую так стремительно ворвалась Нюша.
Зеру он узнал сразу — она была очень похожа на свои фотографии, которыми его усиленно пичкали во время пребывания в Уфе. Только оказалась она маленькой, совсем крошкой. Куколка с точёной фигуркой. С Зерой и её роднёй он летом, на побывке дома, так и не познакомился — те отдыхали на курортах. Удивительно вовремя.
Так, а вот этот полнеющий высокий мужчина с седой головой и есть, очевидно, её нефтяной папа? Странно, у такого большущего папы такая маленькая дочь…
Держа мохнатые цветы наперевес, как боевое оружие, Нур выдвинулся из толпы навстречу Иреку. И тут же на его пути возникли два амбала, под пиджаками которых угадывалось настоящее оружие, а не чахлые хризантемы. Двое из ларца одинаковых с лица. Нефть! — сообразил Нур и втянул воздух ноздрями. И впрямь пахло нефтью. Ну, и потом охранников.
Ирек Нурисламович сделал жест рукой и пара гоблинов нехотя расступилась.
— С приездом, — улыбнулся Нур, глядя прямо в глаза Сафина. Букет он протянул Зере.
— Тхэнкс, — сказала Зера. — Ты — Нурмухамет?
— Он самый, — подтвердил Нур. — С приездом!
Он так и не понял, зачем понадобилось выдёргивать его в аэропорт — папу с дочкой, плюс двоих из ларца вместил в себя серебристый «джипище».
— Давай за нами, — ободряюще кивнул ему Ирек, усаживаясь в машину.
И он дал. Конечно, «джип» милостиво не показывал всей своей мощи, иначе Нуровой «девятке» ни в жизнь за ним было не угнаться. А так он шёл хвост в хвост, так, что видел сквозь затемнённые окна белые хризантемы, которые Зера положила сзади, у самого стекла.
Любящий папа купил дочери–студентке квартиру на Ломоносовском проспекте, в восьмиэтажном кирпичном доме. От института — два шага.
— Как тебе хоромы? — спросил Ирек, когда они остались втроём. Охранники, занеся чемоданы, скромно удалились — нести боевое дежурство у подъезда. Нур скептически посмотрел им вслед — в «Щит и меч» он бы их не взял. Уж больно фактурные ребята, издалека видно: охранники. Прямо как в кино. А настоящая сила должна быть скромной, неброской. Спокойной. С мягкими волосами и жёсткими усами.
— Здорово! — искренне ответил Нур, рассматривая квартиру (три разновеликих просторных зала да ещё вприварок к ним и маленькое тёмное помещение — такие закутки в народе зовут «тёщиной комнатой») с высоченными потолками. Он вспомнил свою квартирку «для гнома» и повторил. — Здорово!
— С начерталкой поможешь? — спросила Зера. Она уже устроила цветы в вазе и взялась за чемодан.
— Конечно, помогу, — ответил Нур и перехватил у неё тяжеленный баул. — Куда его?
— Давай, в ту комнату! — Зера кивнула на комнату поменьше, где стоял гардероб. — Да не тащи ты его, Нурмухамет! Он же на колёсиках!
Ирек внимательно следил за ними. Ну что ж, вполне, вполне. Вот Фатьму в январе замуж выдадим, а там и Зере пора. Младшая, любимая, избалованная… Но — надо. Да, решено!
— А теперь едем обедать! — приказал он.
— Пап! А разобрать? — взмолилась Зера и взглянула на Нура, ища поддержки. Тот пожал плечами.
— Едем! — не слушая дочь, Ирек направился к двери.
В редакции «Московского вестника» повисла не похоронная, а прямо–таки могильная тишина. Сотрудники передвигались исключительно на цыпочках. А главный редактор сразу скрылся у себя в кабинете и, словно мазохист из амстердамского Красного квартала, в десятый раз перечитывал злополучную статью на третьей полосе. Сколь ни был Клим раздражен и зол, он всё же не мог не признать, что материал сделан мастерски. И фотографии были подобраны, что называется, со вкусом. В общем, это по любому был удар ниже пояса.
Что–то срочно следовало предпринимать. И причём кардинальное. Надо рвать когти, — понял с кристальной ясностью Клим, — пока и вправду не пришли к нему разбираться люди Бокова. Они доводов слушать не будут. Если и не прибьют на месте, то уж точно измордуют так, что мама не узнает!
Клим набрал номер знакомого турбюро, чью рекламу они время от времени размещали в своей газете, и заказал на послезавтра — раньше просто не было — три путёвки в Грецию: для себя, жены и сына.
В дверь поскреблась и заглянула секретарша:
— Клим Сергеевич! К вам посетитель, — мышиным голоском пропищала она.
— Я же сказал, я занят и никого не принимаю! — Клим тупо рассматривал лицо бывшего спонсора на снимке.
Железный дровосек, радостно скалясь, обнимался с нетрезвыми людьми. Имена этих людей, данные курсивом под фото, были вполне определёнными: Склеп, Сильвер, Сизый, Расписной. В общем, моя родина — СССР. Даже в состоянии прострации филологическая суть Ворошилова давала о себе знать. На другом снимке Боков жал руку мужику с красноречивой кличкой Садист. Садист был убит не так давно во время неудачного покушения на олигарха Смолковского. Заказчиком, как утверждал автор статьи, был всё тот же Виктор Боков.
Секретарша испуганно моргала глазами, но не уходила, торчала в двери, как заноза в заднице:
— Но он говорит, что у него очень важное дело, — настаивала она.
— Ладно, пусть войдёт, — сдался Ворошилов.
Когда на пороге появился уже знакомый красавчик, Клим всё понял. Узнал он его тоже сразу, хотя на сей раз молодой человек был не в светлом, а в кожаном пиджаке. Но уж больно брови у того были заметные — ровные, в одну линию. И взгляд наглый. Почтительный и насмешливый одновременно.
Молодой человек без приглашения уселся в кресло напротив Ворошилова:
— Ну что, Клим Сергеевич? Пора, нам, наверное, по–настоящему познакомиться? Георгий Валентинович Сидоров, — и молодой человек чуть привстал в кресле.
— Я так понимаю, вы эту гнусность сварганили? — Клим взял в руки свежий номер, ещё раз взглянул на полосу и с раздражением отбросил газету в сторону. Но тут же с удивлением осознал, что никого особого раздражения уже не испытывает. Ему как–то вдруг стало всё равно. Что воля, что неволя… Может, это и есть выход? — Что вы, собственно, хотите, господин Сидоров?
— Я уже высказывал своё предложение… — Гоша знал, что Ворошилов прекрасно помнил названные им цифры.
— Но это же смешно… — поморщился Клим, прикидывая, сколько всё же можно вытрясти из этого Сидорова.
— В свете новых обстоятельствах за вашу газету сегодня никто гроша ломаного не даст. Репутация — она ведь такая. Зарабатываешь годами, а теряешь в минуту, — Гоша вздохнул, сопереживая.
Одна бровь его приподнялась, другая осталась на месте. Так, с параллельными бровями он и застыл в сочувственной скорби. На пять секунд, не больше.
— Тем более быстро вы газету не продадите, — заговорил он снова. Похоже, паузу выдержать удалось. Клиент спёкся, это было видно невооружённым глазом. — А вам ведь нужно быстро?
— Я уезжаю. На днях, — отрывисто сообщил Ворошилов. Счётчик в голове его заклинило на сотне.
— Правильно, — одобрил Гоша. — После подобных потрясений надо обязательно отдохнуть. На море едете?
— На море, на самое синее море… — всё, он принял решение. И будет твёрдым, как скала. — Сто тысяч. — Клим прихлопнул газету ладонью. Финита. Время умывать руки и делать ноги.
— Побойтесь бога, Клим Сергеевич! — рассмеялся Гоша. — Я даю тридцать пять. И прямо сегодня. Наличными.
Ворошилов хотел отказаться, но слова «сегодня» и «наличные» завораживали. Хрен с ним. Пусть лопает! Приятно подавиться, мистер Сидоров!
— Хорошо, я согласен, — сказав это, Клим понял, что он свободен. Свободен, блин! — А когда же мы всё оформим? Я уже послезавтра улетаю, — забеспокоился он.
— Мой юрист и нотариус ждут в приёмной, — успокоил Гоша. — Все документы с нашей стороны подготовлены. Дело только за вами.
Климу оставалось лишь пожать плечами: слов у него больше не было. Кончились слова.
Формальности завершили в какие–то полчаса. Поставив последнюю подпись, Клим Сергеевич осознал, что этим росчерком пера перечеркнул не только целый кусок жизни, а что–то в самом себе. Идеалы? Смешно! Мечты? Увольте! Влияние? Туфта всё это, детский лепет. «Моя газета» — так он называл «Вестник», стала уже просто газетой, одной из многих–многих…
Но Ворошилову теперь действительно было всё равно. Мысли его были уже в Греции. За месяц всё утрясётся, ведь всегда всё утрясается, верно? А по приезду он попробует найти себе место на первом или втором канале. И там, и там в руководстве были хорошие знакомые. И ведь давно звали! Сядет на нормальный оклад…
— Спасибо, Клим Сергеевич! — Сидоров был и впрямь, похоже, благодарен. Хорошо, хоть с рукопожатиями не лез.
— Не за что, — буркнул Ворошилов. Пускай покрутится. После ударной третьей полосы ни один спонсор и на пушечный выстрел не подойдёт к «Московскому вестнику».
— За полное взаимопонимание, — глаза Гоши смеялись уже откровенно. — И ещё. У меня к вам последняя просьба.
— Что ещё? — устало вздохнул Клим, собирая в коробку свои вещи со стола: малахитовый письменный прибор, папки с документами, литровую чашку с надписью «Любимому шефу», которую ему подарили сотрудники на прошлый день рождения.
— Я познакомлю вас с новым главным редактором, — Гоша выглянул в приёмную:
— Семён Владимирович! Прошу вас.
На пороге показался Семён Владимирович Пескарёв:
— Здравствуй, Клим!
— И ты, Брут? — несмотря на всё свое деланное спокойствие, Клим Сергеевич чуть не подпрыгнул в кресле.
— Знаешь ли, Климушка, я всего–навсего наёмный работник. В этом смысле у меня ничего не изменилось, — ласковым голосом, каким говорят с психически больными, прокомментировал Семён Владимирович.
— И самая последняя просьба, — вновь вмешался Сидоров.
— Ну ещё–то что вам от меня надо?! — взмолился Клим.
— Представьте главного редактора коллективу.
— Ну уж дудки. Я вызову ответсека, она же член редколлегии и, по сути — мой зам, через неё и попробуйте наладить отношения с коллективом. Если, конечно, они захотят иметь с вами дело. В чём я несколько сомневаюсь… — Клим нажал кнопку громкой связи: — Вызовите ко мне Звонарёву.
Маша вошла в кабинет буквально через пол минуты:
— Да, Клим Сергеевич?! Здравствуйте, — холодно кивнула она остальным присутствующим, не поднимая глаз.
— Я вынужден тебе, Маша, представить нового главного редактора нашей газеты — Семён Владимирович Пескарёв, мой давний коллега по «Комсомолке».
— А вы, Клим Сергеевич? — Маша, похоже, не слишком удивилась.
— Я?.. Меня тут больше нет. Я в Греции, — Ворошилов обернулся и ткнул в карту Европы. — Вот он я, видите? Припадаю к камням Парфенона! А вот, Маша, и новый хозяин газеты. Как вас? — Клим хотел сделать вид, что не помнит имени. — Да, Сидоров Георгий Валентинович. Прошу любить и жаловать. Если, конечно, найдёте общий язык…
— Мы же с вами его нашли, — улыбнулся Сидоров.
— Без комментариев, — отмахнулся Ворошилов.
Маша подняла глаза и встретилась взглядом с Георгием Валентиновичем. И тут же его узнала. Тот самый симпатичный парень, торговец из Лужи, которого она так умело поставила на место, когда после интервью он попытался приударить за ней. Она тогда ещё подумала о нём снисходительно: мол, жалко парня, такой симпатичный и с образованием, а совсем не перспективный…
Н-да, урок так урок. Фейсом об тейбл, и так несколько раз… Маша, кажется, кое–что поняла. Пусть не всё, зато на всю оставшуюся жизнь.
…На встрече с коллективом новый владелец газеты Сидоров Георгий Валентинович и главный редактор Пескарёв Семён Владимирович представили собравшимся план создания и развития холдинга под названием «Царь–медиа».
Изначально в холдинг войдут «Московский вестник» и рекламно–информационная газета «Добрые вести». В ближайших планах — выпуск нескольких профильных журналов с привлечением серьёзных инвестиций. Задача была поставлена строго и определённо: через год вывести все издания на самоокупаемость, через полтора — сделать их прибыльными. Это звучало вполне оптимистично и, вместе с тем, достаточно реалистично.
— Нам всем вместе надо будет много работать. И я думаю, нет, я убеждён, у нас это получится! — так Гоша закончил свою тронную речь, снискав несмелые аплодисменты.
Удивительно, но никто из сотрудников «Московского вестника» дверью не хлопнул.
На экспресс–собрании коллектива скромно присутствовал ещё один человек, на которого почти никто не обратил внимания. Он сидел в уголке и, двигая тяжёлой челюстью, делал какие–то пометки в кожаном блокноте. Это был Анатолий Борисович Веселов. Именно он и согласился, после серьёзного изучения бизнес–плана, представленного ему Гошей и Пескарёвым, стать инвестором грандиозного медиа–проекта на первый неокупаемый год.
Да, умел всё же Гоша убеждать людей! Талант, необыкновенный талант!
Похоже, взрыв удался на славу. Теперь нельзя было даже различить, какого цвета была машина — на асфальте громоздились чернющие обломки. А колесо откатилось аж на газон, где сиротливо спряталось меж красных тюльпанов. Красные пятна были и на простынях, прикрывавших то, что осталось от пассажиров взорванной машины. Из–под одной простыни выглядывал кусок ноги в обгоревшей брючине и чудом уцелевшем ботинке. Ботинок был из крокодиловой кожи, — наверное, только по этой экзотической причине он и выжил в катастрофе. Маленький кобелёк невнятной породы подскочил к ботинку и, деловито обнюхав его, задрал заднюю лапу. В кадре мелькнула чья–то рука, отгоняющая бесцеремонную собачонку.
Ну вот, опять кому–то не повезло, — философски подумал Стас, попивая утренний кофе. Кофе был горячим и ароматным — Котов никогда не позволял себе опуститься до растворимого.
Возле простыней суетились люди в белых халатах. Стас сделал звук погромче.
— … утром, нарушив мирный сон целого квартала, — равнодушный диктор, чуть не зевая, рассказывал о происшедшем. Похоже, диктор был из другого квартала, раз до сих пор не проснулся. — Как утверждают представители милиции, — камера наехала на спину человека в форме, — погибло трое человек.
Стас отхлебнул кофе. Ох, хорош!
— Один из них, — продолжал сонный комментатор, — хорошо известный в определённых кругах… — диктор замялся, наверное, подглядывал в шпаргалку, — Николай Петрович Опекушин, более известный как Коля — Пекарь. Двое других погибших, по всей очевидности, его водитель и телохранитель. Их имена уточняются…
Стас чуть не поперхнулся. Ни хрена себе! Пекарь — спёкся? Это было как удар поддых. Он сделал звук ещё громче.
— Рассматривается версия о заказном убийстве, — теперь диктор орал, слышны были даже голоса переговаривающихся по рации милиционеров.
Сверху по батарее заколотила нервная соседка. Стас чертыхнулся и убавил звук. Но смотреть дальше не стал — кровавую картинку заменил репортаж с выставки цветов. Московские новости продолжались.
— Не может быть! — сказал себе Котов и стал нажимать кнопки мобильника. Но номер Пекаря был наглухо заблокирован: приятный женский голос сообщил это сначала на русском, а потом и на английском.
Значит, правда? Пекарь никогда, даже в бане не отключал своего телефона. Что значит — деловой человек! Был.
Котов ходил по комнате быстрыми шагами и думал, думал, думал. Вопрос «что делать?» выходил на повестку сегодняшнего дня. Выплывал на чёрном искорёженном авто.
Ведь именно для Коли — Пекаря, точнее, уважаемого Николая Петровича Опекушина Стас на блюдечке с голубой каёмочкой приготовил лакомый кусочек, надеясь получить за верную службу солидный гешефтик. Славный такой спиртовой заводик в тульской области приготовил Стас. Он обанкротил его по всем статьям согласно российскому законодательству. На взятки тульским чиновникам ушла чёртова уйма зелёных. Но дело того стоило. И вот на тебе! Пекарь, сволочь, умер! Наглость какая!
