— Ты должен питаться холодной кашей, — сказал он мне как-то раз.

Это китайское изречение. Если не ошибаюсь, кантонское. И хотя у него имеется синий британский паспорт старого образца и он с удовольствием называет себя англичанином, на самом деле он родился в Гонконге. Иногда мне кажется, что все его жизненные ценности были сформированы очень давно и в дальних краях. Возьмите, к примеру, холодную кашу, которой, по его мнению, необходимо питаться всем людям.

Я перестал заниматься своими делами и внимательно посмотрел на него. Что он имеет в виду на этот раз?

И он мне объяснил. Питаться холодной кашей — значит долго и усердно трудиться над чем-нибудь, так, что, когда ты приходишь домой, тебе не остается ничего другого, как только поесть холодной каши и лечь спать.

Тогда я подумал вот о чем. Интересно, с кем он живет в своем доме? Неужели с персонажами сказки о маленькой девочке и трех медведях?

— Только так ты сможешь стать мастером в любом деле, которому хочешь себя посвятить, — продолжал он. — Только так ты преуспеешь во всем. Так что питайся холодной кашей. Ты работаешь, пока все остальные играют. Ты работаешь, пока все остальные смотрят телевизор. Ты работаешь, пока все остальные спят. Чтобы стать настоящим мастером, ты должен питаться холодной кашей. Попрыгунчик.

А ведь он никогда раньше не называл меня Попрыгунчиком. Правда, я всегда чувствовал, что это может произойти в один прекрасный день.

И я честно пытался понять его. Он был моим учителем и другом, а я всегда старался стать хорошим учеником. Я пытаюсь стать ими по сей день. Но только ничего не могу с собой поделать. Получилось так, что выражение «питаться холодной кашей» я стал воспринимать по-своему, увидел в нем совсем другой смысл. Отличный от того, что вкладывали в него китайцы.

Почему-то я вбил в свою глупую голову, что питаться холодной кашей означает страдать, испытывать крайние неудобства. Переживать тяжелые времена: дни, месяцы и годы. И все потому, что у тебя просто не остается иного выбора.

Видимо, я просто смешал «холодную кашу» Востока с «горькой пилюлей» Запада. И вот теперь я не в состоянии отличить одно от другого.

Но он имел в виду совсем другое. Он хотел донести до меня то, что следует забыть обо всех удобствах и удовольствиях во имя чего-то большего. Ради своей конечной цели можно временно пожертвовать личным счастьем, то есть нужно есть холодную кашу сегодня, чтобы иметь светлое завтра. Или послезавтра. Или далекое будущее. Так что маленькая девочка и три медведя тут совершенно ни при чем.

Но, наверное, было бы легче воспринимать концепцию самопожертвования тем, кто родился в бедных кварталах Колуна. А в тех местах, откуда родом я, люди не склонны разделять подобное мнение.

Питаться холодной кашей… Для меня это означает достойно сносить то, что предназначила тебе судьба. И даже более того. Это выражение подразумевает под собой и то, что один человек часто вынужден тосковать по другому человеку. И очень сильно тосковать. Примерно так, как тоскую я.

Ее нет со мной, и она больше не вернется. Я знаю это точно.

Я никогда больше не поцелую ее. Я никогда не проснусь рядом с ней. И не у вижу, как она спит.

Я хорошо помню эти восхитительные моменты. Вот она открывает глаза, и на губах появляется неповторимая наивная улыбка. При этом обнажаются розовые десны, и тогда я чувствую, как внутри меня начинает что-то таять.

Все, больше я никогда не увижу этой улыбки. Теперь в мире будет существовать тысяча дел, которые мы уже никогда не станем делать вместе…

— Ты обязательно встретишь кого-нибудь, — объясняет он, проявляя при этом мужественное терпение, чего никогда не удавалось моему отцу. — Не торопи время. В твоей жизни появится другая женщина. Ты снова женишься. И у тебя будет все. Дети и так далее.

Он пытается быть со мной очень добрым. Вообще-то он человек хороший. Наверное, он действительно верит в то, что говорит.

Правда, сам я не верю ни единому его слову. Я считаю, что любой мужчина может полностью израсходовать в себе запасы любви. И при этом растратить их на одну — единственную женщину. Надо только очень сильно любить ее, тогда для другой женщины уже больше ничего не останется.

А потом можно убить сколько угодно времени, но так и не отыскать ту, которая смогла бы заполнить образовавшуюся в сердце пустоту. Потому что невозможно найти замену той, которую называешь любовью всей своей жизни.

Да и зачем бы понадобилось искать ее?

Роуз больше никогда не вернется домой. Она не придет ко мне. И ни к кому другому.

Наверное, я все же смог бы привыкнуть жить со своей болью, если бы мне только удалось справиться с неодолимым желанием позвонить ей. Жизнь бы стала намного проще, если бы я сумел запомнить, что ее больше нет, и не забывать об этом никогда.

Но я ничего не могу с собой поделать.

Когда-нибудь наступит тот день, когда я все же позвоню ей. Дело в том, что никогда еще с тех пор я не набирал ее номера, хотя был весьма близок к этому. Вы думаете, что мне придется долго искать ее номер? Нет, для этого мне даже не надо напрягать память. Мои пальцы прекрасно помнят его.

Мне только страшно, что в один прекрасный день, когда я наконец наберусь смелости и позвоню ей, к трубке подойдет кто-то другой. Мне ответит совершенно незнакомый голос. И что тогда произойдет со мной? Что буду делать? Как реагировать?

А ведь желание позвонить ей рано или поздно все равно победит мои сомнения. Не важно, счастлив ли я, взволнован или пребываю в тоске, я очень часто ловлю себя на том, что мне хочется позвонить ей и поговорить о своих чувствах. Так, как мы это делали раньше, когда были… я чуть было не сказал «любовниками». Да, но не только. Мы были чем-то гораздо большим. Когда были вместе.

Но ее нет, и я понимаю, что ее больше нет.

Просто я иногда почему-то забываю об этом. Вот и все.

Но теперь я знаю, как мне нужно поступить. Я должен питаться холодной кашей и сражаться с неодолимым желанием протянуть руку к телефону.

Что-то с сердцем у меня неладно.

Не так оно должно биться. Как-то по-другому. Более-менее нормально, как у всех остальных. Ну, или почти у всех.

Ничего не понимаю. Я бегаю по парку всего-то десять минут. На моих совершенно новых кроссовках сверкают яркие светоотражающие полоски. Но при этом уже горят мышцы ног, из легких вырывается хрип, а сердце… Не надо опять о нем. Оно заполнило всю грудь, словно огромная непереваренная котлета.

Сердце упорно колет меня в спину. Оно вот-вот покинет мой организм.

Воскресное утро, ясный сентябрьский день, на небе ни облачка, и парк почти пуст. Почти, но не совсем.

На полянке, где почему-то нельзя играть в мяч, я вижу старика-китайца с коротко стриженными седыми волосами и блестящей, отливающей на солнце золотом кожей. На вид ему под шестьдесят, как и моему отцу, но выглядит он на удивление подтянутым и моложавым. На нем черный мешковатый спортивный костюм, поэтому кажется, что он забыл снять пижаму. Его руки и ноги двигаются медленно и плавно, он как бы танцует в такт звучащей в его голове музыке.

Я наблюдал нечто подобное каждый день, когда жил в Гонконге, — стариков в парке, занимавшихся тайчи. При этом все их движения были настолько замедлены, что казалось, будто у этих людей впереди целая вечность.

Старикан не обращает на меня внимания, когда я, пыхтя и кряхтя, направляюсь к нему. Он смотрит прямо перед собой, весь погруженный в свой колдовской танец.

И тут меня осеняет: я уже видел это лицо. Точнее, не его именно, а десятки тысяч лиц, поразительно похожих на это.

Живя в Гонконге, я видел это лицо на мостках парома, за баранкой такси в Колуне, заплаканным на ипподроме в Долине Счастья. Я видел, как лицо помогало своей внучке делать уроки в подсобке крохотного магазинчика, слышал, как оно чавкало лапшой в какой-то забегаловке. Я видел измазанные пылью чумазые лица, когда они ввинчивали в небо колоссальные небоскребы на клочках отвоеванной у океана земли.

Это лицо до боли мне знакомо. Оно бесстрастно, погружено в себя и совершенно равнодушно к моему существованию. Оно смотрит сквозь меня. Ему все равно, жив я или мертв.

В Гонконге я видел такое лицо бесчисленное множество раз, и это сводило меня с ума.

Когда я натужно шаркаю мимо старика, он перехватывает мой взгляд. Потом что-то говорит. Всего одно слово. Непонятно какое. То ли «дыхни», то ли «отдохни»…

И я ощущаю внезапный острый прилив грусти, думая: не много ли ты хочешь, дядя?

Отдыхать в одиночестве тоскливо. А ведь я остался совсем один.

Гонконг вселил в нас чувство некоей исключительности.

Мы созерцали пышное великолепие делового центра, который я тут же окрестил местным Сити, и ощущали себя наследниками чего-то могущественного, героического и величественного.

Мы в изумлении смотрели на мириады огней, на несметные богатства, на людей, живущих в небольшом уголке Британии, расположившемся в Южно-Китайском море, и мы чувствовали себя теми, кем никогда не смогли бы стать в Лондоне, Ливерпуле или Эдинбурге.

Разумеется, у нас не было никакого права на «исключительность». Мы не строили Гонконг. Большинство из нас приехали сюда лишь незадолго до того, как пробил час возвращать эти земли Китаю. Но среди этого яркого, сверкающего великолепия нельзя было не чувствовать себя этаким сверхчеловеком.

Были, конечно, экспатрианты, в которых чувствовалась исключительность, бизнес-элита: рафинированные коммерсанты из тамошнего Сити в изящных костюмах от Армани, которые однажды отправятся домой в ореоле славы и с семизначными суммами на счетах.

Но я был не из их числа. Даже рядом с ними не стоял. В престижном заведении под названием «Двойной успех» я преподавал английский богатым и холеным новокитайским дамам, которые хотели научиться разговаривать с «круглоглазыми» официантами на их родном языке. «Официант, в моем супе из акульих плавников муха! Это возмутительно! Лапша совсем холодная! Позовите менеджера! Вы принимаете “Американ экспресс”?» Мы проспрягали массу глаголов на ресторанную тематику, поскольку к 1996 году, когда я приехал в Гонконг, среди обслуги уже было очень много европейцев.

Я немного отличался от своих коллег. Казалось, что у всех остальных преподавателей заведения «Двойной успех» (наш слоган: «Английский за год безо всяких хлопот») имелись какие-то свои веские причины жить в Гонконге, нежели просто почувствовать свою исключительность.

Например, одна женщина из Брайтона практиковала буддизм. Тихий молодой парень из Уинслоу каждую свободную минуту посвящал занятиям кун-фу. Был еще АКМ — англо-китайский мандарин, — захотевший побывать на своей исторической родине, прежде чем займет прочное место в семейном бизнесе на Геррард-стрит в лондонском китайском квартале.

Так что веские причины имелись у всех. И у экспатриантов в банках и юридических конторах тамошнего Сити. И у экспатриантов, живших на окраине, в Лантау, и строивших там новый аэропорт. Причины были у всех. Кроме меня.

Я приехал в Гонконг просто потому, что Лондон меня достал. Я пять лет преподавал английскую литературу в одной из школ в самом центре города. Это было нечто. Вы, может, даже слышали о нас. «Общеобразовательная школа, основанная фондом принцессы Дианы» ни о чем вам не говорит? Нет? Это та самая, на севере Лондона, где учитель труда раздавил себе башку своими же тисками. Во всех газетах писали.

А уж родители — те были пострашнее деток. Каждое родительское собрание превращалось в противостояние между мной и шайкой обнаглевшего, бесцеремонного хулиганья с угрюмыми физиономиями и багровыми татуировками. И это я говорю только о мамочках своих учеников.

Мне все обрыдло. Осточертело. Надоело проверять сочинения, начинавшиеся с фразы: «Есть мнение, что Меркуцио был лоханутый придурок». Осточертело проходить «Ромео и Джульетту» с недоумками, ржущими от восторга, когда во время разбора сцены на балконе некий «обожатель Шекспира» надувал на задней парте презерватив. Доконало пытаться объяснять всю дивную прелесть, великолепие, величие и красоту английского языка «деточкам», у которых «блин» верхом на «хере» «матерью» погоняет.

И вдруг я узнал, что англичанин, родившийся в метрополии, все еще имеет возможность поехать в Гонконг и при этом автоматически получает разрешение на работу сроком на год. Но не больше.

Примерно в то же время один из родителей — кстати, один из «папашек» (ха-ха!), одевавшийся в любое время года так, будто собирается на пляж, — сделал себе на руке патриотическую татуировку с… орфографическими ошибками.

«Великобретанея», — гордо гласила надпись под мордой скалящегося бульдога, обряженного в футболку из национального флага.

«Великобретанея». Боже праведный!..

И я уехал. Труднее всего было решиться на этот шаг. Дальше все пошло легче. После двенадцати часов полета, четырех фильмов, трех кормежек и двух приступов рвоты в заднем ряду «Боинга-747» я приземлился в старом гонконгском аэропорту Кай Так. Душа уходила в пятки, когда мы заходили на посадку сквозь лес небоскребов и из иллюминаторов было видно сушившееся на балконах белье.

И я решил остаться там, потому что именно в Гонконге испытал это особенное чувство некоей исключительности. Это была не «Великобретанея», а совершенно иной мир, в котором мне больше всего и хотелось тогда оказаться. И только на другом краю земли я вдруг полюбил свою родину так, как никогда не любил ее раньше.

В Гонконге я осознал, что моя страна когда-то совершила нечто грандиозное и великое, какое-то рукотворное чудо. И, глядя на бескрайнее море огней, я ощущал себя частичкой этого чуда.

Но у меня не было веской причины стремиться сюда в отличие от нашего АКМа, искавшего свои корни, или от людей, оказавшихся здесь из-за Будды или Брюса Ли.

А потом я встретил Роуз. Она и стала самой главной моей причиной.

Где и когда рождаются мечты? Я думаю, в детстве. Именно тогда я захотел стать писателем. Совсем неплохо для детской фантазии, тем более что у каждого человека их великое множество. Со временем фантазии забываются, а вот мечта остается.

Мой отец работал спортивным обозревателем в одной крупной газете. Обычно он освещал скачки, футбол и бокс, то есть то, что знал и любил с детства, проведенного в Ист-Энде. Во время олимпиад он писал о легкой атлетике, когда проходили Уимблдонские турниры — о теннисе и обо всем понемногу, если в том возникала необходимость. В конце своей журналистской карьеры он даже написал серию очерков о современных борцах, этаких гигантах со злыми глазами и насупленными лицами, облаченных в сверкающий латекс и смотревшихся так, будто им нужны отнюдь не стероиды, а преподаватели по этикету и актерскому мастерству.

Мой отец не принадлежал к когорте маститых журналистов. В большинстве случаев его колонки и репортажи печатались даже без фото автора. Но для меня он всегда был фигурой романтической, окутанной каким-то загадочным ореолом. Отцы моих друзей трубили на одном и том же месте каждый день от звонка до звонка. Мой же разъезжал по всей стране, брал интервью у кумиров миллионов болельщиков, и, хотя мы с мамой порой неделями не видели его, меня всегда восхищало то, что он гордился своим «ненормированным» рабочим днем.

Еще ребенком я твердо усвоил, что журналистика — это не только слава, почет и известность, но и каторжный труд, скандалы, а порой и унижения. Я уяснил, что каждый раз над журналистом дамокловым мечом нависает срок сдачи номера, что замредактора может в любой момент выбросить из твоего материала последние строки и что сегодняшняя сенсация назавтра становится либо макулатурой, либо — как это ни печально — подстилкой для кошачьего туалета.

И все же отец, казалось, при любых обстоятельствах пользовался полной духовной свободой. Его никогда не привлекала рутинная, пусть и престижная, репортерская работа — сидеть в пресс-ложе на дерби в Эптон-парке или, скажем, диктовать прямо в номер, стоя возле ринга во Дворце бокса в Бирмингеме. Но когда отцу удавалось пробить материал о реальных людях, стоявших за показателями и рекордами, когда он писал о блестящем молодом футболисте, чья карьера оборвалась на взлете из-за травмы колена, или об олимпийской надежде с внезапно обнаруженной опухолью в груди — это действительно брало за душу. Уж он-то знал, чем и как взять читателя за живое. Подобные статьи действительно никого не оставляли равнодушным.

Отец не стал выдающимся спортивным журналистом лишь потому, что никогда не был помешан на спорте. Его карьера сложилась бы куда более успешно, пиши он для первых полос газет, а не для последних.

Но он являлся величайшим моим героем, и многие годы я страстно желал стать продолжателем, так сказать, семейного дела.

А потом отец написал книгу. Вы наверняка слышали о ней. И может, даже ее читали. Дело в том, что «Апельсины к Рождеству, или Родом из детства» относятся к той категории книг, которые, однажды обретя шумный успех, уже никогда не исчезают с полок книжных магазинов. После подобного успеха все мои помыслы о писательстве стали казаться нелепицей. Ибо как и в чем я теперь мог бы тягаться с отцом? Я восхищался им, когда он был более-менее способным репортером, и пришел в ужас, когда он стал модным писателем и автором бестселлера.

Когда у отца вышла книга, я учился в педагогическом колледже и наблюдал за его восхождением к вершинам славы как бы со стороны. Казалось, что он в одночасье превратился из журналиста, денно и нощно дежурившего у дверей раздевалок или на тренировочных базах в надежде на «эксклюзивное» бормотание двадцатилетних футболистов, зашибавших бешеные деньги, в популярного писателя с многомиллионными гонорарами, которого наперебой приглашали в интеллектуальные ток-шоу и стоя приветствовали в ресторанах.

Уж кому, как не мне, было знать, что на самом-то деле все произошло совсем не так просто. Книга эта писалась долгие годы. Любой успех видится со стороны как что-то необычайно легкое; при этом горы «творческой породы» и «стружки» остаются «за кадром». Складывалось впечатление, что мой отец в мгновение ока превратился из никому не известного спортивного обозревателя в уважаемого литератора, который выступал на творческих вечерах в престижных книжных магазинах, где читал вслух избранные места, отвечал на вопросы и подписывал свои книги всем желающим. И теперь, десять лет спустя, люди трепетно хранят его автографы, подобно фанатам, дневавшим и ночевавшим у порогов тренировочных баз в надежде на «откровения» двадцатилетних футболистов с безумными гонорарами.

«Апельсины к Рождеству, или Родом из детства» — замечательная книга, которая мне очень понравилась. Я вовсе не жалел, что она несколько омрачила мои детские наивно-радужные мечты о писательском ремесле. И успех ее был вполне заслуженным.

Книга представляет собой некие «мемуары», воспоминания отца о его детстве, проведенном в Ист-Энде. В ней говорится о том, что жили они бедно, но очень дружно и счастливо. Каждый раз, когда отец вместе с кучей своих братьев и сестер получали к Рождеству по апельсину, они чуть не умирали от радости и восторга.

По страницам «Апельсинов» бегают стайки чумазых сорванцов, пуляющих по крысам в недавно разбомбленных кварталах, в то время как по соседству вовсю орудуют «юнкерсы». Здесь на каждом шагу смерть, утраты, болезни и продуктовые карточки, но секрет успеха книги в том, что она дарит людям то же ощущение успокоения и душевного комфорта, что и чашка горячего сладкого чая с любимым молочно-шоколадным печеньем. Несмотря на обилие соленых и порой двусмысленных шуточек и баек о болячках, вшах и «фрицах», через книгу моего старика красной нитью проходит грустная, сентиментальная ностальгия по той семье и по тем отношениям, которых теперь нет и в помине.

Самое забавное заключалось в том, что среди отцовской родни «Апельсины к Рождеству» произвели эффект разорвавшейся немецкой фугаски. Когда вышла книга, братьям и сестрам отца перевалило далеко за сорок и они стали весьма уважаемыми людьми. И тут вдруг их похождения и проделки четвертьвековой давности предстали перед глазами почтеннейшей публики.

Старшая из сестер, моя тетушка Джанет, была далеко не в восторге от того, что автор поведал «по секрету всему свету», как их папа застукал ее, тискающуюся с американским солдатом сразу после отбоя воздушной тревоги. В книге это подано в иронично-анекдотичном ключе типа «ковбой всегда успеет», однако в тетушкиной Ассоциации по охране материнства и детства, где она по сей день возглавляет отдел массовых мероприятий, подобное «откровение» произвело самый настоящий фурор.

Мой дядюшка Реджи тоже был вне себя, когда впервые увидел «Апельсины к Рождеству». Управляющий по графствам в одном из солиднейших банков, он счел, что отец зашел слишком уж далеко, повествуя о том, как насмерть перепуганный четырехлетний Реджинальд во время очередной бомбежки рванул в убежище, да только не успел и со страху сделал «неприличность» прямо в саду; спасибо, что штанишки успел стянуть. Дядюшка громко возмущался, что подобный имидж, да еще с учетом нынешней ситуации на рынке, в корне подрывает как репутацию банка, так и его собственную.

Существовал еще дядя Пит, по книге уже подросток, чьи героические подвиги на черном рынке заключались в том, что многие одинокие женщины, мужья которых были на фронте, стали счастливыми обладательницами нескольких пар нейлоновых чулок в обмен на то, что сам дядюшка называл несколько таинственно: «чайку вскипятить». Дяде Питу — ныне более известному как отец Питер — пришлось много чего объяснять и разъяснять своим недоумевающим прихожанам.

«Милые утехи» тети Джанет с новобранцем, «детская неожиданность» дяди Реджи под бомбами, «бартерные сделки» дяди Пита — все это безумно нравилось читателям. Благодаря «Апельсинам к Рождеству» все искренне полюбили моего старикана. Все, кроме его братьев, сестер и тех, с кем он жил и рос по соседству.

Они с ним больше не общаются.

Я гуляю по китайскому кварталу Лондона.

С тех пор как вернулся домой, я занимаюсь этим целые дни напролет. Я еду на подземке в Уэст-Энд и сразу же направляюсь в этот небольшой лондонский уголок, где улицы имеют одновременно и китайские, и английские названия. Именно тут я и гуляю часами.

Сюда можно попасть тремя способами: через Уордур-стрит с запада, Макклесфилд-стрит с севера или Ньюпорт-Корт с востока. Я прохожу по одной из этих широких шумных улиц, пока местность не начинает пробуждать во мне нежные ностальгические воспоминания. И тогда кажется, что я вернулся на другой конец света.

Проходит всего несколько минут — и вот я уже снова будто бы очутился в Гонконге. Нет, здесь, конечно, не увидишь зазубренную линию горизонта, состоящую из контуров небоскребов, не порадует глаз знаменитый шумный порт или величественная горная вершина. И все же тут много такого, что я наблюдал каждый день, когда жил в Колуне или проводил свободное время в Ванчае.

Из витрин на меня смотрят пластиковые утки, приглашающие зайти в магазин, а вокруг шныряют симпатичные девчонки со сверкающими черными волосами, без умолку болтая по своим разноцветным мобильным телефонам. Пожилые люди со вставными золотыми зубами ведут за собой очаровательных малышей, блестящие темные глазенки которых напоминают драгоценные камни. Молодые мамаши горделиво выступают с детьми, разодетыми по последней моде. Юные сорванцы с зачесанными назад волосами важно шествуют по улицам с независимым видом. Спешат на работу официантки, одетые в одинаковую форму. Некоторые из них уже надраивают до блеска крошечный квадратик асфальта перед входом в такой же малюсенький ресторанчик. А возле задней части здания, там, где в ресторане за зеркальным стеклом расположена кухня, клубами стелется пар. И туда же, с черного хода, рабочие в грязных, засаленных жилетках заносят огромные коробки с замороженной рыбой.

Китайский квартал, пожалуй, единственное место в городе, где я чувствую себя по-настоящему счастливым. И дело не только в том, что здесь все напоминает мне о Гонконге. Я возвращаюсь к тем временам, когда мы с Роуз были вместе.

Несмотря на супермаркеты, магазины и, разумеется, рестораны с их блеском и изобилием, как в Гонконге, все же тут не найти именно такого местечка, где можно надолго задержаться и понаблюдать, как вокруг тебя кипит жизнь. Хотя поблизости и находится Сохо, где уличная суета напоминает беспокойное Средиземноморье. Я хочу сказать, что тут нет тех крошечных кафетериев, кафе или баров, которых в избытке понастроили в Гонконге. И если вы пожелали выпить в тишине и уединении чашечку капучино и на полчасика остаться наедине с самим собой, вы выбрали не то место. Нет, все здесь как-то не по-китайски. Правда, даже столь печальный факт меня не слишком расстраивает. А это означает, что я спокойно и невозмутимо продолжаю свой путь.

Я перемещаюсь вдоль центральной артерии квартала — Джерард-стрит, вливаюсь в людской поток на Уордур-стрит и оказываюсь на западной границе китайского квартала, где уже появляются первые пиццерии и ночные клубы. Затем ныряю в сумрачную и узкую Лисл-стрит, где пахнет одновременно и жареными утками, и бензином. Затем, вероятно, пройдусь по Литл-Ньюпорт-стрит, где полюбуюсь гигантской головой китайского дракона, выполненной из папье-маше. Она глядит на меня из витрины магазина, торгующего предметами, необходимыми для увлекающихся восточными боевыми искусствами. Магазин носит гордое название «Путь Шаолиня». Мне кажется, что дракон поставлен сюда на стражу и охраняет всевозможные тренировочные груши, макивары и ящики с грудами кимоно.

И наконец, дойдя до книжных лавок и театров у Чинг-Кросс-роуд, я, скорее всего, снова поверну назад и отправлюсь на Ньюпорт-Корт, где можно приобрести китайские журналы, компакт-диски и вообще все, что угодно, относящееся к этой стране.

Пока я бесцельно брожу по китайскому кварталу, из головы никак не выходит одно стихотворение, принадлежащее перу Киплинга. Мы изучали его в то время, когда я преподавал английскую литературу в школе для мальчиков, основанной фондом принцессы Дианы.

Стихотворение «Мандалай» посвящено уволенному в запас британскому солдату. Он успел отслужить где-то «к Востоку от Суэца» и теперь бродит по Лондону. Может быть, этот парень уже умудрился устроиться курьером в какой-нибудь банк и, прогуливаясь по городу, не так уж напрасно тратит свое время? Неужели он действительно зарабатывает себе на жизнь тем, что выполняет поручения кого-то из предков Джоша? Итак, главный герой вспоминает о том, как шумит ветер в широких листьях пальм, о том, как слоны помогают людям таскать тяжелые тиковые бревна, и, конечно, о той женщине, которую оставил там, вдали. Правда, наш солдат вовсе не одинок. Он сообщает, что в слякотную лондонскую погоду вместе с ним от «Челси до Стрэнда» маршируют с полсотни служанок. Хотя иногда ему становится грустно, и вот тогда он вспоминает «рассветы, приходящие со стороны Китая». Они такие же неожиданные, как грозы, и тогда ему кажется, что снова наступило то самое благословенное время, когда он был рядом со своей любимой.

«Так, значит, это стихотворение рассказывает о его телке, да, сэр? — спросил как-то один из моих самых смышленых и одновременно несносных учеников, наслаждаясь взрывом смеха с задних парт в классе. — То есть тут говорится о… как бы лучше это назвать… сексуальном туризме? Автор буквально призывает к нему… Ой, то есть, я хотел сказать, призывает всячески обвинять и осуждать его. Правильно я сказал, сэр?»

Пожалуй, этот скромный солдат и его судьба ничуть не тревожили моих бесшабашных подопечных, беззлобно скалившихся на меня. Впрочем, в те времена герой Киплинга и меня самого не слишком волновал. Но вот теперь, когда я снова очутился в Лондоне, «Мандалай» не дает мне покоя. Строчки из стихотворения вертятся в голове, и я снова и снова вспоминаю о своем брошенном доме и навсегда потерянной жене.

Мне нравится приходить в китайский квартал пораньше, еще до того, как сюда нагрянут толпы медлительных любопытных туристов со своими фотоаппаратами и видеокамерами. Мне уже осточертели и их пустые взгляды, и обязательные рюкзаки на спинах, больше напоминающие уродливые верблюжьи горбы. Я люблю приезжать сюда, когда из машин только начинают выгружать заказанные товары, пожилые дамы устраиваются у окошек и перед домами, словно занимают места в партере, и повсюду видны небольшие группки мужчин, что-то бойко обсуждающих между собой на кантонском диалекте. Очень скоро они разойдутся по своим делам: многие из них исчезнут в ресторанах, а кое-кто отправится искать счастья в игорных домах.

Вот эти часы я, пожалуй, люблю больше всего. Китайцы готовятся встретить новый день. И это больше всего напоминает мне о Гонконге.

Кстати, я всегда обедаю (иногда — достаточно рано) именно в китайском квартале. Как правило, я выбираю рыбный суп с клецками в стареньком ресторане «Новый Свет», каких осталось мало даже в этом районе. Тут до сих пор девушки толкают перед собой тележки с горячими булочками, жареной свининой и печеными баклажанами. Тележки передвигают по кругу большого красно-золотого зала, и каждый клиент может выбрать кушанья прямо с них, а не мучиться со сложными меню и непонятными замысловатыми названиями блюд.

А когда приходится обедать довольно поздно, тогда я предпочитаю проглотить, скажем, миску вермишелевого супа в каком-нибудь маленьком ресторанчике на Джерард-стрит, где никто не будет спорить с вами и не удивится, если вы закажете столик в четыре часа пополудни.

Впрочем, в китайском квартале можно есть сколько угодно и когда угодно. Пожалуй, это мне больше всего нравится в традициях кантонцев. Они не вмешиваются в твою жизнь и не навязывают свои правила. Им до этого нет никакого дела. И подобное равнодушие играет в их быту весьма немаловажную роль.

Джош выходит из лифта через минуту после того, как часы бьют шесть раз. Весь такой блондинистый и мускулистый, одетый с иголочки. Он тут же сражает наповал очутившуюся поблизости молоденькую секретаршу. Та млеет, онемев от подобной красотищи, а он, невозмутимый и сияющий, лишь улыбается ей, стараясь (насколько это возможно) выглядеть истым джентльменом. Джош выжидает еще несколько секунд, пока обалдевшая девушка не смешается с толпой спешащих домой клерков, и только потом подходит ко мне. Улыбка на его губах тут же растворяется и бесследно исчезает.

— Ты выглядишь просто отвратительно, — заявляет он. — Может, выпьем? Не желаешь ли промочить горло у «Матушки Мерфи»?

— А у них там найдется «Цинтао»?

— Нет, твоего вонючего «Цинтао» там не бывает. Это же ирландский кабак, Элфи. А в ирландских кабаках никогда не торговали китайским пивом. Господи, с тобой и оттянуться-то по-человечески проблематично. Нет, с тобой кайфа не словишь. Ведь если ты хоть раз попробуешь крэк, твоя толстая попа в тот же момент, наверное, крякнет. Так ведь, Элфи?

Джош остается моим лучшим другом. Хотя мне до сих пор кажется, что он меня недолюбливает. Иногда приходит в голову мысль, что он буквально ненавидит меня и проклинает тот день, когда я появился на свет. Если мы выходим с ним куда-нибудь вместе, большая часть вечера посвящается язвительным шуточкам и оскорблениям в мой адрес. Правда, сам Джош при этом не испытывает никаких укоров совести, так как считает свои нападки лишь конструктивной критикой, не более того.

Мы приближаемся к кабаку «Матушка Мерфи», и тут Джош сообщает мне о том, что я, оказывается, все эти годы лишь напрасно прожигал жизнь и влачил жалкое существование. Затем он добавляет, что, по его мнению, ни одна порядочная женщина не пожелает со мной связываться. Когда я рассказываю ему свои добрые вести, то есть в подробностях докладываю, как поступил на службу в Международную школу иностранных языков Черчилля, Джош лишь отмахивается. Ему не нравится эта затея. Впрочем, моя прежняя работа ему тоже не нравилась. Он не одобряет моего выбора.

И все же Джош — человек, которого я могу назвать своим добрым приятелем. С тех пор как вернулись из Гонконга, мы поддерживаем с ним дружеские отношения. Хотя, конечно, логично было бы предположить, что, очутившись на родине, мы с легкостью расстанемся друг с другом. Тем более что Джош делает себе блистательную карьеру в Сити, а я чаще всего брожу по китайскому кварталу. Ну и что у нас может быть общего? И все же мы стали ближе, чем когда-то в Гонконге.

Конечно, существует множество людей, которые знают меня дольше, да и относятся ко мне куда лучше. Это и мои товарищи по колледжу, и коллеги по школе фонда принцессы Дианы. Но только дело в том, что никого из них я не могу назвать своим настоящим другом.

Впрочем, в том нет их вины. Виноват, скорее, я сам. Так произошло, что я сам позволил им всем сначала отдалиться от себя, а потом и вовсе забыть о моем существовании. Я не перезваниваю, если кто-то пытается найти меня по телефону. Получив приглашение прийти в гости на праздничный обед, я всегда нахожу какую-нибудь идиотскую причину, чтобы отказаться. Короче говоря, я не прикладываю никаких усилий, чтобы сохранять нашу дружбу.

Все они отличные люди. Просто дело в том, что я сам не дорожу их теплым ко мне отношением. Скажем проще: мне они безразличны, а дружба, как известно, прохлады не терпит.

Правда, с некоторыми из своих старых товарищей я все же несколько раз встречался, вернувшись из Гонконга. Мы вместе пили кофе и более крепкие напитки, но каждый раз мне казалось, что мои попытки восстановить дружбу остаются напрасными. К тому же я почему-то всегда скучал в обществе своих прежних друзей. Единственной личностью, с кем бы мне хотелось поддерживать теплые отношения, был и остается Джош. Он выступает в роли последнего связующего звена с Гонконгом, напоминая о той прежней жизни, которую я без остатка делил с Роуз. И если бы я расстался с Джошем, то, наверное, распрощался бы навсегда и с Гонконгом. А мне этого совсем не хочется.

— Ты всегда был только туристом, — категорично заявляет Джош, как только мы устраиваемся в ирландском кабаке, где отдыхают англичане-бизнесмены в деловых костюмах. — Ты слишком близко к сердцу принимал все местное население, постоянно таращился на пейзажи и искренне восхищался ими — одним словом, относился к миру так, словно он представляет сплошной огромный Диснейленд. Кроме того, ты успел накупить массу никчемных безделушек, чтобы расставить у себя на каминной полке по возвращении домой. Вы с Роуз являлись всего лишь чудной парочкой туристов, путешествующих по свету.

Зачем Джошу понадобилось звонить мне и приглашать сюда на пару кружек пива? Неужели он не мог скоротать вечерок в компании таких же, как он сам, молодых и преуспевающих адвокатов? Все дело в том, что я для него являюсь тем же самым, чем и он для меня, — последним напоминанием о его собственном счастливом прошлом.

Сейчас Джош работает в Сити. Он хорошо зарабатывает, обзаводится нужными связями и постоянными клиентами, а скоро и сам станет полноправным партнером в частной юридической компании. Он говорит, что совсем не скучает по нашей жизни в Гонконге. Но я считаю, что ему очень не хватает того ощущения безграничных возможностей, которое охватывает всех экспатриантов. Только вдали от родины ты начинаешь сознавать, что жизнь полностью открылась для тебя, что ты наконец-то стал свободен и теперь можешь осуществить все свои давнишние мечты. Вернувшись домой, ты напрочь забываешь об этом. И внезапно понимаешь, что снова стал тем же человеком, которым, собственно, и был до отъезда в дальние края.

Мне кажется, что Джош считает себя обманутым. В Гонконге он был именно тем, кем всегда считал себя, — этаким светским львом, надменным и неотразимым, получившим образование в самых престижных учебных заведениях, где за год нужно выложить не менее 15 тысяч фунтов.

На самом деле все не так. В Лондоне его видят насквозь и понимают его истинную сущность.

В недавнем прошлом в семье Джоша действительно водились большие деньги. Его отец прилично получал, работая в страховой компании Ллойда. Поэтому первые десять лет своей жизни Джош не испытывал ни в чем нужды. Он посещал частную школу, брал уроки большого тенниса и жил в огромном особняке в пригороде Лондона. Но его отца внезапно хватил удар, и с того момента у Джоша все пошло наперекосяк.

В двенадцать лет его перевели в обычную общеобразовательную школу, где сверстники постоянно издевались над его слишком правильной речью. По мнению мальчишек-одноклассников, так мог разговаривать только принц Чарльз. Вскоре отец Джоша потерял работу, а сам он — собственное будущее. А ведь ни одна страховая компания мира не может вернуть вам ваше будущее. К тому времени как Джош превратился в подростка, у него оставались только собственное имя, хороший английский и талант производить благоприятное впечатление на незнакомых людей. В этом он преуспел. Да так, что не раз вводил в заблуждение даже меня, не говоря уже о посторонних.

Но есть в компании, где работает Джош, и те, кто действительно рос в богатых семьях, посещал Итон, Хэрроу и Вестминстер и о роскошной жизни знает не понаслышке. В таких семьях деньги не кончаются никогда, а отцы в сорок лет чувствуют себя великолепно. Эти джентльмены лишь молча улыбаются при виде Джоша. Их-то ему никогда не одурачить.

Как ни странно, но Джош пытается делать вид, будто то, что он имеет, — и свой диплом юриста, и скудно, но модно обставленную квартиру на верхнем этаже престижного дома, и новехонький «БМВ»-купе — досталось ему очень легко. Однако это далеко не правда. Я-то знаю, как ему пришлось попотеть, чтобы устроить свою жизнь. И это возмущает Джоша. Наверное, именно поэтому он постоянно подшучивает надо мной, используя каждый удобный случай. И все же между нами существует некая таинственная связь, которую не понять посторонним людям. И она будет существовать всегда.

— Гонконг… — задумчиво произносит Джош и тут же продолжает: — Как ты можешь тосковать по Гонконгу? Вспомни все эти свадьбы и похороны, которые проходят на непонятном для тебя языке. Или береговую линию, меняющуюся всякий раз, как ты на нее посмотришь. Или тебе нравилось, когда в кинотеатре посреди сеанса у всех начинают трезвонить мобильники? А может, ты получал удовольствие, тщательно разглядывая морепродукты, перед тем как их съесть, чтобы, упаси боже, не подцепить гепатит В? И никто вокруг не улыбается. Ну, кроме филиппинок, разумеется. Ты вспомни эту всеобщую одержимость, когда дело доходит до денег, секса или простого шопинга! Причем приоритеты расставляются именно в таком порядке. А уже потом следует вторая очередь: угроза тайфунов, местная поп-музыка и так далее. Кстати, о погоде. Ты, кажется, уже забыл, что там царит такая влажность, что на подошвах ботинок почти сразу прорастает мох. Зато кондиционеры в супермаркетах работают на славу — того и гляди, воспаление легких заработаешь. Нет, наверное, больше всего меня забавляло то, как люди выбрасывают свой хлам прямо из окон, не утруждая себя дойти до ближайшего мусорного контейнера. Помнишь, как красиво летел холодильник с восемнадцатого этажа?

— А ведь тебе самому всего этого не хватает.

Джош безнадежно кивает:

— Да уж… Особенно вспоминается мой первый сексуальный опыт в Гонконге. Умирать буду — не забуду.

Джош по-своему любит меня. Правда, всячески пытается скрыть свои чувства, но не всегда это у него получается. Иногда даже кажется, что он чуточку завидует мне. Да, я не сумел сделать столь блистательную карьеру, как он, не зарабатываю столько денег и не разъезжаю на шикарной тачке. Одним словом, я не достиг всего того, к чему стремится практически любой нормальный человек. Но зато надо мной не стоит строгий начальник со своими требованиями, я не обязан каждый день надевать костюм и галстук и мне не приходится ежедневно бороться за свое положение в обществе. Кроме того, я не стремлюсь занять выгодное место в частной адвокатской конторе. И у меня нечего отнять. По крайней мере, на сегодня.

И все же в наших отношениях с Джошем существуют и некоторые трения. Его враждебность и колкость не только маскировка искренних чувств. Мне кажется, что Джош до сих пор уверен в том, будто я украл у него Роуз. И произошло это как раз в тот момент, когда он сам был готов сделать решительный шаг.

Но лично я не верю, что кто-то может украсть у кого-то живого человека. Нет, люди не вещи, и мне не важно, что по этому поводу думает Джош. Люди намного сложнее. И занятнее.

Они ускользают от вас сами.

Больше всего мне нравится преподавать в Международной школе иностранных языков Черчилля потому, что мои ученики уже не дети. Это молодые мужчины и женщины, большинству из которых около двадцати лет. Правда, встречаются и великовозрастные экземпляры, но их значительно меньше. Это неудачники, которые прибыли в Лондон после, скажем, распавшегося брака в Сеуле, или те, кому пришлось долгие годы служить клерком в Токио. Есть тут и такие, кто не мог получить визу в британском посольстве в Пекине, Лагосе или Варшаве лишь из-за недоброжелательности какого-нибудь подлого чиновника.

Мне нравятся их оптимизм и молодость. И еще то, что в их жизни постоянно случаются всевозможные перемены. Это отчаянные головы. Ведь им хватило сил проехать полмира только для того, чтобы попытаться освоить иностранный язык.

Но почему-то они меня недолюбливают. Иногда опаздывают. Иногда и вовсе не показываются на занятиях. А если и появляются на уроке, то начинают без конца зевать, потягиваться и другими способами бороться со сном.

И вот я срываюсь. Это происходит в тот момент, когда юноша-китаец по имени Цзэн проигрывает ежедневную героическую битву и его голова падает на парту. Это случается в середине моей увлекательной лекции по поводу правильного употребления глагола настоящего завершенного времени.

— Что с вами происходит, ребята? — нахмурив брови, вопрошаю я. — Вы не посещаете и половины моих занятий. А когда приходите в класс, то пребываете в таком состоянии, будто кто-то вас умышленно накачал снотворным. Вот посмотрите хотя бы на этого парнишку. Он отрубился, и ему, похоже, уже ничего не нужно. Неужели мои уроки наводят на вас такую безысходную тоску? Ну-ка, высказывайтесь. Мне важно знать правду.

Они ошеломленно смотрят на меня, словно не понимая, что происходит вокруг. Кое-кто начинает судорожно протирать глаза. В классе тем временем раздается мерное похрапывание Цзэна.

— Что вы! Нам очень даже интересно! — восклицает девушка-японка с первой парты. Она принадлежит к новому поколению: у нее крашеные белые волосы, толстый слой макияжа на лице и сапоги на платформе. Она напоминает участницу популярной современной рок-группы. — Нам нравятся ваши уроки. — Девушка оглядывает аудиторию в надежде найти поддержку у товарищей. Кое-кто согласно кивает. — Настоящее завершенное? Настоящее длительно-завершенное? — Она улыбается, и я тут же вспоминаю, что ее зовут Йуми. — Это очень увлекательно. — В подтверждение своих слов она энергично кивает головой.

— Тогда почему вы не слушаете меня? Почему вот этот юноша умудрился заснуть прямо на уроке? По чему все такие вялые и апатичные, что мне кажется, еще немного — и у вас начнется повальная спячка?

— Ну что вы! — не выдерживает высокий тощий поляк Витольд, мужчина моего возраста. Десять лет ушло на то, чтобы в британском посольстве в Варшаве отыскали его документы и позволили приехать сюда. — Цзэн всегда очень… как это лучше сказать… бодрый и жизнерадостный, что ли…

— Просто ему приходится работать по ночам. Каждую ночь, — уточняет симпатичный паренек из Пакистана, сидящий на одной парте с Цзэном. Его зовут Имран. Он пытается разбудить товарища, незаметно подталкивая его локтем. — Проснись! С тобой учитель разговаривает!

Цзэн начинает недовольно ворчать, открывает глаза и обводит всех присутствующих непонимающим взглядом. Он никак не может сообразить, где находится и что творится вокруг него.

— Ты ведь ходишь на работу, да, Цзэн? — обращается к китайцу Йуми.

Тот кивает:

— Да. Я работаю в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли». Той, что расположена на Лейчестер-стрит. Там всегда много народу. Очень бойкое место.

— Это не может служить для вас оправданием, — сержусь я. — Я ничего не имею против того, что вы трудитесь где-то неполный рабочий день. Но на моих уроках вы не должны засыпать. Это неприлично.

— Не такой уж он и «неполный», — печально качает головой Цзэн. — Я работаю до трех часов ночи. «Не желаете ли жареной картошки вот с этим блюдом? А что вы будете пить? Может, вы хотите попробовать наше дежурное блюдо “Хэппи мил для генерала”? Туалеты только для посетителей». — Он отчаянно трясет головой, словно пытаясь отогнать неприятные воспоминания. — И вот так каждый день.

— Тебя никто не винит за то, что ты работаешь, — поддерживает товарища Имран. — Лондон — очень дорогой город, поэтому приходится вкалывать и днем и ночью. Мы все так работаем.

— А я нигде не работаю, — хвастливо заявляет молодая француженка Ванесса. В школе Черчилля всего двое французов. Она презрительно морщит носик. — Но всем остальным, как мне кажется, действительно приходится из кожи вон лезть.

— Лично я работаю в стейк-баре «Пампасы», — словно в подтверждение ее слов высказывается Витольд. — Жуткое место. Одни пьянчужки. И почему-то все называют меня «латиносом». Говорят, я чем-то похож на аргентинца. «А вы там у себя все время воюете? Руки прочь от Фолклендов! Эй, приятель, а там у себя на родине ты баранов трахаешь? Только не вздумай лапать своими грязными ручищами наших британских овечек». Я поначалу отвечал, дескать, я поляк, ничего про вашу войну не знаю, но они только усмехались и грозились набить мне морду, какой бы национальности я ни оказался на самом деле.

— Очень по-английски, — рассмеялась Ванесса. — Они умеют только ругаться, драться да поедать всякую дрянь. Вот что значит для англичанина провести хороший вечер.

— А я работаю в ресторане «Фанки суши», — продолжает тему японец по имени Джен. Он очень скромный и никогда ничего о себе не рассказывал до этой минуты. — Вам не знакомо это местечко? В самом деле? Ну, оно еще славится тем, что там… — И он что-то быстро объясняет Йуми по-японски.

— А, понятно, ресторан-конвейер, — понимающе кивает девушка и для большей ясности очерчивает рукой в воздухе несколько кругов. — Там блюда все время движутся по кругу.

— Да-да, ресторан-конвейер, — подхватывает Джен. — В Японии такие заведения считаются ресторанами низшего класса. Там все очень дешево, а посещают их только рабочие. Или водители грузовиков и тому подобный народ. Потому что суши не может оставаться свежим, если все время будет кататься в зале по кругу. Оно начинает подсыхать и теряет свой аромат и вкус. Но здесь, кажется, такие рестораны стали очень модными. У нас всегда полно посетителей. А на кухне работы — как это говорится? — невпроворот.

— Нам всем приходится вкалывать, — подхватила Йуми. — Я тоже работаю в баре. Он называется «Майкл Коллинз».

— Это ирландский пивной бар, — добавляет Цзэн. — Там очень уютно. Там подают «Гиннес» и «Коррз». Я люблю оттягиваться в ирландских пивных барах.

Йуми неопределенно пожимает плечами:

— Нам нужно работать, потому что в Лондоне все очень дорого, все стоит больших денег. Тут даже еще хуже, чем в Токио. И с работы мы все возвращаемся усталыми. Ну, кроме Ванессы, конечно.

— Меня утомляет мой бойфренд, — усмехается француженка.

— Но мы все очень любим ваши уроки, — убедительно произносит Йуми. Она улыбается, и я понимаю, насколько девушка симпатична, даже несмотря на свою боевую раскраску. — В общем, как говорится, тут нет ничего личного. Мы не настроены против вас, ничего такого не подумайте. — Она опускает глаза, несколько секунд разглядывает парту, потом снова смотрит на меня.

На этот раз мне самому приходится отвести взгляд в сторону.

Моя бабушка рассказывает какой-то важной шишке из Би-би-си, что ей уже восемьдесят семь лет, но она еще не имеет ни одного искусственного зуба. Мама выглядит замечательно в длинном вечернем красном платье. Она собрала волосы в пучок и кажется абсолютно счастливой. Она постоянно улыбается, проходит между рядами гостей, чтобы убедиться, что каждый из них чувствует себя великолепно.

Я стараюсь преодолеть приступы тихой паники, которые одолевают меня на каждом торжестве. Мне становится страшно оттого, что среди всех приглашенных может не найтись ни единого человека, с которым мне было бы интересно поговорить. Но проходит какое-то время, и я начинаю понемногу расслабляться. Похоже, вечер удался.

Надо признать, что гости представляют собой весьма разномастное общество. Здесь присутствуют и громко хохочущие журналисты, не скрывающие своего ливерпульского или ирландского акцента и являющие полную противоположность говорливой стайке симпатичных девушек с телевидения, строго следящих за своей речью. Здесь бродят и писатели, облаченные во все вельветовое и джинсовое, которые контрастируют с разодетыми ночными диджеями с их неизменными сигарами во рту. Кажется, моя бабушка, хрупкая, как воробышек, в своем старинном платье в цветочек явилась сюда из другого столетия. Особенно нелепо она смотрится рядом с джентльменом из Би-би-си, выбравшим для вечеринки костюм от Армани.

Удивительно, как легко могут ладить между собой люди из разных миров, когда в воздухе витает дружелюбие, а в крови циркулирует дорогой алкоголь, закусываемый изысканными суши. Да, в этом зале собрались те, кто искренне любит и по достоинству ценит моего отца.

Говоря матери, что настоящих друзей у него нет, я очень заблуждался! Я чувствую, что все присутствующие действительно гордятся знакомством с моим отцом, восхищаются им, обожают и чуть ли не боготворят моего родителя. Им оказана большая честь находиться на семейном торжестве, и они пребывают сейчас в приятном возбуждении, чуть ли не в эйфории. Еще бы! Мы готовимся встретить папу сюрпризом. Меня самого распирает от гордости за то, что именно этот человек приходится мне отцом.

Гости съехались сюда из разных районов города, чтобы отпраздновать день рождения моего отца. Я вижу здесь дерзких мускулистых мужчин, которые знали папу еще в те времена, когда он печатался в спортивных газетах и альманахах. Рядом с ними расхаживают отлично выглядящие джентльмены средних лет в солнцезащитных очках и девушки в армейских сапогах: отец выступал в их передачах на радио и телевидении. И наконец, я узнаю сотрудников издательства и других людей, которые всячески помогали отцу с печатанием и распространением его книги. Это и благожелательные критики, и крупные книготорговцы, и ведущие популярных ток-шоу, и известные писатели.

Вечеринка проходит в зале с крытым бассейном. Мы выбрали именно это место потому, что только тут можно с легкостью разместить более сотни гостей. Они неспешно прогуливаются возле воды, выпивают и закусывают. Кто-то шутит, что неплохо было бы сейчас окунуться. Тем не менее это действительно подходящее место для проведения подобного праздника.

Яркие флюоресцирующие прожекторы создают атмосферу торжественности и значимости происходящего. Водная гладь поблескивает бирюзой и золотом, и отражающиеся в бассейне огни сверкают на серебряных подносах, на которых официанты разносят гостям длинные фужеры с шампанским. Неординарная вечеринка для очень неординарного человека.

— Он едет! — внезапно восклицает моя мама, и верхнее освещение тут же гаснет. Но в зале не становится темно, потому что еще светятся прожекторы в бассейне. Кто-то нажимает на нужную кнопку, и теперь комната погружается во мрак.

Гости еще о чем-то перешептываются и довольно хихикают, прислушиваясь к звукам снаружи. Папин «мерседес», мягко урча мотором, подъезжает к дому. Но вот двигатель выключен, и через несколько секунд слышится звук поворачиваемого в дверном замке ключа. Кто-то снова тихонько смеется, но на него сразу шикают, и в зале опять наступает тишина. Мы ждем папу в полной темноте, боясь шелохнуться. Но ничего особенного не происходит. Тем не менее мы ждем. И опять ничего. Но никто не осмеливается подать голос первым.

И вот наконец дверь в зал с бассейном открывается. В проходе видна чья-то тень, затем до нашего слуха доносится легкий шелест снимаемой одежды и чей-то глубокий вздох. Это отец вошел в темный зал, и мы ждем, когда же он включит свет. Но он почему-то этого не делает. Теперь мы слышим, как скрипят деревянные ступеньки трамплина. Неужели он решил нырнуть и поплавать? Я чувствую, что собравшиеся вокруг едва сдерживают смех. Веселое напряжение нарастает.

Неожиданно загорается свет и заливает зал, полный улыбающихся людей.

— Сюрприз! — громко выкрикивает кто-то из гостей, но смех тут же замирает, не успев раскатиться по помещению.

Мой отец стоит на трамплине абсолютно обнаженный и, не веря своим глазам, окидывает взглядом толпу народа, состоящую из его друзей и хороших знакомых. Наконец он находит в толпе мою маму, с ужасом смотрит на нее и со стыдом отворачивается.

Перед ним в одежде на коленях стоит Лена. Ее голова с золотистыми локонами ритмично двигается вперед-назад. Именно от этих движений доска мостика чуть поскрипывает.

«Но как же так! — проносится у меня в голове. — Ведь, если не ошибаюсь, ей всегда нравился я! Я должен быть на его месте! Это нечестно!»

Мой отец кладет ладонь Лене на затылок. Она замирает, медленно открывает глаза и удивленно смотрит на него.

Звук, исходящий из горла моей матери, трудно назвать криком. Скорее, он напоминает дикий вой, в котором перемешиваются и отказ верить в происходящее, и унижение, и позор, которых она ничем не заслуживает.

Собравшуюся у нас в доме компанию на несколько секунд ударяет паралич. Затем моя мать, ничего не видя вокруг, начинает прокладывать себе путь через толпу гостей, бесцеремонно распихивая их локтями. По дороге ей попадается официант, который после ее толчка пытается сохранить равновесие, но продолжает опасно крениться в сторону бассейна. Под звон серебряного подноса и дребезг разлетевшихся осколков хрустальных фужеров официант окончательно теряет устойчивость и с громким плеском падает в воду.

— Надо полагать, — замечает моя бабушка, — что вечеринке на этом конец.

В воде Роуз была прекрасна. Она занималась дайвингом многие годы, задолго до того, как приехала в Гонконг. В воде она словно становилась невесомой, и именно это качество отличает хороших ныряльщиков от остальных смертных.

Под водой мы с ней смотрелись как существа из разных миров. Я всегда нервничал и дергался, стараясь достичь естественной плавучести, постоянно возился с регулятором балласта, но все равно то всплывал чуть ли не к самой поверхности, то погружался слишком уж глубоко. Но даже если и достигал нужного уровня, долго на нем не удерживался.

А Роуз зависала, как бы парила в воде, умудряясь это делать с помощью одного только дыхания. И казалось, подводный мир сам вторил ее едва различимым вдохам и выдохам.

Я вечно возился со своими причиндалами для ныряния: то воду выливал из маски, то косился на манометр, проверяя, сколько у меня осталось воздуха. Воздух я всегда почему-то экономил, словно чего-то боясь, и все время выныривал раньше всех остальных. Баллон я прилаживал, будто в космос собирался, — и все равно он елозил у меня по спине.

Под водой мне становилось не по себе. А Роуз, отличная ныряльщица, чувствовала себя там как рыба в воде. К дайвингу она пристрастилась еще дома, пройдя свою первую квалификацию в ледяных водах северного побережья Ла-Манша и в многочисленных затопленных карьерах в самом сердце «доброй старой Англии». Так что закалка у нее была отменная. Потому Азия стала для нее райским уголком: ласковая зеленоватая вода, бесконечные коралловые рифы и такое пышное великолепие подводного мира, что стаи экзотических рыбок порой застили солнце.

Подводному плаванию я научился из-за нее. Во время нашего медового месяца в Пуэрто-Галера на Филиппинах я прошел экспресс-курс, обучаясь дышать с аквалангом в бассейне отеля. Помогали мне местный инструктор и парочка двенадцатилетних парнишек-тайваньцев. Теорию я штудировал в маленьком классе за складом магазинчика для дайвинга. И вот настал день, когда я в первый раз погрузился и поплыл самостоятельно. Роуз прыгала от радости наравне со мной, а может, даже выше, когда я получил квалификацию.

Были моменты подлинного счастья, которые невозможно забыть. Однажды мы на выходные отправились на побережье. Я израсходовал почти весь воздух за несколько минут и получил с катера сигнал на экстренное всплытие. По регламенту следовало зависнуть на глубине пяти метров, чтобы из организма удалились излишки азота. Хотя у Роуз воздуха было предостаточно, она подплыла ко мне, и эти несколько минут зависания стали одними из счастливейших мгновений моей жизни. Мы вместе парили на мелководье, все в переливах журчащих солнечных лучей, риф сверкал, словно потаенная заветная сокровищница, а вокруг нас кружились стайки рыб-ангелов, вплетаясь в поднимавшийся ввысь хоровод воздушных пузырьков.

Но дайвинг был не единственным из того, что у Роуз получалось лучше меня. Она как рыба в воде чувствовала себя и на пышных приемах. И как бы я ни старался — а я старался изо всех сил сделать ей приятное и соответствовать ей, — у меня мало что получалось. Ну не дано мне это, и все тут. Этим-то мы и отличались друг от друга, и не только под водой.

Я плавал, и притом довольно примитивно. Она же летала и парила.

Первое, на что я обращаю внимание, увидев ее, — это одежда.

Черный плащ расстегнут, и потому я имею возможность рассмотреть ее модную кофточку, короткую юбку и черные колготки. Обута она в меховые полусапожки на высоком каблуке. По-моему, я где-то слышал, что их называют «кошкины лапки». Можно подумать, что она собирается хорошо провести вечер в клубе, правда, не в центре города, а где-нибудь на глухой окраине. И что еще сразу бросается в глаза, так это ее лицо с толстым слоем макияжа, неестественно длинные ресницы и ярко накрашенные губы. Кожа у нее бледная, а волосы светлые. Но корни уже отросли, нужно бы подкрасить. Через колготки, конечно, трудно разглядеть, но мне кажется, что на одной лодыжке она носит браслет-цепочку. Во всяком случае, не исключено. Она симпатичная, но уж очень у нее уставший вид. Чем-то она напоминает мне бывшую королеву красоты, которой больше не улыбаются ни удача, ни успех.

И эта особа оказалась в школе Черчилля как раз в тот момент, когда я пришел на работу. Обычно здесь, в учительской, совершенно пусто. Но вот сегодня единственное кресло занято этой симпатичной, но очень усталой молоденькой женщиной. Она углубилась в чтение какой-то потрепанной книжки в мягкой обложке и, кажется, уже не замечала ничего вокруг.

«Странно, — размышляю я. — Не слишком много учителей одеваются в такой манере».

— Вы это читали? — спрашивает она.

Голос у нее удивительно чистый, а произношение на редкость правильное. Скорее всего, она приехала к нам из Эссекса. В Лондоне уже давно так не говорят.

— А что это за книга?

— «Сердце — одинокий охотник». Автор, Карсон Маккалерс, написала этот роман, когда ей было двадцать три года. В нем рассказывается о жизни молоденькой девушки из Джорджии по имени Мик в годы Второй мировой войны.

— Я знаю, о чем эта книга. Она об одиночестве. Когда-то мои ученики проходили ее.

— Правда? — Сильно накрашенные глаза чуть округлились от удивления.

— Да. Я пытался учить пятнадцатилетних оболтусов, которые вряд ли вообще понимали, что сердце существует и способно переживать.

— Вы действительно разбирали на уроках эту книгу?

— Совершенно верно.

— Но вы сами читали ее?

— То есть?

— Я хотела спросить, вам она понравилась? Что она значила лично для вас?

— Ну, мне кажется, что сюжет несколько…

— Потому что я считаю, что в книге рассказывается о том, как жизнь обманывает человека, — перебивает она.

— Ну… понимаете, центральной темой в книге является…

— Вы только взгляните на Мик. В самом начале она полна мечтаний, в ее голове зреет масса всевозможных планов. Ей хочется путешествовать по миру. Она мечтает стать музыкантом. Ей не терпится поскорее выбраться из своего маленького городка. Все вокруг изумляет и восхищает ее. А потом жизнь ее обманывает.

— Обманывает?

— Ну да. Сколько ей лет в конце книги? Шестнадцать? Мик приходится работать, потому что ее семья очень бедна. И эта девушка уже знает, что ни одно из ее сокровенных желаний никогда не исполнится. Жизнь обманула ее. — Незнакомка улыбается и печально качает головой. — Вот так-то! И вы проходили на своих уроках «Сердце — одинокий охотник»! Просто невероятно.

— Кстати, меня зовут Элфи. И можно для удобства сразу перейти на «ты».