Что делать? Что делать? В висках стучало. Усилилось сердцебиение — не надо было кофе накачиваться. Минеральная вода и жидкий чай. Господи! О чем я? — Стас, приостановившись на мгновение, вновь начал кружить по комнате. Надо было действовать — срочно прибирать завод себе, пока не налетели жадные до халявы околоспиртовые ребята. И — пока не пронюхали тульские, что Пекарь ушёл в мир иной.
Так, передача московская? Уже хорошо. По федералке, значит, пройдёт только вечером, в криминальной хронике. Пекарь — птица среднего полёта, так что новостные программы гнать сюжет не будут…
Стас, соображая, уже лихорадочно набирал Лёвкин номер. Эх, если бы он не вложился так в последний проект со старым домом на Кропоткинской и собственную квартиру в Обыденском, сам бы купил тульский пряник!
Теперь же оставалось лишь рассчитывать на старого друга. Надо было срочно его уговаривать. Именно сейчас, немедленно! Тем более, что два внешне неравнозначных события сошлись в одно время. Во–первых, Пекарь скоропостижно откинул коньки. А во–вторых, в Москве не было Гоши. Он укатил со своей актриской в Турцию, погреть кости. Это уже была удача.
— Кобрин, надо срочно встретится! Ты где? У циркачей? Я подскочу через двадцать минут!
Лёвка мгновенно по голосу Стаса и этому столь редкому в его устах «Кобрину» вместо обычных Анакондовых, Гадюкиных и прочих Ужовых — Удавовых понял, что речь идёт о чём–то действительно серьёзном.
Стас на сей раз не заставил себя ждать.
В двух–трёх словах он обрисовал Лёвке внезапно сложившийся расклад.
— Опять ты хочешь втянуть нас в какую–то авантюру? — в голосе Лёвки звучали какие–то совсем чужие интонации, явно Гошины. — Гоша завтра будет, тогда и решим.
— Какая, нахрен авантюра?! — взвился Котов. — Ты что, Гошина шестёрка?! Сам ничего решить не можешь? Слабак! Я бы и без тебя всё оформил, но там нужно платить исключительно наличкой. А у вас ведь она есть? Я ж тебе говорил: ликёро–водочный завод можно сегодня, подчёркиваю, только сегодня купить по цене московской квартиры. Самой обычной. Ты ж в долг мне не дашь?
— В долг не дам, — резонно ответил Лёвка. Он занимать любил, а вот давать взаймы — увольте. Это Нур или Гоша могли благотворительностью заниматься, а Лёвка на сундуке всегда крепко сидел. Должен же хоть кто–то быть скупым рыцарем?
— Нет, Кот, — Лёвка всё никак не мог врубиться в фартовую ситуацию, — чую, подстава какая–то тут может быть. Да и как мы доходы с тобой будем делить? Не пополам же! — Лёвка аж задохнулся от такого предположения.
— Я согласен на двадцать процентов, — Котов понял, что Лёвка почти созрел. — Слышь, Гремучехвостов, это ж просто подарок! У кого из вас там вскоре день рождения?
— Да вроде у всех не скоро…
— Ладно, бог с ним, с поводом, проехали, — Котов не стал вдаваться в подробности. — Считай, что наследство привалило. Нежданно–негаданно. От Коли — Пекаря. Это ж золотое дно! Гадючкин! Если вы даже не будете всерьёз этим бизнесом заниматься, мы просто через полгода продадим эту ликёрку по реальной рыночной стоимости. Ты прикинь! — дожимал сомневающегося Лёвку Котов. — Это будет, сам подумай, несколько тысяч процентов прибыли! Да такого просто в природе не бывает. Это как цунами в Москве. Раз в тысячелетие случается!
— Ладно, убедил, — Лёвка дозрел и был готов упасть с дерева. — Сколько точно собрать надо?
— Пятьдесят, — поспешно сказал Стас, но тут же передумал. — Лучше семьдесят. Почва моими руками уже прекрасно унавожена…
— А ежели наследники этого твоего…
— Опекушина? Не нагрянут, — убеждённо сказал Стас. — Пекарь — одинокий волк. И все решения принимает… принимал всегда сам. Для его людей я — его надёжный партнёр. Так что имею право довершить в свою… нашу пользу затеянную вместе с ним сделку. Понятно, Змеевиков?
— Сколько времени у нас?
— До места пилить часа два, всё–таки соседняя область. Но дорога хорошая. За час соберёшь?
— Ладно, звоню во все магазины. Пусть наличку сюда тащат. В сейфе тоже кое–что есть. Соберём, — прикинул Лёвка. — Вызываю юриста. Потом звоню Нуру, пусть ставит на уши «Щит и меч». Это наши партнёры — охранная контора…
— Да знаю я, что ты мне всё как младенцу разъясняешь? — удивился Стас. — Лучше пошустри. Время — оно ведь деньги.
— Звоню в «Щит и меч», — упрямо повторил Лёвка, — и заказываю вооруженное сопровождение. Такие деньжищи наличкой тащить!
— Правильно, правильно соображаешь. Узнаю мудрого Льва Викторовича Кобрина, в девичестве Ящерицына!
— Да иди ты! — отмахнулся Лёвка от дежурного комплимента. — Ещё неизвестно, как нас там встретят!
— Игорь! Вставай! Уже почти десять! — крикнула Катя из кухни. Яичница бодро трещала на сковородке. Катя была довольна — во всех трех яйцах ей удалось не повредить желток. Красота! Ювелирная работа.
Она прислушалась — никаких признаков бодро мчащегося навстречу завтраку мужу не наблюдалось. Что же это такое! Она решительно направилась в спальню.
— Вставай! — затормошила она Игоря.
— Да, Катюш, сейчас, — пробормотал он, приоткрыл близорукие глаза и… перевернулся на другой бок!
Но от неё так просто не отделаться:
— Завтрак остынет! — она начала стягивать с него одеяло, но Игорь не давался:
— Кать! Допоздна вчера работал! — взмолился он, не поворачиваясь. — Ты иди, я позже встану.
Работал? Интересно. Катя бросила безнадёжное дело и, направившись в гостиную, первым делом включила компьютер. Сама она уже позавтракала наскоро — кофе и бутерброд, много ли ей нужно?
Так, говорит, работал… Это что–то новенькое. Она щёлкнула мышью по папке «Скоков». Там был один–единственный файл «Бабочка» — начало того самого романа про девушку, превратившуюся в бабочку, о котором Игорь так много свистел в самом начале их собственного романа.
Ясно. Работал. Теперь это называется так. В романе как была несколько месяцев назад одна глава, так она же одна–одинёшенька и осталась.
Катя, ругая себя за любопытство, заглянула в перечень последних рабочих файлов. О! Он работал! О! А она верит! Все последние программы, где прописался великий русский писатель Воксо Ко были… игрушками! Дум, Звёздные войны, Империя, Цивилизация, примитивный Тетрис и даже пасьянс.
Зачем, зачем она купила ему этот компьютер, адскую машинку!
Никогда ещё Катя Чайкина не была так далека от славы. Можно сказать, что она удалялась от неё семимильными шагами.
Компьютер она подарила Игорю на защиту диплома. Он защищался в первых рядах, в феврале. Конечно же, с отличием. В этом Катя заранее не сомневалась, и посему, когда после корпоративной студенческой пьянки (водка, хлеб с колбасой, шоколадные конфеты) они поехали домой, компьютер уже стоял на столе со всеми прибамбасами: коробкой с программными дисками, дискетами, мышкой, ковриком и скрипучим принтером. Это было началом конца.
— Катька! — сказал Скоков, увидев всё это роскошное хозяйство. — Ты — гений!
— От гения слышу, — ответила довольная Катя.
Всю ночь Игорь возился с компьютером, а утром, валясь от усталости, похвастался:
— Освоил. И уже набрал первую главу «Бабочки из Чжан — Чжоу», — так назывался роман Воксо Ко, с которым он рассчитывал ворваться в историю мировой литературы, повергнув в изумление не только литературных критиков, но и массового читателя. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: экранизацией в Голливуде, переводами на тысячу языков, бурным денежным потоком и надоедливой славой. «Не фотографируйте меня, сначала получите разрешение на съемку у моего литагента!» Ну, и премии, конечно, уж само собой, должны были посыпаться — всех размеров и модификаций.
Первая глава оказалась и последней. Все последующие несколько месяцев Воксо Ко с упорством маньяка терзал компьютер в мирных, но неправильных целях. Он с блеском прошёл все уровни простеньких бродилок–лабиринтов, самоутвердился в стрелялках и логических играх, чтобы затем с головой уйти в игры стратегические. Бедная девушка с оторванными крыльями так и осталась ждать повелителя, беспомощно перебирая тонюсенькими ножками и тараща глаза на такой недобрый, недобрый, недобрый мир.
Катя, вздохнув, выключила компьютер.
Пора было выдвигаться — сегодня она дежурит по Луже. Гошка в отпуске со своей балериной, тридцать вторым лебедем, зато из Большого. Лёвка с утра звонил совсем заполошный — куда–то им с Нуром приспичило ехать за город. Нюша готовится к госэкзаменам. Так что оборона — на ней. Как всегда в матушке-России — на бабах земля держится.
Яичницу Катя безжалостно выкинула в помойное ведро. Оттуда уже слегка пованивало. И вот тут она рассердилась на Игоря по–настоящему. Она крутится, как ломовая лошадь, зарабатывает деньги, притом вполне даже увесистые, а он! Сидит, целыми днями дуется в игрушки и даже помойку вынести не может! Она готова была бы вкалывать на мужа день и ночь и не возникать, если бы он писал, творил, но он…
Одна глава! Убиться веником! Эх, зря она козу в деревню отвезла — пусть бы здесь росла, городской барышней. Гуляла бы по утрам с ней, как с собачкой, доила бы. Куда как более полезное существо коза, нежели такой вот муж!
— Катюш, — уже в дверях остановил её голос Игоря. Неужели встал? Не иначе как в зоопарке медведь сдох.
Она обернулась: великий писатель Воксо Ко в одних трусах стоял посреди гостиной и, почёсывая безволосую грудь, смотрел на компьютер:
— Катюш, — повторил он задумчиво. — Может, нам модем купить? А? Ну, для интернета?
О своей трагической гибели Николай Петрович Опекушин, он же Коля — Пекарь узнал из телевизора. И тут же отключил мобильник. Умер, так умер. Из этой ситуации можно было что–нибудь выдоить. Как минимум, узнать, какая крыса побежит с корабля первой. Десять человек на сундук мертвеца, — вспомнил он песенку из детского пиратского фильма, — йо–хо–хо и бутылка рома!
И ещё ему было интересно, как начнут делить его хозяйство. А что делить начнут тотчас же, он не сомневался. Вот тут–то, в самый разгар дележа, и явится он сам, собственной персоной, в белом фраке. Он ухмыльнулся, представив себе вытянутые морды соратников, когда он оживёт. Хотя, скорее всего, уже вечером «Криминальные новости» найдут его трупу более подходящее имя.
Он наспех побрился и, обильно оросившись парфюмом, выскочил из квартиры. Телефон за уже запертой дверью надрывался. Удостовериться желают, — подумал он и спустился вниз по лестнице, чтобы не встретиться ни с кем из соседей у лифта. Верный мобильник послушно молчал.
Ехать Пекарь решил на такси и, пройдя мимо своего «мерса», надвинул поглубже белую кепку.
Настя, конечно, спала и телевизоров в такую рань не смотрела.
— Ты? — растерянно спросила она, открыв дверь. Настя была в розовой шёлковой пижаме и шлёпанцах на высокой танкетке. — Так рано? — и она сладко зевнула, прикрыв розовый рот холёной ладошкой.
— Может, сначала меня впустишь? — спросил подругу Пекарь и, не дожидаясь ответа, прошёл в квартиру. — Я у тебя зависну на пару деньков.
Включив телевизор, он стал щёлкать пультом, переключая каналы. Кулинарные рецепты, лечебные браслеты, ток–шоу с идиотами. Чуть задержавшись на песне про то ли девочку, то ли привиденье, Пекарь выключил телевизор. Всё в порядке. Он ещё не воскрес.
— Не смотрела? — кивнул он на ящик.
— Не-а, — Настя отрицательно помотала головой. — А чё, надо было?
— Такие кадры пропустила! — Пекарь с деланным сочувствием покачал головой.
— Случилось что–то? — Настя и в нормальном состоянии соображала туговато, а уж спросонья–то…
— Показывали, как меня взорвали, — похвастался Пекарь.
— Тебя? — удивилась Настя. — Разве тебя взорвали?
— Как видишь — ничего подобного! — Пекарь указательными пальцами ткнул в своё кругленькое пузо.
— А как же?
Пекарь, понаслаждавшись Настасьиным изумлением, решил смилостивиться:
— Журналист, наверное, с перепою был. Скорее всего перепутал меня с Колей — Сэндвичем. Под него давно рыли. Прикинь, он — Аникушин, а я — Опекушин. Тут и на трезвую голову хрен разберёшь, а если уж с бодуна… — он прямо закатился.
Настя неуверенно подхихикнула.
— Ему ментяра говорит: Николай Аникушин, а он своим передаёт — Опекушин, — хохотал Пекарь. Схватив Настю в охапку, он закружил её по комнате не то в вальсе, не то в танго, подпевая ритм.
Они были прекрасной парой. Маленький кругленький, и чрезвычайно энергичный Пекарь с короткими ручками и толстыми пальцами и его небоевая подруга Настя — высоченная, худющая, полусонная.
Когда–то, почти год назад Пекарь спас Настю от панели, которую та по наивности пыталась принять за подиум. Но если в общем и целом умственные способности Насти оставляли желать лучшего — туго, туго соображала девушка — то уж в житейских ситуациях она просекала свою выгоду моментально. И быстро ответила на ухаживания богатенького и не совсем противного дядечки.
С тех самых пор жизнь её наладилась: она блаженствовала в съёмной двухкомнатной квартирке в тихом районе Москвы. Денег была куча, ей удавалось даже отсылать переводы родителям и младшей сестрёнке в Могилёв. Основным её занятием по жизни стало посещение массажных салонов, бассейнов, парикмахерских и бутиков. И вполне приемлемой обязанностью — быть тайной подругой Пекаря.
Пекарь Настю на всеобщее обозрение не выставлял: он вообще был скрытным и не вёл светско–бандитской жизни. Его вполне устраивала власть тайная, власть денег. Публичность не была его коньком.
— Ну что, Настёна, спала ли ты когда–нибудь с мертвецом? — делая страшные глаза, Пекарь вальсировал всё ближе к огромной двуспальной кровати. Та ещё не была застелена и скомканное одеяло напоминало свернувшегося в калачик человечка.
— С каким ещё мертвецом? — в очередной раз изумилась Настя.
Пекарь захохотал:
— Ну, со мной же, со мной, дурочка! — прошептал он, заваливая подругу на кровать.
— Пр–рыгай! Пр–рыгай в кр–ровать! — капитан Пичугин держал кусочек перед самым клювом Карлуши. Но когда ворон пытался в очередной раз схватить лакомство, Пичугин отдёргивал руку. — Сначала скажи! — настаивал он.
Карлуша знал довольно много фраз, в том числе несколько матерных. Пичугин без устали трудился над пополнением его словарного запаса. Естественно, в отсутствие Морозова. Похоже, постоянное проживание в неестественных условиях подземелья шло на пользу лингвистическим способностям птицы. Обучение одной фразе стоило от ста до двухсот граммов сыра. Предпочитал патриотичный Карлуша сыры отечественного производства вроде костромского или пошехонского.
— Опять птицу мучаешь?
Монстр Иванович по чекистской манере возник будто ниоткуда, хотя на самом деле вошёл в обычную дверь. Точнее, в одну из дверей своего подземного кабинета.
— Никак нет, товарищ генерал–полковник! Ему нравится! — вытянулся Пичугин.
Карлуша, воспользовавшись заминкой, выхватил из пальцев капитана вожделенный сыр.
— Иди, погуляй, мне подумать надо, — приказал Морозов. — Но будь поблизости, я тебя скоро вызову.
Пичугин мгновенно ретировался.
— Ну что, брат Карлуша, — вздохнул Монстр Иванович, оставшись один на один с птицей. — Говоришь, доверяй людям?
Однако говорящая птица на сей раз не удостоила генерала ответом, а только косила на него полуприкрытым жёлтым глазом.
Монстр Иванович, распечатав новую пачку, достал папиросу. Но не закурил, а принялся разминать её, постукивая мундштуком по краешку пепельницы.
Решение он уже принял. Как всегда нелёгкое. Смолковский нарушил все договорённости. Ну, не все, но принципиальные. Сколько раз ему было сказано: деньги должны работать на Россию! Вот ведь козёл — не понимает! Последние транши в сторону сразу трёх новых офшоров переполнили чашу терпения. Не только генеральского, но и на самом верху.
— Пр–рыгай в кр–ровать, стар–рая бр–рядь! — прервала его размышления гнусная тирада ворона.
Морозов не мог не рассмеяться. Ну, Пигугин, учитель словесности! Монстр Иванович чуть было не решил дать Смолковскому ещё один шанс, но чувство долга победило секундную человеческую слабость. Он нажал кнопку переговорного устройства:
— Пичугин, ко мне!
Капитан возник перед ним в мгновение ока.
— Как у нас там со здоровьем господина Смолковского? — спросил Морозов нейтральным тоном. — Говорят, сердце пошаливает?
— Когда? — понял задание Пичугин.
— Вчера, — устало кивнул Монстр Иванович, сломав измученную папиросину.
«Вчера» в его устах означало «немедленно». То есть в течение двадцати четырёх часов, учитывая время на полную подготовку операции.
— Бр–раво, генер–рал! — одобрил Карлуша.
— Действуй, майор!
Лицо Пичугина удивлённо вытянулось. Но лишь настолько, чтобы порадовать генерала.
— Приказ о новом звании уже подписан. Авансом, — и Монстр Иванович, наконец, закурил.
— Нюш, заснула? — Гоша ткнул сестру в бок. — Уже приехали.
— Ты что дерёшься! — взмутилась Нюша, пытаясь нанести ответный удар. Но Гоша был не так прост — подставил коричневую папку. — Ну, погоди!
Она вылезла из «форда», сильно хлопнув дверцей.
— Э-э, Нюхастый, полегче хлопай — это тебе не «жигуль»! — возмутился Гоша, закрывая свой почти новый автомобиль.
Нюша, не слушая его, двинулась к Толикову дому.
— А сумки? Я за тебя всё тащить должен? — Гоша, увешенный пакетами, догнал сестру уже у двери в парадное, где Нюша старательно набирала нужный код домофона.
— Тащи за себя! — отпарировала вредная сестрица.
Толик со Светланой Юрьевной жили на четвёртом. Всего на этаже было две квартиры вместо четырёх. Такая вот хитрая планировка. Для небедных людей.
— Ребята, проходите, там открыто, — откуда–то издалека крикнула мама, когда Гоша с Нюшей вывалились из лифта. Путём насильственных переговоров часть сумок за время недолгого пребывания в лифте переместилась к Нюше.
В квартире пахло вкусно: жареным мясом и, кажется, пирогами.
— Надеюсь, с капустой? — в сторону кухни крикнул Гоша.
— И с капустой, и с яблоками, — ответил Толик, выплывая из кухни с хлебом и пучком вилок. — Вы чего так долго?
— Да вот Нюша…
— Да вот Гоша, — хором ответили брат с сестрой и дружно рассмеялись.
— Понятно, пробки, — согласился Толик. И снова обернулся к кухне — Светлан, давай, закругляйся, уже через три минуты начало!
— Уже закруглилась! — Светлана Юрьевна несла огромное блюдо с отбивными и отварным картофелем. — Давайте быстро, пока не остыло!
— Не успеет, — заверил её Гоша, перехватывая блюдо, как эстафетную палочку.
— Так, — уже за столом Светлана Юрьевна, наконец, смогла рассмотреть детей. — Гошка загорелый, а Анюта бледная.
— Бедное дитя, диплом замучил, — заканючила Нюша. — Мам, с капустой — длинные?
— Как всегда, — ответила мама. — Ну что там, Толь, пора?
— Угу, — Толик включил телевизор.
На экране появилась Светлана Юрьевна в светлом брючном костюме и при причёске а-ля Шарон Стоун.
— Добрый вечер, дорогие друзья! — поздоровалась Светлана Юрьевна из телевизора.
— Добрый вечер! — откликнулась Светлана Юрьевна, пододвигая голодной дочери блюдо с пирожками. — Анюта, бери сразу несколько.
— Стереомать — это круто! — отозвалась Нюша. — А ведь правда, две мамы лучше, чем одна?
— Чем лучше? — с набитым ртом переспросил Гоша.
— Чем одна! — гордым шёпотом ответила Нюша.
— Ой, не могу! — скривился Гоша. — Этому ж анекдоту тыща лет! Ты б еще про Чапаева на рельсах вспомнила!
— Не мешай слушать! — огрызнулась Нюша.
— Дети, не ссорьтесь, — сказала Светлана Юрьевна. Та, что наяву. А виртуальная Светлана Юрьевна гнула своё:
— Сегодня у нас в гостях Владимир Вольфрамович…
Известный своей непредсказуемостью политик с трудом улыбнулся зрителям. Людей он не любил и скрывать этого не собирался.
— И Борис Ефремович, — Светлана Юрьевна повернулась к молодому человеку, грива волос которого прямо–таки взывала о помощи парикмахера.
Волосатый улыбнулся и протянул руку Вольфрамычу, именно так в узких кругах называли политика–эксцентрика. Вольфрамыч сделал вид, что протянутой руки не заметил. Волосатый Ефремыч пожал плечами и засунул руку в карман. Потом, опомнившись, вытащил. Вспомнил, видимо, наставления своих имиджмейкеров о том, что руки в карманах вызывают у электората подозрения в корыстолюбии политика. Он, кстати тоже не особо любил людей как таковых, но в отличие от Вольфрамыча тщательно маскировался.
— Вы можете звонить на студию по телефонам, которые сейчас будут на экранах, — Светлана Юрьевна сделала паузу. На экране высветились телефоны.
— А что, многие, звонят? — удивился Толик.
— Но не многие дозваниваются, — ответил ему Гоша.
— Звоните! Наша передача идёт в прямом эфире, — с открытой улыбкой сообщила Светлана Юрьевна.
— Прямом кривом эфире, — поправила себя Светлана Юрьевна.
— Дурят народ, — вздохнул Толик и, притянув жену к себе, поцеловал в щёку.
— Какой уж прямой, — вздохнула Светлана Юрьевна. — Вы смотрите, смотрите, там сейчас такие фортеля будут! — и радушная хозяйка, стала раскладывать по тарелкам горячее.
На экране Светлана Юрьевна была не такой полновластной хозяйкой. Нагловатые гости, увлекшись собственными спорами, совсем забыли как о ведущей, так и о приличиях. Они орали, обвиняя друг друга во всевозможных грехах.
Светлана Юрьевна пыталась их остановить, но, если Ефремыч ещё был относительно вменяем, то Вольфрамыч, почуяв запах классового врага, остановиться уже не мог. Внезапно, отпихнув микрофон, Вольфрамыч схватил пачку чая «Принцесса Нури»…
— Почти Нур, — засмеялась Нюша.
— Наш спонсор, — по ходу пояснила родным и близким Светлана Юрьевна.
Светлана Юрьевна в студии вскочила с кресла и попыталась остановить бешеного Вольфрамыча. Но тот, зарычав как раненый зверь, метнул пачкой в Ефремыча. Прямо в морду его, в переносицу! Пачка треснула и из щели посыпались чёрные–чёрные снежинки. Ну, то есть, чаинки.
— Борис Ефремович, стойте! — не сдержав смеха, крикнула Светлана Юрьевна.
Но и строивший из себя интеллигента волосатый тоже забыл о приличиях. Молниеносно схватив свою пачку, он метнул её в супостата. Вольфрамыч неожиданно ловко для его комплекции увернулся и пачка улетела в угол студии, прямо под ноги обомлевшей «девушки на выданье». Так называли помощниц, которые «выдавали» угощение или призы гостям передачи. Девушка таращила глаза, а в руках её ходуном ходил поднос с двумя дымящимися чашками «Принцессы».
Светланы Юрьевны смеялись. Одна — на глазах у всей страны, другая — в кругу семьи:
— Хорошо, что Валентина задержалась с чаем. Представляете, если бы они кипятком друг друга ошпарили?
— Прикольно! — одобрила Нюша.
— Да, у вас весело, — Толик с обожанием смотрел на жену.
— А самое интересное — на этих двоих, — отсмеявшись, Светлана Юрьевна кивнула на экран, где Ефремыч и Вольфрамыч уже неловко боксировали, — теперь наши телевизионщики в очередь пишутся. Через неделю они у Саши Любимова встретятся. Саша уже и спонсоров нашёл — производителей соков.
— А, понятно, — восхитился Гоша. — Чтобы они соком облились! Круто! А сок какой будет? Надеюсь, томатный?
— Нет, апельсиновый, — покачала головой Светлана Юрьевна.
— Томатный эффектнее, — прикинул Гоша.
— Понимаешь, они выяснили, что у Ефремыча аллергия на томаты, — серьёзно объяснила Светлана Юрьевна. — Он может что–то заподозрить. А всё должно быть естественно.
На экране возникла заставка: «По техническим причинам передача закончена».
— Мам, а чего так сразу закончили? Ведь запись же? — удивился Гоша.
— Для правдоподобия, — ответила Светлана Юрьевна. — Да там дальше нечего было показывать. У меня причёска съехала и тушь потекла. Валентина поднос уронила и рыдала. У операторов руки тряслись от смеха. А эти двое так сцепились, ох! И всё пытались волосы друг у друга выдрать! Жуть малиновая.
— А кто кого победил–то? — спросил Гоша.
— Победил помрежа, — серьезно объяснила Светлана Юрьевна. — Он же у нас самбист.
По телевизору уже шли новости. Первая, как обычно про здоровье президента и его домашнюю работу с документами. Отяжелевший президент бессмысленно переворачивал бумагу за бумагой, ставя в них закорючку нетвёрдой рукой. А вот вторая новость заставила Гошу сделать звук погромче: он услышал очень даже знакомую фамилию. «Сегодня в Москве на сорок втором году жизни скоропостижно скончался председатель Совета директоров группы компаний «Хронотоп» Михаил Ефимович Смолковский. По заключению врачей смерть наступила от сердечно приступа. Однако коллеги Смолковского и его вдова настаивают на дополнительном расследовании», — бесстрастно сообщила дикторша. На экране появилась плачущая брюнетка, которую Гоша видел на выставке. Только теперь она была без собачки и, похоже, не знала, куда девать руки. Она беззвучно шевелила губами, но звук ей так и не включили. То ли случайно, то ли нарочно.
— Опасно быть олигархом, — вздохнул Гоша. Так он не удосужился позвонить по той визитке, что дал ему в Политехническом Смолковский. Теперь дозвониться до него будет посложнее.
— Да, даже если умираешь своей смертью, — добавил Толик загадочно и несколько нелогично.
Гоша с Толиком уже переместились в гостиную — в кресла перед камином, который, впрочем, по причине исключительно тёплой погоды, разжигать не стали. Толик плеснул в пузатые фужеры «Реми Мартина» и поинтересовался:
— Как у вас с объёмами производства?
— А что именно тебя интересует?
— Армейские ушанки, — Толик отпил маленький глоток и пояснил. — Есть возможность получить хороший госзаказ.
— Какая партия?
— Не поверишь! До миллиона штук. Для Сибирского военного округа.
— Ничего себе… — обалдел Гоша. Заказ был не просто выгодным — сверхвыгодным. Какой же настоящий коммерсант не грезит о государственном заказе?
— Потянете?
— Надо подумать… — Гоша почесал затылок. — Своих средств у нас на такую партию, боюсь, не хватит…
— У меня тоже. Ваша грандиозные проекты по «Царь–медиа», похоже, меня и вовсе разорят. Шучу, шучу, — остановил Толик Гошу, готового с пеной на губах защищать своё любимое детище. — Под такое дело возьмёте кредит. Если, конечно, с Фёдором Ильичом Покусаевым обо всём договоритесь…
— Кто такой Покусаев?!
— Великий в своём роде человек, — Толик возвёл глаза к потолку. — Из штаба тыла наших доблестных вооруженных сил. Генерал–лейтенант.
— Забавная фамилия для генерала! — улыбнулся Гоша.
— Ты будешь смеяться, но у двух его замов фамилии ещё более говорящие. Прямо по Гоголю. Полковник Качан — его зам по вещевой части. И полковник Карманов — зам по продовольствию.
— Лучше б наоборот! — усмехнулся Гоша.
— Ну, уж извини, как получилось, — развёл руками Толик.
— Так мне куда — в Новосибирск или в Красноярск лететь? — Гоша знал, что от таких предложений не отказываются.
— Зачем так далеко? — удивился Толик. — В Баковку ехать. Покусаев примет тебя у себя на даче, в генеральском посёлке под Москвой. Это по Симферопольскому шоссе, рядом с Переделкино.
— Знаю, знаю, — обрадовался Гоша. Он терпеть не мог дальних перелётов. — Была у меня одна знакомая генеральская дочка. Ещё та стерва…
— Покусаев тоже не ангел. Ему не просто надо дать взятку. Ему надо понравиться. А это не слишком просто. У меня вот с ним конфликт вышел… — Веселов вспомнил, что при вчерашней встрече Фёдор Ильич настоятельно рекомендовал ему сообщить «игроку» о том, что генерал ужас как не любит проигрывать. Посему для пущей убедительности он и добавил: — Я его в шашки обыграл.
— В шашки?! — заржал Гоша. — А, может, мне с ним в «Чапаева» сразиться?
— Не хорохорься раньше времени, — остановил его Толик. — Придумай подарок оригинальный. От стоимости партии он берёт десять процентов. Сверху. Наличкой. И — обязательно вперёд. Все официальные расчёты, естественно, по безналу. Ну что, готов к труду и обороне?
— Всегда готов! — отсалютовал по–пионерски Гоша.
— Кредит берите лучше в рублях, — предупредил Толик. — Это, конечно, менее выгодно, но зато надёжнее на сегодняшний день. Что–то лихорадит где–то там, в высших сферах. Как бы чего не вышло…
— Ладно, Анатолий Борисыч, прорвёмся. Как мне ему позвонить?
— Вот номер, — Толик черкнул на листочке семь цифр. — Он будет предупреждён о твоём звонке.
— Спасибо, Толик, — разглядывая телефон генерала, искренне сказал Гоша. Телефон начинался на пятёрку.
— Дерзай, Гоша. От меня приветов Покусаеву не передавай. И, — Толик назидательно поднял указательный палец, — обязательно проигрывай. По маленькой. Выиграешь в главном.
— Да понял я, понял. А дочка у него есть?
— Замужем. И, похоже, круглая дура.
— То есть мне опять не повезло?
— Как знать, — философски ответил Толик, завершая разговор. — За удачу!
Стыдно, конечно, но Нур впервые был в Большом театре. Зере он в этом не признался. С видом завсегдатая купил программку и либретто и, сориентировавшись, в момент нашёл бельэтаж.
Зера, оказавшаяся театралкой, весь учебный год исправно просвещала Нура. Откуда–то она знала обо всех премьерах и модных режиссёрах. Нур мужественно нёс свой театральный крест.
Хорошо ещё, что Зера оказалась не только театралкой, но и «ботаником». В смысле — училась, как зверь. Зимнюю сессию она сдала на все пятёрки, заслужив повышенную стипендию. Этой повышенной стипендией она жутко гордилась, хотя в деньгах при нефтяном папе, естественно, недостатка не испытывала.
Вообще, руку на сердце, она Нуру жутко нравилась. Но — не как потенциальная невеста, скорее как сестрёнка. Кажется, она тоже не рассматривала его как жениха. Лишь однажды, хохоча, упомянула о папенькиных планах — когда после зимних каникул рассказывала о пышной свадьбе старшей сестры. Рассмешило её платье сестры с таким длинным шлейфом, что в нём запутались дети, которые должны были торжественно внести этот самый шлейф в ЗАГС.
Давали «Лебединое озеро». Нур хорошо знал этот балет. В смысле, видел по телевизору в далёком девяносто первом, когда лебедей крутили по всем каналам.
— Шампанского? — не дожидаясь ответа, Нур взял в буфете два бокала и бутерброды с икрой. — Знатоки утверждают, что качество балета прямо пропорционально выпитому шампанскому, — повторил Нур вычитанную где–то фразу.