Она поднимается из кресла:

— Джеки Дэй.

Затем женщина совершает нечто такое, отчего становится понятно, что она вовсе не преподаватель.

Джеки подходит к шкафчику в углу комнаты, с минуту возится там, а когда поворачивается ко мне, то я вижу на ее руках желтые резиновые перчатки. Зачем они понадобились ей для преподавания английского языка?

Затем она облачается в синий нейлоновый халат, похожий на тот, что носит моя мама, когда трудится на кухне в школе Нельсона Манделы. И вот Джеки уже стоит передо мной с ведром в одной руке и бутылочкой моющего дезинфицирующего средства — в другой.

Эта сцена могла бы напомнить эпизод из фильма, где Кларк Кент внезапно превращается в Супермена. Если, конечно, Супермен при этом работал бы уборщицей.

Сейчас только полдень, но частный клуб в Сохо уже полон строгих и миловидных мужчин и женщин. Они неспешно потягивают напитки и разговаривают о проектах, которым, скорее всего, никогда не суждено осуществиться.

Как, например, мечтам моего отца.

Если вас интересует мое мнение, скажу откровенно: свои планы они никогда не претворят в жизнь. Мой старик и его подружка станут влачить жалкое существование. Их чувства очень скоро угаснут. Не знаю, но что-то подсказывает мне именно такой печальный исход их романа.

— Надеюсь, ты придешь на свадьбу, — говорит он.

Я стараюсь спрятаться за стаканом минеральной воды без газа, а отец в это время нервно набирает себе из большой чаши целую горсть орешков. Я никак не могу понять, пытается ли он меня спровоцировать и рассердить всерьез, или же он в самом деле спятил.

— На чью еще свадьбу?

— На мою. На нашу с Леной свадьбу.

— А разве ты уже развелся?

— Нет еще.

— Значит, тебе удалось подыскать стоящего адвоката по бракоразводным процессам?

— Тоже нет.

— Тогда, может быть, еще рановато разучивать свадебные песни и разбрасывать конфетти, как ты полагаешь? Или ты поторопился разослать открытки с приглашением на торжество и уже заказал у кондитера свадебный торт?

Отец подается вперед, чтобы все, что он сейчас скажет, оставалось строго между нами.

— Я только хочу, чтобы ты наконец понял, насколько все это серьезно, — полушепотом сообщает он. — А ты только и делаешь, что посмеиваешься надо мной.

— Да ты просто тупой баран, почувствовавший себя на старости лет настоящим самцом. А это, к сожалению, совсем не смешно, папа.

— Я бы выглядел смешным, если бы вдруг полюбил женщину своего возраста. Но зачем бы мне понадобился тот, кто похож на меня самого?

— Как, например, твоя жена? Ты это хотел сказать?

— Я люблю твою маму, Элфи. Я всегда ее любил и буду любить. И собираюсь заботиться о ней в дальнейшем.

— Ну просто вершина добропорядочности!

— Но страсть с годами утихает. Ты не веришь мне, потому что сам так и не сумел пройти через все это.

— Верно подметил.

— И мне очень жаль тебя, Элфи. Я очень любил Роуз. И тебе это хорошо известно.

Он не обманывает меня. Мой папа действительно любил Роуз. На похоронах ему стало плохо. Когда ритуал уже подходил к концу, отец с трудом держался на ногах.

— Страсть угасает, Элфи. Она превращается во что-то другое. В дружбу. В привязанность. В привычку. И некоторым этого оказывается вполне достаточно. А для других людей этого мало.

Я устаю от его объяснений и прошу принести счет, но отец настаивает, чтобы за угощение платил именно он. Тоже мне, важная благородная персона!

Мы выходим на улицу, и отец примирительно кладет мне руку на плечо. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы в ответ тоже подбодрить его своим прикосновением. Однако в этот момент не могу не почувствовать, что все равно люблю его. Он всегда будет моим отцом. Я к нему привязан.

— Я просто хочу получить от жизни еще один шанс стать счастливым, — говорит он. — Неужели это так плохо?

Я смотрю, как он идет по узким улочкам Сохо, где все пешеходы в среднем лет на тридцать моложе его. Они спокойно попивают кофе, разглядывают друг друга и, похоже, никуда не торопятся. Эти молодые люди могут позволить себе вот так бесцельно растрачивать свое время. Мне становится невыносимо жаль отца.

«Еще один шанс», — мысленно повторяю я.

Неужели он так ничего и не понял? Неужели ему это недоступно?

Ведь счастье в жизни нам предоставляется только один раз.

Я видел их каждый день, этих пожилых китайцев, производящих таинственные неторопливые движения в утренней дымке парка. Но тогда я фактически не замечал их. Я не мог разглядеть ни красоты, ни великого смысла в их неспешном танце. Они были уже слишком стары, а я молод и наивно полагал, что они вряд ли смогли бы меня чему-нибудь научить.

Я видел, как пожилые китайцы медленно выполняют стоя мудреные упражнения, имел возможность наблюдать за ними почти каждое утро в течение двух лет, но для меня они представляли собой только нечто вроде местного колорита, не более того. Занятия тайчи, которые я имел удовольствие созерцать, пока жил в Гонконге, я ставил на тот же невысокий уровень, что и ряды дешевых лавок, где продавались всевозможные травы, а также благовония, тлеющие в храмовых каменных сосудах на Голливуд-роуд. В этот же ряд можно было бы поместить и линию горизонта, составленную многочисленными высоченными растениями в горшках, выставленных на балконах квартир верхних этажей небоскребов. Еще вспоминаются рассуждения о правилах и законах фэн-шуй между кантонцами, работавшими в школе иностранных языков «Двойной успех», и, разумеется, фальшивые деньги, которые жгут на улицах в августе во время фестиваля Голодных привидений.

Да, я видел все это собственными глазами, но для меня подобные явления не имели большого значения. Они только лишний раз напоминали, что я нахожусь до невозможного далеко от родины. Все эти образы являлись для меня чем-то вроде почтовых открыток с изображением местных достопримечательностей, на которых с обратной стороны ничего не написано.

Но вот теперь, пока я, пыхтя, как паровоз, бегаю по парку, чтобы научиться дружить со своим телом, я вновь замечаю, как Джордж Чан занимается тайчи. На этот раз его древний танец начинает приобретать в моем мозгу некий смысл.

Иногда он приходит сюда не один. Зачастую вместе с ним в парке появляются двое его учеников. Если, конечно, можно назвать учениками этих длинногривых хиппарей или тех, кто бреется наголо, но (слава богу!) при этом ничуть не агрессивен и в придачу носит очки а-ля Джон Леннон. Вот оно — притяжение двух крайностей. Все в жизни этих людей протекает плавно и органично. Правда, надолго со стариком они не остаются, и меня это по-своему радует. Потому что больше всего мне нравится наблюдать за ним, когда он один.

Джордж всегда приходит в парк очень рано, когда весь город еще спит. Те, кто ведет ночной образ жизни, — пьянчужки, богема и тому подобные слои населения — уже разошлись по домам и улеглись спать. Те же, кто соблюдает правильный распорядок дня, в частности бегающие трусцой и занимающиеся своим здоровьем преуспевающие дельцы, которые зарабатывают в год шестизначные суммы, еще не поднялись. Единственным звуком, доносящимся до ушей в такие минуты, остается дальний гул грузовиков на Холлоуэй-роуд.

Это временное затишье длится недолго. Но Джордж Чан производит ежедневный ритуал неспешно, словно впереди у него целая вечность. Он движется как-то по-особенному, отчего создается впечатление, что этот человек твердо стоит на земле и в то же время является невесомым, словно парит в воздухе. Его руки обладают изумительной гибкостью, они плавно вздымаются и опускаются, напоминая крылья птицы. Вес старика перемещается с одной ноги на другую, но спина при этом остается на удивление прямой.

Есть в его движениях какое-то особенное очарование, я не могу выразить его словами. Поначалу мне кажется, что это некая умиротворенность, безмятежность. Но нет, тут таится что-то гораздо большее. Это состояние, в котором сочетаются и сила, и покой.

Лицо Джорджа невозмутимо и сосредоточенно. Верхняя половина туловища расслаблена до невозможности и остается в таком состоянии все время. Может, столь замечательный факт и привлекает мое внимание? Я никогда еще не видел человека, настолько владеющего своим телом.

Но вот упражнения заканчиваются, и я подхожу к старику.

— Спасибо за недавнюю помощь, — начинаю я.

Он молча смотрит на меня пару секунд, вспоминая, где и при каких обстоятельствах мы виделись.

— Что с носом у вашего приятеля?

— Сейчас он весь в бинтах. Но вы оказались совершенно правы, когда велели ему вернуть нос на прежнее место. Врачам практически и делать-то ничего не пришлось.

— Понятно. Что ж, хорошо.

— По-моему, я вам еще не рассказывал о том, что жил в Гонконге. Меня не было в Лондоне очень долго.

Джордж молча смотрит на меня, и я понимаю, что он ждет чего-то еще.

— Два года, — добавляю я. — Работал там учителем в школе иностранных языков. Я и женился там.

Он кивает, как мне кажется, с некоторым одобрением и спрашивает:

— На китаянке?

— На англичанке.

Больше я ему ничего не рассказываю о Роуз. Не люблю постоянно говорить о ней. И просто не хочу. Исторически сложилось так, что британцы считаются слишком скромными, чтобы распространяться на подобные темы. Они не делятся с незнакомцами своими сокровенными чувствами. Но сейчас я понимаю, что в стране изменилось и еще кое-что, пока я отсутствовал. И именно это «кое-что» заставило отца совершить поступок, достойный Рода Стюарта. Сегодня британцы, начав говорить о своих чувствах, уже не могут остановиться.

Может быть, на нас подействовала принцесса Диана. Возможно, именно она убедила нас поменять стоическую, чуть вздернутую верхнюю губу на эмоционально подрагивающую нижнюю. Не исключено, что озоновые дыры оказывают свое влияние не только на погоду, делая ее схожей с континентальной, но и на наш британский темперамент. Так или иначе, но в целом национальный характер англичанина, несомненно, изменился.

Проблема в наши дни уже не состоит в том, как принудить британца поговорить о своих чувствах. Теперь задача другая — как заставить его заткнуться, к чертовой матери!

— В Гонконге я часто видел, как люди занимаются тайчи. В парках.

— В Гонконге тайчи очень популярно, — кивает старик. — Особенно по сравнению с Великобританией.

— Это верно, — улыбаюсь я. — Но я так и не смог понять, какую пользу от тайчи извлекает человек… То есть внешне, конечно, эти упражнения выглядят довольно внушительно, — тут же добавляю я. — Особенно когда занимаетесь вы. Но я все равно ничего не понимаю.

— Тайчи служит многим целям: приносит пользу здоровью, избавляет от стресса, способствует безопасности вашего тела.

— То есть его можно использовать в качестве самообороны?

— Да, причем самой разнообразной. Понятно? Самой разнообразной. На ваше тело могут напасть извне и изнутри. Помните того наглеца, который сломал нос вашему приятелю?

— Так оно действует и против наглецов тоже?

— Вот именно. Кроме того, существуют разные болезни, бороться с которыми также помогает тайчи. Оно оберегает внутренние органы. Вам известно, что по-китайски означает слово «чи»?

— Ну… По-моему, оно означает что-то вроде внутренней энергии. Жизненную силу, если не ошибаюсь.

— Да.

— Но у меня ее, кажется, нет вообще. По крайней мере, я ее никогда не чувствовал.

— А кровь у вас по жилам течет?

— Что?

— Кровь у вас по жилам течет?

— Конечно.

— А вы это чувствуете? — Старик с удовлетворением кивает, заметив мое недоумение. — Разумеется, нет. То же самое можно сказать и про «чи». Оно существует. И не важно, знаете вы это или нет. «Чи» означает воздух. И еще энергию. Дух управляет разумом. Разум управляет «чи», а «чи» в свою очередь кровообращением. Тайчи учит вас управлять своим «чи» для того, чтобы ваша жизнь стала лучше. Мы говорим, что любое путешествие в тысячу миль начинается с одного шага. Так вот, первый шаг и есть тайчи.

Я киваю в ответ, давая понять, что до меня дошел смысл его слов, но тут меня подводит собственная жизненная сила, а конкретно — желудок. Он начинает так громко и настойчиво урчать, что я машинально вынимаю из кармана своего спортивного костюма батончик «Сникерса». Джордж Чан прищуривается.

— Хотите половинку?

— О’кей.

Я разворачиваю батончик, ломаю его и протягиваю старику половинку. Несколько секунд мы молча и сосредоточенно жуем.

— Предпочитаю «Марс», — сообщает он, поглощая смесь шоколада, арахиса и приторно-сладкой нуги. Он оценивает «Сникерс» так, как эксперт по винам может дать заключение о букете какого-нибудь редчайшего бургундского. Затем закрывает глаза, силясь что-то припомнить.

— «Батончик “Марса” каждый день — играть и работать уже не лень!»

— Что это? — интересуюсь я. — Старинное китайское изречение?

Джордж Чан одаривает меня лучезарной улыбкой.

Я прихожу на работу и обнаруживаю в учительской Джеки Дэй, которая вдохновенно читает «Сердце — одинокий охотник». Она уже оделась для работы и теперь сидит в кресле в своих желтых резиновых перчатках, синем нейлоновом халате и туфлях без каблуков, но приступать к своим обязанностям, похоже, не торопится.

— Ну, как поживает Мик? — тут же интересуюсь я. — Продолжает мечтать?

— Добрый день, — отвечает она, не глядя на меня.

В учительскую заходит Ленни-гуляка. Ленни — один из тех низкорослых толстяков, которые вечно расхаживают с таким важным и самоуверенным видом, словно они на самом деле высокие и стройные красавцы. Так же как и мне, Ленни довелось поработать учителем английского языка в Азии. Он преподавал в Маниле и Бангкоке и превратился в жирного, обрюзгшего типа. Так нередко случается с европейцами, если они большую часть свободного времени проводят в пивных барах. Кстати, в Азии у Денни было гораздо больше любовниц, нежели на родине. Все кончилось тем, что теперь он смотрит на женщин так же, как фермер, оценивающий породистую корову. О его распутной жизни, между прочим, здесь уже слагают легенды.

— Ты обратил внимание на ту малютку-полячку из группы продвинутых новичков? — обращается он ко мне, мечтательно закатывая глаза. — Я был бы не против выразить ей свою солидарность лично. Как ты считаешь, Элфи? Я бы не возражал, если бы «этот товарищ» подержал своими пальчиками мое персональное орудие производства.

— Полагаю, Ленни, в Польше уже нет коммунистов.

— А мне она все равно почему-то представляется маленькой красной шалуньей! — настаивает Ленни-гуляка. И тут он замечает Джеки. — Ах, вот и наша девочка из Эссекса. Самого что ни на есть доброго тебе утра, моя красавица! — Он приближается к ней своей знаменитой развязной походкой и, как настоящий собственник, небрежно кладет ей руку на плечо. — Если ты слышала эту шутку, то сразу же останови меня. Итак, почему девушки из Эссекса ненавидят вибраторы? Ну, сдаешься? Да потому что…

Джеки тут же резко вскакивает со своего места. Глаза ее сверкают. Она случайно задевает ногой ведро, и в учительской раздается грохот.

— Потому что они этими вибраторами расшатывают себе зубы, — отчетливо произносит она. — Я уже слышала этот анекдот, Ленни. Да-да, именно этот. Ну а что еще, по мнению девушки из Эссекса, можно делать с вибратором? Разумеется, сосать его. Так ведь, Ленни? Так что ты опоздал. Твоя шуточка устарела!

— Ну, не кипятись ты так, это всего лишь шутка, — пытается оправдаться Ленни.

— Я слышала все анекдоты из этой серии, — упрямо продолжает Джеки. — Почему девушка из Эссекса моет голову в раковине на кухне? Потому что только там моют овощи, в том числе кочан капусты, который находится у нее на плечах. Ну а что общего у девушки из Эссекса и пивной бутылки? Ну, давай же, Ленни, попробуй догадаться.

— Не могу, — признается он, почесывая макушку.

— Они заполнены только до горла. То, что выше, — пустое.

— Забавно! — хихикает Ленни.

Но Джеки даже не улыбается и в том же тоне продолжает:

— Ты так считаешь? Тогда оценишь еще вот такую шутку. Что общего у блондинки из Эссекса и самолета?

— У них есть «черный ящик», это я знаю, — кивает Ленни и тут же добавляет: — Но тот «ящичек», что у девушки, мне нравится куда больше!

— Неужели? — презрительно фыркает Джеки. — И все же могу поспорить, что таких анекдотов я знаю куда больше, чем ты. Мне приходилось слушать их куда чаще! Ну, скажи, в чем разница между девушкой из Эссекса и комаром? Так вот, комар перестает сосать вас, если вы с силой хлопнете его по башке. А какие трусики предпочитает девушка из Эссекса? Конечно, такие, чтобы грели лодыжки. А что нужно сделать, чтобы у девушки из Эссекса загорелись глаза? Надо посветить ей в ухо фонариком.

Ленни расплывается в улыбке, но я чувствую, как он напрягся. Джеки стоит перед ним, по-прежнему держит в руке свою книгу «Сердце — одинокий охотник» и изо всех сил старается говорить ровно. Однако голос ее временами предательски дрожит.

— Я слышала все шутки про девушек из Эссекса. И знаешь что, Ленни? Мне не смешно.

— Ну, не надо горячиться, — снова успокаивает Ленни. — Я же не имел в виду никого конкретно.

— Я понимаю, что ты не имел в виду никого конкретно, Ленни. Более того, я даже догадываюсь, что девушки из Эссекса тут ни при чем. Я прекрасно понимаю, что такой мужчина, как ты, считает всех женщин абсолютными дурами и шлюхами.

— Неправда! Я очень люблю женщин! — возмущается Ленни и поворачивается ко мне. — Надеюсь, это прозвучало у меня не так, как у Хулио Иглесиаса?

— Зря надеешься, — хмыкаю я.

— Я успела понять еще кое-что, — со вздохом произносит Джеки. — Только одну личность в этой комнате можно назвать тупой шлюхой. Но что самое главное, Ленни, эта личность — не я.

Она прячет книгу за пазуху, берет ведро и молча выходит из учительской, не произнося больше ни слова.

— Ну есть же люди, не понимающие шуток! — в сердцах восклицает Ленни.

Комната, которую снимает Йуми, расположена в самом дальнем конце темного извилистого коридора. Девушке приходится жить в полуразвалившемся доме, который за последние пятьдесят лет только и делали, что перестраивали, дробя его внутренности на все большее количество комнат. Мы осторожно пробираемся к месту назначения и по пути слышим самую разнообразную музыку, голоса соседей и веселый смех. Где-то хлопают двери, звонят телефоны. Все это сливается в дикую какофонию: слишком уж много звуков раздается одновременно в чересчур малом пространстве, ведь те, кто обитает здесь, живут полнокровной жизнью.

Мы снимаем обувь перед комнатой Йуми и проникаем внутрь. Особенно тут нечего рассматривать. Самое привлекательное — это огромное окно почти во всю стену, которое, правда, выходит на свалку битых автомобилей. Старый потертый ковер выглядит так, будто по нему ходили толпы студентов, скитающихся по всему свету и нигде надолго не задерживающихся. Обогревается пространство электрическим камином с двумя спиралями.

Йуми живет в настоящих трущобах. Правда, в комнате Йуми это ощущение немного притупляется благодаря стараниям девушки. Она украсила отклеивающиеся от стен обои фотографиями. Куда ни глянь — повсюду снимки смеющихся японок, задорно демонстрирующих поднятые вверх руки с выставленными одновременно указательными и средними пальцами. Одна круглолицая красавица со скромной улыбкой встречается чаще остальных.

— Моя младшая сестра, — кратко поясняет Йуми.

Меня глубоко трогает забота Йуми о своем жилище, а также ее попытки превратить эту холодную коробку, сдаваемую внаем, в некое подобие уютного домашнего гнездышка. Имея в своем распоряжении лишь теплые воспоминания о близких и стопку фотографий, эта девушка постаралась сделать все возможное, чтобы духовно согреть подобную дыру.

Йуми зажигает ароматическую свечу, включает радио, настроенное на станцию «Джаз-FM», и раскатывает матрас. Выясняется, что он занимает почти всю площадь пола.

Мы стоим с Йуми напротив друг друга, и я понимаю, что начинаю нервничать. Затем говорю:

— У меня ничего нет.

— Это неправда, — возражает она. — У тебя доброе сердце. Приятная улыбка. Ты умеешь шутить, и мне это нравится.

— Нет, я имел в виду совсем другое, — смущаюсь я. — У меня нет… презервативов.

— Ах, это… По-моему, у меня есть.

— И у меня не было женщины. Ну, то есть после жены, я хотел сказать.

Она дотрагивается до моего лица и мягко произносит:

— Все будет хорошо. Все будет хорошо, что бы ни произошло.

Именно это я и хочу услышать от нее. Я стараюсь не спешить. Мои движения неторопливы. И хотя Йуми очень сильно отличается от Роуз, все же с ней мне гораздо лучше, чем я мог бы предположить. Ее тело удивительно молодое и потрясающе гибкое, а сама она такая сладкая и нежная в любви. Она улыбается, глядя, как сильно я возбужден, но мне от этого почему-то хуже не становится. С Йуми я чувствую себя замечательно во всех отношениях.

Потом, когда все заканчивается, она прячет лицо, трется щекой о мою щеку, смеется и называет меня своим любимым учителем. Она говорит: «сэнсэй» — и прижимает меня к себе с силой, которая меня немало удивляет. Я тоже смеюсь и все никак не могу прийти в себя. Мне хорошо и спокойно. Как же мне повезло!

Проходит еще некоторое время, и Йуми засыпает в моих объятиях, а я наблюдаю за тем, как медленно догорает свеча, и вот теперь единственным освещением в комнатке остаются тусклые спирали электрокамина. И только потом, ощутив себя счастливым (а этого со мной не случалось уже очень долгое время), я сам начинаю дремать.

Но перед тем, как погрузиться в сон, я замечаю в углу большой красный чемодан. У меня создается впечатление, будто Йуми только что прилетела или, наоборот, собирается куда-то уезжать.

В субботу вечером мы отправляемся на танцы.

Сначала я пытаюсь отказаться от этой затеи, но Йуми настаивает. Она почему-то считает, что все субботние вечера предназначаются исключительно для танцев. Итак, мы выбираем один маленький клуб в Сохо, где музыка не такая уж отвратительная, как я ожидал, а публика, да и вся атмосфера клуба, не чересчур модная, чего я тоже опасался. Поэтому все получается здорово. Тут совсем не так, как было раньше в клубах, когда мне самому исполнилось двадцать. Никто не пытается выглядеть крутым. Никому нет дела, во что ты одет и как танцуешь. Поэтому мы отплясываем от души, прыгая и вертясь, как нам заблагорассудится. Мы громко хохочем без всякой на то причины, но уже через некоторое время Йуми берет паузу. Она устраивается за столиком с маленькой бутылочкой минералки, чтобы устранить обезвоживание организма, а я совсем не устал, мне хочется танцевать еще и еще.

Ближе к ночи мы перебираемся в «конвейерный» ресторан суши на Брюэр-стрит и садимся за круглую стойку. Перед нами по кругу проезжают различные угощения, а мы выбираем то, что нам нравится. Вскоре выясняется, что именно здесь работает Джен, и он подходит к нам поздороваться. Почему-то он даже не удивлен, увидев Йуми вместе со мной.

Затем Джен отправляется по своим делам, а Йуми рассказывает мне о том, что японцы не слишком любят подобные кабаки, потому что рыба здесь не такая свежая, как в дорогих ресторанах, где все делают по специальному заказу клиента. Но мне тут нравится, еда просто объедение, и мы с Йуми уничтожаем целую гору угощений, выложенных на разноцветные тарелочки и приготовленных из кусочков тунца, лосося, угря, яиц и креветок.

Затем мы возвращаемся в ее квартиру, где снова занимаемся любовью — медленно, наслаждаясь каждым мигом. Мы полностью расслаблены, и нам хорошо вместе.

На другой день просыпаемся поздно и в полдень идем на Примроуз-Хилл, где с вершины холма любуемся раскинувшейся внизу панорамой города.

— Какая красота! — восхищается Йуми.

— Да, — соглашаюсь я, глядя на нее. — Красота!

Понедельник, утро. Мои ученики буквально сводят меня с ума.

Цзэн откровенно дремлет на задней парте. Имран тупо смотрит на сообщение, которое, видимо, только что пришло ему на мобильник. Аструд и Ванесса что-то оживленно обсуждают. Витольд едва сдерживает слезы, а Йуми отчаянно пытается его успокоить. Один только Джен напряженно смотрит на меня, словно ожидая какого-то страшного события.

Я стою перед классом и жду, когда же мои подопечные соизволят обратить на меня внимание. Цзэн начинает храпеть. Я достаточно громко прокашливаюсь.

Имран начинает набирать текст сообщения на телефоне. Аструд и Ванесса разражаются веселым смехом. Витольд уже в открытую рыдает, закрыв лицо ладонями. Йуми сочувственно обнимает его за плечи. Джен отводит взгляд в сторону, словно сочувствует мне. Ему стыдно за товарищей.

— Что ж, скажите, пожалуйста, кто сделал домашнее задание? — интересуюсь я. — Ну? Домашнее задание. Кто подготовился?

Все ученики начинают ерзать на стульях. Они избегают встречаться со мной взглядом, и я понимаю, что домашнее задание не приготовил никто.

Как правило, я не слишком переживаю в подобных случаях и перехожу к следующему пункту в своем уроке. Но сегодня отсутствие подготовленных учеников заставляет меня серьезно задуматься: что я вообще тут делаю? И что здесь делают все эти молодые мужчины и женщины?

— Может, кто-нибудь вспомнит, что было задано на дом?

— Дискурсивное сочинение, — отзывается Йуми, передавая Витольду бумажный носовой платок. — Нужно передать информацию путем логических умозаключений, а также высказать свое отношение к предмету, применяя последовательные рассуждения, обоснованные предшествующими рассуждениями. — Мы внимательно смотрим друг другу в глаза, и она добавляет: — Очень официальный подход к делу.

Очень официальный? Что ж, все верно. Вот только не пойму, что она имеет в виду: дискурсивное сочинение или наши с ней отношения.

— Что с вами случилось, Витольд?

Он угрюмо трясет головой и хмурится:

— Ничего.

— Ничего не случилось?

— Ничего.

— Тогда почему вы плачете?

Йуми кладет ему руку на плечо, словно пытаясь защитить товарища:

— Он очень тоскует по своей семье.

Витольд не выдерживает и снова начинает безутешно рыдать. Плечи его подрагивают, он сопит и всхлипывает.

— Моя жена… мои дети… Они так далеко… А здесь… так тяжело! Мне приходится так трудно! Да еще этот проклятый стейк-бар «Пампасы»! Там трудно работать. «Руки прочь от Фолклендов!» или «Передай Марадоне, что мы ему все конечности отрежем!».

— Но ведь вам потребовалось целых десять лет, чтобы добиться получения визы и приехать сюда. А теперь вы плачете оттого, что скучаете по семье?!

— Да.

— В таком случае в следующий раз будьте осторожней в своих желаниях, Витольд. Потому что они иногда все же сбываются.

Йуми бросает на меня сердитый взгляд:

— Он имеет полное право тосковать по своей семье.

Я продолжаю пристально смотреть на нее:

— А я как ваш учитель имею право требовать хотя бы самого элементарного уважения. А это означает, что в классе нельзя давать волю нервам. Нельзя пользоваться мобильными телефонами во время урока. Имран, надеюсь, вы меня поняли. И еще я хочу, чтобы до вас дошло: сюда вы приходите, чтобы учиться, а не клевать носом.

— Клевать носом? — удивленно переспрашивает кто-то.

— Новая идиома, — также негромко раздается в ответ.

Цзэн продолжает спать как сурок. Я подхожу к нему и наклоняюсь к самому уху молодого человека. Кожа у него гладкая и нежная, на верхней губе пробивается несколько тонких волосков. Похоже, юноша бреется не чаще раза в месяц.

— Не желаете ли жареного картофеля? — полушепотом спрашиваю я.

Он вздрагивает и просыпается.

Ванесса и Аструд хохочут, но, увидев строгое выражение моего лица, тут же замолкают.

— Зачем вы приехали в эту страну, Цзэн?

— Искал, где живется лучше, — спросонок произносит он, часто мигая и стараясь сориентироваться.

— Если вас привлекает хорошая жизнь, постарайтесь не засыпать на уроках, — советую я и одариваю его ледяной улыбкой. — И поменьше усердствуйте в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли». А вот в школе иностранных языков Черчилля будьте чуточку поактивней. Договорились?

— Конечно.

Затем я заставляю этих лентяев и бездельников написать дискурсивное сочинение на тему: «Развитие науки и современных технологий, а также их влияние (положительное или отрицательное) на человечество». Они начинают трудиться, а я неспешно прогуливаюсь между партами.

— Я хочу, чтобы вы описали оба возможных варианта умозаключений, — напоминаю я. — «За» и «против». Отрицательное отношение и положительное. Связывайте предложения фразами типа: «бытует мнение», «по предположениям специалистов в данной области», «было бы неверным полагать, что…», «есть все основания считать» и так далее.

Обычно они постоянно советуются со мной, просят помочь. Мы даже обмениваемся шутками в ходе работы, но сегодня они то ли напуганы, то ли сердятся на меня — никто не задает ни единого вопроса. Мне становится грустно и даже немного страшновато: что, если они вдруг разлюбили меня?

Раздается долгожданный звонок, и все вскакивают со своих мест, будто спешат поскорее скрыться с моих глаз. Все, кроме Йуми. Я уже начинаю собирать со стола свои вещи, как вдруг понимаю, что она стоит рядом.

— Не надо на них срываться, — говорит она.

Я не поднимаю на нее глаз.

— Прости, Элфи.

— За что простить? Я ни о чем не сожалею.

— Мне было хорошо с тобой, — продолжает она. — Но ты меня здорово напугал.

— Каким образом?!

— Цветами. Этот твой букет напугал меня. Мне показалось, что ты… не знаю, как лучше сказать… что ты хочешь от меня слишком многого, что ли…

Я кладу последнюю книгу в сумку и застегиваю молнию.

— Не волнуйся, — говорю я и обещаю: — Цветов больше не будет.

Во внешнем облике Джеки нет ни одной непродуманной мелочи.