— Успеем? — Зера оторвалась от либретто и выпила.
— Без нас не начнут, — уверенно ответил Нур.
На первом действии он слегка задремал. Шампанское сработало как снотворное. Спасло появление Злого Гения — он ворвался на сцену под такую бурную музыку, что Нур даже вздрогнул. Зера, вытянувшись вперёд, заворожёно смотрела на сцену и, кажется, переживала. На Нура она не обращала ни малейшего внимания.
Вот и славненько, — подумал он и стал следить за перемещением девушек в пачках. Девушки были бодрые и во время танца не спали. Наверное, в отличие от Нура, они выспались накануне.
Второе действие прошло пободрее. К тому же Нур всё–таки под нажимом Зеры прочёл краткое содержание балета и теперь вполне ориентировался в происходящем. Больше всего ему нравились король и королева. Они так миленько махали руками. Прямо как глухонемые из Лужи. Да, так и балетоманом недолго стать.
— Ну, как тебе? — спросил он Зеру, когда спектакль закончился. Хорошо, что всё когда–нибудь кончается.
— Потрясающе! — искренне ответила Зера. — У нас в Уфе опера неплохая, а балет — очень так себе.
Нур порадовался за себя — оперу он вряд ли бы выдержал.
— Идём? — с надеждой спросил он, но Зера не ушла до последнего — всё хлопала и хлопала бесконечно выходящим на аплодисменты солистам.
Выходя из театра, Нур посмотрел на мобильник. Так и есть — пропущенные звонки. Лёвка — ну да фиг с ним. Родители — им он позвонит завтра. Два звонка от Нюши. Значит, она уже освободилась. Ладно, проводит Зеру и — домой. У Нюши есть свой ключ, так что подождёт.
Они ещё с утра договорились, что после визита к матери Нюша приедет к нему.
Зера тихонько напевала что–то лебединое.
Кстати, друзьям он Зеру до сих пор не представил. И вовсе не считал себя виноватым: Зера была из какой–то другой оперы. Или балета. Во всяком случае, пока.
Лёвка, что было не удивительно при его темпераменте, пристрастился к бурной ночной жизни. Прямо подсел на неё как на наркотик. Хотя последнего он остерегался — даже экстази ни разу не попробовал. Ему и так хватало веселья. Через край било!
В клубы он ходил как на охоту. Преимущественно в одиночку. Этакий стрелок–одиночка, меткий глаз, твёрдая рука. На первый взгляд, задача была невероятно проста. Девичьих компаний без сопровождения в клубах паслась тьма тьмущая. С потанцевать и поболтать проблем не было. Тем более что трепаться Лёвка мог за троих: трындел без умолку в перерывах между музыкой. Далее нужно было лишь выбрать овечку посимпатичнее и отбить её от стала. Овечки отбивались охотно. Иногда удавалось даже утащить добычу в свою берлогу. До самого утра.
Однако в последнее время наметилась одна, весьма неприятная и даже обидная тенденция. Два последних раза Лёвку просто обломали. И кто? Девочки с личиками школьных отличниц! Всё шло замечательно, по раз и навсегда написанному сценарию, до того момента, пока он не начинал предлагать продлить чудесный вечер в иной обстановке.
— Сто долларов, — сказала девочка по имени Леночка, тряхнув роскошной белокурой гривой. Глаза её смотрели честно и открыто.
— Чего сто долларов? — не понял Лёвка.
— Сто долларов за ночь, — уточнила, не моргнув, Леночка.
— Так ты что — профессионалка?
— Любительница, — пояснила Леночка. В люминесцентном свете белки её глаз казались голубоватыми, а сквозь полупрозрачную кофточку просвечивал красный лифчик.
— Отвали, — в расстроенных чувствах отмахнулся Лёвка и несолоно хлебавши отправился домой. Тратить стольник на любовь он не собирался. К тому же в глубине души он был уверен, что доплачивать должны ему, а не он.
Когда ситуации один в один повторилась несколько раз, он понял, что это тенденция. Девчонки и вправду не были проститутками. Просто почему не соединить приятное с полезным? Они легко шли на знакомство с симпатичными мужиками. И вполне не против были продолжить вечер в койке. Так почему бы при этом ещё не заработать на кофточку из «Наф — Нафа»?
Лёвка упорно не желал этого понимать. Он предпочитал любовь бескорыстную. И готов был на ухаживания потратить даже больше — ну, например, сто двадцать долларей или даже сто пятьдесят. Но главное он хотел получать бесплатно. «Клубные» девчонки, похоже, придерживались иного мнения. Охотнику надо было срочно искать другие, более заповедные места.
Когда он пожаловался Нуру на этот бабий беспредел, тот, усмехнувшись в чахлые восточные усы, посоветовал:
— Сходи в «Джунгли». Я слышал, там бабьё само на мужиков бросается. Денег с тебя там точно не возьмут. Бабы там крутые и богатые. Типа нашей Катьки.
— А ты откуда знаешь? — помня о Нуровой любви к розыгрышам, недоверчиво прищурился Лёвка.
— Она сама мне и рассказывала.
Это был весомый аргумент. Но тут Нур ещё и добил:
— Только учти, «Джунгли» — местечко не из дешёвых.
Дорого — значит классно. В этом Лёвка был убеждён твёрдо. Параллельно со скупостью, порой граничащей с жадностью, в нём прекрасно уживалась страсть к расточительству. Когда он тратился на самого себя, любимого.
«Джунгли» располагались в тихом переулке поблизости от Покровского бульвара. Вход обрамляли искусственные пальмы, обвитые лианами, а охраняла его пара дюжих молодцов, вполне похожих на выряженных в чёрные двубортные костюмы горилл.
Одна из горилл строго преградила Лёвка путь:
— Нельзя, — произнесла она человечьим голосом.
— Почему? — удивился Лёвка. Новости ещё! Фейс–контроль не заворачивал его ни разу и в более навороченных заведениях.
— У нас мужчины проходят только в сопровождении женщин, — пояснила горилла номер два.
Попятившись восвояси, Лёвка понял, что Нур его всё–таки подколол. «Джунгли» оказался женским клубом. Лёвка уже готов был на всё плюнуть и отправиться куда–нибудь в более привычные места, но природное любопытство перевесило доводы рассудка: он решил попытать счастья именно здесь.
Как раз в этом момент от стоянки в сторону входа шествовала стройная высокая дама в серебристом брючном костюме. Дама была похожа на львицу. Поджарая, упругая, с хищным блеском в светлых глазах. Глаза были умело накрашены так, что казались серебристыми — в цвет костюма. Пышная копна рыжих волос нарочито растрёпана — как будто дама принеслась сюда по воздуху. Не иначе как на метле. Золото с серебром — это впечатляло.
Время большого сафари, — подумал Лёвка и решил брать быка за рога, точнее, львицу за золотую гриву:
— Добрый вечер! Вы позволите составить вам компанию? — склонив голову в коротком полупоклоне, поприветствовал её Лёвка.
Женщина, чуть прищурившись, смерила его серебряным взглядом от кончиков ботинок до макушки. Лёвка понял, что он сам именно так осматривает своих потенциальных жертв женского пола. Ситуация–перевёртыш его позабавила. Судя по всему, дама осталась довольна первичным визуальным осмотром, потому что кивнула в ответ и посмотрела ему в глаза:
— Да, пожалуйста. Ты, кажется, неплохой мальчик!
Подобное определение несколько покоробило Лёвку, но он решил не придавать этому значения. Всё–таки мальчик, а не девочка. Теперь вход был свободен. Тем более, что женщина заплатила сама за себя, Лёвку же пропустили бесплатно. Здесь, в этом бабском мире, видимо, всё–всё было наоборот. Занятно!
Они присели за один из столиков возле небольшой эстрады. Мужиков в зале практически не было. Зато женщин! Всех возрастов и статей! От совсем молоденьких до пятидесятилетних матрон, от стройно–субтильных до шарообразных. Прямо женское царство! Они все были похожи на диких кошек. Лев среди львиц, — усмехнулся Лёвка, приосаниваясь. — А что? Совсем не хило.
Лёвкина спутница, наконец, представилась:
— Виолетта.
Рассмотрев её повнимательнее, Лёвка понял, что она старше его минимум лет на пятнадцать. Это его, однако, не смутило. Сдвоенное «ТТ» в имени завораживало аллюзией на марку пистолета, а бриллиантовые блики из–под рыжей гривы и скромный прозрачный камешек на безымянном пальце говорили лишь в пользу возраста. В ту же степь клонил и коньячок. Наложенный на «шампунь», он сглаживал не только неловкости, но и морщинки.
Под шампанское они разговорились. Виолетта оказалась менеджером по рекламе, так она во всяком случае скромно представилась. Лёвка решил поверить, но на всякий пожарный своими газетно–журнальными успехами хвастаться не стал. Мир пиарщиков слишком тесен — не доведи господь, окажется «менеджер» Виолетта старой приятельницей Ворошилова, да как сыпанёт в шампанское яд из–под камешка на безымянном… Поэтому он скромно отрекомендовался (алаверды, Виолетта!) менеджером сети игровых автоматов. Менеджер менеджера видит издалека.
Зазвучала бравурная музыка из «Кабаре». На эстраду выскочило четверо мужиков в черных костюмах и белоснежных рубашках с галстуками. Подтанцовывая, они скинули сначала пиджаки, потом галстуки, ботинки, брюки и осталась в узких плавках. Потом пошли по рядам. Бабы повизгивали и засовывали им под плавки совсем немелкие купюры. Наиболее смелые похлопывали по извивающимся задницам. Мужики–стриптизёры были красавчиками, менеджерами по пропаганде сексуального образа жизни, их бицепсы перекатывались как безумные, а накачанные тела блестели от масла. В общем, бабы отрывались.
Лёвка скосил взгляд на Виолетту — та тоже потихоньку приходила в раж и даже в такт музыки подёргивала плечами.
Следующим номером программы был Тарзан, парень с торсом культуриста и длинной волнистой шевелюрой. Он крутился вокруг шеста как змея. Точнее, как змий. Искуситель в плавках болотного цвета.
Дамы были в полном восторге. Лёвка уже кожей чувствовал, что они просто–таки изнывают от желания. Он несколько поскучнел на этом чужом празднике плотской жизни. Тарзана же просто осыпали деньгами. Тот артистично вкладывал их в непристойно бугрящиеся плавки — как в самый надёжный банк.
Интересно, что здесь Катька–то делала? — удивился Лёвка.
После Тарзана были какие–то чёрные Маугли, раскосые Джеки Чаны и вновь наши отечественные Жаны — Иваны.
Лёвка всё серьёзнее думал о том, что пора сматываться. Но тут почувствовал, что ладошка Виолетты опустилась на его коленку и начала неторопливо двигаться вверх.
— Поехали ко мне, Лёвушка! — зашептала она ему в ухо. Дыхание её было горячим, страстным и отдавало ликёром.
А что? Вариант. Коньяк шумел в голове, как Чёрное море на картине Айвазовского «Девятый вал». Он галантно подхватил уже поднявшуюся Виолетту под локоток и сквозь понимающие взгляды охранников они покинули раскалённые страстью «Джунгли».
В машине было прохладно и пахло по–мужски: кожей, пряным табаком и лишь немного — мимозой. Вела свой спортивный «БМВ» Виолетта тоже по–мужски, уверенно и лихо. Впрочем, Лёвушка это оценил лишь постфактум, а пока целиком сосредоточился на профиле прекрасной львицы. В полутьме автомобиля её профиль напоминал профили всех прекрасных актрис середины века: Бриджит Бардо, Софи Лорен и Вивьен Ли одновременно. Он был восхитительно пьян и ехал в логово самой лучшей женщины Вселенной.
Проснулся он на широкой кровати, сексодроме размером с площадку для мини футбола. В комнате с высокими потолками вновь пахло мимозой. Точнее, духами Виолетты. Сама она, мурлыкая, гремела чем–то на кухне. Окна были зашторены темно–синими плотными занавесками, сквозь которые робко пробивалась тонкая полосочка солнечного света. Лёвка потянулся так, что хрустнули суставы.
— Проснулся, малыш? — в комнату вошла Виолетта в тонком шёлковом халате. Мелькнула розовая стройна нога. Виолетта держала поднос с двумя чашечками кофе. Правильно, не суп же варить утончённой женщине?
Лёвка, прикрываясь простынёй, осторожно, чтобы не расплескать, взял у неё из рук поднос, поставил на пол. И — притянул смеющуюся Виолетту к себе. Свидание продолжалось, чёрт возьми! Сладкий плен благоухал тонким цветочным ароматом и остывающим кофе.
На свободу Лёвка вынырнул лишь к полудню. Выйдя из подъезда, он распахнул пиджак. Телефончик надо бы включить, он же деловой человек. Из кармана вместе с мобильником он вытащил несколько бумажек. Так, визитка Виолетты: «Виолетта Спесивцева, продюсер, телеканал ВСТ». Интересненько. А это… Лёвка ошарашено смотрел на стодолларовые купюры, которых ещё вчера в этом кармане точно не наблюдалось. Три сотни.
Блин! — дошло до него. Это же — плата за любовь! И вправду всё с ног на голову перевернулось! Он хотел вернуться, честное пионерское, хотел, даже взялся за ручку двери! Но тут как безумный заверещал телефон. Серебристый, в цвет глаз Виолетты, аппаратик чуть не выпрыгивал из ладони, словно хотел немедленно сообщить ему важную весть.
Звонил Котов. С чумовым известием о воскрешении Пекаря.
— Ё-моё! И что же я теперь Гоше–то скажу? — сам себе задал вопрос Лёвка. И — редкий случай — не нашёл ответа. Никакого.
Антошка — Красная Шапка вышел из «Царь–шапки» расстроенным. Продавщицы сказали, что Гоша бывает теперь только по субботам. И то — вечером. А Антошке так нужны были деньги! Совсем немного, чтобы только расплатиться с Пузырём. И дёрнуло его вчера согласиться играть с Пузырём в очко? Знал ведь, что тот со своими пацанами–придурками мухлюет! Впрочем, выбора–то у него не было. Подлый Пузырь на самом деле заставил его играть. Мало ему своих жополизов, понадобилось, чтобы и Антошка в шестёрках ходил! Но не бывать этому. В субботу Гоша появится, и обязательно одолжит ему денег. А уж за Антошкой не заржавеет, он Гоше если не отдаст, так отработает.
Златка ждала его за магазином:
— Ну как? — участливо спросила она.
— А! — махнул Антошка рукой. — В субботу будет.
— Как же теперь? — испугалась Злата.
Маленькая, глупая, боится всего. Антошка покровительственно взглянул на подружку:
— Перетопчется Пузырь. Пошли на наше место, — и Антошка решительно зашагал на пустырь между бойлерной и помойками. Они там часто сидели. А помойкой там вовсе и не пахло — в контейнеры бросали всё больше коробки, картон и упаковочный полиэтилен.
— А почему вы его Пузырём зовёте? — Злата едва поспевала за длинноногим Антошкой. Они познакомились ещё летом, когда Златку бабушка стала возить из Троицка в Лужу, на подмогу. Бабушка торговала всякой вязанной фигнёй и Злата ей помогала и вязать, и торговать.
— Почему Пузырём? Да он раньше бутылки собирал, потому и Пузырь, — объяснил Антошка.
Они уселись на бревно и подставили лица скупому весеннему солнышку.
— А ты говорил, что у него нож есть? — выспрашивала Злата.
— Ага, — подтвердил Антошка. — Он сам показывал: острый такой и желобок посередине.
— А желобок зачем?
— Для крови! — Антошка сделал страшные глаза и засмеялся. Уж больно круглые стали у Златки глаза — прямо как в сказке, с чайные блюдца.
— А если он… — Злата даже боялась выговорить, что может сделать Пузырь своим ножом.
— Пусть попробует, — угрожающе сказал Антошка. — У меня тоже нож есть.
Он достал из кармана перочинный складной ножичек и показал его Злате. Нож был немного заржавленный, но зато с синей перламутровой ручкой. Злата уважительно потрогала грозное оружие:
— Да… — протянула она. — Семечек хочешь?
Они сидели рядом на перевёрнутых ящиках и грызли семечки.
— Знаешь, Злат, — фантазировал Антошка, — я у Гоши займу не только, чтоб долг отдать. Я знаешь, что решил? Решил свой киоск открыть. Носками буду торговать. Знаешь, из Китая возят такие, с рисунками?
— Здорово, — восхитилась Злата. — А у тебя будет такой круг вертеться, ну, знаешь, чтоб носки на нём, как флажки?
— Обязательно, — кивнул Антошка. — А ты мне помогать будешь… Будешь?
— Обязательно, — замирая от восторга, сказала Злата и вдруг вскрикнула. — Ой!
Прямо перед ними, как из–под земли выросла ватага пацанов. Их было семеро. Пузырь и его жополизы.
Антошка дёрнулся, чтобы достать нож, но двое ребят схватили его за руки, а третий, Колян, ударил в живот.
Антошка согнулся и застонал. Гад Колян был в тяжёлых ботинках.
Растерянную и упирающуюся Злату подручные Пузыря, маленький Карась и Вова — Часы поставили у стенки бойлерной.
— Ну чё, Красная Шапка, долг будешь отдавать? — Пузырь уселся на ящике и внимательно осмотрел пойманную парочку. Картинка ему понравилась. Он сплюнул.
— В субботу вечером отдам, — прохрипел Антошка. Ну сука, Колян, только попадись!
— В субботу? — Пузырь сделал вид, что задумался, хотя по его туповатой роже было видно, что думать–то он отродясь не умел. — Не-а. Сейчас надо.
— Сейчас нет, — попытался вырваться Антошка.
Колян ударил его ещё раз. Опять в живот.
— Слышь, пацаны? — Пузырь обвёл мутными глазками свою гвардию. Он был самым старшим — ему уже стукнуло семнадцать. Самому младшему, Карасю, недавно исполнилось одиннадцать. — Может, нам с него натурой получить? — Пузырь гаденько захихикал, глядя на сжавшуюся в комочек Злату.
— Засадим ей! — радостно подхватил детским голосом Карась.
Вова — Часы почесал мошонку:
— Это можно! — старательно пробасил он. В свои тринадцать лет он уже слыл бабником.
— Убью, гады! — заорал Антошка.
— Заткни его, — приказал Пузырь Коляну и подошёл к Злате. Та беззвучно плакала.
Пузырь достал из–за пазухи нож. Наверное, он где–то спёр его — откуда бы ещё у него оказался настоящий охотничий нож? На сверкающем лезвии и впрямь был желобок.
Для крови, — вспомнила Злата и попыталась вырваться.
— Куда? — нагло ухмыляющийся Пузырь приставил кончик лезвия к её горлу. Лезвие было таким холодным, что Злата замерла, боясь даже шевельнуться. Она лишь огромными глазами следила за Пузырём.
— Тебе понравится, куколка, — обращаясь скорее к свите, чем к ней, по–киношному произнёс Пузырь. Свободной рукой он расстегнул ремень на грязноватых джинсах.
— Не смей, сука! — Антошкины силы от отчаяния, кажется, утроились. Он головой боднул опешившего Коляна. Сопляк справа получил в морду коленом. Левый отпрыгнул сам. Антошка одним прыжком достиг Пузыря и повалил того на спину. Нож, сверкнув желобком, отлетел к самым мусорным бакам.
Они сцепились, похоже, не на жизнь, а на смерть. Антошка был худее и младше, зато он бился за правое дело. За Злату он готов был перегрызть Пузырю горло. Схватив Пузыря за волосы, Антошка беспорядочно бил его головой о землю, жалея лишь о том, что под ними не асфальт. Пузырь уже начал хрипеть, когда Карась, под шумок подобравший нож, вложил оружие ему в руку. Сделав рывок, Пузырь вывернулся из–под лёгкого Антошки.
— Бей! — отрывисто крикнул Вова — Часы.
— Антошка! — взвизгнула Злата.
Но Антошка не слышал её. Просто не мог услышать: нож вошёл ему в живот так мягко, будто он был не живой человек, а сливочное масло. Антошка успел только увидеть небо: не по–весеннему высокое, прозрачное, удивительное небо. Почему он никогда не знал, какое над Москвой небо? Такое синее и такое красивое, что не хотелось закрывать глаза…
Коробку из Иркутска Гоша получил вовремя. Из Внуково он отправился сразу в Баковку. На встречу с Покусаевым.
Краснокирпичный особняк генерала за зелёным забором своими размерами выделялся даже на фоне других солидных дач высокопоставленных защитников родины. На железных воротах красовались огромные звёзды, будто это был не загородный дом, а воинская часть.
Гоша посигналил и ворота неторопливо отъехали в сторону. Солдатик, стоявший возле будки охраны, взял под козырёк и показал в сторону стоянки. Гоша припарковался рядом с новеньким «БМВ». На фоне девятьсот сороковой «бээмвушки» его красный «форд–фокус» гляделся более чем скромно.
Прямо под ноги Гоше бросился рыжий боксёр. Похоже, совсем молоденький. Он, радостно лая, прыгнул на Гошу передними лапами, норовя достать до лица. Лапы у боксёрчика были в земле, поэтому Гоше, в честь важного визита облачившемуся в светло–серый костюм, пришлось перехватить животину чуть ли не на лету. Пёс радостно завизжал и бешено завертел обрубком хвоста.
— Не бойтесь, Фредди у нас мирный, — послышался от крыльца сочный баритон. Сам генерал в спортивных штанах с вытянутыми коленями вышел из дома встречать гостя.
— Вижу, славный малый, — откликнулся Гоша, — Здравствуйте, Фёдор Ильич!
— Проходите сюда, ко мне, на веранду, — вместо приветствия приказал генерал.
Покусаев был среднего роста и сухощав. Ещё он был лыс и волосат одновременно. Голова генерала напоминала крупный биллиардный шар и по фактуре и по цвету. Недостаток волос на голове уравновешивали пышные брови, усы едва ли не а-ля Будённый и кустистая растительность, торчащая из ушей.
— Иду, — откликнулся Гоша, доставая с заднего сидения иркутскую коробку. Увидев, что руки гостя заняты, неутомимый Фредди изловчился и прыгнул так, что лизнул Гошу прямо в нос. Язык его был горячий и шершавый.
— Как у вас со временем?
— Я весь в вашем распоряжении.
— Тогда сыграем? По–нашему, по–деревенски? Составите нам с Ольгой Сергеевной компанию? Вы ж Георгий — значит, победитель!
Так. Началось. В шашки вроде бы втроём не играют, подумал Гоша, вспомнив Толиков рассказ о неудачной шашечной партии с генералом. Верно, старый хрыч приготовил для него что–нибудь более оригинальное. Подкидной? Не солидно. Бильярд на троих?
На веранду выплыла немолодая, но довольно симпатичная жена. В молодости она несомненно была просто красавицей. Теперь же щёки слегка поплыли, отяжелел подбородок, но общее, миролюбивое и добродушное выражение лица генеральши как–то сразу располагало к себе. Такой милой даме и проиграть будет одно удовольствие.
В руках у Ольги Сергеевны был холщовый мешочек и продолговатая картонная коробочка. Неужели? Гоша прямо обомлел. Но это и вправду было домашнее лото.
— Сочту за честь, — Гоша, встав, по–юнкерски щёлкнул каблуками и поцеловал Ольге Сергеевне руку, державшую холщовый мешок. Бочоночки негромко перестукнулись между собой.
— Ну, мать, поехали! — генерал довольно подкрутил усы. — Ты объявляешь.
— На что играем, Фёдор Ильич? — Гоша вспомнил тот преферанс, где они с Нюшей отвоевали игровые автоматы. Неужто сейчас на госзаказ придётся играть? Как же тогда проигрывать?
— На квадратный метр, — Покусаев потёр лысину.
Гоша посмотрел на него с изумлением.
— Во–он, видишь, клумба? — довольный его растерянностью, объяснил Покусаев и пригладил правую бровь. — Ольга Сергеевна там розы посадит. Голландские, мать твою. Как будто своих нет.
Гоша взглянул на клумбу под окном. Та была вскопана именно что квадратами. Метр на метр. Оставались невозделанными лишь два квадрата с краю — видимо, супруги так развлекались не с ним одним.
Костюмчик–то я зря надел, придётся в чистку отдавать, — печально подумал Гоша и уже не стал отгонять слюнявого Фредди, тотчас пристроившего рыжую свою башку у него на коленях.
Играли на трёх полях. То есть каждому было выдано по три карточки. Генерал явно никуда не торопился, а Гоша понимал, что форсировать ситуацию совсем не в его интересах. Проиграть оказалось не так уж легко — как назло, Гоше везло. Бочонки один за другим заполняли сначала «комнаты», а потом и целые «квартиры».
Первой отыгралась Ольга Сергеевна. Похоже, она была единственной, кто не боялся победить самого Покусаева. У Гоши оставалось незаполненными всего несколько квадратиков. У генерала дела шли чуть хуже. Он хмурил брови и заметно раздражался:
— Иди, поставь чай, — ворчливо приказал он супруге. — Я сам буду банкиром.
Катастрофа казалась почти неминуемой, необходимо было что–то предпринимать. Притом срочно.
Хорошо, что я надел костюм, — подумал Гоша, переменив своё недавнее мнение.
Кажется, фортуна повернулась теперь лицом к генералу. Точнее, Гоша помог ей повернуться.
— Э-э, так не пойдёт, молодой человек! Куда это у вас делся «восемнадцатый»? — воскликнул Покусаев.
Гоша невинно округлил глаза. Но Покусаев настаивал:
— Может, упал невзначай?
Гоша, виновато потупясь, склонился под стол и вытащил из правого кармана пиджака якобы упавший «восемнадцатый». Глазастый, чёрт!
Но всё когда–нибудь кончается. В том числе и пытка в лото. Уф! Генерал всё же выиграл.
Аккуратно сложив бочонки в мешочек, а карточки в коробку, Покусаев сказал, довольно подкручивая усы:
— А вот теперь можно поговорить и о деле.
Ольга Сергеевна принесла чай, а сама скрылась где–то в глубинах необъятного дома. Фредди храпел под столом как сорокалетний мужик.
— Я привёз образец, — Гоша распаковал ждавшую своего часа коробку.
Качество серой солдатской ушанки генерала вполне устроило.
— Лады, — кивнул он, внимательными пальцами профессионала ощупав мех, сукно и подкладку.
— А это лично вам, — Гоша протянул Покусаеву ушанку из тончайшей мерлушки. — Генеральская. По спецзаказу.
Ушанка была хороша. Прямо произведение искусства, а не приспособление для обогрева головы.
— Ну, уважили, Георгий Валентинович, — генерал впервые обратился к Гоше на «вы» и по имени. Это было, похоже, добрым знаком. — Будем договариваться. Вы мои условия знаете.
Господи! — подумал Гоша. — Неужели госззаказ стоит одной проигранной в домашнее лото партии? Интересно, они на истребители–бомбардировщики так же заказы размещают? Тогда понятно, почему у нас столь непобедимая армия.
— Главное, сроки! — предупредил Покусаев, принимая от Гоши пухлый конверт. — Вся партия должна прийти не позже десятого августа. В день, когда на наши склады поступает товар, мы переводим деньги.
— Товарищ генерал! А предоплата возможна? — наудачу закинул удочку Гоша.
— Не практикуем. Мы же — государство, — отрезал генерал и поднялся, давая знать, что встреча закончена. — Честь имею.
— А лопата? — напомнил Гоша. — За мной же должок.
Генерал скептически окинул взором светлый костюм с измусоленными Фредди брюками и усмехнулся:
— Справа возле крыльца.
Гоша вскопал свой метр за пять минут. Земля была мягкой и податливой. Он воровато оглянулся на окна веранды: генерала с супругой не наблюдалось. Тогда он достал уже из левого кармана пиджака бочонок с цифрой «22». Или, по лотошной терминологии — «два гуся». Исчезновения которых старый лис, при всём своём зверином чутье, так и не заметил. Если Гоша пришёл сюда проигрывать, то он должен это сделать при любом раскладе! Иначе — какой же он игрок?
Гоша бросил бочонок в клумбу и присыпал его сверху землёй. Расти большим, лотошное дерево!
— Тебя, Лёвка, надо в клумбу закопать! Без права на вырост, — Гоша вроде как шутил, но взгляд его был совсем холодным.
— Похоронить, что ли? — кисло скривил губы Лёвка.
— Да иди ты! Где Котов?
— Сейчас подъедет.
— Ребята, погуляйте, — сказал Гоша невозмутимому Нуру и виноватому Лёвке. — Я должен подумать.
В офисе группы компаний «Царь» на шестом этаже гостинцы «Арена» он остался совсем один. Друзья ушли в бар пить кофе, прихватив с собой секретаршу Галочку. В его кабинете, совсем небольшой комнате, из окна которой виднелись купола Новодевичьего монастыря, было тепло и тихо. Только где–то выше, этаже, наверное, на восьмом, временами взвывала дрель.
Несмотря на Лёвкин идиотский поступок — тысячу раз говорил ведь ему, что нельзя связываться с бандитами! — настроение у Гоши было преотличное. Контракт с генералом выводил «царей» совсем на иной уровень бизнеса. Госзаказ — это вам не жук начхал! Тут и впрямь недалеко до… До чего же? Ах да, до покупки «Манчестера», вспомнил Гоша лучезарную Лёвкину мечту. Впрочем, Анакондов и так уже удачно сделал капвложение. Спиртовой заводик! Увёли из–под носа Коли — Пекаря, вдруг восставшего из мёртвых! Сегодня, через два часа, «стрелка»! Уму непостижимо.
Но Гоша знал наверняка, что всякая задача имеет решение. И то, что сегодня представляется поражением, завтра может обернуться победой. Надо только придумать, как. Какое–то подобие плана уже стало рождаться в его голове, когда дрель взвыла особенно тревожно. И всё же, несмотря на шумовые помехи, он придумал первый шаг. Надо заставить Пекаря, чтобы завод оставался формально принадлежащим «Царю». Как это сделать? Козе понятно: что было сил уговаривать Пекаря переоформить заводик на себя. И вообще — при таком раскладе можно только блефовать. Что у нас там в прикупе? Пока ничего. Но кто об этом знает?
Он усмехнулся, вспомнив, как Лёвка приволок Кате на свадьбу козу. И как потом пьяные гости чуть не сделали из бедной животины шашлык. Б-рр! Не к стрелке будь помянута!
Чуть больше суток после своей «смерти» Пекарь провёл в добровольном затворничестве у Насти. И узнал за это время массу интересного.
Ну, во–первых, на этот раз убили всё–таки не его, а Колю — Сэндвича. Тот сдуру влез в околоспортивные разборки с беспошлинным табаком. Хотел подмять под себя бизнес, а пацаны оказались тяжеловесами. И в прямом и в переносном смысле. Этот кусман крепко держали ребята из бывшей союзной сборной по тяжёлой атлетике.
Во–вторых, выяснилось, что Настькина берлога и впрямь является хорошим убежищем. За прошедшие сутки его не вычислила ни одна сука. Хотя уж его–то пацаны, он был уверен, узнали, что убили не его, а Сэндвича, в худшем случае, уже ко вчерашнему полудню. Делов–то куча: брякнуть в ментовку и выяснить, кого там на самом деле пришили.
В-третьих, скрысятничал Котов. Не успело тело Пекаря, можно сказать, остыть, как котяра прибрал к рукам тульскую ликёрку. Об этом Пекарь узнал, прибыв нынче утром в свой подольский офис на улице Комсомольской. Притом Котов, этот сукин кот, загрёб жар чужими руками, через подставную фирму «Царь».
Про «Царя» и «царей» Пекарь всё выяснил через своих людей в налоговой. Обычные коммерсанты, не из крупных. Оптово–розничная торговля ширпотребом. Несколько печатных изданий. Игротеки в Лужниках. В общем, мелочь. Но встретиться и в глаза посмотреть со значением не помешает. Пусть преподнесут ему купленный заводик как подарок на второе рождение.
И заверните, пожалуйста, — ухмыльнулся Пекарь.
— Ты что–то сказал? — спросила Настя, которая по–хозяйски устроилась в глубоком кожаном кресле и меланхолично красила ногти. И, не слушая ответа, капризно спросила: — А когда мы обедать едем? Между прочим, я кушать хочу.
— Потерпи, — осадил Пекарь подругу. — Сначала дело надо сделать.
С «царями» он забил стрелку на четыре. На берегу пруда возле Новодевичьего.
Он давно хотел повести Настю в грузинский ресторан на Пироговке, а это было совсем рядом. Так всё и срослось.
— Будешь моим телохранителем, — объяснил он глядевшей на него широко открытыми глазами Насте. Та послушно закивала, будто приняла его шутку за чистую монету.