Каждое утро она является на работу в таком наряде, словно собралась на свидание как минимум с Родом Стюартом. Она носит высокие каблуки и короткие юбки, и все же одежда делает эту женщину какой-то слишком уж официальной. Джеки выглядит так, будто мучилась несколько часов, размышляя, что бы ей сегодня надеть. При этом кажется, что на макияж она потратила не меньше времени, чем врач на операцию средней сложности. Но тем не менее ее соблазнительные и несколько вызывающие наряды создают ощущение щита или даже спасительных сверкающих доспехов, за которыми можно спрятаться. Ее сексуальность носит оборонительный характер. Кажется, что Джеки одевается так не для того, чтобы разрекламировать себя, а чтобы защититься от посягательств.

Даже после того, как она переодевается в свою рабочую униформу, она продолжает оставаться какой-то официальной. Именно так выглядят, например, стюардессы или женщины-полицейские. Может, тут важны еще и такие штрихи в ее внешности, как покрашенные «перышками» волосы или чересчур длинные из-за огромного количества туши ресницы? Слишком уж много времени тратит Джеки на то, чтобы хорошо выглядеть. Но она и без всех этих уловок выглядела бы отлично.

Иногда я встречаю ее в учительской, иногда в коридоре или в пустых классах. Она всюду перемещается вместе со своим неизменным ведром, что-то моет, что-то протирает в своих желтых резиновых перчатках. Я никогда не расспрашиваю ее о жизни, хотя сам не понимаю почему, а вместо этого задаю вопросы о героине ее любимой книги «Сердце — одинокий охотник».

Мне кажется, что интересоваться жизнью девушки Мик вполне уместно. К тому же все это напоминает некую тайну, которая известна только нам двоим.

— Ну как поживает Мик? — спрашиваю я.

— Все еще мечтает, — улыбается Джеки.

Хироко уезжает в Японию на рождественские праздники. Мы встречаемся на Паддингтоне, под огромной елкой, наряженной цветными коробками (видимо, под ними подразумеваются подарки), и садимся в автобус-экспресс, который доставит нас до аэропорта.

Я чувствую себя как-то странно, прощаясь с этой девушкой. С одной стороны, мне грустно отпускать ее. С другой — я рад тому, что испытываю какие-то эмоции. Значит, я еще не превратился в бесчувственное бревно. Хотя, и это тоже очень важно, эмоции мои не очень-то яркие.

У входа в зал вылета мы обнимаемся, и Хироко машет мне рукой до тех пор, пока не подходит к стойке паспортного контроля. После этого я еще некоторое время брожу по терминалу № 3, потому что домой возвращаться не хочется. А в аэропорту бушуют сильнейшие эмоции. Влюбленные прощаются друг с другом и встречаются снова. Семьи разделяются и воссоединяются опять. Здесь много обнимаются, часто смеются и без конца целуются.

В зале вылета довольно занятно наблюдать за пассажирами и провожающими, но гораздо интереснее это делать в зале прибытия. Наверное, потому, что, когда вы сами прилетаете, у вас нет такой возможности. Вы не знаете, когда нужно сказать: «Здравствуй!», а расставаясь, с точностью до минуты понимаете, когда пора прощаться. Когда вы встречаетесь, это «здравствуй!» рождается само собой. Люди, в нетерпении ожидающие своих родных и близких, не знают, когда перед ними наконец мелькнет знакомое лицо. А потом они увидят его, любимого, желанного, улыбающегося, несмотря на жуткое расстройство биоритмов в связи с перелетом через несколько часовых поясов. Он будет нести чемоданы или толкать перед собой тележку с багажом, готовый принять ваши поцелуи, обнять вас до боли и все начать сначала.

Но в зале прибытия я замечаю и кое-что еще. Здесь очень много молодых женщин, приезжающих в Англию, чтобы изучить язык. Куда ни глянь — повсюду видны блестящие черные волосы и ясные карие глаза. И поток красавиц не прекращается.

Это просто какое-то чудо.

А там, за разделительной перегородкой, их уже ждут скучающие шоферы такси и жизнерадостные представители всевозможных школ иностранных языков. Последние стоят с картонными табличками, плакатами и дощечками, в нетерпении ожидая прилета очередного авиалайнера из Осаки, Пекина, Сеула или откуда-то еще. Оттуда, где Рождество практически не празднуют.

Я стою в толпе женщин и мужчин, держащих плакаты. МИСС СУДЗУКИ, КИМ ЛИ, ШКОЛА ГРИН ГЕЙБЛЗ, ТЭСУН ЛИ, МИВАКО ХОНДА И ХИРОМИ ТАКЕШИ, ОКСФОРДСКАЯ ШКОЛА АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА. МИСС ВАНТ И МИСС ВАНГ… Внезапно я понимаю, что в нашем городе очень много молоденьких женщин, мечтающих выучить английский язык.

К третьему терминалу прибывает бригада азиаток. В других терминалах, без сомнения, можно обнаружить скандинавский полк и батальоны из стран Средиземноморья. Их тут тысячи, целая армия девушек, и свежие подкрепления вливаются в их ряды каждый день.

Впервые за долгое время я осознаю, что мне нет причин чувствовать себя одиноким.

Некоторые из этих молоденьких женщин — смеющихся, уверенных в себе, стремящихся поскорее начать новую жизнь — сразу находят нужные таблички или смело отправляются в город на машине. Другим требуется время, чтобы прийти в себя после перелета и сориентироваться. Они беспомощно бродят возле ограждения и высматривают свои фамилии на плакатах, которые представители учебных заведений поднимают повыше. Прибывших девушек охватывает волнение. И я искренне переживаю за них.

Я долго-долго наблюдаю за этими восхитительными пришелицами. Мне приятен такой удивительный кареглазый набег на мою страну. Уж больно хороши его участницы, свеженькие и чуть наивные, только что сошедшие с трапа самолета и теперь выискивающие свои имена на табличках будущих школ.

А где-то высоко надо мной, по всему зданию аэропорта, звучит давно набившая оскомину музыкальная запись. Это «Тихая ночь», плавно переходящая в призыв «Идите ко мне, все верующие».

Я остаюсь верен своей жене.

Даже когда нахожусь в постелях других женщин, которые иногда разговаривают во сне на незнакомых языках, я все равно храню ей верность. Потому что никто другой меня не трогает. Никто даже близко не напоминает мне Роуз.

Я начинаю понимать, что для меня такое состояние является чем-то вроде благословения. Любить без любви — это нечто уже не столь страшное, как казалось раньше. Находиться где-то за пределами боли, там, где тебя никто не обидит и никто у тебя ничего не отнимет, — разве это плохое место для существования? Многое можно рассказать о не имеющих большого смысла и ничего не значащих отношениях. По большей части многие их просто недооценивают.

Во время таких свиданий никто никому не лжет. Эти своеобразные «сделки» проходят абсолютно честно, без обмана. И между прочим, съемные комнаты, где все происходит, вовсе не холодные пустые коробки, скорее наоборот. К тому же в наших отношениях нет тоски и занудства, никто из нас не находится в постоянном поиске выхода из создавшегося положения. Мы здесь, потому что мы сами того захотели. И нам не грозит смерть от тысячи ранений, которые человек получает, находясь в браке. Нет, нам опасаться нечего. Да и кто сказал, что в таких отношениях нет смысла?

Вы мне нравитесь, вы очень милый.

Неужели и в этих словах не улавливается некое разумное начало?

Или, может быть, это как раз и есть весь тот смысл, который мне требуется?

Приятно начинать новое дело в такой чудесный день.

В парке, на коротко подстриженной траве, сверкает чуть заметная изморозь, а над нашими головами привычный плоский серый саван сменился голубым небосводом. Погода стоит ясная, как в августовский денек. И хотя при выдохе из наших ртов вырываются крохотные облачка пара, нам с Джорджем приходится прищуриваться от яркого солнечного света. Мы стоим лицом друг к другу.

— Тайчи-чуань, — говорит он и тут же комментирует. — Неодолимый и непобедимый кулак.

— Жутковато звучит, — понимающе киваю я.

Но Джордж игнорирует мое замечание.

— Полностью расслабься. Все движения мягкие. Все расслаблено. Но при всем этом движения воинственные. Понятно?

— Пока не очень.

— Западные люди считают, что тайчи-чуань очень красивый стиль. Очень мягкий.

— Верно.

— Но тайчи-чуань — это система самообороны. Каждое движение имеет свою причину. А не делается просто так, для красоты. — Его руки будто скользят по воздуху. — Блок. Удар. Тычок. Удар ногой. Перетекающее движение. Все движения всегда как бы перетекающие. И всегда очень мягкие. Это понятно?

Я киваю.

— Тайчи-чуань полезен для здоровья. От стресса. Для кровообращения. Для жизни в современном мире. Тайчи-чуань не самое плохое военное искусство в мире. — Его темные глаза светятся. — Самое сильное.

— Понятно.

— А вот стиль шен.

— Что еще за стиль?

— Стиль шен. Многие стили происходят от известных династий. Стиль ян, стиль ву. А вот стиль шен.

Я не совсем понимаю, что он пытается мне рассказать. Как что-то может быть одновременно и мягким, и жестким? И как могут нежные движения превращаться в то, что со стороны больше напоминает разминку боксера?

Джордж немного отходит от меня. Он одет в свой любимый черный костюм мандарина, ноги обуты в мягкие тапочки. Я пришел в парк в том же спортивном наряде, в котором обычно совершаю утренние пробежки. На штанине вышит довольно уместный для моих занятий лозунг: «Просто делай это». Джордж попеременно совершает движения то одной ногой, то другой, расставив их на ширину плеч. Вес его тела равномерно распределяется на обе ноги, руки свободно свисают вдоль туловища. Дыхание его ровное и глубокое. Вес старика, похоже, ушел куда-то в землю. Джордж полностью расслабился, но вместе с тем мне кажется, что он неподвижен.

— Стой так же, как стоит гора между небесами и землей, — говорит он.

Стоять так же? Без проблем! Такие разговоры должны были бы сбить меня с толку. Но мне вдруг становится ясно, что если я немного напрягусь, то все станет понятным. Я пытаюсь стоять так же, как это делает Джордж, закрываю глаза и впервые в жизни серьезно задумываюсь о своем собственном дыхании.

— Открой свои суставы, — говорит Джордж. — Пусть тело расслабится. Погрузи свой вес в центр Земли. И не переставай дышать. Постоянно дыши.

«Как в подводном плавании, — приходит мне в голову. — Это самое первое, чему учат новичков при нырянии и плавании с аквалангом. Надо постоянно дышать».

И тут откуда-то сзади до меня доносится чей-то смех, а потом голос:

— Ты только посмотри на эту парочку уродов. Чтоб я сдох! Прикинь, тут, оказывается, проходят уроки бальных танцев для душевнобольных!

Их трое. Это бездельники, шатающиеся по парку еще с субботнего вечера. В руках они держат коричневые бутылки с пенящейся жидкостью. Лица у всех троих бледные и невеселые, как скисшее молоко. Им, похоже, не более двадцати лет, но каждый уже успел обзавестись внушительным «пивным» брюшком. Тем не менее они одеты почти по-спортивному: в кроссовках, легких футболках для занятий бегом, бейсболках. Если хорошенько задуматься об их экипировке и сопоставить с их физическим состоянием, становится смешно.

Но где-то глубоко внутри меня уже закипает ярость. Эти недоноски, вырядившиеся так, словно действительно решили заняться спортом с утра пораньше, внезапно напомнили мне таких же молодых балбесов, которых я когда-то учил в школе принцессы Дианы. Наверное, именно поэтому, когда я открываю рот, то начинаю говорить, как типичный учитель перед нервным срывом:

— Неужели вам так уж некуда податься? Валите-ка отсюда, парни, да поживей. И ваши дурацкие ухмылочки здесь совершенно неуместны.

Лица молодых людей суровеют, мышцы напрягаются. Они переглядываются, после чего начинают двигаться в мою сторону. Они продолжают держать в руках бутылки с пивом, а их оскаленные, потемневшие от никотина зубы сейчас больше напоминают звериные клыки.

Джордж делает шаг вперед и оказывается возле юношей.

— Пожалуйста, — говорит он. — Не надо ни о чем беспокоиться.

Самый крупный из компании, с толстой мордой, щедро украшенной прыщами, замирает на месте и смотрит на своих товарищей, словно ища у них поддержки:

— А для нас это просто. Никакого беспокойства.

Он уже собирается толкнуть Джорджа в грудь своими огроменными ручищами, но в тот момент, когда Прыщавый готовится к действию, старик вдруг начинает перемещаться вместе с ним. Джордж поднимает руки и перехватывает кисть обидчика. Отвратительные лапы не успевают коснуться тела моего учителя. А в следующий миг Прыщавый уже валится вперед и, не в силах удержать равновесия, отчаянно хватает руками воздух. Слегка придерживая руки юного нахала, Джордж разворачивает его торс и как бы невзначай бросает парня на землю. Впрочем, такое нежное движение даже броском-то не назовешь. Со стороны может показаться, что Прыщавый представляет собой назойливое насекомое, а Джордж просто смахивает его со своего пути.

— Боже мой! — Я пораженно раскрываю рот.

Джордж предлагает свою помощь, пытаясь поднять юношу с земли, но тот сердито машет руками, хотя, как мне кажется, он больше обижен, чем ушиблен. И я знаю, что Джордж использовал лишь малую толику своей силы. Правда, мне непонятно, как у него получилось так быстро и легко справиться с хулиганом. И еще мне непонятно, почему мы с Джорджем даже не пытаемся теперь быстренько скрыться.

Проходит секунда, и я уже начинаю представлять последствия нашей встречи с парнями, но компания почему-то, опустив головы с нахлобученными по самые глаза бейсболками и бормоча какие-то проклятия, предпочитает удалиться. Прыщавый держится за плечо и грозится — трам-тарарам! — еще показать нам — трам-тарарам!.. Правда, теперь его слова не кажутся мне устрашающими.

Я молча смотрю на Джорджа и впервые понимаю, что нахожусь совсем не в классе для начинающих танцоров. Так мы стоим некоторое время, молча разглядывая друг друга.

— И когда же я смогу делать то же самое?

— Ты будешь усердно заниматься?

— Да.

— И очень стараться?

— Очень.

— Примерно через десять лет.

— Десять лет? Вы смеетесь надо мной!

— Ну, хорошо. Может, и не через десять. Скорее, через двадцать. Но только помни: тайчи-чуань занимается не внешней силой. Это сила внутренняя. Это не та сила, которая содержится в мышцах. — Для наглядности он трижды с любовью хлопает себя по груди. — Внутренняя сила. — Джордж одаривает меня терпеливой улыбкой. — Учиться придется еще очень многому. Поэтому давай начнем.

Я жду, что ко мне придет на занятия девушка из Ипанемы. Но вместо этого приходится иметь дело с моей соотечественницей из Илфорда.

На пороге дома стоит Джеки Дэй.

— Элфи, привет. Мы с тобой разговаривали по телефону. Ну, насчет твоего объявления. Насчет уроков английского.

Я сражен. Да, мы действительно имели короткую телефонную беседу. К сожалению, на мой призыв почти никто не откликнулся. Наверное, это произошло потому, что сейчас «мертвый сезон» — между Рождеством и Новым годом. А может быть, потенциальные ученицы интуитивно почувствовали, какая ловушка их ждет в моем лице. Но Джеки все же позвонила. Она была и удивлена, и обрадована, когда узнала во мне своего доброго товарища с Оксфорд-стрит. Оказывается, именно он-то и предлагал уроки английского. А я, естественно, подумал, что уборщица из школы Черчилля позвонила по просьбе какой-то молоденькой иностранки.

Я даже не представлял, кто это мог бы быть. Вернее, я об этом как-то не задумывался.

Может, это была юная страстная венгерка, недавно сошедшая с трапа авиалайнера, которую встретила Джеки, когда убиралась в очередной школе иностранных языков. Или длинноногая красавица из Бразилии, с которой Джеки могла познакомиться в пригородном клубе, пока та танцевала свою ламбаду. Однако ни страстной венгерки, ни длинноногой бразильской красотки мне увидеть не пришлось.

Итак, Джеки проходит мимо меня и сразу же направляется в просторный холл, а я успеваю обратить внимание на отросшие темные корни ее волос. Надо бы ей заняться своей прической! Как всегда, она разодета, будто собралась куда-то в свет. При этом Джеки почему-то ведет себя так, словно именно она, а никакая не иностранка должна была сейчас встретиться со мной.

Наш телефонный разговор оказался коротким и приятным. Неужели это и есть я? Да, это я. Как тесен мир! А сколько я беру за урок? И насколько гибким может быть график занятий? В ответ я сообщил, что цены у меня вполне приемлемые, а что касается расписания, оно может быть каким угодно, без ограничений времени суток и дней недели. Она поблагодарила меня и обещала подумать. Но, клянусь Богом, в тот момент я был абсолютно уверен, что она передаст всю полученную информацию своей подруге-иностранке.

И вот теперь мы молча смотрим друг на друга. Джеки широко улыбается. Если бы эту сцену изображали в комиксах, над моей головой нарисовали бы облачко, внутри которого красовался бы огромный вопросительный знак.

— Я так рада, что это оказался именно ты, — смеется Джеки. — Надо же! Какое совпадение! Даже не верится, как мне повезло!

Я веду ее в гостиную, надеясь на то, что скоро выяснится, что я не напрасно трачу свое время. Терпение, Элфи. Где-то там, в ночи, уже бьют барабаны, и при этом они явно выбивают ритм ламбады. Но до ночи еще далеко. В моем распоряжении весь дом, потому что мама забрала с собой бабулю и они вместе отправились в поход по магазинам Уэст-Энда.

Итак, мы сидим с Джеки на диване, и я незаметно разглядываю ее джемпер, плотно облегающий фигуру, ботинки со множеством переплетенных между собой ремешков, мини-юбку размером с кухонное полотенце. У меня в голове не укладывается, как можно разгуливать по улицам города в подобных нарядах. Она одевается так, будто вернулись семидесятые. И делает это даже тогда, когда ей хочется выглядеть уважаемой добропорядочной женщиной. Джеки скромно скрещивает ноги.

— И кто же собирается брать уроки? — интересуюсь я.

Она удивленно смотрит на меня:

— Прости, но, по-моему, тут все ясно. Я, конечно.

— Но… зачем тебе понадобилось учить английский?

— Ты помнишь, как однажды говорил мне, что раньше преподавал английскую литературу? Ну, еще до того, как начал учить английскому как иностранному языку?

Я осторожно киваю. Да, Джеки действительно известны некоторые факты моей блистательной педагогической карьеры. Но мне казалось, что она должна была понять, что объявление в газете не имеет ничего общего с тем предметом, который мне приходилось преподавать в школе принцессы Дианы. Мне все еще кажется, что Джеки задаст мне несколько интересующих ее вопросов, а потом расскажет о своей новой подруге из Бразилии. И тогда я смогу спокойно давать уроки английского как иностранного языка.

— Именно это мне и нужно! — радостно заявляет она. — Уроки по английской литературе. Понимаешь, мне нужна отличная оценка по этому предмету. Очень нужна, я говорю вполне серьезно. Тогда я смогу сдать школьный экзамен и продолжить свое образование.

— Тут произошла какая-то ошибка, — говорю я. — Мое объявление было предназначено для иностранцев, которые хотят изучить английский. Неужели это не понятно? Мне не нужны те, кому требуется подтягиваться по английской литературе и сдавать вступительные экзамены. Извини. Я искренне считал, что ты звонишь по просьбе другого человека. Ну, кого-нибудь… из Бразилии, что ли.

— Из Бразилии?

— Ну, я не знаю, почему именно эта страна пришла мне в голову.

Улыбка на ее лице исчезает.

— Значит, ты недостаточно квалифицирован, чтобы обучить меня английской литературе на «отлично»?

— Дело не в этом, я…

— Мне тридцать один год. На Рождество мне как раз исполнился тридцать один год.

— Что ж… с днем рождения, что ли…

— Спасибо. Двенадцать лет назад я неплохо училась. Скажу больше, я была одной из лучших учениц в классе. Училась только на «отлично». Ну и так далее. А потом мне пришлось бросить учебу.

Вот такие подробности мне уже не нужны. Я поднимаюсь с дивана. Она продолжает сидеть.

— Я преуспевала во французском, — с вызовом сообщает Джеки. — Я совсем не глупа, если тебе вдруг именно это пришло в голову. И у меня есть деньги. Просто мне нужно хорошо знать английскую литературу, тогда я смогу продолжить учебу.

— Это все, конечно, замечательно, но только…

— Я хорошо представляю себе тот курс, который мне нужно пройти. Я знакома с колледжем, который меня интересует. Мне нужно получить отличную оценку, и тогда я смогу учиться в Гринвичском университете и стать бакалавром гуманитарных наук.

Я молча смотрю на нее.

— Иди учиться в вечернюю школу, — наконец советую я.

— Не могу.

— Почему же?

— Мне нужны частные уроки. Мне требуется более гибкий график занятий, чем это может предложить вечерняя школа.

— Это еще почему?

Ее бледное симпатичное личико мрачнеет, как будто его неожиданно заволокла туча.

— У меня есть на то свои личные причины.

Мой голос становится твердым и командным. Я полностью вхожу в роль учителя, хотя в данном случае это звучит парадоксально.

— Мне очень жаль, что приходится разочаровывать тебя, Джеки. Очень жаль. Но я никого не учу английской литературе на оценку «отлично». Ни тебя, ни кого-то другого. Я обучаю английскому как иностранному языку. А тебе это не требуется.

Но она даже не встает с дивана, чтобы уйти. Я вижу, насколько глубоко ее разочарование, и даже испытываю некоторое сострадание к этой разодетой и не образованной в нужной степени молодой женщине.

Джеки мне нравится. Она мне всегда нравилась. Просто она не нужна мне как ученица.

— Если хочешь добрый совет старика, Джеки, то запомни: все дипломы и другие документы, свидетельствующие о квалификации человека, всего лишь ненужные бумажки. — Я стараюсь сделать все, чтобы мой голос прозвучал беспечно и по-дружески. — В конце концов ты понимаешь, что они ничего хорошего тебе не принесли. Поверь мне, уж это я знаю наверняка.

— Тебе легко так говорить, потому что у тебя-то эти документы есть. Но для меня они вовсе не бумажки. Для меня они выход из положения.

Откуда-то сверху доносится сонный голос Ванессы:

— Элфи! Вернись в кровать, а то мне скоро уходить.

Я, как правило, предпочитаю у себя в доме не развлекаться. Но на этот раз можно не волноваться: мама будет не скоро.

Джеки Дэй встает с дивана. Вид у нее такой, будто она впервые увидела меня.

— Что же вы за учитель, в конце концов?!

Иногда я и сам задаю себе этот вопрос.

В первый день нового года отец заявляется к нам, чтобы забрать оставшиеся вещи. Вот так-то. Он стирает последние следы своего присутствия в нашем доме. Но в общем его визит должен был бы показаться мне более тягостным, чем это происходит на самом деле.

Возле дома стоит взятый напрокат старенький белый фургон, создающий какую-то насмешливую атмосферу. Теперь уже кажется, будто уход отца слишком затянулся, и нам всем хочется поскорее закончить эту канитель.

Мама настолько равнодушно воспринимает появление мужа, что даже не считает нужным куда-нибудь удалиться. Правда, она не заходит в дом, пока там хозяйничает мой папочка, а остается в саду вместе с Джойс и ее внуками. Но при этом она не собирается никуда убегать. А просто проводит время в саду со своей новой подругой.

Пока отец таскает по лестнице тяжелые коробки, я стою в гостиной и наблюдаю за мамой, Джойс, Дианой и Уильямом. Я побаиваюсь, что Джойс может в любой момент ворваться в дом, зажать отца в угол и устроить ему импровизированный допрос с пристрастием.

Что это за молоденькая женщина, с которой вы живете? Сколько ей лет? Вы собираетесь на ней жениться? Вы хотите еще иметь детей? Вы считаете себя мудрецом или старым дураком? А эта девушка, случайно, не вымогательница? Вам что же, захотелось заиметь связь на стороне? Или тут кроется нечто большее?

Но ничего подобного не происходит. Джойс остается с моей матерью на заднем дворе. Они высаживают лилии в большие горшки, срезают лишние ветки с разросшихся кустов — одним словом, готовят сад к новому сезону. А дети тем временем выметают утренний снег из-под вечнозеленых хвойных деревьев.

— Сейчас январь, — чуть раньше коротко пояснила мне Джойс. — В саду полно разных дел. И кроме того, пора подводить итоги. Кто рано встает, тот везде успевает.

— Кто рано встает, тому Бог дает, Джойс, — поправляю я.

— Вы меня поняли, мистер.

Если верить Джойс, в саду полно дел в любое время года. До меня и сейчас доносится ее мягкий голос. Она что-то говорит матери, и, хотя не могу разобрать слов, я понимаю, что речь идет не о моем отце. А это уже в определенном смысле победа.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, как отец уносит последние коробки со своими вещами. Это коллекция виниловых пластинок. Тут и Глэдис, и Стиви Уандер, и Пипс.

— А ты не слишком ли стар для таких веселеньких мелодий? — киваю я на альбом с городскими танцами, желая уколоть его напоследок.

— Думаю, что, если человек хочет повеселиться, его старым уже не назовешь. Ты ведь веришь в радость и веселье на старости лет, Элфи? — парирует он.

Я ненавижу его не потому, что не могу его понять, а потому, что, напротив, слишком хорошо понимаю. Он мой отец и навсегда останется им, и мне становится страшно, что во мне таится много того, что я не люблю в нем.

Наши жизни переплелись. Мы ближе друг к другу, чем я стараюсь это представить себе. Достаточно вспомнить хотя бы ночи на съемных квартирах с разными женщинами, у которых возле кровати стоят чемоданы и которые во сне разговаривают на непонятных мне языках. А еще уловки, к которым приходится постоянно прибегать, вечное вранье и времяпрепровождение с теми, кто (и вы сами уверены в этом!) все равно никогда не займет в вашем сердце первое место.

Да, я верю в радость и веселье. Особенно если принять во внимание последние дни. Но мне боязно даже подумать о том, что все эти съемные квартиры и комнаты могут стать единственным домом для меня и моего отца. Тем самым домом, которого мы заслуживаем.

Но вот он неуклюже выбирается со своими коробками из входной двери, а из сада в это время доносится веселый женский смех.

Джеки является к нам домой, когда я занимаюсь с Джорджем в парке. Моя мама впускает ее, угощает чаем с печеньем и старается сделать так, чтобы молодая женщина почувствовала себя уютно и спокойно. Моя мама может впустить в дом кого угодно. Удивительно, как она до сих пор цела и невредима!

— Она сейчас в гостиной, — сообщает мне мама. — Симпатичная девушка. Только одевается как… проститутка, что ли.

— Мам, не надо, — говорю я, и голос у меня звучит так же виновато, как если бы я сломал любимую дорогую игрушку.

— Ну хорошо. Она сказала, что принесла тебе сочинение, — бодро докладывает мама. — Я подумала, что она твоя ученица.

— Все мои ученицы — иностранки, мам.

Я смотрю на Джеки сквозь щелочку приоткрытой двери. Она устроилась на диване и одета так, словно собралась на танцульки или твердо вознамерилась заработать двустороннее воспаление легких. Топик без бретелек, короткая юбчонка и высоченные каблуки. Такими при случае можно и глаз кому-нибудь выколоть. Молодая женщина неспешно попивает чай и разглядывает фотографии на стенах — эти черно-белые шедевры, изображающие людей за работой. Их собирал мой отец, когда только начал прилично зарабатывать.

Первая моя мысль — сбежать. Но в таком случае Джеки начнет меня преследовать. Лучше сейчас же отделаться от нее раз и навсегда.

— Привет, — добродушно произношу я, проходя в комнату.

— Ой, здравствуй, — откликается она. В первое мгновение ей хочется встать, но, вспомнив о чашке чая и печенье в руках, она тут же отказывается от этой затеи. — Послушай, мне очень не хотелось снова беспокоить тебя, но дело в том…

— Ничего страшного. Но только мне кажется, я довольно ясно дал понять, что больше никого не учу английской литературе.

— Как раз наоборот, я поняла, что именно ты и являешься таким учителем, — смеется Джеки, словно сказала сейчас что-то забавное. — Просто тебе не хочется учить именно меня.

Она ставит чашку с чаем на журнальный столик, кладет туда же печенье, берет в руки большой коричневый конверт, лежащий на диване, протягивает его мне.

— Что это?

— Сочинение-реферат. Об «Отелло».

— «Отелло»?

— Да, это о ревности. О том, кто любил страстно, но при этом не был достаточно мудр и благоразумен. Ну, тут про Дездемону, Яго и всех остальных.

— Я знаю эту пьесу.

— Разумеется. Извини.

Сочинение об «Отелло»? Только этого мне не хватало для полного счастья!

— Ты его прочитаешь?

— Послушай…

— Пожалуйста, — просит она. — Мне очень нужно вернуться в колледж. И я очень серьезно отношусь к учебе, а к этому предмету — в особенности.

— Но дело в том, что я не…

— И он мне неплохо давался! Даже очень здорово давался! Потому что я любила его по-настоящему. Книги вызывали во мне такое особенное чувство, как будто я… как будто я, ну что ли, связана через них со всем остальным миром. Это было просто какое-то волшебство! Ну дай мне один шанс. И перед тем как ты окончательно решишь отказать мне, пожалуйста, прочитай мое сочинение.

Я смотрю на Джеки и думаю: «Ну что может знать эта королева танцев местного значения о том, “как любить страстно, но при этом не быть достаточно мудрым и благоразумным”?»

— Мне действительно очень неудобно, что я вынуждена отвлекать тебя и занимать твое время. Прости, что врываюсь со своими просьбами. Но если ты прочитаешь мое сочинение и придешь к выводу, что все равно не хочешь меня учить, тогда, обещаю, больше беспокоить тебя никогда не стану.

Вот почему мне приходится пообещать, что я прочитаю ее сочинение. Только бы она от меня отстала. Когда же я провожаю ее до двери и она прощается с моей матерью, я вдруг сознаю, что испытываю некоторое сочувствие по отношению к Джеки Дэй. Бедняжка так ничего и не поняла. Ну какое отношение имеет мое объявление к учебному процессу?!

— Какая милая девушка! — вздыхает мама, после того как Джеки покидает наш дом. — Но только очень худенькая. Собакам кости бросают, на которых мяса больше, чем на ней. Но ведь она прекрасно говорит по-английски. Зачем же ты ей нужен?

— Я ей не нужен.

Я звоню в квартиру бабули, но она почему-то не открывает мне дверь. Странно. Я-то знаю, что она дома. По крайней мере, мне так кажется, потому что изнутри доносятся звуки работающего телевизора. Слышно, как проходит розыгрыш национальной лотереи, и гости, присутствующие в студии на съемках, ахают и охают всякий раз, когда объявляется очередной счастливый номер. Может, она так увлечена перспективой получить наконец десять миллионов, что не торопится открывать мне? Или что-то произошло?

Я стою и жду в надежде услышать тихое шарканье ее тапочек. Затем звякнет дверная задвижка, и я увижу улыбающееся лицо, приветливые ясные глаза… Она же всегда искренне радуется любой компании, и особенно мне!

Но ничего подобного не происходит. И на мой звонок к двери никто не подходит.

Но и газом здесь не пахнет, не клубится из-под двери подозрительный черный дым, и никто не кричит в истерике, отчаянно призывая на помощь. Правда, бабуле уже восемьдесят семь лет, скоро исполнится восемьдесят восемь, и я чувствую, что начинаю паниковать. Я ставлю на пол пакеты с продуктами и начинаю судорожно ковыряться в замке собственным ключом, который держу при себе на всякий случай.

«Вот так обычно и случается», — тревожно проносится в голове.

Все умирают. Все рано или поздно покидают этот мир. Вы отворачиваетесь лишь на миг, а они уходят навсегда.

Я врываюсь в крохотную опрятную квартирку. Звук телевизора включен почти на полную мощность. Бабули нигде не видно, зато возле камина маячит неизвестный тип. Он держит в руке фотографию в серебряной рамке и, судя по всему, прикидывает ее стоимость.

Вот он поворачивается, все еще не выпуская фото из своей грабительской клешни, и тут я замечаю, что передо мной стоит скорее мальчик-переросток, чем взрослый мужчина. Ему на вид лет шестнадцать, максимум — семнадцать, хотя он очень высокий. Лицо на щеках и подбородке кое-где покрыто пушком.

Я быстро пересекаю комнату и с руганью набрасываюсь на него. Я сразу же припечатываю молокососа к камину, при этом меня всего трясет от злобы и страха одновременно. Он бросает свою добычу — серебряную рамочку — на пол (вот бандюга), но продолжает держаться на ногах. Парнишка очень быстро приходит в себя после моего внезапного нападения. Мы снова начинаем бороться, и теперь я чувствую, что он превосходит меня силой и к тому же ужасно зол, хотя напуган не меньше моего.

Он швыряет меня в сторону. Я с размаху врезаюсь в сервант, и все его сувениры-обитатели — выставленные за пыльными стеклами многочисленные злющие лепреконы и добродушные ослики, — покачнувшись, падают друг на друга.

В этот момент из своей малюсенькой кухни появляется бабуля с подносом в руках, на котором стоят чашки с чаем и вазочка с печеньем.

— Вы уже успели познакомиться? — интересуется она.

Мы с молодым человеком отпрыгиваем друг от друга, как два боксера, которым рефери крикнул: «Брек!», и, тяжело дыша, замираем по разные стороны журнального столика. Моя бабуля аккуратно ставит поднос между нами.

— На автобусной остановке я вдруг почувствовала, что начинаю задыхаться, — объясняет бабуля. — Я решила пройтись по окрестным магазинам, и вдруг мне почему-то стало не хватать воздуха. С тобой никогда такого не случалось, Элфи? Ну, у тебя не возникало такого чувства, что ты вдруг ни с того ни с сего начинаешь задыхаться? — И она одаривает нежной улыбкой молодого человека, на которого я только что напал. — А вот Кен помог мне добраться до дома.

— Меня зовут Бен, — мрачно поправляет он.

— Ну да. Лен, — кивает она. — Мне стало как-то не по себе, но Лен сразу взял мои вещи и сам понес их, а потом даже помог войти в квартиру. Правда, Элфи, это очень мило с его стороны?

— Благодарю вас за помощь, — только и могу вымолвить я.

Молодой человек смотрит на меня с нескрываемой ненавистью.

— Что вы, не стоит, — отвечает он и тут же улыбается бабушке, не переставая при этом дрожать от злобы. — Ну, мне пора идти.

— Что вы, Кен! — продолжаю издеваться я. — То есть Бен, как вас там… Прошу вас, останьтесь с нами и попейте чайку.

— Нет-нет, мне нужно торопиться. — Он даже не глядит в мою сторону. — Надеюсь, вам уже лучше? — интересуется он у бабули.

Я провожаю его до двери, но он по-прежнему избегает моего взгляда.

— Я же не знал, — пытаюсь оправдаться я, выпуская его из квартиры. — Я подумал…

— Вот болван! — бормочет он.

И он прав. Я действительно самый настоящий болван. Я не могу поверить в то, что великодушие и добропорядочность до сих пор существуют на свете. Мне кажется, все это уже давно кануло в прошлое.

Я возвращаюсь в гостиную. Бабуля уже успела заснуть в своем любимом кресле. В одной руке она держит печенье, в другой сжимает лотерейный билет. В последнее время она стала частенько вот так неожиданно засыпать. При этом она иногда внезапно кренится вперед, и мне приходится перехватывать ее, чтобы она не успела упасть и повредить себе что-нибудь.

— Что это я в последнее время постоянно засыпаю, милый мой? — частенько спрашивает она. — Наверное, стала быстро уставать.

Но теперь мне становится понятно, что она не засыпает.

Она теряет сознание.

Я вижу Хироко, поджидающую меня на улице возле школы Черчилля, и мне вспоминается статья, написанная специалистом по отношениям между мужчиной и женщиной. Она посвящена проблемам, связанным с личностью, которая главенствует в этих отношениях.

Эксперт считает, что тот, кому принадлежит большая власть, проявляет меньше нежных чувств к своему партнеру. И пока Хироко смотрит на мои окна с открытой улыбкой на губах и надеждой в ясных глазах, я начинаю понимать, что именно имел в виду специалист по личностным взаимоотношениям.

Но только мне нет необходимости главенствовать над Хироко или каким-либо способом доказывать свое первенство в наших отношениях. Она моложе, умнее, симпатичнее и намного приятнее меня. Короче говоря, какой аспект ни возьми, она во всем гораздо лучше, чем я.

Но при этом Хироко проявляет ко мне куда больше нежных чувств, нежели я к ней. В итоге получается, что все остальное — и ее внешность, и молодость и так далее — уже не имеет никакого значения.

— Я тебя почти не вижу, Элфи.

— В последнее время накопилось слишком много разных дел.

— Как себя чувствует твоя бабушка?

— Она все еще в больнице. Там ее обследуют, берут разные анализы и откачивают жидкость из легких. Но она не скучает, успела подружиться с другими старушками из своей палаты.

— Она всегда такая жизнерадостная!

— Думаю, она скоро поправится.

— Здорово. Ну… может, мы с тобой сегодня пообедаем вместе?

— Пообедаем? Ты знаешь, мне нужно во время обеда встретиться с Хемишем. У нас серьезный разговор.

— Тогда можно вместе поужинать…

Вот видите, что я имею в виду. Предложить пообедать вместе было вполне нормально. В общем, ничего противоестественного. Но из-за того, что она напрашивается на ужин, я понимаю, что Хироко находится в полном отчаянии. К тому же она не оставляет мне возможности улизнуть. И это предложение поужинать вместе буквально загоняет меня в тупик.

— Хироко, понимаешь, в настоящее время нам с тобой нужно оставлять друг другу побольше свободы действий. А то получается так, что мы начинаем претендовать на чужое жизненное пространство.

Она начинает плакать. Нет, это не те слезы, которыми она думает шантажировать меня. И девушка вовсе не намеревается заставить меня изменить свое решение и пойти на уступки. Ну и конечно, не стремится к тому, чтобы я из-за ее слез сейчас же согласился на этот несчастный ужин. Она просто плачет.

— Ты очень хорошая девушка, Хироко.

И это сущая правда. Она отличная девушка. От нее я не видел ничего, кроме добра и заботы. Но тогда в чем же дело? Почему я не могу быть счастлив с ней?

И где все специалисты по отношениям между мужчиной и женщиной, когда мне более всего требуется их совет?..

В школе Черчилля лица постоянно меняются.

Приезжают новые ученики, жаждущие знаний, немного испуганные и обескураженные сменой обстановки. И это не зависит от того, откуда именно они прибыли, будь то бедная развивающаяся страна или богатая сверхдержава. А старые ученики один за другим исчезают. Кто-то, отучившись, возвращается домой, кто-то переводится в другую школу. Некоторые женятся или выходят замуж за влюбленных в них местных жителей. Кого-то депортируют из страны за работу без разрешения, а кто-то просто растворяется в городской жизни Лондона.

Но тем не менее многие остаются на своих местах.

Сегодня моя группа продвинутых новичков явилась на занятия в полном составе.

Хироко и Джен внимательно смотрят на меня сквозь челки сверкающих, переливающихся волос. Имран, стройный и очень усердный, сидит рядом с Йуми. Ее нежное красивое лицо обрамлено дешевым блондинистым ореолом. Кажется, можно начинать съемки фильма «Киото переезжает в Голливуд».

Вот Цзэн и Витольд, оба измучены долгими часами работы: один — в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли», другой — в стейк-баре «Пампасы». Здесь же Аструд. Она то ли стремительно набирает вес, то ли забеременела. Прямо передо мной сидит Ольга, которая покусывает кончик карандаша и старается изо всех сил не отставать от группы. И наконец, Ванесса. Она изучает свои ногти, в то время как я усердно распространяюсь на тему правильного использования прошедшего совершенного времени.

Ванесса сидит спиной ко входу в аудиторию, а потому не замечает мужчину, лицо которого внезапно появляется в маленьком окошечке в двери, откуда ему виден весь класс. Он явно выискивает кого-то среди моих учеников. Симпатичный господин лет сорока, правда, какой-то помятый и потрепанный. Создается впечатление, что недавно ему пришлось пережить не лучшие времена.

На его щеке осталось красное пятно, видимо, от сильного удара, одна из дужек очков отсутствует, рубашка застегнута не на ту пуговицу. Одним словом, этому типу, похоже, только что пришлось откуда-то быстро сматываться.

Но вот он узрел золотистую шевелюру Ванессы, и его лицо озаряется. Я понимаю, кто он такой, еще до того, как он начинает нетерпеливо стучать пальцами по стеклу. Ванесса поворачивается. Мне кажется, еще мгновение — и она задохнется (да-да, именно так!) от счастья. Затем она поднимается со своего места и молча, с удивлением смотрит на нежданного визитера.

— Мы часто используем прошедшее совершенное время в тех случаях, когда в предложении говорится о двух действиях, произошедших в прошлом, — рассказываю я. — При этом мы хотим подчеркнуть тот факт, что одно действие произошло перед другим. Например: «Когда он увидел женщину, то понял, что ждал ее всю свою жизнь». Понятно? В части предложения «ждал ее всю свою жизнь» как раз и употребляется данная грамматическая форма глагола.

Но никто в классе меня не слушает. Ученики уставились на лицо в окошке.

Мужчина открывает дверь, и все видят, что в руке он держит небольшой саквояж, набитый вещами. Мужчина медленно заходит в класс, и мы все ждем, что же произойдет в следующую минуту.

— Я сделал это, — сообщает он Ванессе. — Я ушел от нее.

Они обнимаются и страстно целуются. При этом влюбленные нелепо стукаются лбами. Саквояж падает на пол. Сломанные очки, словно в знак протеста, дыбом встают на лице незнакомого господина.

Я смотрю на своих учеников: Хироко и Джена, Йуми и Имрана, Цзэна и Витольда, Аструд и Ольгу, — и все мы обмениваемся понимающими взглядами.

Мы сейчас присутствуем при знаменательном событии. В данную минуту две жизни, нет, три или даже больше, потому что мужчина наверняка бросил еще и своих детей… Так вот, жизни нескольких людей сейчас буквально выворачиваются наизнанку, и все это происходит у нас на глазах. Эти жизни уже никогда не будут прежними, все теперь пойдет по-другому.

Мы нервно улыбаемся, потому что смущены и растеряны. Хочется отвернуться, но у нас это не получается. Мы не знаем, как реагировать, потому что не уверены, чему являемся свидетелями: торжеству романтических отношений или победе лживости и коварства.

И все же этот мужчина со сломанными очками своим поведением затрагивает мое сердце. «Он ждал ее всю свою жизнь».

Джордж обучает меня тайчи в три ступени.

Первая. Я должен выучить движения, стараясь прилежно повторять их за ним, имитируя его неспешную грацию. Хотя мне кажется, что со стороны я больше напоминаю пьянчужку, пародирующего солиста балета. Но я уже понимаю, что любое движение здесь имеет свою цель и свою причину.

Вторая ступень. Я учусь сочетать движения с дыханием, вдыхаю и выдыхаю так, как говорит Джордж, медленно наполняя легкие воздухом и так же медленно опустошая их. Это похоже на то, как если бы я заново учился дышать.

И третья, самая главная ступень. Я учусь… как бы это лучше выразиться? Расслабляться? Производить какие-либо действия без излишнего напряжения? Находиться в данном промежутке времени и только в нем?

Пока я стараюсь очистить свой мозг и успокоить сердце, чтобы забыть об окружающем мире, который ждет меня за пределами этой маленькой лужайки, я и сам толком не понимаю, чему именно Джордж меня учит.

Но чувствую, что все это имеет отношение к таланту уметь отпускать.

Сейчас почти полночь. И в больничной палате достаточно темно и тихо, потому что здесь никогда не бывает совсем тихо и темно. Сюда пробивается тусклый свет, который всю ночь горит на посту медсестры, да еще светятся лампочки у входа в палаты. Что же касается звуков, то тут можно услышать скрип проезжающих по коридору металлических тележек, слабое бормотание больных во сне и, конечно, их негромкие стоны.

Бабушка спит. Я еще некоторое время смотрю на нее, а затем покидаю палату и иду искать отца. Он сидит в больничной столовой. Перед ним лежит надкушенный сэндвич и стоит чашка давно остывшего кофе.

Мой старик приходит в больницу каждый день. Но он не умеет спокойно сидеть у кровати. Ему нужно чувствовать собственную полезность. Поэтому он постоянно соскакивает со стула и начинает донимать врачей. Как продвигается лечение его матери? Как она себя чувствует? Когда ей можно будет вернуться домой? Если рядом никого нет, отец придумывает себе сотню поручений и несется в больничный магазин за покупками, необходимыми, по его мнению, для моей бабули.

Он скорее побежит за очередной бутылочкой тонизирующего апельсинового напитка, чем будет сидеть у постели больной. (Кстати, она отказывается пить простую воду, хотя я уверяю ее, что она специально очищена, а перед этим получена из ледников Французских Альп.) Но отец не может просидеть спокойно рядом с бабушкой и нескольких минут. Ему кажется, что этого недостаточно, ведь он способен на очень многое.

— Бабушка спит?

Я киваю в подтверждение:

— Мне кажется, она испытывает жуткую боль от этого катетера в боку, но ни на что не жалуется.

— Ее поколение не привыкло ныть и жаловаться на лишения. Зато мы научились скулить по всякому поводу и даже без него.

— Ну, в любом случае жидкость из ее легких уже почти вся откачана. Так что скоро она отправится домой.

— Да, я знаю.

— А как у тебя идут дела?

Похоже, вопрос застал его врасплох.

— У меня все в порядке. Я только немного устал. Ну, ты понимаешь…

— Тебе не обязательно приходить сюда каждый день, если ты сильно занят и у тебя полно работы. Мы с мамой прекрасно справляемся вдвоем.

Отец горько усмехается, и мне становится ясно, что он до сих пор не начал писать.

— Работа теперь уже не представляет такой проблемы, как это было раньше. Но все равно спасибо, что предложил, Элфи.

Я вспоминаю тот вечер в баре «Италия», когда встретил его, разодетого не хуже Джона Траволты.

— А как Лена?

— Я ее не видел уже некоторое время.

— Не видел?

— Она меня бросила.

— А мне казалось, что она собирается стать твоей помощницей и личным секретарем. Да и твоей женой тоже.

— Получилось не так, как я планировал.

— Что же произошло?

— Все у нас пошло иначе. Все было не так, как раньше, когда я пытался урвать часок-другой, чтобы провести время с ней, старался что-то придумать, как-то схитрить. — Он смотрит на меня, словно ища поддержки. — Ну, я имею в виду те редкие встречи в гостиницах. Иногда мне удавалось выкроить целый уик-энд.

«Ну конечно, — проносится у меня в голове. — Все те вымышленные командировки. А как же!»

— Это было так возбуждающе! И так романтично. Но потом все пошло по-другому. Все меняется, когда начинаешь жить вместе. Выясняется, что еще существуют быт и будни, кому-то нужно выносить мусор. Я до сих пор не могу осознать, что та девушка в гостиничном номере и та зануда, которая пилит меня и требует вызвать водопроводчика, — одно и то же создание.

— Но рано или поздно у всех возникают проблемы с водопроводом и трубами. И ты знал о том, что «так же, как раньше» у тебя уже не получится. Перестань! Ты не мог этого не знать.

— Наверное, да. Я достаточно стар, чтобы все это предвидеть.

— И что же ты думаешь по этому поводу?

— Ну а для Лены началась не жизнь, а сплошное разочарование. Ей казалось, что она встретила… ну, как бы это лучше выразиться… человека старше себя, что ли. Умудренного опытом. К тому же мужчину при деньгах.

— Автора «Апельсинов к Рождеству», — напоминаю я. — Мистера Чувственного и Утонченного, мать его так! Я угадал?

Но отец не обращает внимания на мои выпады и продолжает:

— А потом выясняется, что он сидит целыми днями дома, пялится в экран компьютера и не любит музыку, которая нравится ей. Более того, он искренне считает, что подобная музыка напоминает звук полицейской сирены. Мало того, он еще не желает ходить по вечерам на танцульки в молодежные клубы, где вся публика с колечками в пупках. И выясняется, что она нашла человека не просто старше себя, а какого-то старикашку.

— Она живет все в той же квартире?

Отец отрицательно мотает головой:

— Лена переехала к какому-то парню из Уимблдона, с которым познакомилась на вечеринке «Пожар в башне». Кстати, в тот самый вечер, когда я встретился с тобой. Боже, она сразу же у него осталась.

— Что еще за «Пожар»?

— Тематический вечер в стиле семидесятых в клубе «Бонго-Бонго». Но ты же за ними не следишь.

— Иногда пытаюсь.

— Не стоит. Это утомительно. Но Лена говорит, что никакого секса с этим парнем у нее не было и нет. Он просто стелет ей матрас в гостиной. И она будет жить там до тех пор, пока не устроится. В смысле, пока не подыщет себе подходящую квартиру или комнату.

— Но ты ей не веришь.

— Просто так в своем доме на ночь никто никого не оставляет. И таких понятий, как «бесплатный матрас», не существует.

На какое-то мгновение мне начинает казаться, что мой мир восстанавливается. Я почти вижу, как Лена находит истинную любовь на том самом матрасе в Уимблдоне. Я представляю себе, как отец умоляет мою мать взять его обратно, и она в конце концов сдается. Перед моим мысленным взором даже возникает счастливое будущее моей семьи. Мама с удовольствием возится в саду, отец пишет блистательный роман — продолжение бестселлера «Апельсины к Рождеству» — в своем кабинете, а бабуля больше не попадет в больницу для того, чтобы из ее легких откачивали жидкость.

И в эту секунду мой старик портит все.

— Я обязательно верну ее, — заявляет он, и мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что старый негодяй имеет в виду не законную жену и даже не мать. — И я говорю это серьезно. Ну что такое матрас в Уимблдоне? Она все должна понять, в конце-то концов. Я уверен в этом. А что касается меня, то я просто не могу без нее жить. Наверное, это звучит довольно глупо, да, Элфи?

«Да нет, — размышляю я, — не глупо. Это звучит как самая настоящая катастрофа».

В тот день, когда мою бабулю выписывают из больницы, я должен давать урок английской литературы Джеки Дэй.

Я возвращаюсь домой после похода за покупками для бабушки. В руках у меня увесистые свертки с продуктами. И тут я вижу, что Джеки уже ждет меня на ступеньках дома, ее дочка стоит тут же, рядом с матерью. Это нечто молча рассматривает меня из-за слипшихся грязных волос длинной челки.

— Джеки, прости, что опоздал. Я тебе звонил.

— У меня в телефоне аккумулятор сел.

— Мне нужно было купить кое-что для бабушки. У нее в квартире нет никаких запасов съестного, а ее выписали всего несколько часов назад.

— Что ж, это замечательно.

— Но сейчас мне нужно отвезти все эти покупки к ней домой. — И я, как бы извиняясь, неловко приподнимаю руки с тяжелыми пакетами. Из одного выпадает упаковка пирожков с повидлом, Джеки быстро поднимает ее и сует назад в пакет. — Я взял мамину машину, ехать нужно прямо сейчас. Так что, как ты понимаешь, урок сегодня вряд ли состоится. Мне некогда.

— Я могу отвезти ей продукты вместо вас, — заговорило нечто.

Голос у нее на удивление тонкий и пронзительный, как у настоящей девчонки.

— Что-что?

— Я отвезу продукты. Если только вы скажете мне, где она живет. Я поеду к вашей бабушке на автобусе.

Несколько секунд я обдумываю предложение. А почему бы и нет? Она не переутомится, если отвезет пирожки и все остальное моей бабушке.

— Правда? Отвезешь? — переспрашиваю я.

— Конечно. Все равно мне нечего делать. А вам я на занятиях уж точно не нужна.

— Это очень мило с твоей стороны, дорогая, — улыбается Джеки.

— Тут недалеко, — говорю я. — Я дам тебе адрес и поймаю такси.

— Я могу добраться на автобусе.

— Нет, лучше на такси.

К своему стыду, я осознаю, что даже не знаю имени этого ребенка. К счастью, Джеки приходит мне на помощь.

— Спасибо, Изюмка.

Изюмка? Этого еще не хватало.

— Ну да, — подхватываю я. — Спасибо… Изюмка.

Она шаркает ногой по ступеньке, опустив голову и спрятав глаза за спасительной челкой, не зная при этом, куда деть руки.

— Да не за что, — бормочет она. — Мне не трудно.

— Вы спите с Ольгой? — хмуро спрашивает меня Лайза Смит.

— С Ольгой? — тут же удивленно переспрашиваю я.

— С Ольгой Симоновой. Она учится у вас, в группе продвинутых новичков.

Лайза Смит прищуривается и внимательно смотрит на меня поверх своих очков для чтения. С другой стороны тонкой, как фанера, двери ее кабинета слышен смех учеников, шарканье ботинок, ритмичный японский говор.

— Она мне знакома.

— Я это понимаю. Вот только насколько знакома?

В школе Черчилля снова царит напряжение, граничащее со скандалом, и Лайза Смит сверлит меня взглядом, как готовящаяся к нападению близорукая хищная птица. Я снова стал объектом ее внимания, поскольку полиция не стала выдвигать обвинения против Хемиша за его поведение в общественном туалете на Хайбери-Филдс. Итак, пойманного на крючок гомосексуалиста все же отпустили. Мой коллега так обрадовался этому факту, что почти сразу же отправился на Лейчестер-сквер и предложил заняться оральным сексом полицейскому, переодетому в штатское.

Я открыто восхищаюсь этим человеком. В школе Черчилля полно симпатичных и умных юношей, за которыми имеет смысл побегать. Это и гладенькие азиаты, и спокойные индусы, и энергичные итальянцы, но Хемиш даже близко к ним не подходит. Он обладает удивительной способностью разделять работу и досуг, да так, что мне остается только ему позавидовать.

— Я не спал с Ольгой. Клянусь своей жизнью.

— Это правда?

Это действительно так. В воскресенье утром мы с Ольгой поднимались на Примроуз-Хилл. Это единственное время суток и день недели, когда она не занята ни в школе иностранных языков Черчилля, ни в баре «Эймон де Валера». Мы смотрели вниз на панораму Лондона и держались за руки, а затем долго гуляли по городу, и она даже разрешила мне поцеловать себя в губы после сытного английского завтрака.

Мы с Ольгой бродили вдоль каналов по северной части Лондона, смотрели на разные судна и баржи, а я обнял ее одной рукой за талию и наслаждался, ощущая ее молодость и неуемную энергию. Что теряется с годами, так это нескончаемая юношеская энергия, бьющая через край. Днем мы продолжили нашу экскурсию по городу, в районе Кенвуд-хаус я угостил ее мороженым, а она рассказывала мне о своем доме, о своих мечтах и о том парне, которого оставила на родине.

Но я не спал с Ольгой. Еще нет. Я жду того момента, когда для меня в этом отношении зажжется зеленый свет.

А почему бы и нет? Кто от этого пострадает?

Выйдя из кабинета Лайзы Смит, я вижу, что в коридоре меня поджидает Хироко. Она делает вид, что внимательно изучает доску объявлений: кто и где сдает комнаты, продает котелок для варки риса, ищет дешевый велосипед. Но когда я приближаюсь, она сразу поворачивается в мою сторону. Черные волосы занавесью падают ей на очки, и мне становится тревожно: а вдруг она сейчас тоже спросит, не сплю ли я с Ольгой Симоновой?

Однако этого не происходит.

— Я хочу извиниться, — заявляет Хироко.

— Но ты ни в чем не провинилась.

— За то, что в тот вечер стояла перед твоим домом. Я просто подумала… ну, не знаю. Я подумала, что нам было хорошо вместе. Тебе и мне.

— Нам действительно было хорошо вместе.

— Я не знаю, что случилось.

А я не знаю, как ей все объяснить.

«Ты слишком уж заботилась обо мне, — рассуждаю я про себя. — Но если бы ты узнала меня — по-настоящему узнала, — ты бы поняла, что я не достоин этого. Ты такая добрая, очаровательная, благородная, настоящая и великодушная… А я не обладаю ни одним из этих качеств, то есть теперь не обладаю. Ты меня не так поняла. И я испугался. Никогда никому не давай столько власти над собой. Не делай этого, Хироко».

— Ты обязательно еще встретишь кого-нибудь, — вместо всего этого говорю я. — В мире очень много хороших парней. И ты можешь начать питать чувства к одному из них.

— Но я уже встретила тебя.

Она улыбается, и есть в этой улыбке нечто непостижимое, что заставляет меня сомневаться. Мне кажется, будто Хироко знает что-то такое, что мне познать вообще не дано.

Никогда.

Они только что поссорились.

Джеки и Изюмка заходят в мою квартиру, и повисшая между ними напряженная тишина говорит об этом лучше всяких слов. Джеки сразу быстро направляется к столу, за которым мы с ней работаем. Сегодня она надела сапожки «под леопарда» на высоких каблуках. Джеки нервно расстегивает плащ, и я не могу не заметить, что в каждом ее жесте сквозит раздражение.

Изюмка неловко замерла посреди комнаты. Она уныло разглядывает свои поношенные кроссовки, а грязная челка по-прежнему спадает на глаза, словно закрывая от девочки этот жестокий мир.

И тут я произношу самую дурацкую фразу, которую только можно придумать в данных обстоятельствах.

— Что-нибудь произошло?

Джеки резко поворачивается ко мне:

— Что-нибудь произошло? Ничего себе — «что-нибудь»! Мадам, оказывается, умудрилась отдать свои деньги на школьные обеды! И заодно деньги на проезд в автобусе. Так уж, до кучи, если хотите. Неплохо, правда?

Изюмка смотрит на мать сквозь завесу сальных волос, и лицо ее искажает злоба.

— Никому я ничего не отдавала!

— Только не надо мне врать!

Джеки угрожающе делает шаг вперед, и мне становится страшно: а вдруг она сейчас ударит собственную дочь? Девочка в страхе отходит назад, а мать продолжает:

— Она позволяет им ездить на себе верхом! Этим уродам из школы, своим одноклассникам!

— Ничего подобного! Я потеряла деньги, я тебе уже сто раз говорила!

— А ты знаешь, сколько мне нужно потратить сил и времени, чтобы заработать эти деньги? Ты представляешь себе, сколько полов мне нужно отдраить, чтобы получить их, те самые деньги, которые ты так беззаботно отдала им? Представляешь?

Изюмка не выдерживает напряжения и начинает плакать. Горькие слезы ручьями текут по ее пухлым щекам.

— Я потеряла их. Правда же! Правда потеряла…

— Она позволяет им издеваться! Если бы они попробовали вести себя так со мной, я бы их всех поубивала!

— Но я же не ты, как тебе этого не понять?! — выкрикивает Изюмка, и ее слова весьма похожи на то, что я мог бы сказать собственному отцу. Мне искренне жаль этого неуклюжего ребенка. — Я потеряла эти деньги!

Эта перепалка, похоже, может длиться до бесконечности. Я решительно встаю между враждующими сторонами, как представитель ООН, ведущий переговоры между израильтянами и палестинцами и действующий исключительно в качестве посредника.

— Джеки, чем мы с тобой занимались на прошлой неделе?

— Изучали эмоциональную окраску отрывков драматических произведений, — шипит она, бросая огненные взгляды в сторону дочери. — На примере книги «Сердце — одинокий охотник».

— Отлично. Не могла бы ты продолжить этот анализ одна, а я тем временем быстренько отвез бы Изюмку к своей бабушке?

Теперь они обе вопросительно глядят на меня.

— К твоей бабушке?

— Она будет счастлива такой компании. К тому же на следующей неделе ей опять нужно будет отправиться в больницу.

— А что с ней случилось? — волнуется Изюмка.

— Нужно получить результаты анализов биопсии, чтобы выявить причину болезни. Тогда уже можно будет сказать, отчего именно у нее в легких накопилось столько жидкости. Бабушка ужасно нервничает.

— Хорошо, я согласна, — кивает Изюмка.

— Вот и чудесно, — поддерживает ее мать.

Джеки достает свой экземпляр книги «Сердце — одинокий охотник», выбирает отрывок и начинает анализировать его эмоциональную окраску, а я отвожу Изюмку к бабушке.

Некоторое время мы дружно молчим, пока Изюмка пытается найти интересующую ее радиостанцию. Так ничего и не отыскав, она решает совсем выключить радиоприемник.

— Кто тебя обижает в школе?

Она бросает на меня быстрый взгляд:

— Никто.

— Так уж и никто?

Девочка отворачивается к окошку, за которым мелькают бедные кварталы северной части Лондона Мимо нас проносятся бесконечные агентства по продаже и покупке недвижимости, старинные пивнушки бурого цвета, многочисленные закусочные и лавки старьевщиков.