Лёвку с собой не взяли. Он остался грызть ногти в офисе.
Котов держался всё время на полшага позади Гоши и Нура. Он трусил настолько явно, что Гоша даже развеселился:
— Ты что, специально в белую рубашку вырядился? Чтоб не промахнулись? — обернулся он к Стасу.
— Отстань! — пробурчал тот. Но шагу не прибавил.
— Это он? — спросил Нур, не оборачиваясь. В дальнем конце аллеи показалась приземистая фигура в тёмном костюме.
— Он, — пересохшими губами прошелестел Стас.
— Он что, без охраны? — удивился Гоша.
— Джип за кустами стоит, — Нур цепким взглядом оценил обстановку. — А вон и наши подкатили.
— Тогда я спокоен. Абсолютно спокоен.
Гоша не лукавил. Вряд ли Пекарь мог их воспринимать всерьёз и рассматривать эту деловую встречу как настоящую бандитскую стрелку. Не теми они были фигурами, чтобы ради них кто–то затеял стрельбу в четыре часа дня практически в центре Москвы. Просто на понт берёт дядя Пекарь. В это очень хотелось верить.
Когда они сошлись ровно у пятой скамейки от начала аллеи, как и было оговорено, Пекарь остановился и, сложив руки на груди, хмуро улыбнулся:
— Ну, цари, поцарствовали своё?
— Николай Петрович, я ж не знал! Я хотел… — прорезался неожиданно тонкий голос Котова. Он, боясь поднять глаза на Пекаря, посмотрел на его ноги и вздрогнул. На Пекаре были ботинки из крокодиловой кожи — точно такие, как на обгорелом трупе, который и сбил его с панталыку.
— А ты, гнида, вообще молчи, когда здесь люди разговаривают, — отрезал Пекарь. Он внимательно, исподлобья, разглядывал Гошу, сразу угадав в нём главного. А ничего парень, нормально держится. Или просто не понимает, куда влип?
Гоша как будто услышал его мысли:
— Итак, Николай Петрович, мы понимаем, что влезли на чужую территорию. Это моя вина. Я должен был проследить за чистотой сделки.
— Чего ж не проследил?
— Не успел. Ну, да это мои проблемы. Как мы будем выходить из этой ситуации?
— Как выходить? Как и входили. Завод — мой, деньги ваши, считайте, что на баб спустили или в казино. Это уж как вам больше нравится, — Пекарь многозначительно оглянулся на джип. — И я к вам претензий, считайте, что не имею. Считайте, вам повезло. В последний раз, — его взгляд холодно скользнул по их лицам.
— А, может быть…
— Нет, парень, никаких может быть. Здесь условия ставлю я.
— Да я не про то… — Гоша замялся.
— Говори, говори, — подбодрил Пекарь. Он чувствовал себя большим добрым дядюшкой.
— Раз мы вложили средства, не зная, так сказать, о том, что вы, слава богу, живы и здоровы, могли бы мы рассчитывать на возвращение наших денег хотя бы в виде процентов с будущих доходов? Все документы, естественно, прямо сегодня переоформим на вас или любую указанную вами фирму.
Гоша честными глазами смотрел на Пекаря, надеясь только на одно. На то, что на все его предложения Пекарь, чувствуя себя полным хозяином положения, ответит отрицательно. Пекарь нахмурился:
— Нет, пацаны, по–другому всё будет. Никаких процентов. Вся ваша доля уйдёт в налоги. Так как, и запомните это хорошенько, я на бумаге оставлю завод в вашей собственности. Только поставлю своего директора и бухгалтера.
— Но…
— Я сказал. Ваша доля — налоги, моя — прибыль.
Гоша опустил глаза. Чтобы не выдали. Первый его блеф сработал. Ликёро–водочный завод формально оставался собственностью «Царя». А это и было той единственной целью, которой, как он понимал, он сегодня мог добиться. Так сохранялась хоть какая–то возможность когда–нибудь вернуть свои деньги. Кой–какой план уже почти родился в Гошиной мудрой голове.
— А эту суку, — Пекарь кривоватым пальцем указал на Стаса, — вы сами в землю закопаете. В бетон! На дно! К свиньям собачьим! Сами решайте. А мне его отрезанные уши принесёте. Ко дню рождения. Он у меня 17 августа. Ровно через три месяца. Иначе, — он усмехнулся, — я вас самих на ремни порежу. А принесёте, тогда и о процентах поговорим. Как раз дела с ликёркой к этому времени сладятся. Ясно, бакланы?
Самое ужасное в этом чудовищном бреде было то, что Пекарь нисколько не шутил. Он был абсолютно, прям–таки инфернально серьёзен.
— А… — выдавил из себя Гоша. — А… если мы цену за него хорошую дадим? В смысле выкуп?
— Всех твоих денег со всеми твоими потрохами не хватит. А так — чик… и почти в дамки. Те чё, эту суку жалко?
Гоша мельком, через плечо оглянулся на Котова, который не рухнул наземь только потому, что его поддерживал Нур.
— Не в том вопрос. Есть у меня одна идейка.
— Ладно. Сам сказал. Только учти — сюрпризов я не люблю. С того света достану. Сам знаешь, — Пекарь развернулся к ним спиной и, махнув своим маячившим за кустами бойцам, прямо по газону потопал к подъезжавшей машине.
— Стас, — строго сказал Гоша окончательно сбледнувшему с лица Котову, когда Пекаревы джипы исчезли из поля зрения. — Напряги своего папеньку. Мне нужно досье на Пекаря. Полное.
Нюша проснулась поздно, около одиннадцати. Она бы ещё поспала, но бабушка на кухне так гремела кастрюлями, что дальнейшая попытка спать грозила обернуться утренним кошмаром.
— Ба! Чего так гремишь? — Нюша вышла в коридор и замерла перед зеркалом. А что? Вполне даже ничего. Она лукавила — изображение в зеркале ей очень и очень нравилось. Лето выдалось на славу и она, не выезжая дальше кольцевой, загорела почти как на юге. Впрочем, сегодня они с Нуром решили поехать на Десну. Словить последний летний кайф — до середины августа подмосковные речки были почти как море. Узенькое такое море с глинистым дном.
— Блинчики будешь? — спросила бабушка из кухни.
— Буду! — крикнула Нюша.
— Анюта, я тебя спрашиваю, будешь блинчики? — бабуля выползла в коридор.
— Буду! Буду! — закричала Нюша своему отражению.
— Не кричи, я всё слышу, — обиделась бабушка.
Наскоро метнув в себя пару блинов с вишнёвым джемом, Нюша вновь застыла перед зеркалом. Ей предстояло решить очень сложную проблему: как краситься и краситься ли вообще. С одной стороны, они ехали на пляж. С другой, сначала она должна была заскочить за Нуром в спортзал, где тот тренировал своих каратистов.
Слегка подведя брови серебристым карандашом и пару раз махнув щёточкой с тушью, она решила на этом остановиться. На купальник она натянула короткую чёрную футболку с красным кругом в районе живота и голубые джинсы. Всё, к вылету готова.
Её роман с Нуром не просто затянулся, но и вышел из берегов. Она сама от себя не ожидала, что способна на такие бурные чувства. Это было чистой авантюрой — соблазнение скромного татарского мальчика Нура.
Просто так получилось. Настырный Котов, исправно в последний год делавший ей предложение руки и сердца с регулярностью в две недели, отвадил от неё всех её поклонников. А она ещё со школы привыкла, что вокруг её прекрасных ног крутится несколько разного калибра мужичков.
А в тот вечер и вовсе совпало: выброс адреналина, красное вино, интим, наив и уют… Ну, и немного чисто спортивного азарта. Нур сам виноват — всё время распространялся, что женится только на татарке. Средневековье какое–то. Посмотрим ещё, на какой такой татарке женится её возлюбленный.
Когда он стал для неё не просто другом и классным любовником, а именно что любимым? Нюша не могла ответить на этот вопрос. Да и не хотела. Она любила впервые в жизни. Если, конечно, не считать Руслана Волкова, в которого она по уши была влюблена в средней группе детского сада. Вот то была любовь настоящая, иначе отчего Нюша, абсолютно не помня ни лица, ни стати Волкова, знала даже сейчас, в своём солидном возрасте, его имя и фамилию? О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной! Нюша засмеялась своим мыслям, расплачиваясь с таксистом. Тот, молодой парень в бейсболке с таким длинным козырьком, что было непонятно, как он видит дорогу, принял её смех за повод:
— Вы вечером свободны, девушка? — спросил он с надеждой.
Она не ответила, лишь помахала–посемафорила ему красной сумочкой на длинном ремне. Вали–ка ты, парень, работай.
Нур, кажется, ещё не закончил. Из–за двери спортзала неслись уханья, аханья и другие, более восточные «хеканья». Нюша заглянула. О, как прекрасен ты, возлюбленный мой! Нур, собрав волосы в хвостик, одного за другим осторожно укладывал на маты подростков в белых халатах. Или как они там называются? Укладываясь, ребятишки и издавали звуки, которые Нюша слышала на входе.
Увидев Нюшу, Нур оторвался от своего важного занятия и показал Нюше растопыренные ладони. Десять минут, — поняла она. Так и быть, подождём-с.
Она села на скамейку, обитую школьным коричневым дерматином, и задумалась. О чём может думать молодая девушка, только что закончившая институт? О чём думает она, сидя в предбаннике школьного спортзала, из–за дверей которого несутся странные, звериные крики? Ну естественно, о любви.
Он будет только моим, — решила Нюша и потрогала красный круг на футболке. Потому что я люблю его, — сказала она себе и повторила вслух:
— Люблю.
Блин! Сколько раз в её пьесах герои объяснялись друг другу в любви! Но почему она и предположить не могла, как трудно даже просто так, в тишине, ну, относительной тишине, произнести это слово?
— Мой муж, — повторила Нюша и эти слова дались ей куда как легче. Может, всё дело в привычке?
Любовь переполняла её. Скорее, скорее к реке, чтобы хоть немного охладиться. Глупый–глупый Нур! О какой–такой татарке может идти речь, когда вот она, Нюша — здесь и сейчас. И вчера, и сегодня, и завтра. Навсегда.
А может, это вовсе не любовь, а желание собственника? Ну, как у Форсайтов, Сомса и компании? Гнусная мысль, ату её, ату!
Нюша вскочила, встала в стойку, как учил Нур, и сделала резкий выпад вперёд:
— Й–я–а! — и чуть не стукнула по голове неосторожно высунувшегося из зала мальчугана лет десяти.
— Тётенька, не скажете, сколько времени? — мальчик с уважением посмотрел на крутую каратистку. Он был очень аккуратненький: аккуратная чёлочка, ровный носик и чёткий, полукругом, синяк под глазом.
Нюша посмотрела на часы:
— Без трёх минут час, — синяк мигнул и исчез за дверью.
До конца тренировки оставалось три минуты. И тогда Нюша, вздохнув, как перед прыжком в пустоту, достала из сумочки упаковку противозачаточных таблеток и выкинула их в мусорную корзину. Прямо на порванную пополам тетрадку, на обложке которой красовались чьи–то крутые школьные отметки: 3; 3; 2.
Как хорошо в Москве в августе! Все в отпусках и почти нет пробок. А уж жару и пыль можно как–то и перенести, особенно если у тебя всё в порядке и настроение зашкаливает на отметке «ясно–прекрасно», как стрелка в барометре.
По Комсомольскому Гоша катил медленно, хотя можно было вовсю жать на газ. Но ему совсем не хотелось сейчас никуда торопиться. Он поглядывал по сторонам: на девчонок в коротких юбках, на молодых мамаш, толкающих перед собой коляски, на деревья, ещё зеленые, но уже какие–то усталые. Скоро осень — за окнами август.
Надо бы ребят на шашлыки вытащить, — думал Гоша. — А то сидим барсуками по своим норам да офисам, скоро вообще будем по факсу общаться.
Гоше вдруг жутко захотелось курить. Невиданное дело! Курил он так редко, что не помнил, когда брал сигарету в последний раз. Точно, пора на шашлыки.
Гоша притормозил у «Фрунзенской» и вышел к киоску. Покупая сигареты, он услышал за спиной громкий смех. Он обернулся — две девчонки, похоже, школьницы кисли от смеха над бутылкой газировки. Та, обалдев от долгого томления, окатила их с ног до головы сладкой оранжевой жидкостью.
Но закурить Гоша так и не успел. У спуска в подземный переход он увидел смутно знакомого человека, толкавшего перед собой инвалидную коляску. В коляске, сильно склонив голову набок, сидела, точнее, полулежала рыженькая длинноволосая девочка лет двенадцати. Скрюченными ручками, словно изломанными в запястьях, она держалась за поручни кресла. Ноги её были укутаны оранжевым пледом.
Сделав ещё несколько шагов, Гоша понял, что человеком с инвалидной коляской был старший сержант Полторадядько. Без привычной формы его и вправду было узнать не так–то просто. Он как раз развернул кресло с девочкой и стал, оглядываясь через плечо, пятился к съезду в подземный переход. Съезд был довольно крут для столь тяжелого приспособления, как старая инвалидная коляска, и Полторадядько двигался медленно и осторожно. Но вот, наконец, его голова исчезла за парапетом перехода. Девочка же как раз повернула голову и её взгляд встретился с Гошиным взглядом. Даже с расстояния трёх шагов было видно, что у неё пронзительно голубые красивые глаза. Она даже улыбнулась, но жалкой кривой улыбкой.
Церебральный паралич — поставил Гоша очевидный диагноз.
Больше не раздумывая, Гоша рванул в переход, выбросив так и не закуренную сигарету.
— Давай, помогу, старший сержант, — сказал он Полторадядьке, взявшись за изгиб ручки кресла. Его рука коснулась руки девочки. — Привет, — кивнул ей Гоша.
Та попробовала обернуться на Полторадядьку, но у неё не получилось. Она скривила личико и что–то пробормотала.
Они аккуратно скатили коляску в переход. Потом молча пошли до противоположного выхода. Девочка вновь что–то сказала.
— Это мой знакомый, — ответил ей Полторадядько. — Ты ей понравился, — объяснил он Гоше. — Она говорит, что ты красивый.
— Спасибо, а как тебя зовут? — Гоша склонился над девочкой, пытаясь разобрать ответ.
— Мила, — перевёл Полторадядько. — Мы в поликлинику едем, на процедуры, — объяснил он Гоше.
С Полторадядькой они поняли друг друга без слов. Сержант поудобнее взялся за ручки, а Гоша подхватил коляску снизу и они вдвоём вынесли Милу вверх по ступенькам.
— Спасибо, помог, — Полторадядько отёр пот со лба. — Для таких как мы у нас в стране всё плохо приспособлено.
— Давай, я вас провожу, — предложил Гоша и девочка радостно закивала. — Дочка? — спросил он просто для того, чтобы поддержать разговор.
— Дочка, — улыбнулся Полторадядько и улыбка преобразила его обычно насупленное лицо.
…Мила была долгожданным ребёнком. Володя Полторадядько женился рано, сразу после школы. Он уже в четвёртом классе раз и навсегда решил, что женится на весёлой рыжей Наташке. И Наташка тоже это знала. Родные уговаривали, мол, жениться надо после армии, мало ли что, но Полторадядько своих решений не менял. Не такие у него были принципы. Наташка ждала его из армии, окончив за это время медицинский техникум. Зажили совсем неплохо — Володька сразу после службы пошёл в милицию, они даже успели получить бесплатную квартиру от государства. Тогда оно ещё заботилось о тех, кто охраняет покой граждан.
Одно было плохо — никак у них с Наташкой не получалось родить ребёночка. Каждый год она ложилась на сохранение, но не вынашивала больше, чем до пяти месяцев. Она оставалась рыжей, но почему–то перестала быть весёлой. Лишь после пары бутылок пива становилась прежней хохотушкой. Но Полторадядько знал — у них обязательно будет ребёнок. Дочка, с такими же рыжими волосами и голубыми глазами, как у любимой Наташки.
И всё опять–таки вышло по Володькиному. Ну и что, что этого пришлось ждать десять лет? Девочка родилась восьмимесячной. Узнав о рождении дочери, Полторадядько напился в хлам — в роддом всё равно его не пускали. Счастье отцовства едва не стоило ему службы. В честь рождения Милы пьяный Полторадядько чуть было не устроил уличный фейерверк из табельного оружия. Благо, коллеги пили не столь отчаянно и отобрали у Володи пистолет.