— Вы их все равно не знаете.

— Возможно, я смогу их себе представить. Давай поговорим немного об этом.

— А что толку?

— Это мальчишки или девчонки?

Изюмка молчит несколько секунд, потом неохотно отвечает:

— И то и другое.

— Как их зовут?

Она улыбается, но ее ухмылка получается отнюдь не дружелюбной.

— Неужели вы собираетесь заявиться ко мне в школу и наказать их? Или просто оставите их после уроков?

— Иногда просто бывает полезно поговорить о своих проблемах. Вот и все.

Изюмка некоторое время молча анализирует данную информацию.

— Девчонку зовут Сэди, а мальчишку Мик. Они уже большие. Ну, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

— Он уже бреется, а у нее огромные сиськи, хотя они мои ровесники. И они организовали свою банду. Туда входят все крутые. А еще те, кто уже давно занимается сексом. И они все ненавидят меня. Они — мать их! — жутко меня ненавидят. Просто не переваривают. Я не могу и шагу ступить, чтобы не услышать их оскорбления. «Вон идет толстуха номер один! Эй, ты, скала жира! Ты еще не все пирожки в столовой сожрала?» И так каждый день. Как только я перешла в новую школу, так все и началось. Они считают, что все это очень смешно.

Мы подъезжаем к дому моей бабушки. Небольшое белое многоэтажное здание, где живет много таких же старушек, как она. Я не могу представить себе Изюмку в пожилом возрасте. Мне кажется, что тинейджеры никогда не повзрослеют и останутся такими вот молоденькими навсегда.

— Сколько они у тебя забрали?

— Я уже говорила вам, что я потеряла эти деньги.

— Сколько?

— Шестьдесят фунтов.

— Боже мой! Ты, наверное, очень много ешь в школе, — не удерживаюсь я и тут же жалею о сказанном.

— Да, конечно. Вот почему я такая толстая. А вы разве не знали?

— Перестань. Я имел в виду совсем не это.

— У меня проблема с эндокринной системой. Теперь понятно?

— Конечно. Но почему у тебя было с собой так много денег?

— Это деньги на школьные обеды на целую неделю, плата за проезд на автобус на месяц вперед плюс мои личные сбережения.

— Это еще зачем?

— Я хотела купить одну книгу.

— Книгу?

— Да, именно. Она называется «Почуй страх, слабак!». Она в твердой обложке. А такие книги, между прочим, стоят довольно дорого.

— «Почуй страх, слабак!» Это чье же творение? Неужели Салмана Рушди?

— Кто это такой?

— Не важно.

— «Почуй страх, слабак!» — новая книга Скалы. Он борец.

— Да, я помню. Спортивно-развлекательная программа. Значит, ты потеряла сразу все деньги. И как же это случилось?

— Я подумала, что, может быть, они перестанут надо мной издеваться, если я… — Она замолкает и, улыбнувшись, отчаянно трясет головой. — Вы меня обманули! Ну, настоящий учитель, нечего сказать!

— Но твоей маме приходится очень много работать за шестьдесят фунтов.

— Только не надо начинать все заново. — Изюмка опускает голову и принимается рассматривать свои руки. Ногти у нее обкусаны до мяса, и мне снова становится искренне жаль этого одинокого ребенка. — Ей действительно приходится трудиться в поте лица, чтобы получить такие деньги. Я все понимаю, не полная идиотка.

Я вынимаю из кармана бумажник и отсчитываю три банкноты по двадцать фунтов.

— Вообще-то любому человеку приходится изрядно поработать, чтобы получить такие деньги, — поучительно сообщаю я, протягивая ей купюры. — В следующий раз, пожалуйста, будь более аккуратной.

Девочка смотрит на деньги, но не отваживается взять их.

— Зачем это? За что?

— Ты была очень добра к моей бабушке. Я оценил это. Одним словом… бери, и все.

— Но мне не нужно за это платить. Просто она мне очень понравилась.

— Я знаю. Кстати, ты ей тоже понравилась. Но мне очень не хочется, чтобы ты и твоя мама становились жертвами таких подонков, как Мик и Сэди.

— Откуда вы знаете, что они подонки?

— Я с ними знаком.

— Неправда. Вы их даже никогда не видели.

— Я видел точно таких же, и этого вполне достаточно. Причем мне приходилось подолгу с ними общаться. Они все одинаковые. Я раньше был учителем в средней школе. Кроме того, я и сам когда-то ходил в школу.

Изюмка еще несколько секунд смотрит на деньги, потом берет их.

— Спасибо, Элфи.

— Не стоит. Только матери не говори. Ну а теперь, может, поднимемся к нашей старушке? Ты не против?

— Пойдемте.

Мы звоним в дверь и терпеливо ждем, когда послышится шуршание тапочек в прихожей. Я поворачиваюсь к Изюмке. Она по-прежнему прячет глаза за челкой, но сейчас выглядит более веселой.

— А что тебя связывает со Скалой?

— Со Скалой?

— Именно. Мне не совсем понятно.

— Ну а сами-то вы как считаете? По-вашему, мне должна была понравиться какая-нибудь обкуренная певица с длинными волосами и акустической гитарой, монотонно завывающая что-нибудь вроде: «Ой-ой-ой, меня никто не понимает»?

— Ну, что-то вроде того. Почему ты выбрала именно Скалу в качестве своего кумира?

— Неужели еще не понятно? Да потому, что его никто не посмеет обидеть, вот почему!

Я понимаю, почему Ольга не хочет рожать ребенка от меня. Я не настолько глуп, чтобы не видеть этого. Но пока мы занимаемся подготовкой к неприятному общеизвестному мероприятию, мне начинает казаться, что мы умышленно превратили благословение в проклятие.

«Это никакой не ребенок, — без конца повторяю я себе. — Это еще не настоящий ребенок. Еще нет. И никогда им уже не будет».

Проблема в том, что я сам себе не верю. Ни на секунду.

Он мог бы стать ребенком, если бы ему нашлось место в нашей эгоистичной, глупой и запутанной жизни. Он мог бы стать младенцем, если бы мы предоставили ему такую возможность. А разве это так сложно? Просто нужно оставить его в покое, только и всего. И тогда из него получились бы маленький мальчик или девочка. Если бы только мы не готовились к тому, чтобы избавиться от него.

Но мы занимаемся именно этим. То, что мы сделаем, является своего рода видом контрацепции. То, что мы собрались предпринять, в принципе, ничем не отличается от покупки пачки презервативов. Но только это уже будет совсем не контрацепция.

Мы дали жизнь созданию, которого теперь никто не хочет. Например, Ольга. Я стараюсь захотеть его. Очень стараюсь. Я стараюсь захотеть рождения нашего ребенка. Но понимаю, что это невозможно, как только представлю себе, что мне придется растить его одному.

Я мысленно воображаю, как кормлю ребенка из бутылочки, вожу его на прогулку в парк, качаю на качелях. Так, наверное, растят детей. Или этим с ними занимаются несколько позже? Дело в том, что я понятия не имею, с чего надо начинать. Как это — растить ребенка?! Да я за собой-то не в состоянии присмотреть, не то что за малышом…

Нам велено прийти в больницу. Ольга должна переговорить с врачом, объяснить ему, почему рождение этого ребенка нежелательно. Беседа проходит довольно быстро. Чего я ожидал? Слез, обид и эмоционального взрыва? Наверное, такую реакцию я бы воспринял лучше. Мне хотелось бы сознавать, что хоть кто-то хочет, чтобы малыш появился на свет, хоть кто-то заступается за него. Я бы очень желал услышать: «Не надо этого делать! Одумайтесь!»

Но все документы собраны, бланки заполнены, счет выставлен, и я оплачиваю его своей кредиткой. Вот так все и происходит. Просто, обыденно и очень жестоко.

Вы хотите убить вашего нерожденного ребенка? Все будет сделано в наилучшем виде, сэр. Не волнуйтесь.

Я знаю, что иного выхода нет. Я все понимаю. И все же мне кажется, что мы что-то у кого-то крадем. Крадем жизнь.

Я пытаюсь поддержать Ольгу в такой трудный и болезненный момент. Очень стараюсь. Я убеждаю ее, что все будет хорошо. И неожиданно чувствую себя так, словно мы с ней никогда и знакомы-то толком не были.

Наверное, она тоже это чувствует. Может быть, и ей кажется, что мы сейчас воруем что-то священное. Или, возможно, ей просто неприятно видеть меня. Этого я тоже не исключаю. Я понимаю, что мы должны поступить именно так еще и потому, что наши хрупкие отношения уже начали портиться в то время, как мы делали ребенка. Я ни на секунду не был уверен в том, что Ольга захочет связать со мной свою жизнь. И если уж быть честным до конца, не уверен, что она захочет провести со мной еще хоть один-единственный вечер. Думаю, она будет счастлива, если вообще больше никогда меня не увидит.

У нас с ней все равно ничего бы не получилось. И ребенок еще должен поблагодарить нас.

Да уж…

Я знаю, что Хироко не откажется поговорить со мной. Я надеюсь и на то, что в ее взгляде еще сохранились нежность и тепло. Хироко обязательно поступит по-человечески, особенно если ей удастся провести меня мимо хозяйки дома. Тогда бы мы могли поступать по-человечески с полуночи до рассвета. Или хотя бы до пяти минут первого.

Мы должны встретиться с ней в маленьком псевдо-французском кафе, где обычно завтракали по-английски и целовались, ощущая аромат капучино на губах друг друга. Странно, почему я так спокойно расстался с теми чудными временами? И я испытываю значительное облегчение, замечая, как Хироко входит в кафе. Ее волосы сверкают и покачиваются в такт ходьбе, а глаза все так же блестят за стеклами очков в черной оправе. Великолепная молоденькая женщина. Почему я расстался с ней? Может, причина в том, что она любила меня гораздо больше, чем я сам себя люблю?

Наступает вечер, в кафе собралось множество целующихся парочек. Значит, мы пришли как раз туда, куда нужно. Я как бы между прочим обнимаю ее и хочу поцеловать в губы.

— Не надо, — тихо произносит Хироко и отворачивается.

По инерции я чмокаю ее куда-то в голову, ощущая смесь запахов, исходящих от ее волос, уха и очков.

— Почему не надо?

Она убирает мою руку. Ее жест содержит и нежность по отношению ко мне, и долю самозащиты.

— Ты мне все еще не безразличен, — сообщает Хироко.

— Это здорово. Потому что ты мне тоже далеко не безразлична.

— Но в другом смысле.

— А вот это уже звучит не так здорово.

— Но ты сам говорил, что я обязательно встречу хорошего парня.

— Да, но не стоит торопить события.

— Я уже много времени провожу вместе с Дженом.

— С Дженом? — Я сразу представляю тихого незаметного японца, сидящего за первой партой. Но Джен ведь ребенок!

— Он мой ровесник.

— Правда? Мне почему-то казалось, что он намного моложе тебя.

— Мы с ним собираемся путешествовать. Сразу после экзаменов. Может быть, поедем в Испанию. Или в Таиланд. И если говорить честно, мы с ним даже Азию хорошо не знаем. — Она смеется и благодарно сжимает мою руку. — И ты был совершенно прав. В мире много хороших людей. Как там говорится? В море водится много рыбешек.

Но все они, между прочим, очень скользкие.

Я едва успеваю сесть на последний поезд в Эссекс.

В моем вагоне полным-полно молодых людей, одетых в красивые деловые костюмы, а также девушек, расфуфыренных не хуже Джеки Дэй. Со стороны они напоминают поддатую вырядившуюся к празднику молодежь в час пик. Повсюду слышны веселый говор и смех. При этом никто никому не мешает. В вагоне пахнет жареным мясом, пивом и дорогими лосьонами.

Наступает полночь, и поезд с грохотом вылетает из огромного металлического сарая — вокзала на Ливерпуль-стрит. Трудно определить, где кончается столица и начинается пригород, где вместо станций подземки встречаются крохотные городки и где именно Лондон уступает место Эссексу.

Поезд мчится сквозь темноту, в которой я умудряюсь все же разглядеть разваливающиеся корпуса жилых домов, выстроенных еще в шестидесятые годы, бесконечные штабеля никому не нужных железнодорожных шпал, маленькие дворики, заставленные старенькими автомобилями. Затем за окном проносится стадион, предназначенный для собачьих бегов. Мы проезжаем мимо нескончаемых пивнушек, китайских и итальянских ресторанчиков. Затем снова следует череда пивных баров, за ними — серия разных магазинов и опять жилые кварталы, тянущиеся до самого горизонта. Мир автомобилей, муниципальных домов и крохотных удовольствий. Эссекс даже чем-то напоминает Лондон, с той лишь разницей, что тут повсюду царит нищета. Создается впечатление, что здесь обитают только те люди, которым катастрофически не хватает денег.

Одна за другой мелькают названия остановок. Стрэтфорд, Илфорд, Севен-Кингс, Чадуэлл-Хит, Ромфорд, Харольд-Вуд… Пригород расстилается вдаль и вширь, но из-за его домов и машин кажется, что это один гигантский город. Так проходит почти час. Разодетые и пьяные молодые люди рассеялись: кто заснул, а кто уже сошел на своей станции.

И вдруг пейзаж за окнами вагона меняется.

Неожиданно город уступает место полям, теперь черным и молчаливым, распростертым чуть в стороне от железной дороги. Следующая станция — Банстед. Именно здесь становится понятно, что город закончился и вы въехали на территорию периферии.

Банстед. Это их городок. Именно тут они и живут.

На меня смотрит ребенок.

Он весь такой лысенький и кругленький, словно бильярдный шар, этакий крошечный Уинстон Черчилль в розовой распашонке с капельками слюны в уголках чуть надутого ротика. Весь он — или она (как тут разобрать! Разве что по цвету белья) — ну прямо как с картинки.

Ребенок — самое прекрасное, что я видел в этой жизни. И он смотрит на меня. Потому как знает, ведь дети знают все.

Его огромные голубые глаза следят за мной, пока я медленно иду к столу дежурного регистратора. Я останавливаюсь, оборачиваюсь и смотрю на младенца, до глубины души тронутый его проникновенным взглядом.

Ребенок словно заглядывает мне в душу. Он читает мои мысли. Он знает все, что я сотворил в сговоре с кредитной картой.

И он не верит. Я и сам не верю.

Ребенка окружают счастливые, улыбающиеся взрослые: родители, братья, сестры, бабушки и дедушки. Скорее всего, они видят его впервые, однако ему нет до них никакого дела. Он просто двигает ручками и ножками, как бы проверяя их. Кажется, младенец только что обнаружил удивительную способность своих конечностей сгибаться и разгибаться. И вот он лежит такой счастливый и сверлит меня взглядом прокурора.

— С тобой все в порядке, родной?

Я неуверенно киваю, с трудом заставляя себя оторвать взор от малютки, и беру бабулю за руку.

— Что-то мне сегодня не по себе, — заявляет она.

Я стараюсь ободрить ее, говорю, что это обычная проверка и худшее уже позади, жидкость у нее из легких ушла, скоро эта томительная процедура закончится и все образуется. И я искренне в это верю. Но события развиваются совсем не по тому сценарию.

Сначала нас направляют в маленькую комнатку для ожидания, где так много народу, что приходится стоять. Здесь и тихие, немощные старики, и люди молодые, оказавшиеся тут на полвека раньше положенного времени. Одна из этого «невезучего поколения», чрезвычайно полная молодая женщина, встает и уступает бабушке место.

Всех собравшихся объединяет чувство какого-то скромного, смущенного цинизма. Они противостоят щемящему ужасу ожидания своими шуточками, понимающими улыбками и бесконечным терпением. Кажется, что они мысленно твердят друг другу: «Все мы здесь в одной лодке». Я вдруг ощущаю необъяснимый прилив нежности и любви к этим людям. И вовсе не удивительно, что моя бабуля ведет себя так, словно знает их всех сто лет.

Наконец мы попадаем в кабинет к врачу, выговорить фамилию которого бабушка почти не в состоянии, поэтому называет его «милым молодым человеком из Индии». Сам я понятия не имею, индус ли он на самом деле. А вот человек он действительно неплохой и мне очень импонирует, поэтому мы не жалуемся и не закатываем глаза, когда он с порога говорит, что бабушке надо сделать рентген, сдать кровь, а потом снова прийти к нему на прием.

Вновь ожидание. Вновь стоячая очередь. Еще один талончик, за который держишься, как утопающий за соломинку, пока наконец-то не высветится твой номер.

Анализ крови — это просто. Я вместе с бабулей захожу в небольшую комнатку, пристально наблюдаю, как она заворачивает рукав своего синего свитера, и с детским любопытством слежу за иглой, пронзающей ее бледную, морщинистую кожу. Сестра залепляет пластырем место укола с крохотной капелькой крови — вот и все.

В рентгеновский кабинет мне уже нельзя. Там надо раздеваться, так что я остаюсь ждать в коридоре. Самое ужасное то, что моя бабушка очень стесняется раздеваться, и я отчетливо представляю ее посреди кабинета стоящей в своей хлопковой сорочке. Хочется кричать оттого, что завязки на спине у нее распущены, ее исстрадавшиеся спина и ноги видны всему миру, и она вмиг становится хрупкой и беззащитной, словно птенец. Мне хочется заслонить мою бабулю, затянуть завязки, взять под руки и подвести к экрану, но нельзя. Мне нельзя заходить туда, да она бы мне и не позволила увидеть себя жалкой и полураздетой посреди темного зала, беспомощной и растерянной, озирающейся в недоумении, что же ей дальше делать… Ей хочется домой, к Фрэнку Синатре и своей любимой лотерее, к чашке хорошего чая — не так уж это и много… Тут появляется сестра и своим бодрым, веселым голосом говорит ей, что делать дальше.

Затем мы снова отправляемся к «милому молодому человеку из Индии», который говорит ей — тоном настолько будничным, что я его запомню на всю жизнь, — что она умирает.

— Мы изучили результаты вашей биопсии, миссис Бадд, и я вынужден сообщить, что на оболочке одного из ваших легких обнаружена опухоль. Опухоль эта, как и у большинства людей вашего возраста, является злокачественной.

Они всё знали. Но как долго? Несколько часов? Дней? Недель? Уж по крайней мере, до сегодняшнего обследования, до всех этих радушных «с добрым утром!» и до беспомощных блужданий по рентгеновскому кабинету в полурасстегнутой сорочке.

Для нас это как гром среди ясного неба.

Опухоль. Злокачественная. Никто и словечком не обмолвился. Мне нестерпимо стыдно, что никому из нашей семьи — ни мне, ни маме, ни отцу — не достало мужества с самого начала хотя бы произнести это слово. Мы считали, мы были более чем уверены — если слова этого не говорить, все исчезнет само по себе. И вот вам оно, не произнесенное ни разу, но воплотившееся в нарост на бабушкином легком.

Они и впрямь не знали, утверждает врач, отпуская моей семье грех трусости. И не могли знать, пока не произвели откачку легочной жидкости и не сделали биопсию. И врач этот — действительно хороший человек. Но он не рыдает и голос его не дрожит, когда он говорит бабушке, что уже ничего не поможет — ни химиотерапия, ни операция, ни чудодейственное средство. Что опухоль у нее на легочной оболочке — вторичная, это уже метастаза, а самое ужасное, что первичная опухоль, пожирающая ее тело, спряталась так, что ее уже ничем и никак не обнаружить.

Доктор произносит эту скорбную тираду далеко не впервые. Возможно, что сегодня ему уже не раз приходилось оглашать данный диагноз.

Опять раздеваться, опять осмотр. Когда мы с врачом остаемся с глазу на глаз, а бабушка по ту сторону ширмы беззаботно болтает с молоденькой медсестрой, я задаю ему банальный вопрос:

— Сколько ей осталось?

— Как правило, больным в ее возрасте — порядка нескольких месяцев. Возможно, она доживет до лета.

Он старается в упрощенных медицинских выражениях объяснить мне, что с моей бабушкой. У нее плевральная опухоль под названием мезотелиома. Я прошу его записать название на бумажке, чтобы совершенно точно знать написание и произношение того, что сведет ее в могилу.

Пройдя осмотр и одевшись, бабушка благодарит доктора. Он и вправду ей нравится. Она очень мужественная и в то же время воспитанная в старых традициях женщина, и мне снова не по себе при мысли о том, как же я в свое время восприму подобное известие.

Мы выходим из больницы, и бабушкин рот тотчас сжимается в тонкую нитку. Я замечаю, как небрежно она сегодня подвела брови. Невыносимо осознавать, что, как бы она ни старалась, ей не всегда удается поддерживать себя в прежней форме.

Бабушка трет бок там, откуда брали биопсию, и я вспоминаю, как мы все переживали, заживет ли рана. Теперь-то известно, что боль не только из-за разреза. Боль эта накатывает волнами, не дает спать и подымает с постели посреди ночи.

— Я расправлюсь с этой дрянью, — заявляет она. Я теряюсь в поисках ответа, потому как знаю, что нельзя победить эту гадость — или все же можно? — и поэтому все мои слова будут или белым флагом капитуляции, или ложью.

Мы возвращаемся в ее маленькую чистенькую квартирку, где бабуля вмиг входит в свой прежний ритм. Чайник поставлен, музыка включена — Синатра и его «Всем миром я повелеваю», — газета уже на журнальном столике, раскрытая на телепрограмме, где синей ручкой обведены ее любимые передачи.

Мы же будем делать то, что должны сделать — превратить каждый ее день, каждый час в праздник. И мне хочется плакать, глядя на эти неровно обведенные кружки вокруг телепередач.

Она что-то напевает. Меня бьет дрожь при мысли о том, что сейчас я должен позвонить отцу, потом матери и все им рассказать. Но это подождет. Мы сидим на диване, пьем горячий сладкий чай, слушаем песню Синатры «Кто-то смотрит на меня», и бабушка сжимает мою руку так, словно никогда не собирается отпускать ее.

Когда я впервые после долгого перерыва появляюсь в парке, устанавливается морозная погода. Трава на лужайках и газонах чуть тронута инеем, который зимнее солнце не в состоянии растопить. Джордж, конечно, уже здесь. Некоторое время я наблюдаю за тем, как он неторопливо исполняет свои упражнения под обнаженными ветвями деревьев. То, что он сейчас делает, со стороны похоже и на медитацию, и на демонстрацию военного искусства, и просто на физические упражнения, и на дыхательную гимнастику, и даже просто на медленный танец. Каждое движение имеет свой смысл, отчего каждая секунда становится священной.

Но сегодня Джордж Чан в парке не один. За ним почтительно наблюдает целая группа деловых молодых людей, одетых в чистенькие спортивные костюмы, предназначенные для утренних пробежек. Их тут собралось человек десять, все атлетического телосложения, накачанные, видимо, занимаются контактными видами спорта или тяжелой атлетикой. Тут еще присутствуют две худенькие крашеные блондиночки, симпатичные, но, скорее всего, тоже «крутые» и независимые. Вот она, современная молодежь. Они все выглядят решительно, словно собираются серьезно заняться спортом. Или чем-то еще, за чем они, собственно, и явились сегодня в парк.

— Элфи?

Я вижу Джоша. Он, как мне кажется, успел набрать вес со времени нашей последней встречи. И к тому же я привык видеть его исключительно в дорогих костюмах от Хьюго Босса или, скажем, Джорджио Армани, но никак не в спортивных штанах и найковской футболке. Во всем остальном он все тот же старина Джош.

— Что ты тут делаешь? — интересуюсь я.

Он указывает на Джорджа.

— Наша компания прислала нас к нему.

— Зачем?

— Тайчи теперь является составной частью нашей корпоративной стратегии и используется для снятия стрессов. Наша фирма теряет слишком много человеко-часов из-за стрессов.

— Человеко-часов?

— Да, слишком много человеко-часов, — повторяет Джош. — А тайчи, как говорят, уменьшает подверженность стрессам. Кроме того, расширяет мышление, способствует общему развитию.

— Как же ты собрался расширять мышление?

— Нужно по-новому использовать свое воображение, думать творчески. Прекратить применять все те же старые методы ведения бизнеса. Поначалу, Элфи, я тоже считал, что это просто модное течение. Новый век и все такое прочее. Но после того, как я немного понаблюдал за мастером Чаном, я в корне изменил свое мнение.

Мастер Чан? Джордж никогда не называл себя так.

Что это за личности и что они вообще делают в нашем парке? Джордж демонстрирует им начальные движения для серии упражнений. Потом просит повторить. Или хотя бы попытаться. Это самые первые шаги в тайчи. Он даже не просит своих новых подопечных следить за дыханием и контролировать его. И пока Джош со своими приятелями начинают самозабвенно махать руками, я отвожу Джорджа в сторонку:

— Надеюсь, вы не собрались серьезно обучать этих болванов?

Он только пожимает плечами:

— Мои новые ученики.

— Я не понимаю, как они вообще попали сюда. Мне не дано понять, как эта толпа уродов в спортивных костюмах очутилась тут и теперь рассуждает о человеко-часах и расширенном мышлении. И как потом тайчи будет помогать им сохранять и приумножать деньги богатых компаний, которые и без того уже достаточно богаты. В конце концов, это наш парк!

— Их начальник как-то раз зашел в «Шанхайский дракон». Это мой хороший клиент. Он живет тут недалеко. Известный юрист. И говорит: «Джордж, я хочу, чтобы ты обучил тайчи некоторых моих сотрудников. Я слышал, это полезно для снятия стресса. Ты сможешь, Джордж?» Ну я и ответил, что смогу. Почему бы и нет?

— Почему? Да потому что они не станут этим заниматься, вот почему. А вы считаете, что их энтузиазма хватит надолго? На пять минут, и все. На следующей неделе они придумают себе что-нибудь новенькое. Займутся йогой или, например, современными танцами.

— А на сколько занятий хватило тебя самого?

— Это уже нечестно. На меня в последнее время столько всего навалилось!

Джордж внимательно смотрит на меня:

— У всех много своих дел. У всех и у каждого. Всегда полным-полно разных неотложных дел. Но ты только говоришь и говоришь об этом. Как будто включился в крысиные бега. А тайчи учит совсем другому. Тайчи уводит человека от необходимости включаться в крысиные бега. Понимаешь?

— Но мне нравилось заниматься с вами один на один, Джордж.

— Все меняется.

— А мне не нравятся такие перемены.

— Они являются частью нашей жизни.

— И это меня тоже не устраивает. Я хочу, чтобы все в жизни оставалось стабильным.

Он нетерпеливо качает головой:

— Тайчи связано с переменами. Тайчи помогает справляться с переменами. Разве тебе это еще не известно?

Когда Джош и его коллеги, на время освобожденные от работы, заканчивают размахивать руками, Джордж сообщает им о том, что теперь покажет толчки ладонями. Я прежде никогда не проделывал это упражнение и даже ничего не слышал о нем, но стараюсь не подавать и виду, когда Джордж просит меня помочь ему продемонстрировать кое-что для новичков.

— Толчки ладонями, — разъясняет он, — по-китайски называются «той сау». Здесь главное не сила, а чувство. Для выполнения требуется два человека. Движения можно импровизировать, а можно их угадывать.

На этом предисловие заканчивается. Джордж не любитель поговорить. Он предпочитает все показать.

Я повторяю движения Джорджа. Мы стоим лицом друг к другу в позе лука и стрелы. Левая нога выставлена вперед и согнута в колене. Это как бы лук. Правая нога позади и выпрямлена. Это как бы стрела. Потом, следуя его примеру, я аккуратно приставляю свое левое запястье к его запястью. Мы едва касаемся друг друга.

Он закрывает глаза и начинает очень медленно толкать ладони в мою сторону. Почему-то я сразу догадываюсь, что должен делать. Продолжая сохранять контакт с его руками, я поворачиваю туловище, перекатываю тыльную сторону ладони по его ладони и, когда он выпрямляет руку, начинаю сам в свою очередь толкать ладонь вперед. Он чувствует мою силу и как бы стряхивает ее в сторону. При этом наши руки соприкасаются во время всего упражнения.

Эти движения мы продолжаем еще некоторое время. Мы толкаем друг друга ладонями, уступаем силе и нейтрализуем ее. Толкаем, уступаем, нейтрализуем. Очень скоро я начинаю чувствовать уверенность в себе. Тогда я закрываю глаза и перестаю думать и тревожиться о том, что меня окружает. Я забываю о Джоше, его коллегах в спортивных костюмах, о человеко-часах и расширенном мышлении. Я забываю о том, что мы с ним не разговаривали с тех самых пор, как я нахамил ему на его же вечеринке. Я уже не помню про больницу и врачей, которые тебе говорят, что с болезнью нельзя бороться. Я даже забываю об инее на голых ветвях деревьев, о разбитых губах и ощущаю только легкое прикосновение кожи к коже. Я поглощен тем, что принимаю и отдаю, я расслабляюсь, и меня качает потоком энергии взад и вперед.

Я чувствую лишь то, что мне нужно чувствовать, и становлюсь тем, кем мне нужно стать.

Неожиданно маленькая беленькая квартирка моей бабули становится для нее очень большой. В ней вдруг обнаруживается масса препятствий и ловушек, которые напоминают о том, что убивает человека все же не старость. Человека убивает болезнь.

Ступеньки лестницы, ведущие на второй этаж, где находится квартира бабушки, внезапно становятся чересчур крутыми и высокими. Ей приходится останавливаться несколько раз, чтобы отдышаться. При этом она жадно хватает ртом воздух. Ванна тоже оказывается почти недоступной, и, чтобы забраться в нее, бабушке уже требуется посторонняя помощь. Вот поэтому моя мама, Изюмка или кто-нибудь из соседок бабули (а у нее все соседи — женщины) приходят к ней, чтобы помочь сначала залезть в ванну, а потом выбраться из нее. Кроме того, в дом к моей бабушке начинают стучаться все те бюрократы, которые лишний раз напоминают своим присутствием о серьезности ее заболевания. Ее навещает бодрая, жизнерадостная окружная медсестра, которая быстро организует доставку пищи на дом раз в день, а также привозит старенький кислородный баллон, который теперь стоит возле бабушкиного любимого кресла.

Моя бабуля, конечно, хочет сделать что-нибудь приятное этой медсестре, так же как ей всегда хочется угодить окружающим людям. Она понимает, что они от всей души стараются ей помочь и облегчить жизнь. Но все же бабуле очень не нравится здоровенный шкаф, который приволокли в ее крохотную квартирку социальные работники. («Он мне, конечно, вообще-то не нужен, милочка, но все равно большое спасибо за такое беспокойство».) Нечего говорить и об отвратительных бесплатных обедах, которые ежедневно привозят в рамках социальной программы помощи престарелым. Она к этой еде даже не притрагивается. («Лучше я попью чайку с тостами, дорогуша».) Ну а баллон с кислородом вообще никак не помогает ей во время приступов удушья. («Мне кажется, что он уже давно пустой, любовь моя».)