Он узнал о том, что Мила больна, накануне её выписки.
— Церебральный паралич неизлечим, и будет прогрессировать с каждым годом, — объяснял ему с сочувствием пожилой завотделением. — Вы с женой ещё молодые, у вас будут другие дети, так что, — он вздохнул, — можете оформить отказ. Так многие пары делают.
— Какой отказ? — не понял Полторадядько.
— Ну, сдать девочку в Дом ребёнка, — терпеливо сказал доктор, потирая виски.
— Ты… — Полторадядько задохнулся, — ты предлагаешь мне отказаться от моего ребёнка?
— Именно, — вздохнул доктор. — Поверьте…
— Да я, я тебя! — Полторадядько полез в кобуру. Но на счастье доктора Полторадядько был в гражданке и кобуры вкупе с пистолетом при нём не было.
— Успокойтесь, папаша, — хладнокровно осадил его врач. За свою многолетнюю практику он и не такого навидался. — Если не будете сдавать, завтра выпишем. Кроме основного диагноза, девочка здорова.
— Она будет здорова! Я найду других врачей! — в запале пообещал Полторадядько скорее самому себе, чем этому грёбаному доктору.
С появлением Милы в их с Наташкой доме поселились счастье, беда и надежда. Наташка была умницей, хотя врачи предупреждали, что и умственное развитие детей с таким диагнозом останавливается к двенадцати–тринадцати годам.
— Значит, она должна закончить школу до тринадцати, — решил Полторадядько. И учителя ходили к ним домой, когда Мила простужалась.
Наташке, чтобы развеселиться, уже нужно было выпить не две, а три бутылки пива.
Всё, что удавалось заработать, шло на лечение. Кого только они не перепробовали: и знахари, и новые отечественные методики. Болезнь сопротивлялась. В десять лет Мила перешла с костылей на инвалидную коляску. А Наташка перешла на портвейн…
— А что наши врачи говорят? — задал Гоша глуповатый вопрос, но он, баловень судьбы, пожалуй, впервые в жизни вот так, лицом к лицу, столкнулся с настоящей бедой. Они уже катили в сторону поликлиники и разговаривали с Полторадядькой — вот удивительно! — как старые друзья.
— Наши? — Полторадядько, презрительно сощурившись, посмотрел на здание поликлиники. — Здесь могут только физиотерапию, мать их! Вот в Израиле, я узнал, лечат. Ну, не в полном объёме, но до нормально уровня. Чтобы хотя бы ходить, а не в коляске. И чтобы говорить.
Мила заволновалась и что–то сказала.
— Говорит, в Израиль лечиться поедет, — пояснил Полторадядько. — Поедем, обязательно, дочка, — успокоил он девочку. — Вот только дороговато, коплю, да пока никак… Ладно, Сидоров, бывай!
Полторадядько протянул Гоше руку. Это была рука друга. Все их прежние стычки, вся их подковёрная война казалась полной фигнёй рядом с этой синеглазой девочкой. Теперь Гоша совсем по–иному воспринимал и все те лужниковские байки, которые ходили о скупости и алчности старшего сержанта. О своём несчастье старший сержант Полторадядько, видимо, не распространялся. Да и кого, на самом деле, волнует чужое горе?
— Слушай, сержант! — внезапно осенило Гошу. — У меня ж газета есть. Давай на твою дочку счёт откроем.
— Какой счёт? — не понял Полторадядько.
— Ну, благотворительный счёт. Дадим объявление: Миле Полторадядько, двенадцати лет…
— Одиннадцать с половиной, — машинально поправил обалдевший Полторадядько.
— Ну да, — согласился Гоша, — требуется срочная операция стоимостью… Сколько стоит операция?
— Штук десять, ну и переезд, содержание… Потом лечение — это уже дороже, — прикинул Полторадядько.
— Ясно. Приходи сегодня ко мне в офис. В гостиницу «Арена», шестой этаж. Принеси фото девочки, ну и… выписку из истории болезни, диагноз там. Как раз в свежий номер «Вестника» усеем дать. Откроем счет. В конце концов, в стране не одни жлобы живут…
— Принесу, что ж не принести… — пожал плечами Полторадядько: похоже он не слишком–то верил в эту затею. Но кто его знает? — Слушай, — решил он перевести разговор на другую тему, — а что ты совсем в Луже не появляешься?
— Да так, всё больше другие дела заморачивают. Как там у вас?
— Да нормально, как всегда. Вот только… мальчишку этого… как его? Красную шапку, знаешь, зарезали? Ещё весной.
— Кто? — выдохнул Гоша.
— Да местные мелкие отморозки. За долги какие–то… Какие у него могли быть долги? — Полторадядько махнул рукой и покатил коляску с Милой ко входу в поликлинику.
Гоша, глядя им вслед, всё же достал сигарету и закурил.
Что? Как? Почему? Он не только не знал ответов, но даже не знал, о чём, собственно, себя спрашивает. До сих пор он жил в каком–то чрезвычайно чистеньком, почти стерильном мире. Там всё было красиво и немного прикольно, несмотря даже на некоторые периодические обломы. Сегодня же он прямо нутром почувствовал, что есть ещё другой, параллельный мир, с которым он прежде практически не пересекался. В том мире болели дети и не было денег на их лечение, там могли убить ни за что ни про что. Тоже мне, Робин Гуд хренов! Надо было Антошку к делу какому–нибудь пристроить. А он ведь просто забыл про него, напрочь забыл! Идиот!
Голова от глубокой затяжки немного закружилась, и Гоша, прикрыв ладонью глаза, прямо как наяву увидел перед собой глаза Красной Шапки. Тот смотрел на него, не мигая, но взгляд его с каждым мгновением удалялся, пока совсем не растаял в зеленовато–серой дымке. На этом сером фоне вдруг, как на полароидном фото проявились голубые глаза Милы в обрамлении бледного личика и рыжих волос…
Бросив так и недокуренную сигарету, Гоша быстрым шагом поспешил в сторону Комсомольского. Он знал, что должен сделать для этой девочки. Хотя бы ради Антошки, которому помочь не сможет уже никогда.
На сердце у Кати Чайкиной было неспокойно. Даже здесь, на природе, она думала бесконечные свои думы. Она сидела на брёвнышке в Битцевском лесопарке, подставив лицо ласковым лучам последнего летнего солнца. Рядом, готовно отвечая солнцу металлическими бликами, лежал велосипед.
Две думы омрачали Катино хорошенькое личико, под маской которого скрывался мужественный лик бизнес–леди.
Одна боль, что всегда была с собой — это муж, упрямо не желавший хотя бы шевельнуться в сторону желанной славы. За восемь месяцев их совместной жизни долгожданный роман «Бабочка из Чжан — Чжоу» изменился лишь на одно–единственное слово, да и то в названии. Теперь бессмертное творение Воксо Ко называлось «Бабочка из Поднебесной». Сам же Воксо Ко, он же Игорь Скоков, он же муж (объелся груш) Кати Чайкиной весьма прочно поселился в сети. Во всемирной паутине Интернета. Не иначе, вообразил себя мужиком–пауком, дабы лучше, с точки зрения потребителя, изучить психологию бабочек и прочих невинных букашек. Эта дума была практически вечной, а вот вторая…
Это и в самом деле могло стать проблемой. Катя и женской своей интуицией, и трезвым рассудком коммерсанта чувствовала, что с кредитами они могут ой–ёй–ёй как пролететь. Не хуже злополучной фанеры над Парижем. Она настаивала, что кредит на армейский заказ надо брать рублёвый, но Лёвка её просто перекричал:
— Ты знаешь, Кэт, какие они проценты ломят? Мы пока расплатимся — поседеем!
— А если доллар хрюкнется? — не сдавалась Катя.
— Никуда он не денется, у нас вся экономика на Господине Долларе держится! — ржал как конь Лёвка. — Зато процентик–то божеский!
В общем, перекричал её Лёвка. Может, он и был прав — Катя вечно перестраховывалась, предпочитая получить пусть меньшую, зато надёжную прибыль. А Лёвка был авантюрист по жизни. Да, впрочем, и Гоша с Нуром тоже. Именно поэтому решили всё же кредит брать в условных единицах. Может, они и правы. Скоро уже деньги от генерала придут, надо будет их быстро корвертнуть, а там… Надо что–нибудь классное придумать. Может, в кругосветное? Но на кого тогда шапки оставить? Разве что на Воксо Ко? Катя засмеялась, представив Игоря в его очках с толстенными стёклами и манерами интеллигента в семнадцатом колене за бухгалтерскими книгами в «Царь — Шапке». Да от такой перспективки он уйдёт в Интернет уже навсегда и на за какие коврижки не вернётся!
Условные единицы, условный муж, — вздохнула Катя. Всё в этом мире было условно. Кроме, разве что этого классного поля, на краю которого она сейчас сидела. Кроме птичьего гомона и далёкого ржания лошадей. Там, на краю Битцы, жили настоящие лошади. Катя, купив велосипед в начале лета, старалась каждый свободный день приехать к лошадкам с рюкзачком мягкого хлеба и сахара–рафинада. Кстати, велосипеда она купила два — для себя и мужа. Игорь съездил с ней на прогулку только один раз, а после три дня ныл, что у него болит всё тело. Ну вот, о чём бы не думала, всё время возвращается к одному и тому же. Прямо замкнутый круг!
— Девушка, день добрый, можно приземлиться? А то мой конь устал, еле дышит.
Катя подняла глаза — высокий, белобрысый и очень загорелый парень пристраивал свой велосипед рядом с её великом.
— Садитесь, — Катя автоматически подвинулась, хотя сидела посередине длинного бревна и места с обеих сторон было хоть отбавляй, на целую стаю велосипедистов.
— Ничего машинка, — оценил парень её велосипед и представился. — Я — Александр, двадцать пять лет, не женат, москвич, характер нордический. Можно просто Саша, — спохватился он.
Катя засмеялась:
— Екатерина Германовна, — представилась она.
— А чем занимается Екатерина Германовна? Ну, конечно, кроме велоспорта?
— Я — биолог, — Катя решила сообщить свою первую профессию.
— А я — бизнесмен, — гордо сообщил просто Саша.
— Ну? И что же вы бизнесмените? — заинтересовалась Катя.
— А вот как раз этих вот, — Саша похлопал по седлу своего велосипеда, — железных лошадок поставляю. Это летом. А зимой — коньки.
— А-а! — догадалась Катя. — Так вы — спортсмен?
— Точно! Бывший, — уточнил Саша. — Рекордсмен Росии и Европы по велосипедной гонке, — скромно добавил он.
— Ух ты! — восхитилась Катя. Вот он, блеск славы–то! К сожалению, бывшей. К сожалению — потому, что она вдруг поняла, что Саша ей нравится. Высокий, поджарый, мускулы так и ходят под загорелой кожей…
Бог ты мой! Да ведь впервые после знакомства с Игорем она с интересом, притом вполне определённым интересом кокетничает с мужчиной. А это значит только одно: она свободна. И может продолжать свой путь к славе совсем в другой компании.
— Ну что, рекордсмен, наперегонки? — спросила она Сашу, прикидывая, как ей половчее взять фору на старте. — До опушки?
— Давай! — обрадовался он, чуть мешкая подниматься с бревна. — С проигравшего шампанское!
Они примчались к финишу почти одновременно, Катя опередила рекордсмена лишь на полметра. Она оценила джентльменский поступок: сколько усилий пришлось приложить Саше, чтобы иметь честь угостить её шампанским? Бог весть — ведь ездила она ох как средненько.
Домой она вернулась раскрасневшаяся и взбудораженная. Саша уже завтра предлагал заехать за ней на утреннюю велосипедную прогулку. К сожалению, пришлось отказаться. Завтра Гоша объявил всем большой сбор. Сговорились на послезавтра. Если, конечно, не будет грозы.
В виде исключения Игорь был уже на ногах. Удивительное дело — обычно он раньше двух часов дня не вставал, давил мордой подушку до самого обеда.
— Знаешь что, дорогой, — не слушая его, прямо с порога объявила Катя, — мы разводимся.
— Что? — Игорь опешил и снял почему–то мигом запотевшие очки.
— Меня всё это достало, — чуть ли не по слогам отчеканила Катя. — Даю тебе три дня на сборы.
— Но как же так? — Игорь растерянно смотрел на нее близорукими глазами, растерянно хлопая светлыми ресницами.
— Три дня, — безжалостно повторила Катя. — Компьютер можешь забрать с собой.
Игорь снова надел очки и облегчённо вздохнул. Жизнь, кажется, продолжалась.
Стас ехал от отца в самом радужном настроении. Может, впервые после той стрелки у Новодевичьего. Стас тогда сразу хотел куда–нибудь свалить из страны. Чтоб ни одна сволочь не сыскала! Гоша отговорил. Не без труда, впрочем. Уж больно опасную игру они затеяли. А вот видишь — не зря. Теперь–то Пекарь как пить дать у них в руках. Подонок, зверюга, мразь.
А папаша всё–таки молодец! Хоть и говнился поначалу: типа, в опасные игры, сынок, играешь, да–де служебная тайна. Тайна, секрет Полишинеля. Он бы эту свою служебную тайну хранил, когда направо–налево торговал с товарищами по секретной службе Её Величества КПСС досье на новых русских. Сбывал поштучно и оптом конкурентам. Причём не только отечественным, но и западным, своим недавним врагам, то есть. Которые вдруг в одночасье стали самыми заклятыми друзьями.
Главное, чтоб менты не тормознули. А то они с отцом почти целую бутылку «армянского» усидели, ещё из старинных папашиных запасов.
Отец сдал, конечно, после смерти матери. Да и от дел совсем отошел. Но он ведь по полной программе отработал, надо признать. В конце концов всё ведь Стасу достанется: и квартира на Ленинском, даже по сегодняшним меркам более, чем пристойная. В крайнем случае, продать можно будет. Перестроив предварительно. Или сдавать за несколько тысяч. Тьфу ты, дурак, типун тебе на мозги, — оборвал он себя. Что ж ты отца–то раньше времени хоронишь? Он ведь ничего мужик. С годами не такой суровый стал, не то, что прежде. Ну, и дачка нехилая на Пахре, тоже не из худших — два этажа плюс один подземный. Собственно, дача уже и была практически только Стасова — отец и раньше–то не особо любил за город выбираться. А сейчас Стас её достраивал по полной программе.
В коричневой кожаной папке на соседнем сиденье лежала папочка с очень даже драгоценными документами. В этой папочке, как в кощеевом яйце, была его, Стасова, жизнь. Хотя билет до Мадрида с открытой датой и паспорт с визой Котов теперь постоянно держал у самого сердца, во внутреннем кармане.
Потихоньку смеркалось. Стас сначала хотел на Октябрьской зарулить на Садовое, но в последний момент решил ехать кружными путём — по Якиманке и Большому Каменному мосту. Уж больно по сердцу был ему державный кремлёвский вид в лучах прятавшегося за дальними домами солнца. Будто входишь в трёшницу, — вспомнил он слова одного модного поэта. Этот вид с Большого Каменного когда–то и впрямь украшал советскую купюру в три рубля.
Стас свернул на набережную, проскочил мимо Ленивки и огороженного высоким забором бывшего бассейна «Москва». Лужок тут затеял восстанавливать храм Христа Спасителя. Пущай восстанавливает, хотя, говорят, тот старый был не бог весть, хотя и огромный.
Зато свой дом Стас уже построил. Ну, не весь дом, но квартирку в Обыденском прикупил. Там сейчас вовсю шел ремонт. Стас был, конечно, не прочь лишний раз проехать мимо, но потом замучаешься крутиться. Так что он свернул лишь в Хилков переулок. Тут уж совсем рядом был Мансуровский, где Стас снимал пока квартиру. Бред, конечно, сам строит и продаёт квартиры, а живёт на съёмной. Ну да ладно, недолго осталось. Скоро всё устаканится.
Въехав под арку желто–кирпичной девятиэтажки, Стас притормозил и остановился перед воротами гаража. Поставив машину и забрав папку он, направился к неосвещённому подъезду. Опять кретины, лампочку грохнули, — с привычным раздражением подумал он. Поймать бы да руки оторвать. Из открытого окна на втором этаже неслась до скрежета громкая металлическая музыка.
Из–за этой музыки он и не услышал шагов за собой. Он набирал цифры на кодовом замке подъезда, когда жуткая боль буквально раскроила ему череп. Стал выронил папку и, оседая, схватился за голову. Вокруг его сжавшегося тела быстро мелькали чьи–то ноги в кроссовках. Их было то ли пять, то ли шесть. Если это люди Пекаря, то я… — мысль до конца не хотела додумываться. Пальцам стало горячо. Кровь.
Чьи–то торопливые руки ощупали карманы его пиджака и вытащили бумажник и мобильник. Стас инстинктивно понял, что лучше не сопротивляться и даже не орать. И правильно сделал — нового удара по кумполу не последовало. Уже через несколько секунд ноги стали удаляться и скрылись в направлении арки.
Стас застонал и сел на асфальт. Руки были в крови, но не так что б уж очень, не по локоть. Значит, голова всё ж цела. Но болела, сволочь, изрядно. Чем же его так шарахнули?
Ещё не встав, он быстро, насколько мог, огляделся. Изрядных размеров отломанный сук валялся в паре шагов от него. И рядом с орудием ночных грабителей, точнее, прямо под ним — аккуратно лежала кожаная папка. Пронесло. Это был не приговор, а обычный грабёж. Казаки–разбойники. Со всеми вытекающими и, главное, невытекающими из этого последствиями.
Правда, Стас не заметил, что замочек на кожаной папке оказался немного иной формы, чем прежде — не ромбовидным, а треугольным. Но кто ж обращает внимание на подобные мелочи! Тем более, что бумаги остались в целости–сохранности. За одним–единственным исключением: из документов исчезли все упоминания о первом кураторе Пирога, а именно о Фёдоре Ильиче Покусаеве.
Котов всё–таки надыбал! И это было хорошо. И даже очень хорошо. Хотя Котов в очередной раз и пострадал, но это ему — за будущие грехи, как Гоша с Лёвкой решили между собой.
Кое–что про Пекаря они уже знали. Нур вместе со «Щитом и мечом» поработал. Там тоже ребята не простые были — хоть и бывшие, но гэрэушники.
Досье на Николая Петровича Опекушина, 1957 года рождения, заведённое в мае сего года и хранившееся в Гошином сейфе в «Арене», пополнялось довольно регулярно. Картина его не слишком–то оригинальной жизни выстраивалась вполне объёмно. Почти классическая биография средней руки авторитета.
Не из синих, а из спортсменов. В тюряге никогда не сидел. В 1984 был вторым на чемпионате СССР по боксу. Участвовал и в международных соревнованиях.
В конце восьмидесятых сколотил банду из своих подольских корешей, тоже бывших спортсменов. Палатки, рынки, рэкет. Научился ладить и с ворами, и с ментами.
В середине девяностых хорошо присосался к спиртовым поставкам из Осетии. Полностью или частично контролировал несколько ликёро–водочных заводов в центральной России. В крупных разборках и убийствах конкурентов не засветился.
Женат. Вместе с семьей живёт в особняке на окраине Подольска.
Занимается благотворительностью: за свой счёт содержит лечебницу для наркоманов. Наверное, лечит от наркозависимости, чтобы водку, как все нормальные люди пили, а не ширялись всяческой гадостью.
Депутат Московской областной Думы. Вот такие пироги.
По сегодняшним меркам — прямо–таки идеальная биография. Хоть к ордену представляй. Да уже и представили. Пусть и не «За заслуги перед Отчеством», но всё за ту же благотворительность и что–то ещё доброе, вечное.
Так что, с какой стороны не подойди — никак не подковырнёшь. Вся эта информация гроша ломаного не стоила. Предъяви её Коле — Пекарю, так он только спасибо скажет за проделанную работу. Мол, пригодится на следующих выборах. И потребует уши уже не только Стасовы.
Уши надо было по любому выкупать. Да ещё и должок с Пекаря Гоша ох как хотел получить. Чужого не надо, а наше — отдай. Не то, чтобы он очень обижен был — не такая уж смертельная сумма зависла — но свербило у него на душе, кошки скреблись. Очень уж ему не нравилась эта история. Ну, не любил Гоша проигрывать. Не любил — и всё тут! Какие ещё вопросы?
И вот наконец–то! Из всей кучи этого дешёвого дерьма всё же блеснул один золотник. Один! Но зато какой! Не зря, как оказалось, Стасов папаша протирал свои штаны в конторе несколько десятков лет. Надыбал для сынишки информашку!
И вот вам результат! Что и требовалось доказать: нет человека без изъяна, даже с такой благолепной биографией. Стукачок наш Николай Петрович. Вот так депутат! Стукачок!
Завербован Пекарь был еще в конце семидесятых, когда впервые в составе молодёжной сборной отправился в заграничную поездку. Всего–то в Польшу. Курица не птица, Польша — не заграница, но и туда просто так, без благословения свыше, съездить было нельзя. Стучал Николай Петрович, что явствовало из приложенных отчётов, вдохновенно и с удовольствием, выкладывал такие подробности из жизни друзей–приятелей, каковых от него, похоже, даже не ждали.
И, пожалуй, самое главное — связи с конторой Пекарь не потерял. То есть, выходило так, что всю последующую жизнь он работал под колпаком, точнее, уже под крышей конторы. Кого нужно — сдавал, кое–кого потихоньку отмазывал, пользуясь своим авторитетом и связями прежних кураторов. Те ведь тоже люди: по коммерческой части в основном пошли. А кто и во власть. Сращивание организованной преступности с бюрократией, так это, кажется, в наших газетах называется? «Московский вестник» по этой теме тоже не раз и не два проходился. А тут уж и сам бог велел — прикуп прямо в руки лёг, спорхнул из лубянских запредельных высот. Спасибо тебе, Кот Котофеевич! Твои уши, похоже, останутся на предназначенном им природой месте.
Лёвка сразу загорелся:
— Надо просто под благовидным предлогом потихоньку скинуть информацию его коллегам–конкурентам. Тем, на кого он и сегодня, — Лёвка выразительно постучал по столу. — Они его по стенкам размажут!
— Нет, Лёвка. Не надо быть таким кровожадным, — Гоша ходил по кабинету, пересекая небольшое помещение в сотый уже, наверное, раз. — Мы с тобой добрые, воспитанные люди. Мы с ним просто поторгуемся. Хочу на его рожу белую посмотреть, когда он ксерокопии всех этих бумажек получит.
— Ну да, а он нам с тобой под бензобаки тротила подложит…
— Да что ты, Лёвка, кино про правильных пацанов никогда не смотрел? Один комплект документов мы заныкаем в ячейку одного из надёжных банков. И предупредим Николая Петровича, что в случае каких–то резких движений с его стороны, а уж тем более смерти кого–либо из информированных лиц, все материалы мгновенно будут преданы огласке. Он даже не дёрнется. Что он, идиот что ли? Да уж, наверное, он скорее откажется от котовых ушей и предпочтет вернуть наши деньги, чем раскрыться перед господами синими. Пусть купит у нас заводик, он же всё ещё наш. Чистой воды нормальная сделка, никто не подкопается. И лицо дядя Пекарь сохранит. А больше мы никаких условий ему ставить не будем. Пусть живёт.
— Ну, на идиота он вроде не похож. Да и жизнь у него вполне налаженная, не захочет он рисковать, это правда, — Лёвка заставил себя отказаться от идеи публичного распятия Пекаря. Месть местью, но денежки всё ж поближе к телу.
— Ну что, Лев Викторович? Проект «Наш человек в Гаване»? — Гоша перестал кружить по комнате и плюхнулся в офисное кресло. — Будет тебе, дядя Пекарь, подарок на день рождения. Завтра и получит.
— Идёт, — согласился Лёвка. — Ле Карре отдыхает! — и он крутанул Гошу вместе с креслом так сильно, что тот чуть не завалился набок.
— Я что тебе, космонавт? — заржал Гоша, в последний момент едва удержав равновесие. — И вот ещё что, мой любезный друг…
Лёвка напрягся, чувствуя в Гошиных словах какой–то скрытый подвох.
— На тот счет, который мы опубликовали в сегодняшнем номере, положи пятнадцать штук, — Гоша крутанулся уже сам, скромненько.
— Да ты что, с ума сошел?! На какой–такой счёт? — округлил Лёвка глаза.
— Не прикидывайся, сам знаешь, — как отрезал Гоша.
Нет, такой его взгляд Лёвке вовсе не нравился:
— Это для Полторадядькиной дочки? Старые грехи замаливаешь?
— И старые, и новые.
— Ладно. Завтра положу, — нехотя согласился Лёвка.
— Я сказал — сегодня! — Гошины брови сошлись в одну прямую линию.
— Ладно, ладно, не заводись, — уступил Лёвка. — У нас ведь всё тип–топ. Можем и в благотворительность поиграть. Всё ж не преферанс. Завтра покусаевские денежки подойдут, а там, глядишь, и Николай Петрович раскошелится…
— Правильно мыслишь, Лев Викторович. Будь добрее и люди к тебе потянутся… Хотя, говорят, некоторые уже и так подтянулись. С кем это тебя опять в «Ностальжи» видели?
— С кем, с кем? С женщиной, знамо дело, — попытался увильнуть Лёвка.
— Нет, Лёва! Виолетта Львовна Спесивцева — не женщина!
— А кто? — в Лёвкиных глазах мелькнул неподдельный ужас.
— Однокурсница моей матери.
— Твоей матери? Ни хрена себе! — Лёвкина челюсть отвисла, делая его похожим на провинившегося щенка.
И тут Гоша добил несчастного:
— И хозяйка канала ВСТ. Ты у неё как минимум пятым будешь.
— В смысле?!
— В смысле — мужем. Четверо уже умерли, — и Гоша захохотал как призрак средневекового замка, схвативший в объятья зазевавшуюся жертву.
Генерал–полковник Юрий Иванович Морозов на десять ноль–ноль был вызван в главный лубянский кабинет, к новому шефу.
Он помнил этот кабинет ещё при Юрии Владимировиче. Тогда там на стене висел один портрет — Феликса Эдмундовича. Теперь же, как с удовлетворением отметил Морозов, портретов стало два: Дзержинского и Андропова. Стало быть, новый хозяин понимает, в каком кресле оказался.
Шеф поднялся из–за стола и вышел, чтобы лично пожать генералу руку.
— Вы меня, Юрий Иванович, наверное, не помните, — он говорил негромко и быстро, — а ведь я под вашим началом ещё в конце семидесятых работал. Правда, недолго, между командировками.
Морозов, успевший хорошенько проштудировать послужной список нового шефа, не стал отнекиваться, лишь уточнил:
— Но лично мы не встречались.
— Точно. Но, надеюсь, сработаемся, — сказал шеф с едва заметной улыбкой и указал генералу на кресло возле небольшого столика, приставленного к рабочему столу. Сам он занял кресло напротив. — Давайте сразу о деле, Юрий Иванович. Нас с коллегами интересует ситуация с «Хронотопом» и «Севернефтью». Кое у кого этот вопрос вызывает некоторое беспокойство.
— Всё под контролем. Готовим преемника на место безвременно ушедшего господина Смолковского.
— Хорошо. Мы полагаем, что преемник будет достойным. Держите меня в курсе, Юрий Иванович, — шеф бодро поднялся из кресла.
— Служим России, Владимир Владимирович!
Полный сбор команды был объявлен в двенадцать в головном офисе. Никто ничего не знал, а Гоша сохранял ледяную таинственность — что во взоре, что в словах.
Первой подвалила Катя.
— А что? Превосходно выглядишь! — оценил Лёвка. Катя и вправду цвела — она была так весела, что Лёвка даже принюхался. Нет, Катя была трезвой и благоухала «Чероти имиджем».
— Я развожусь, мальчики, — сообщила она секрет своего цветения.
— Чего так? — удивился Гоша, а Лёвка развеселился необыкновенно:
— Побила собственный рекорд, Кэт! Сколько ты на этот раз продержалась?
— Восемь месяцев, — гордо сообщила Катя.
— В следующий раз продержишься шестнадцать, — пообещал Гоша.
— Следующего раза не будет! — уверенно заявила Кэт. — Так что вы там придумали, а?
— Секрет фирмы, — важно ответил Лёвка, сам не зная конечной цели. Он посмотрел на Гошу, но тот, весело покачивая ногой, разглядывал столь любезное ему досье на Пекаря. Да, не зря Котов рисковал головой, не зря. Он усмехнулся, вспомнив жалкий вид раненого Стаса. Прямо партизан после боя. Интересно, сделает ли он прививку от столбняка, как посоветовал ему доктор Кобрин?
Нур с Нюшей приехали вместе. Нюша по случаю последних летних деньков надела лёгкий полосатый сарафан и босоножки на таком высоком каблуке, что за неё становилось страшно. Что–то сестрица всё время с Нуром? — удивился Гоша, но вдаваться в подробности не стал. Пора было выезжать. Куда? Об этом знал только он один. Ну, чисто волшебник!
— У нас сегодня пикник на обочине? — попытался выведать Нур, но Гоша ответил загадочно:
— Почти, — и распорядился. — Едем на двух машинах. Ты, Лев, следуешь за мной. И постарайся не отставать. Ну что, народ к разврату готов?
— Всегда готов, — ответил Лёвка, искренне считающий себя народом.
Выехали куда–то на юг: по Симферопольскому шоссе. На двадцатом километре свернули направо под указатель «Звягинцево». Еще через несколько километров свернули налево — уже безо всякого указателя.
Над мчащимися машинами, перекрывая гул моторов и голоса, низко–низко пронёсся самолёт. Похоже, он заходил на посадку.
— На самолёте кататься будем?! — захлопала в ладоши Нюша.
— Точно, догадливая у меня сестрёнка, — прокомментировал Гоша. Нюша с Нуром были с ним на «форде», на заднем сиденье. Катя предпочла Лёвкину «мазду»: наверное, бывшим супругам было о чём поговорить.
И точно — это был аэродром. На лётном поле стояли лёгкие небольшие самолёты. Гоша подрулил к двухэтажному зданию, притулившемуся с краю.
— Надеюсь, паспорта не забыли? — строго поинтересовался Гоша, когда они всей гурьбой вывалились из машин.
— А тут что, до шестнадцати лет? — капризно поинтересовалась Нюша.
— Ладно. Открываю карты. Сейчас мы пройдём небольшой инструктаж, дадим подписку и — в самолёт.
— Как, прямо вот так сразу? Атака сходу? — Лёвка аж пританцовывал от нетерпения.
— Нет. Сначала парашют наденешь.
Молчание наступило гробовое. Слышно было лишь жужжание пропеллеров взлетающих и садящихся самолётов. Все словно по команде задрали головы вверх. Где–то правее от аэродрома, в кромешной высоте, от самолётика стали отделяться мелкие комочки, над которыми вдруг в секунду распускались белоснежные купола.
— Прямо ангелы, — саркастически заметил Лёвка, почёсывая затылок.
— Типун тебе на язык, — мрачно отозвалась Катя. Похоже, происходящее ей не очень–то нравилось.
Дальше всё понеслось как в мистическом сне.
Инструкторы были улыбчивы и беспрекословны.
Комбинезоны, шлемы и армейские ботинки пришлись всем впору. Сложенные за плечами парашюты на 27 кг увеличили земное притяжение.
«Аннушка» уже стояла на взлёте. Пятеро смелых, похожих на оранжевых пингвинов, гуськом прошествовали через зеленое поле и скрылись в чреве самолётика. Маленькая железная дверь неотвратимо захлопнулась. Взбесившийся адреналин ударил в головы.
И только когда самолёт набрал нужную высоту, снизошло необычайное, и впрямь мистическое спокойствие. В общем, прыгать можно было уже и без парашютов. Но до этого, к счастью, не дошло.
«Пошёл!»
«Пошёл!»
«Пошёл!»
«Пошёл!»
«Ну, пошёл же!» — последним в огромное небо выпал Лёвка.
Земля приближалась стремительно. Хлопок. Верх и низ на мгновение поменялись местами, чтобы в следующее мгновение прийти в идеальное равновесие.
И почему люди не летают как птицы?
Да потому что ещё не время. Дома дел много. На земле.
Ведь как раз на земле, а возможно даже и под землёй в эти самые минуты происходило нечто, невидимое с высоты птичьего полёта. Вполне обычные скучные люди в тиши кабинетов принимали решения, от которых завтра встанет на уши вся страна. Рубль отправится в свободное падение. Без инструктора и парашюта.
А все остальные, и в небе и на земле, ещё не знали, что завтра они в очередной раз проснутся в другой стране. Вновь обманутой и озлобленной. И коварное слово «дефолт» станет известно каждому школьнику.
Но это будет завтра.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