Но бабушка продолжает крепиться. Она встречается с подружками, чтобы выпить чашечку кофе или чая с печеньем, и они подолгу беседуют. Главной целью данных посиделок является общение, бесценное человеческое общение. По воскресеньям бабушка выбирается к моей матери на обед и упорно каждый день отправляется в местный магазин, чтобы купить себе самого необходимого. Сюда входят белый хлеб и кусок ветчины, которые, кажется, и составляют все ее меню. Не считая, конечно, моря чая и горы печенья.

Проходит какое-то время, и бабушка начинает чувствовать слабость в ногах. Тогда социальная работница предоставляет ей бесплатную трость. Бабушка закатывает глаза при виде этой штуковины. Неужели все настолько серьезно? Она начинает ловко размахивать палкой, крутить ею так и этак, пародируя беспомощную старушку, что в ее состоянии выглядит чудаковато, но, в общем-то, даже забавно.

— Ну, я еще хорошо помню старые добрые времена, — заявляет она, покачивая тростью, и мы все, включая социальную работницу, весело смеемся.

Моя бабуля встречает рак точно так же, как она раньше встречала саму жизнь, — изящно, стойко и с неизменным чувством юмора. Как она любит говорить: «Не надо суетиться».

Невзирая на жуткую боль в боку и участившиеся приступы удушья, жизнь у бабули, похоже, несколько стабилизировалась. По утрам она неизменно ходит по магазинам, днем выполняет несложную домашнюю работу, а по вечерам смотрит любимые телевизионные передачи, которые по-прежнему обводит в программе синей ручкой. От этих маленьких кружочков мое сердце болезненно сжимается.

Но в ходе этой относительно спокойной и размеренной жизни я замечаю нечто необычное. Люди, которые всегда любили мою бабулю, теперь готовы ради нее на многое.

Разумеется, мои отец и мать навещают ее каждый день. Правда, приходить стараются все же в разное время. Бабулю не забывают и многочисленные старушки, ее нынешние соседки и соседки по нашему старому дому, тому самому, где вырос мой отец и где он потом написал свою книгу. Это те старые подруги из прошлой жизни, из тех времен, когда дети еще не выросли, а мужья не умерли и никакие врачи-специалисты не ставили вам смертельный диагноз.

И конечно, у бабушки еще появилась Изюмка. Среди всех посетителей сразу же выделяется эта неуклюжая девочка, которой каким-то образом удалось установить с моей бабушкой крепкую связь. Не обращая внимания на длительные поездки из Банстеда в Лондон и обратно, Изюмка ежедневно приезжает к моей бабуле, и они вместе смотрят телепередачи, обведенные синей ручкой. Кроме того, они следят за победными боями Скалы и по телевизору, и на специальных видеокассетах. Изюмка держит бабушкину ладонь, гладит ее по волосам, расчесывает их с такой нежностью, будто именно эта старушка и представляет собой для нее самое дорогое, что только есть на этой планете.

Окружная медсестра и социальная работница заглядывают в маленькую квартирку раз в неделю, но я не знаю, как бы нам удавалось справляться, если бы бабушку не любили так сильно ее подруги — и старые, и новые, все те, с кем ей когда-либо приходилось сталкиваться в жизни. Если бы нам пришлось полагаться только на доброту местных властей, мы, наверное, очень скоро оказались бы в весьма незавидном положении.

Потому что наступает такое время, когда бабушке уже нельзя оставаться одной. Кто-то должен находиться с ней все время. Мы все прекрасно понимаем, что она может потерять сознание в любую минуту. Бабуля все еще считает, что она так внезапно «засыпает», но врач, который приходит к ней, пояснил, что обмороки случаются из-за нехватки кислорода в мозге.

Как-то вечером я сижу рядом с ней и вдруг понимаю, что бабуля перестала комментировать выпуск новостей своими обычными «смехотворно» и «отвратительно», а глаза у нее постепенно закрываются. В следующий момент голова ее клонится, челюсть отвисает, и она начинает заваливаться вперед, в сторону камина. Но прежде чем я успеваю отреагировать на происходящее, Изюмка бросается к ней, подхватывает бабушку и очень осторожно усаживает ее снова в кресло.

Проходит какое-то время, и мы начинаем воспринимать ее приступы как нечто само собой разумеющееся, как часть нашей обычной жизни. И сама бабуля лишь отмахивается при воспоминаниях о них, считая, что нет такого недуга, который не мог бы вылечить хороший ночной сон.

Он похож на такого садовника, который как минимум ведет свое собственное телешоу. Никак не меньше.

Он загорелый, спортивного телосложения, может быть, чуть робкий. Его выгоревшие на солнце волосы стянуты на затылке желтой резинкой. Он одет в спортивную новозеландскую рубашку для игры в регби и в общем выглядит выносливым, сильным, закаленным тяжелым физическим трудом мужчиной.

Этот скромный садовник выглядит отлично. Интересно, сколько ему лет? Пятьдесят? Никак не меньше, даже несмотря на то, что он продолжает носить молодежные кроссовки и шорты в стиле милитари с внушительным количеством карманов. Просто он отлично сохранился, а своей откровенностью и простотой, свойственной всем австралийцам и жителям Новой Зеландии, сразу располагает к себе. В отличие от нас, замкнутых британцев с вечно кислыми минами, тех, о которых говорят: себе на уме.

Моя мама и Джойс внимательно наблюдают за тем, как ловко и профессионально он подстригает розовые кусты.

— Весна уже на носу, — заявляет садовник. — Пора избавляться от тех стеблей, которые уже не дадут бутонов, и дать свободу новым побегам. — Он поворачивается к женщинам и одаривает их ослепительной улыбкой, не уставая тихонько приговаривать, всякий раз отхватывая садовыми ножницами очередную веточку: — Чик… чик… чик…

Я в волнении ожидаю, что сейчас ему здорово влетит от них обеих за то, что он осмелился самовольно, без всякого на то разрешения, подстригать кусты роз, принадлежащих моей маме. Но похоже, обе женщины ничего не имеют против. Более того, мне кажется, они просто очарованы и красотой этого мужчины, и его профессионализмом.

— Сколько вам лет? — интересуется Джойс.

— Ха-ха! — лишь усмехается он. — Ха-ха-ха!

— Вы хорошо зарабатываете? — не отступает Джойс. — Вы женаты?

Он краснеет, и это заметно даже на его загорелом лице. Теперь мне кажется, что это довольно приличный человек, несмотря на то что он сейчас пытается заигрывать с мамой и Джойс. Наверное, такова его оборонительная реакция на вопросы любопытной китаянки. К тому же, как мне помнится, негодяи не способны краснеть. Вот, например, мой отец вообще никогда не краснел.

— Мне показалось, что сейчас вы отстригли веточку слишком близко от почки, — замечает мама, возвращаясь к делу.

— У этой молодой леди острый глаз, — констатирует садовник, и теперь наступает очередь моей мамы краснеть и смеяться. Садовник же, напротив, становится очень серьезным. — Миссис Бадд, все дело в том, что отстригать лишнюю ветку следует как раз вблизи почки. Таким образом можно будет поддержать нужную форму всего куста.

— Она уже не миссис Бадд, — поправляет его Джойс. — Она больше не замужняя женщина. У нее развод, и судебное решение будет вынесено очень скоро. Все закончено.

— Джойс!

— Она одинокая.

— Ну, зато настолько привлекательная, что долго одинокой оставаться никак не будет, — понимающе кивает садовник.

Мама закидывает голову назад и весело хохочет, наслаждаясь собой и своим хорошим настроением.

— Наверное, — отвечает она и тут же добавляет: — Но я при этом еще и достаточно умна, чтобы не стремиться повторно выйти замуж.

— Никогда не говорите «никогда», миссис Бадд.

— Зовите меня просто Сэнди.

— Сэнди, — послушно и задумчиво повторяет садовник, словно смакуя звучание этого имени. — Сэнди.

Я нажимаю на кнопку домофона, и нас впускают в уже знакомый мне особняк в Ноттинг-Хилл. Мы поднимаемся на четвертый этаж. За дверью квартиры слышно, как полным ходом идет вечеринка. Гости смеются, звенят бокалы, и кажется, что все присутствующие стараются говорить одновременно. Я собираюсь постучаться, но в этот момент Джеки останавливает меня:

— Подожди, подожди.

— Что случилось?

— Сама не знаю. Правда, Элфи, не знаю. Ну что я-то здесь делаю? Зачем я сюда пришла? Какой смысл? Ну правда?

— Чтобы познакомиться с моими друзьями, — спокойно отвечаю я. — Чтобы повеселиться и хорошо провести вечер. Годится?

Она неуверенно кивает головой, и я стучусь в дверь. Никто не открывает. Я стучусь уже громко и продолжительно, и на этот раз дверь распахивается. На пороге стоит Тамсин, дружелюбная и симпатичная, светловолосая и босая. Она приветливо улыбается мне, словно это не я опозорился у нее в квартире. Как будто это не я вел себя по-хамски и испортил вечеринку, нажравшись «Цинтао» после шампанского. Она вся светится, будто я и есть ее лучший друг, которого она ждала. Это мне нравится. Благородство духа порой меня обезоруживает.

Мы целуем друг друга в щеку, обмениваемся дружеским рукопожатием, после чего она поворачивается к Джеки.

— Какое необычное платье! — восклицает Тамсин. — Прелесть. Где вы достали такое? Это что-то очень дорогое, я уже чувствую.

— Нет, — улыбается Джеки. — Я его купила у себя в местном магазинчике.

Наступает короткая пауза. Затем Тамсин откидывает голову назад и заливается веселым смехом. Она считает, что Джеки решила пошутить.

— Я даже могу дать вам его адрес, если хотите, — продолжает Джеки, неуверенно улыбаясь хозяйке дома. — Магазинчик называется «Сюзи Вонг». Говорят, туда иногда даже знаменитости заходят. Но я в это не верю.

— Ну, заходите и знакомьтесь с моими гостями, — предлагает Тамсин, уступая нам дорогу.

Квартира битком набита народом. Похоже, что здесь все хорошо знают друг друга. Нам тут же вручают по бокалу шампанского. Потом какая-то дама восторженно восклицает что-то насчет нового кольца Тамсин, подаренного ей Джошем по поводу помолвки. Все присутствующие тут же начинают по очереди рассматривать умопомрачительное кольцо и восхищаться чистотой и размером бриллианта. Есть что-то показное и неестественное в поведении этой странной компании. Нельзя не почувствовать натянутость в каждом их жесте, в каждом слове. Смена темы (а говорят они о ценах на недвижимость, частных школах и, разумеется, о работе) обязательно встречается ахами и охами, как будто здесь свершаются какие-то невероятные открытия.

Джош стоит в середине большого зала и разглагольствует о тайчи.

— Нас обучает этому искусству замечательный маленький китаец. Он знаток своего дела, буквально собаку на нем съел. Тайчи прекрасно помогает от стресса. И еще расширяет сознание. Вот что значит тайчи, если хотите.

Джош начинает для наглядности размахивать руками, демонстрируя какое-то упражнение, и при этом, разумеется, расплескивает шампанское на пол.

— А я знакома с системой тайчи, — подключается к разговору женщина, которая кажется мне смутно знакомой. Ах, ну конечно, это же Индия. — У меня даже есть магнитная запись лекций на эту тему. Их читает какой-то чернокожий.

— Это называется тэ-бо, — поправляет ее кто-то, и все общество умиляется такой обворожительной ошибочке гостьи.

— Тайчи, тэ-бо, да хоть «фиг-знает-что» — мне какая разница! — хохочет Индия, и ее маленькое личико морщится в гримаске.

— Какие они все тут самоуверенные, — шепчет мне Джеки. — Даже когда говорят откровенные глупости, вид у них — дай бог каждому!

Среди гостей я узнаю Дэна, мужа Индии. Тут же присутствует и Джейн, миловидная толстушка с прошлой вечеринки. Правда, сейчас ей удалось немного скинуть вес и завести дружка. Она кивает мне, но на ее лице я замечаю некоторую прохладу. Но я не виню ее за это. Дэн смотрит как будто сквозь меня. Однако это не враждебность. Скорее, его способность запоминать лица не превышает ту, которой обладает средняя курица.

— Итак, старина Джош наконец-то женится! — провозглашает Дэн. — А кто из вас знает, как определяет женщина, что ее муж умер?

— В сексе никаких перемен не происходит, только приходится учиться пользоваться пультом дистанционного управления, — отвечает Джеки.

— Какая разница между подружкой и женой? — На этот раз вопрос предлагает сам Джош.

— Примерно сорок пять фунтов, — отчеканивает Джеки.

— А какая разница между бойфрендом и мужем? — не отступает Джош.

— Сорок пять минут, — безупречно отвечает моя спутница.

— Черт возьми, это уже забавно, — бормочет сраженный Дэн.

Мы с Джеки осваиваемся, и нам тут нравится. Мы пьем шампанское бокал за бокалом и стараемся держаться вместе. Вечеринка идет полным ходом. Есть что-то в англичанах, представителях среднего класса, что делает их схожими с кантонцами. Они как-то небрежно равнодушны ко всему тому, что их окружает. Это не показуха и, разумеется, не враждебность. Им действительно глубоко начихать на всех. И если вас это тоже не слишком трогает, вы можете составить чудесную компанию и общаться с ними в свое удовольствие сколько угодно.

Затем кто-то из присутствующих задает Джеки простенький вопрос, один из тех, которые принято задавать в большом городе при первом знакомстве. И с той минуты все идет кувырком.

— А чем вы занимаетесь?

Это Джейн. Та самая толстушка, у которой стали понемногу налаживаться дела. Сейчас она смотрится замечательно. Еще самоуверенней ее делает новый ухажер-скромняга в очках, за которого она постоянно хватается, словно тот может куда-то улизнуть. И хотя я прекрасно понимаю, что это самый безобидный вопрос, который задают каждому новому гостю на подобных встречах, все же мне известно, как болезненно относится Джеки к своей профессии. Мне почему-то кажется, что Джейн вознамерилась отомстить мне за то, что в прошлый раз я не клюнул на ее пышные формы, сидя за праздничным столом с экзотическими салатами!

— Чем я занимаюсь? — переспрашивает Джеки, и у меня сердце уходит в пятки.

Ну все. Вечеру конец. А мне так нравилось слушать, как она обменивается глупыми шуточками с Джошем и Дэном, как тихонько комментирует поведение гостей и дает им забавные характеристики. Одним словом, Джеки наслаждалась вечеринкой, и вот теперь все испорчено! И все из-за этой Джейн. А ведь я считал ее довольно привлекательной!

— Да. Чем вы занимаетесь? Простите, я забыла, как вас зовут.

— Джеки.

— Джеки, — повторяет Джейн таким тоном, словно впервые услышала столь непривычное, экзотическое имя. Впрочем, может, так оно и есть.

— У меня своя собственная компания.

Окружающие замирают. Ответ Джеки производит на них должное впечатление. Все они мечтают доказать, что являются достойными представителями капиталистической системы. Теперь они смотрят на Джеки по-новому. Какие же мысли сейчас проносятся в головах присутствующих? Чем владеет эта молоденькая женщина? Что это — начинающая маленькая фирмочка, умещающаяся в крохотном офисе, или очередное агентство по продаже и покупке недвижимости, каких уже полным-полно в Сохо? А может быть, эта дамочка занимается модой? Слишком уж у нее восхитительное и необычное платье!

— «Счастливая уборщица», — продолжает Джеки. — Так называется моя компания.

— «Счастливая уборщица», — эхом повторяет Джейн, силясь найти в нехитрых словах некий тайный смысл. — В какой же вы области процветаете? — И она замолкает, с уважением разглядывая Джеки.

— Все очень просто, — поясняет та. — Мы занимаемся уборкой офисных помещений.

Меня так и подмывает остановить ее, прежде чем она зайдет слишком далеко. Так и хочется сказать что-то вроде: «Мадам, обналичьте ваши выигрышные фишки и ступайте-ка из-за стола!»

Однако шампанское и раскрасневшиеся раскормленные лица гостей не позволяют ей замолчать на полуслове. И она с удовольствием продолжает.

— Мы занимаемся уборкой офисов в лондонском Уэст-Энде. У нас даже есть свой слоган: «Уборка и чистка старомодными способами. Делаем все своими руками».

— Что ж, денежное предприятие, — понимающе кивает Джош. — Можно неплохо заработать, могу поспорить. Тем более что «старомодными» способами. Это привлекает и звучит как-то ностальгически. Сейчас это модно. Пожалуй, лучше-то ничего так вот сразу и не придумаешь! Неплохо.

— Фантастика! — восхищенно покачивает головой Индия, как будто в мире еще никто не додумался заниматься уборкой офисных помещений.

Джеки одаряет гостей своей ослепительной улыбкой, и мне уже начинает казаться, что острый угол обойден. Но не тут-то было!

Джейн по-прежнему внимательно смотрит на нее.

— Значит, в вашем подчинении находится целая армия этих… ну, как их лучше назвать… мисс Половая Тряпка? И эти работницы скребут, чистят и моют офисы по всему Лондону?

Я грустно думаю про себя: «Как же хорошо, что я в прошлый раз проигнорировал тебя полностью, сучка ты бессердечная! Да и никакая ты не миловидная, если присмотреться хорошенько, а толстая и одинокая злючка».

— Нет, — наивно объясняет Джеки. — Я на своей фирме практически одна. Ну, иногда мне помогает подруга, когда много заказов и я не успеваю. Но, как правило, я справляюсь сама.

— Понятно! — кивает Джейн. — Значит, мисс Половая Тряпка — это вы сами и есть!

Раздается взрыв хохота. Они смеются над Джеки, а она не может присоединиться к ним. Она не может посмеяться над собой и вообще превратить разговор в шутку. Поступить так же, как они, наплевать на них на всех и позабыть об этом неприятном инциденте. Слишком тяжелая у Джеки жизнь, чтобы она могла вот так просто говорить и смеяться, когда дело доходит до ее работы. Поэтому она молча стоит посреди хохочущей толпы, раскрасневшаяся и обиженная, а они все ржут и никак не могут остановиться. Джейн и Индия, Джош и Дэн и даже очкастый безымянный поклонник толстухи.

Но проходит время, и смех смолкает. Я-то понимаю, что, в принципе, все эти люди безобидны по своей натуре. Ну, может быть, кроме Джейн. Они вовсе не хотят обидеть Джеки, и теперь их разговор переходит на тяготы ведения домашнего хозяйства. Они говорят о политике и поденной работе, а также о том, как феминизм привел к проблеме: женщины отказываются чистить туалеты. Обо всем этом они сами слышали только краем уха или успели прочитать в воскресных газетах, во время утреннего похмелья. Далее беседа плавно перетекает в другое русло. И вот они уже обсуждают смежную проблему. Как трудно, или даже практически невозможно, подыскать человека, которому можно было бы полностью доверить уборку своего собственного жилища. Джеки тихонько тянет меня за рукав. Она никак не может успокоиться.

— Я хочу уйти отсюда.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что в этом случае они победят.

— Они победят в любом случае. Так происходит всегда.

И мы остаемся. Но ни мне, ни Джеки уже не интересно и не радостно находиться здесь. Она отвечает только тогда, когда кто-нибудь обращается непосредственно к ней, сама никаких разговоров не заводит и не поддерживает. Я отвожу свою спутницу в сторонку, где мы обсуждаем висящие на стенах гравюры, кольцо Тамсин и прочую ерунду, которая только приходит мне в голову. Наконец мы собираемся уходить. Джеки напоследок отправляется в туалет, чтобы привести себя в порядок.

В этот момент ко мне подходит Джош.

— Мне она нравится, — сообщает он. — Милая девушка.

— Мне она тоже нравится, — признаюсь я.

— Но, дорогой мой старина Элфи, когда же ты найдешь для себя подходящую женщину?

— Что значит «подходящую»? — не понимаю я.

— Дело в том, что у тебя постоянно появляются… неподходящие для тебя подружки, что ли. Взять, к примеру, твой маленький гарем иностранок. Они все, конечно, симпатичные и так далее. Наверное, ты испытывал разные ощущения каждый раз, так сказать, для экзотики и колорита. Я не влезаю в чужие дела, приятель. В свое время я на чужбине тоже позабавился на славу, и тебе это хорошо известно. Но ты не можешь принимать их серьезно, чудак. Ты же не считаешь, я надеюсь, что эта острота ощущений будет оставаться у тебя в течение всей жизни? Все эти женщины тебе не подходят. Ну а теперь еще вдобавок и мисс Половая Тряпка.

— Не называй ее так.

— Прости. И все же, Элфи, когда ты опустишься на землю? Она ведь не Роуз, правда?

— Мне кажется, она понравилась бы Роуз. Наверное, Роуз посчитала бы ее забавной и совсем не глупой.

— Немножко грубовата, но это и понятно. Зато язык у нее без костей, да и палец в рот не клади.

— Наверное.

— Но что такого замечательного в том, что она моет полы и таким образом зарабатывает себе на жизнь? То, что она бедна, еще не означает, что она хрустальной чистоты человек.

— Она одна воспитывает ребенка. У нее девочка двенадцати лет. Мне кажется, что того, кому это удается, можно назвать смелым человеком.

— У нее есть ребенок? Тогда смелым скорее можно назвать тебя, Элфи. Я бы не стал связываться с женщиной, у которой под боком будет присутствовать вечное напоминание о моем предшественнике. Извини, конечно, за прямоту… — Он насмешливо поднимает свой бокал с шампанским, словно хочет произнести тост. — Ты, оказывается, куда лучше меня.

— А я никогда в этом и не сомневался, Джош.

Мы оба смеемся, но как-то невесело. И теперь я задумываюсь над тем, что я сам, собственно говоря, делаю здесь, в компании совершенно чужих мне людей? Неужели я пришел сюда только потому, что больше мне и идти, в общем-то, некуда? Или, может быть, подсознательно мне все-таки хочется находиться рядом с этой толпой, чтобы вот так же беззаботно пить и веселиться, позабыв обо всем, что творится на свете? Ну и что с того, что мне вовсе не наплевать на окружающих? Или же моя проблема заключается в том, что чужие трудности мне совсем не безразличны?..

— Как вы назовете состояние женщины, у которой парализована нижняя часть туловища? — выкрикивает тем временем Дэн.

— Замужество, — отзывается Джош, и под всеобщий хохот мы с Джеки покидаем этот дом.

Мы берем такси до вокзала. Джеки молчит, удобно устроившись на заднем сиденье большого черного автомобиля.

— Мне кажется, ты была там самая красивая, — замечаю я. — И самая умная.

— Я тоже так считаю. Тогда почему мне сейчас как-то не по себе?

На этот вопрос я не нахожу ответа.

Я наблюдаю, как Джеки идет по платформе, заходит в поезд, чтобы отправиться к себе в Эссекс. Она не оборачивается. Но когда я собираюсь уходить, Джеки вдруг высовывается из окошка, машет мне рукой и улыбается. Она словно хочет сказать: «Не волнуйся, они не смогут обидеть меня на долгое время. В конце концов все будет хорошо».

Она храбрая. Очень. Вот она какая. Джеки — храбрая женщина.

«Да, — думаю я про себя. — Это могла бы быть она».

Иногда мне кажется, что умершие люди живут в наших снах. Рай, следующее перевоплощение, загробный мир — как ни назови, это все можно прочувствовать, только когда спишь.

После того как Роуз погибла, я видел ее во сне. Не часто. Всего несколько раз. Но эти сны являлись так отчетливо, как наяву, и я никогда не забуду их. Они были для меня такими же реальными, как, например, день нашей свадьбы или знакомства или тот трагический день, когда она умерла.

И я до сих пор не знаю, как мне следует воспринимать эти сны. Может быть, они стали всего лишь результатом моих переживаний, моей потери и разыгравшегося от горя воображения? Или это действительно была она? Ведь то, что я видел, когда спал, совсем не походило на то, что я иногда придумывал сам.

В том сне, который потряс меня больше всех остальных, Роуз прогуливалась возле футбольного поля, расположенного в тех местах, где она родилась и росла. Все было таким же, как в жизни: и сама Роуз, и это поле, и ряд магазинчиков рядом с ним. Но кое-что показалось мне странным. Между нами как будто возникла некая стеклянная стена, доходящая до самого неба. Впрочем, Роуз она совершенно не беспокоила. Да и меня, кстати, тоже. Но тем не менее стена разделяла нас, и, когда я спросил Роуз, не может ли она остаться со мной, ее лицо сморщилось и она заплакала, отрицательно мотая при этом головой.

Она казалась мне вполне счастливой. Но не могла оставаться со мной. И от этого печалилась. И вот этот сон окончательно заставил меня поверить в то, что умершие люди живут в наших снах.

Возьмем, например, Фрэнка Синатру. Если вам захочется посетить его могилу, вам придется отправиться в Калифорнию, в Палм-Спрингс. Там вы должны будете найти мемориальное кладбище, где вам подскажут, что Фрэнк похоронен в секторе Б-8, на участке 151.

Я лично там ни разу не был. И вообще не люблю ходить на кладбища. Я, кстати, не был на кладбище у Роуз со дня ее похорон. Нет, я, конечно, не расстроюсь, если проведу некоторое время возле ее могилы. Наоборот, меня это, должно быть, успокоит. Особенно если потом я зайду в маленькую церквушку на вершине холма, откуда хорошо видно все окрестности, все те места, где выросла Роуз. Я не хожу туда вовсе не потому, что не хочу грустить, и не потому, что мне все равно. Просто считаю, что самой Роуз там нет. Точно так же я уверен в том, что Синатра — его сущность, искра, то, что делало его именно тем человеком, которым он был при жизни, — находится вовсе не в Калифорнии, не в Палм-Спрингс на мемориальном кладбище. Синатра находится где-то в совершенно другом месте. И Роуз тоже.

Если вам хочется вспомнить умерших, вернее, если вам хочется увидеть их, вы мечтаете встретиться с ними, увидеть, как они улыбаются, тогда вам нужно заглянуть в себя. Вот где живут ушедшие от нас люди.

Моя бабушка стала видеть умерших. Что меня пугает, так это то, что иногда она при этом не спит, а видит их как бы наяву. Ей не надо засыпать для того, чтобы встретить мертвых.

Чтобы ей было удобнее пользоваться телефоном, я купил бабуле маленький беспроводной аппарат и внес в него самые любимые ее номера: моей мамы, моего отца, Изюмки, свой собственный, нескольких ее подруг-старушек и приемной врача. А буквально на следующий день она мне заявляет, что ее муж запрограммировал ей новый телефон и как это здорово! Мой дедушка, который вот уже двенадцать лет как умер.

Я даже не знаю, как на это реагировать. Может, перевести все в шутку? Или осторожно намекнуть ей на то, что ее мужа уже давным-давно нет в живых? Я теряюсь, но и оставить без внимания тоже не могу. Мне становится страшно даже представить себе, что она в скором времени попросту сойдет с ума, если уже сейчас не может отличить меня от своего покойного супруга.

— Бабуль, — осторожно начинаю я, — ты разве ничего не помнишь? Ведь это я внес все нужные номера в новый телефон. Это ведь был не дедушка, а я.

Она долгое время молча смотрит на меня. Затем будто в глубине ее мозга включается какая-то лампочка, и она только недовольно качает головой. Но я не уверен в том, дошло ли до нее, что это именно она ошиблась, а не я.

Изюмке тоже становится все сложнее находиться рядом с моей бабушкой. Та без конца болтает о братьях, которые уже давно умерли, вспоминает деда, который якобы частенько забегает навестить ее. Дальше — хуже. Разговор уже идет о ее собственных родителях, потом о ее маленькой дочке, сестре моего отца, которая умерла от пневмонии еще во младенчестве. Кстати, именно это свое эмоциональное потрясение отец позже описал в первой главе книги «Апельсины к Рождеству».

Моя бабушка говорит об умерших так, будто все они живы до сих пор и находятся где-то поблизости. А ведь Изюмке еще не исполнилось и тринадцати. Жизнь ее только начинается, она ничего не знает о смерти, а потому не понимает, как ей нужно реагировать на бабушкины рассказы. Я испытываю примерно те же чувства, что и Изюмка.

— Я скоро чокнусь, Элфи, — признается мне девочка. — Она говорит обо всех них так, будто они живые.

— А может, так оно и есть, Изюмка? Во всяком случае, для нее.

Изюмка отправляется на вокзал, чтобы успеть на последний поезд и попасть домой в Банстед, а я остаюсь сидеть с бабулей. Хотя в последнее время она может заснуть и среди дня, а может не спать целые сутки. День и ночь начинают терять для нее свой прежний смысл.

Мы слушаем старые песни Синатры. Они полны жизни и любви, эти гимны пятидесятых. Они пронизаны надеждой и радостью, и призраки тихо собираются у кровати моей бабушки. Ее умершие братья, муж, ребенок, ее мать и отец, старые друзья и подруги, которых давно нет на этом свете, и постепенно все они становятся более реальными, чем живые люди.

Цзэн и Йуми стоят возле входа в школу Черчилля и раздают прохожим листовки.

Сегодня мои ученики выглядят довольно непривычно. Мне кажется, они подросли. Цзэн вырядился в строгий костюм, а его обычно неухоженные волосы («Как пакля», — шутили над ними ребята) вымыты, подстрижены и аккуратно зачесаны назад. Сегодня утром он должен был пройти собеседование для поступления в ближайший колледж. Йуми перестала обесцвечиваться, и теперь черные шелковистые волосы начинают вытеснять неестественную солому на ее голове. Скоро Йуми вернется к себе на родину.

— Как прошло собеседование, Цзэн?

— С октября начинаю учебу. Это мне поможет потом хорошо устроиться в Китае. Но куда именно меня направят, будет известно только после результатов письменного экзамена. Им нужен хороший английский.

— Не сомневаюсь, что ты сумеешь достойно сдать экзамен. — Я поворачиваюсь к Йуми. — И ты тоже выглядишь по-новому.

— Я буду работать в офисе, — объясняет она. — В одной крупной компании в Токио. А там нельзя носить желтые волосы. В Токио это не разрешается. Больше никаких блондинок. Никогда.

Йуми вручает мне листовку. На первый взгляд она мне напоминает нашу бывшую рекламу. По краям все та же цветная полоска, составленная из флагов разных стран, а в центре знакомый неуклюжий силуэт Уинстона Черчилля. Но почему-то на этот раз он держит в руках микрофон, напоминающий вафельный рожок мороженого, а не традиционную сигару.

— Это не я. Это уже не я, — снова и снова повторяет моя бабуля.

И хотя я прекрасно понимаю, что она имеет в виду, считаю, что даже в последние дни своей жизни она по-прежнему остается собой.

Храброй. Самоотверженной и бескорыстной. Забавной. Заботящейся обо всех, кроме себя. Пожилой женщиной, которую я люблю всем сердцем.

— Что стало с той девушкой?

— С какой девушкой, бабуль?

— С той самой милой девушкой.

Я не могу сдержать улыбку. «С той самой милой девушкой». Мне кажется, она имеет в виду мою жену.

— Ты про Роуз? Она же погибла, помнишь?

Но бабуля нетерпеливо мотает головой:

— Нет, я не про Роуз. Я все знаю про Роуз. И не про японку. Я знаю, что она тебя в конце концов прогнала. Я имею в виду ту девушку, у которой дочка. Дочка с симпатичными глазками.

— Ты про Джеки?

— Да. Тебе, наверное, хочется быть с ней и дальше. Она хорошая.

— Ты права, бабуль. Она очень хорошая.

— Мне хочется знать, что у тебя все наладилось в личной жизни, Элфи. Я хочу видеть тебя женатым.

Кажется, что на родного умирающего человека вы будете смотреть с ужасом, но выясняется, что ничего подобного нет, а есть только одна безграничная любовь. Потому что каким-то образом все происходит так, что ужас исчезает, растворяется. Все мрачные чувства, вызванные бесконечными унижениями, связанными с раком, проходят. Или просто вы учитесь существовать вместе с ними. Но любовь остается, она перехлестывает страх, грусть и горе потери, это ужасное ощущение потери, хуже которого и придумать ничего нельзя.

День и ночь перестали иметь для бабули какое-либо значение, поэтому мы просто сменяем друг друга в течение суток. Я иду на смену отцу примерно в два часа ночи. Наверное, нечто подобное происходит в семьях, где имеется младенец. Среди ночи ты, часто моргая, пытаешься стряхнуть с себя сон и, стараясь не заснуть, исполняешь свои родительские обязанности. Наверное, так оно и было бы у нас с Роуз, если бы нам повезло и у нас родился сынок или дочка. Но дело в том, что сейчас мы находимся с противоположной стороны жизненного пути.

Мне не верится, что бабуля умрет именно сегодня ночью. Слишком рано. Должно пройти еще некоторое время. Мне кажется, боль ее немного отпустила. Та самая невообразимая боль, которую вызывает опухоль, чуть стихла.

Бабушка не принимает лекарств. Она рассуждает довольно ясно, ведет себя адекватно и сейчас находится в каком-то умиротворенном состоянии. Ее голова лежит на подушке, серебристые волосы перемежаются с золотистыми прядями. Это мама так оригинально покрасила бабулю, чтобы немного поднять ей настроение. Брови четко очерчены, потому что теперь их тоже подводит моя мама. Бабуля делает глубокий выдох и закрывает глаза.

Я сижу в кресле рядом с ее кроватью и понемногу начинаю клевать носом, хотя стараюсь не спать. Тем не менее время от времени я ловлю себя на том, что умудряюсь каким-то образом заснуть. Правда, сразу вздрагиваю и просыпаюсь.

Но вот раздается бабулин голос, и сон моментально слетает с меня.

— Мама и папа, — говорит она.

— Ты хочешь, чтобы я… позвал их?

— Мои мама и папа.

— Ба?

— Они здесь.

— С тобой все в порядке? Ты хочешь…

— Элфи?

— Я здесь, вот он я.

— Возьми меня за руку, Элфи.

— Взял.

— Ты хороший мальчик. — Ее грудь приподнимается, она долго выдыхает, словно выпускает из себя все страхи, боль и желание оставаться здесь, с нами. — Ты ведь хочешь все делать правильно и стараешься изо всех сил. Я же вижу.

— Ба? Может, тебе принести чего-нибудь?

— Мне ничего не нужно. Но все равно спасибо тебе, любовь моя.

Я не могу сказать, спит она или нет. Мне кажется, что в комнату начал проникать свет. Ночь уходит. Непроглядная тьма тает.

Но как такое может быть? Еще не время!

— Я люблю тебя, ба, — с трудом произношу я, чувствуя, как начинаю задыхаться. Глаза мои внезапно наполняются слезами. — Я очень люблю тебя.

Почему я не говорил этого раньше? Почему все время откладывал? Почему не говорил этих слов каждый день своей жизни?

Но оказывается, каждый день у меня обнаруживались совсем другие дела. Мне постоянно нужно было куда-то спешить, с кем-то встречаться. А ведь я мог бы видеться с бабулей и почаще! Чтобы отблагодарить ее за любовь ко мне.

— Боль ушла, — говорит она. Голос у нее тихий и спокойный.

— Это хорошо.

— Будь со мной.

— Я здесь, ба.

— Будь со мной, любовь моя.

Я возвращаюсь домой после кремации бабушки и замечаю послание от Джеки на своем мобильном телефоне. Она просит срочно с ней связаться. Сегодня день экзамена. И у моих учеников в школе Черчилля, и у Джеки.

Голос ее звучит возбужденно, мне кажется, что она просто почувствовала себя чуть ближе к исполнению своей заветной мечты. Но я ошибся.

— Элфи?

— У тебя все в порядке? Ты готова к экзамену?

— Я не пойду на экзамен.

— Что?.. Почему не пойдешь?

— Изюмка.

— Что с ней? Что стряслось?

— Она сбежала из дома.

Садовник-новозеландец, похоже, произвел впечатление на мою маму, и она буквально засияла. Между нами говоря, я не совсем понимаю, что Джулиан (ну и имечко для выходца из Новой Зеландии, которых мы тут зовем «киви», подразумевая отнюдь не фрукт) имеет в виду, когда читает моей маме лекции по садоводству. Например, недавно он рассказал ей, что там, где огороды берегут не только от птиц, но и от набегов зайцев, придумывают разные приспособления, которые называются «противозачаточными средствами».

Они много проводят времени вдвоем в нашем саду. Я ему покажу «противозачаточные средства»! Тоже мне, специалист отыскался!

Поздняя весна постепенно переходит в лето, и Джулиан постоянно отпускает комплименты моей маме по поводу ее глубоких познаний в области садоводства. Особенно его удивляют ее способности к мульчированию и другим процедурам, которые необходимо проводить в это время года.

Мама действительно знает в садоводстве толк. И Джулиан относится к ней с большим уважением. Этого у него не отнимешь. Если, например, моя мама пьет чай со мной или с Джойс, Джулиан никогда не войдет, не постучавшись. Мы спокойно сидим за кухонным столом и наслаждаемся чаем, как вдруг раздается скромный стук в дверь. Затем в проеме появляется Джулиан. Рубашка плотно облегает его мускулистый загорелый торс. Джулиан застенчиво улыбается и каким-то опьяненным взглядом смотрит на мою маму.

— Послушай, этот парень к тебе, часом, не клеится? — какой раз строго спрашиваю я, когда мы с мамой остаемся наедине. — Этот твой садовник?

Мама заливается невинным детским смехом.

— Джулиан? Клеится ко мне? Что это значит? Это все равно что строить глазки?

— Ты прекрасно знаешь, что это означает, мам. Ты великолепно ориентируешься в молодежном жаргоне. Даже лучше, чем я. И все это благодаря школе Нельсона Манделы и твоим «деткам», конечно.

— Разумеется, он ко мне не клеится. Мы с ним подолгу разговариваем, это верно. Но только о садоводстве.

— Он посматривает на тебя.

— Что? — Похоже, маме приятно мое замечание.

— Он смотрит на тебя так, как будто ты ему нравишься.

Я счастлив за нее, но при этом мне становится и немного страшновато. Я, конечно, рад, что мама не заперлась в своей комнате и не стала закрываться от мира. Но, не буду скрывать, мне не слишком бы понравилось, если бы она вдруг начала ходить на свидания или этот самый «киви» положил бы на нее глаз и начал осуществлять задуманное.

— Он тебя никуда еще не приглашал?

— Он? Меня? То есть не звал ли он меня сходить с ним в кино, или вместе пообедать, или еще что-нибудь в этом роде?

— Ну да.

— Нет. Пока что нет.

— Пока? Значит, в дальнейшем собирается?

— Ну, я даже не знаю.

— Если ты сказала: «Пока нет», значит, в конце концов это произойдет?

— Наверное, дорогой.

— Я же вижу, как он смотрит на тебя, мам. Боже мой! — И тут мне приходит в голову какая-то пошлость. «Что это? У него из кармана торчит маленькая тяпка или он так рад видеть мою маму?» — Кажется, он очень скоро перейдет к решительным действиям.

Мама протягивает руку через стол и касается моей ладони. Она больше не смеется. Она улыбается.

— Не волнуйся, дорогой. Я с этим завязала.

Она имеет в виду вовсе не то, что не пойдет с ним обедать или в кино. Она хочет сказать, что навсегда покончила с сексом, романтическими встречами, любовными свиданиями и так далее. Но я в этом не уверен.

Чем старше я становлюсь и чем больше раздумываю на данную тему, тем яснее осознаю, что полностью «завязать с этим» никому не удается.

— Вино, женщины и дорогой табак, — вздыхает Джош. (Мы ожидаем своей очереди на рейс в Амстердам.) — Маленькие кафетерии. Красные фонари. Порнушка. Последнее приключение — и все. И я становлюсь солидным женатым мужчиной.

Джош устраивает мальчишник в Амстердаме. Мы все собираемся в аэропорту поздно вечером в пятницу. Мы — это Джош, я и еще дюжина его приятелей с работы. Все они одеты в деловые костюмы и горячо обсуждают предстоящий уик-энд в старом Амстердаме.

Полет длится всего сорок минут. Затем нас быстро заселяют в местную гостиницу. Мы бродим вдоль каналов, обсаженных деревьями. В воде отражаются высокие особняки. На узких улочках множество велосипедов. Отовсюду, из всех кафетериев и ресторанчиков, несется сладковато-приторный аромат гашиша и марихуаны. Воздух буквально пропитан ими.

Поначалу все это немного умиротворяет и даже успокаивает. Джош заказал большой стол в дорогом индонезийском ресторане, где мы с удовольствием ужинаем. Друзья у него шумные, но миролюбивые, не те высокомерные преуспевающие дельцы, которых я так опасался. Мы в отличном настроении встречаем ночь, которая, надеемся, будет долгой и увлекательной. Нам всем очень комфортно.

Но после ужина комфорт куда-то исчезает.

— Подожди, мы еще не добрались до места, Элфи, — успокаивает меня Джош, пока мы ловим сразу несколько такси для нашей компании. — Сегодня ты просто офигеешь от счастья, старина.

— Наверное, это будет здорово. А куда мы конкретно направляемся? — волнуюсь я, чувствуя, что добром его затея не кончится.

— Подожди немного, и сам все увидишь, — смеется он.

Пункт нашего назначения — красивый особняк с остроконечной крышей, расположенный на тихой улице. На канале у пристани стоят плавучие дома. Вокруг все спит, только где-то вдалеке изредка раздаются звоночки велосипедов. Мы заехали в глушь, прочь от шума, девушек и пьяной толпы в районе красных фонарей. Но присутствие двоих дородных мужчин в черных галстуках у входа в красивый особняк почему-то подсказывает мне, что мы не слишком удалились от всего вышеперечисленного.

— Добро пожаловать, джентльмены, — вежливо приветствуют они, моментально оценив нашу одежду, степень опьянения и лимит кредита по нашим карточкам.

Мы платим сто пятьдесят гульденов только за то, чтобы пройти внутрь. Это где-то около пятидесяти фунтов. Зал поражает своими размерами. Когда-то, наверное, в этом доме жила одна большая семья. Но сейчас это далеко не семейное гнездышко.

Приятный мужчина средних лет (также при черном галстуке) наскоро инструктирует нас по поводу расценок в данном заведении, если кто-то захочет увести девушку в одну из специальных комнат наверху.

— Джош, — обращаюсь я к приятелю и одновременно тяну его за рукав, — это же не бар, а самый настоящий публичный дом.

— Ну, не будь уж ты таким ханжой, — морщится он. — И ни о чем не беспокойся. Я за тебя заплачу.

— Но мне не нужно…

— Заткнись, пожалуйста, расслабься и наслаждайся жизнью на полную катушку. Хотя бы ради меня, раз уж тебе на себя наплевать. Дай мне хоть чуточку передохнуть, Элфи. На следующей неделе я женюсь. Ну порадуйся за меня, что ли. Сегодня — самый счастливый день каждого молодого человека, понимаешь? Мальчишник, холостяцкая вечеринка. Это мой праздник.

Мы входим в большую гостиную, декорированную в викторианском стиле. Здесь все обтянуто ситцем. Окна закрывают длинные шторы. Тут много мягких диванов, на которых уже расположились бизнесмены, беседующие с молоденькими женщинами в удивительно коротких платьях. Лица дамочек так сильно накрашены, что кажутся неестественными.

Впрочем, на этом сходство с викторианским стилем заканчивается, потому что в конце комнаты устроен самый настоящий бар. За стойкой работает большой лысый чернокожий мужчина с абсолютно бесстрастным лицом. У входа нас предупредили, что мы имеем право на несколько бесплатных напитков. Стаканы выстроены в ряд, чтобы было удобнее угощаться. Тем временем женщины с холодными лицами хищно приглядываются к нашей подвыпившей компании, выбирая себе жертв. Мы начинаем глупо скалиться, польщенные вниманием с их стороны, и очень скоро они окружают нас. В основном это блондинки, но изредка встречаются индуски, чернокожие красавицы и представительницы стран Юго-Восточной Азии. Они хором заказывают шампанское. Кстати, оно здесь такое же холодное и дорогое, как и эти женщины.

Из меню я узнаю, что бутылка шампанского и час в обществе девушки в комнате наверху стоят одинаково. Пятьсот пятьдесят гульденов, то есть больше двухсот фунтов. Друзья Джоша начинают важно размахивать своими кредитками.

Рядом со мной пристроилась высокая чернокожая красотка. Она скрестила ноги, выпускает сигаретный дым в мою сторону и пытается со мной заговорить.

— В какой гостинице вы остановились? — спрашивает она. Это дежурная фраза любой проститутки.

Я вежливо улыбаюсь и поворачиваюсь к Джошу.

— Не хочу портить тебе вечер, — негромко сообщаю я.

— Так и не надо.

— Но это все явно не для меня.

— Элфи, забудь на сегодня о своей жалкой преподавательской зарплате. — Джош печально вздыхает и закуривает сигару. Блондинка с каменным лицом, повисшая у него на руке, смотрит в мою сторону пустыми глазами. — Положись на меня. — Затем он обращается к чернокожей проститутке: — Надеюсь, ты устроишь моему приятелю незабываемую ночь, милашка?

Та улыбается, но ни теплоты, ни радости в этой улыбке я не вижу. Впечатление такое, что она собралась скушать Джоша на завтрак, предварительно нарезав его на кусочки. Но он, похоже, этого не замечает. Или ему все равно. Он зажимает сигару зубами, одной рукой обхватывает за талию меня, другой — свою шлюху с застывшим могильным выражением на лице.

— Как можно узнать, что твоя жена умерла, Элфи?

— Понятия не имею.

— В сексе ничего не меняется, а вот гора грязной посуды растет. Кстати, как поживает мисс Половая Тряпка?

— Знаешь что? Ты действительно забавный парень.

— Неужели она до сих пор… ну, как бы лучше выразиться… делает все своими руками и продолжает пачкать их? И ходить по таким местам, куда не заглянет ни одна порядочная женщина?

— Интересно, за что ты ее так ненавидишь?

— Дело тут не в ненависти, старина. Я ведь эту женщину совсем не знаю. — Он делает глубокую затяжку. — Честно говоря, мне и не хочется ее узнавать. Надеюсь, ты не притащишь ее с собой на мою свадьбу?

— Но она совсем такая же, как и ты, Джош.

— Не думаю.

— Ей только хочется изменить свою жизнь. Ей хочется закончить свою карьеру совсем не так, как она начиналась. — Я поднимаю бокал с пивом, словно собираясь произнести тост. — То же самое, чего хочется и тебе, старина.

Даже в тусклом свете викторианского зала его лицо мрачнеет.

— Что ты хочешь этим сказать, чтоб тебя?..

— Ты ведь сумел изменить свою жизнь. Ты сам прошел свою школу и научился очаровывать всех вокруг. Ты можешь создать о себе такое впечатление, что остается только завидовать. Ты ведешь себя так, как будто ты и есть принц Чарльз. А не просто обыкновенный парнишка из пригорода, у которого нет отца.

Джош смотрит на меня, словно готов ударить по лицу или горько расплакаться. А может быть, и то и другое.

— Почему ты никак не можешь убраться из моей жизни, Элфи? Я сам себе удивляюсь: зачем я вообще пригласил тебя? Одному господу богу известно! Я ведь хорошо знал, что за тебя придется платить.

— А тебе нечего стесняться, Джош. Нет ничего плохого в том, что тебе пришлось пережить и как ты вынужден был действовать. — Я говорю все это совершенно искренне. Больше всего в нем я ценю как раз то, что сам он в себе презирает. — Ты хотел стать лучше, чем был. Ты хотел целиком изменить свою жизнь. И Джеки тоже мечтает об этом.

— Ты ведь знаешь, что я трахал ее.

Я не могу сдержаться и громко хохочу:

— Не думаю, Джош. Когда же ты успел? Когда я на твоей вечеринке уходил в туалет? Я понимаю, что у тебя все получается очень быстро, но это же просто смешно.

Но он лишь нетерпеливо мотает головой. Наши крутые и видавшие виды проститутки удивленно переглядываются. Похоже, они начинают волноваться, как бы чего не произошло.

— Да я не о Джеки, — поясняет Джош. — Я говорю о Роуз.

На секунду я лишаюсь возможности что-либо соображать. И эта секунда затягивается. Я никак не могу сосредоточиться. Что он хочет сказать?

— Ты говоришь о моей Роуз?

— О твоей Роуз. — Джош презрительно фыркает. — Она не всегда была «твоей Роуз», как ты этого не поймешь, простофиля, чтоб тебя…

— Не смей шутить о ней таким образом. Я серьезно говорю, Джош.

— А я и не шучу, старина. Я говорю тебе, что трахал ее. И довольно часто. Не могу сказать, что она была слишком уж хороша в постели. Все время о чем-то мечтала: луна, вздохи и все такое прочее. Вот тебе и наша Роуз. Кстати, все это было как раз перед тем, как на горизонте появился ты со своими романтическими закидонами, цветами и поездками на пароме «Звезда».

— Ты лжешь.

— Да чего там! Мы с ней трахались даже в день вашего знакомства. На моей квартире. Примерно в шесть вечера. Потом взяли такси и рванули в отель «Мандарин», чтобы пропустить по паре рюмочек. Ты ведь не знал ничего об этом? Она и не собиралась тебе ничего рассказывать. — Он затягивается сигарой, и ее кончик зловеще пламенеет в сумерках большого зала публичного дома. — Да, у нас был, так сказать, маленький служебный романчик, пока не прибыл ты. Хотя недолго. С месяц примерно. Между прочим, ты мне сделал большое одолжение, когда позволил спихнуть ее тебе.

Я вскакиваю со своего высокого табурета и вцепляюсь ему в горло. Джош даже не успевает вынуть сигару изо рта.

Я ору на него и обвиняю в чудовищной лжи, хотя понимаю, что это не так. Его лицо краснеет, а глаза загораются, подобно кончику дорогущей сигары.

В следующую секунду чернокожий великан-бармен хватает меня сзади и волочит прочь. Привычным движением он отрывает меня от пола, проносит мимо остолбеневших друзей Джоша, девушек с каменными лицами и бизнесменов, беседующих с апатичными красотками.

Мои ноги касаются земли только в тот момент, когда громила бросает меня на мощенную камнем улицу, находящуюся за пределами красивого особняка.

Я самостоятельно добираюсь до гостиницы, ловлю такси до пустынного аэропорта, где ожидаю первый рейс домой. Я понимаю, что больше никогда не увижу Джоша и у него обо мне навсегда останется неправильное впечатление.

Меня вывело из себя даже не то, что он спал с Роуз.

А то, что при этом он ее не любил.

Проходит чуть более года. Я бросаю два гонконгских доллара в щель старенького автомата, прохожу через турникет и присоединяюсь к толпе, ожидающей появления парома «Звезда».

Люди здесь все те же, только, может быть, чуточку изменились, хотя сразу я не могу определить, в чем именно. Китайские бизнесмены из делового центра, одетые в белые рубашки и темные галстуки, что-то обсуждают по мобильным телефонам. Девушки с блестящими волосами в мини-юбках спешат в офисы. Старики, увлеченно читающие колонки газет, посвященные бегам и скачкам, хмурятся или улыбаются в зависимости от результатов.

А вот Гонконг изменился. И дело тут даже не в его облике, хотя и внешне Гонконг меняется постоянно. Особенно с тех пор, как земля была возвращена Китаю. Старые здания сносятся, возводятся новые небоскребы. Нет, есть что-то новое даже в самом тропическом воздухе. Это место более не является британским. Гонконг принадлежит Китаю. Уверенный в себе и хладнокровный к своему прошлому. Моего участия в развитии Гонконга больше нет. Если оно, конечно, вообще когда-то было.

И все же я продолжаю его любить. Даже если он уже больше мне и не принадлежит, я буду по-прежнему любить его, потому что иначе не могу.

Я поднимаюсь наверх, по ступенькам, и попадаю на площадку, с которой уже видно, как к пристани подходит большой бело-зеленый паром «Звезда». Отсюда мне хорошо видны и линия горизонта, составленная высотными зданиями делового центра, и зеленые холмы за пиком Виктория, возвышающиеся над всей этой красотой.

Я ступаю на паром «Звезда», и меня охватывает знакомое чувство — смесь возбуждения и грусти. Мне снова кажется, что я принадлежу кому-то, но сердцем понимаю, что этого уже не будет никогда.

Скоро уберут сходни, и я почему-то ощущаю нечто вроде паники. Я понимаю, что это глупо, и все же мне хочется увидеть, успеет ли Роуз попасть на паром «Звезда» вовремя. Вбежит ли она на сходни в последнюю секунду. Я уже знаю, что она будет задыхаться от быстрого бега, красивая и решительная, а в руках у нее я увижу все ту же огромную коробку, полную документов, которые ей непременно нужно доставить в какой-то офис.

Но, разумеется, Роуз не появляется. Этого не случится уже никогда. Сходни убирают, а Роуз не было и нет. И я совершенно отчетливо понимаю, что на этот раз мне придется совершить путешествие одному.

И тут я вижу ее. Молодую женщину в деловом костюме. Она держит в руках большую картонную коробку, пытаясь сохранить равновесие и не уронить ее. Она чуть наклонилась вперед, сражаясь с непослушной коробкой, черные волосы закрыли ее лицо. Я встаю со своего места, и на секунду мне начинает казаться, что сейчас я обращаюсь к призраку:

— Простите, мисс…

Она поднимает на меня глаза, и только теперь я вижу, что это китаянка. Молодая, лет двадцати, хотя, насмотревшись на азиаток, я понимаю, что зачастую их возраст просто невозможно определить.

— Не хотите ли присесть?

Секунду или две она молча смотрит на меня сквозь стекла очков в золотистой оправе, потом неожиданно улыбается, сделав вывод, что я совершенно безобиден во всех отношениях.

— Благодарю вас, — произносит она с американским акцентом. Может, обучалась в Соединенных Штатах? Не исключено. Впрочем, она могла приобрести этот акцент и не выезжая никуда дальше Колуна.

Тут хватит места для нас обоих, если я чуть подвинусь. Девушка присаживается рядом со мной, аккуратно пристраивая на колени себе и мне коробку. В ней полно всяких папок, файлов и разных бухгалтерских документов.

— Вы, наверное, юрист? — интересуюсь я.

— Нет, — отвечает девушка, продолжая улыбаться. — Я бухгалтер. Вернее, я еще учусь. А вы кто? Турист?

— Нет. Я писатель.

— Правда?

— Во всяком случае, пытаюсь им стать.

— Пытаетесь?

— Я хочу написать книгу об этих местах. Потом продать ее… пока даже не знаю, кому и как. Я знаю только одно: мне хочется написать об этих местах.

Китаянка улыбается, и теперь я замечаю в выражении ее лица не столько вежливость, сколько гражданскую гордость.

— Значит, вы любите Гонконг?

— В мире больше нет ничего, подобного ему. Никогда не было. И больше уже никогда не будет. Здесь встречаются люди со всего света. И здесь все перемешивается.

— Вы тут впервые?

— Нет, приходилось бывать и раньше. Но теперь мне кажется, что это происходило очень давно.

Двое моряков-кантонцев, худых, как жерди, и апатичных, отвязывают канаты, удерживающие нас в Колуне, на самом краю китайской части материка, и паром отправляется в путешествие.

Оно длится семь минут. Именно столько нужно времени, чтобы попасть из Колуна на остров Гонконг на пароме «Звезда». Семь минут. Я всегда ощущал некоторое возбуждение, путешествуя на этом пароме. Наверное, потому, что оно так быстро заканчивается. Всего семь минут. Даже не успеваешь прочувствовать.

А нужно хорошенько прочувствовать все до конца. Наслаждаться каждым мгновением, пока это еще в наших силах.

— А для кого вы обычно пишете? — спрашивает меня незнакомка.

— Я? Ни для кого. Ну, наверное, для самого себя. Я пока еще ничего не успел ни написать, ни продать. Да и никто не просил меня писать о Гонконге. Просто я чувствую, что должен сделать это. У вас никогда не возникало подобного чувства?

Она смеется:

— Постоянно.

— Значит, в вас живет вера?

— Да. Она обязательно должна быть у каждого человека.

Мы замолкаем, и я поворачиваюсь к раскрытому окошку. Тропическую жару немного снижает легкий морской ветерок. Я наблюдаю за тем, как перемещаются суда в гавани. Здесь много китайских джонок, управляемых босоногими матросами. Вот большое круизное судно, огромное, напоминающее собой маленький городок. Тут же множество буксиров, рыболовецких лодок, полицейских катеров. Есть и более современные паромы, раскрашенные куда ярче, чем наша бледно-зеленая с белым «Звезда».

Такие паромы, как этот, составляют часть прошлого Гонконга, так же как статуи королевы Виктории и экспатрианты, пьющие коктейли в отеле «Мандарин» или совершающие воскресные морские прогулки на катере, принадлежавшем компании Роуз. Все это относится к старому Гонконгу, которого больше нет. Вот где самое место паромам «Звезда».

Наверное, это не совсем так, потому что такие паромы до сих пор курсируют между Колуном и Гонконгом, между отдыхом и работой, между прошлым и будущим. Они все еще функционируют, бело-зеленые братья-близнецы вот этого парома. Да и названия у них схожие. «Полуденная звезда», «Утренняя звезда», «Сияющая звезда» и так далее. Звезды Гонконга. Они плавают до сих пор.

Я думаю о своей бабушке, о тех сувенирах, которые она хранила. Я вспоминаю Джорджа Чана и то, как он сейчас передвигается в такт неслышной мелодии в другой части света. Еще я вспоминаю отца, который так и живет один в съемной квартире, собираясь начать все с самого начала. Я думаю и о матери с новым мужчиной в ее жизни, с тем самым «киви» (тот еще фрукт!), и о Джеки, и молодом французе, который хотел жениться на ней. А еще я думаю об Изюмке, желающей научиться быть счастливой. Этот урок мы будем учить, наверное, всю свою жизнь.

Пока я рассматриваю разрывающую мне сердце линию горизонта, состоящую из стекла, золота и серебра гонконгских небоскребов, я думаю о своей погибшей жене и о тех временах, которые больше никогда не вернутся. Мне приходится отвернуться от девушки, чтобы она не прочитала всего того, что написано у меня на лице.

Забавно. Вот вы что-то очень любите, а потом наступает день — и этого больше нет, оно исчезает навсегда. И все же данный факт не уничтожает вашей любви. Наверное, именно так вы сможете определить, была ли эта любовь настоящей. Когда она не зависит ни от каких условий и обстоятельств, когда вы просто отдаете свою любовь и знаете, что так будет всегда. Вот тогда никто не сможет ни дотронуться до нее, ни испортить ее, ни отобрать ее у вас.

Очень скоро наше путешествие заканчивается. Оно проходит так быстро! Короткое, радостное путешествие, которое всегда рано заканчивается. Девушка поднимается со своего места. Мы улыбаемся друг другу. Интересно, что она собирается делать сегодня вечером? Я знаю, что ее где-то в городе ждет красивый молодой человек, и я счастлив за нее.

— Желаю вам удачи с написанием вашей книги, — говорит она. — Буду держать за вас скрещенные пальцы.

— Весьма признателен.

Девушка поднимает свою коробку, напоследок еще раз улыбается мне и вскоре смешивается с другими пассажирами.

Я снова поворачиваюсь к раскрытому окошку. И внезапно замечаю их обеих. Они движутся вместе с толпой, отправляющейся на обед из делового центра. Джеки и Изюмка.

Они нагрузились сумками и пакетами с покупками. На шее у каждой болтается фотоаппарат, они идут и весело хохочут.

Я улыбаюсь. Если видишь их в такие моменты, когда они и не подозревают о том, что за ними наблюдают, они смотрятся как сестры, а не как мать и дочь. Или даже как две задушевные подруги.

Вот они, Джеки и Изюмка, пробираются к причалу, чтобы встретить меня на пароме «Звезда». Они меня еще не видят. Но это будет длиться недолго. И пока я смотрю на их лица в толпе одиноких людей, которых никогда не узнаю, пока слежу за ними, а они наконец уходят в сторону терминала, туда, где мы и договорились встретиться, я рассуждаю о том, как это я раньше мог думать, что любви может быть очень много.

Но вот путешествие завершается, паром пришвартовывается к острову Гонконг. Я присоединяюсь к остальным пассажирам, которые ждут, когда опустят сходни. Всем нам не терпится поскорее отправиться дальше по своим делам. Я чувствую в воздухе некое молчаливое предвкушение приключений. У меня даже создается такое впечатление, будто случилось нечто очень приятное, то, чего все ждали очень давно.

Такое ощущение возникает в тех случаях, когда кто-то возвращается домой после долгого отсутствия или, может быть, когда рождается долгожданный ребенок.