Зовите меня Ахаб.

Хотя, по правде говоря, я больше Ахаб, чем сам Ахаб. Я – реальность, лежащая в его основе; я – факт, на котором основан вымысел. Капитан Ахаб это буквальное сходство с одной реальной вещью, её отображение. И эта реальная вещь – я.

Можно было бы ожидать, что полки наших библиотек будут изобиловать рассказами о храбрых мужчинах и женщинах, посвятивших свои жизни самоотверженному поиску истины, но, фактически, такие истории настолько редки, что мы можем не распознать их, когда они появляются. "Моби Дик" Германа Мелвилла это книга не о китобоях, не о безумии или мести, это книга только об одном: О поиске истины, истины любой ценой. Капитан Ахаб это не просто литературный персонаж, это фундаментальный, хотя и неизвестный, человеческий архетип.

Весь мир это сцена, все люди здесь – просто актёры, и Капитан Ахаб это последняя роль – роль, которая делает нас свободными. Если кто-то желает пробудиться из состояния сна двойственности в реальность своего бытия, он должен оставить свой теперешний персонаж и вступить в роль Ахаба, он должен стать Ахабом. Ахаб одержим мономанией – он полностью сфокусирован на одной вещи, исключая всё остальное – это и есть путь к выходу из сна.

Единственный путь.

------* dream – в английском языке это слово означает "сон" и "мечта" ------

Ненавижу Лос-Анджелес.

Именно так: я ненавижу Лос-Анджелес, и Лос-Анджелес ненавидит меня.

Уж не знаю, почему Лос-Анджелес и я ненавидим друг друга, но, должен признаться, меня это несколько смущает. Для меня ЛА это зона, где нет потока, где всё не происходит гладко и легко, как я привык. Возможно, я ненавижу саму зону, но, по-моему, отсутствие потока играет здесь главную роль.

Обычно я стараюсь держаться подальше от ЛА, но это не так-то просто, когда прилетаешь в лос-анджелесский аэропорт. Генри встречал меня и Кристину в аэропорту. Несколько лет назад он останавливался у нас в доме в Айове, и когда узнал, что я прилетаю, он с энтузиазмом вызвался нас встретить. И вот, мы в Лос-Анджелесе, и у меня тяжёлое чувство "отеля Калифорния", всегда посещающее меня здесь, что приехав сюда, я никогда отсюда не выберусь.

Кристина – что-то вроде моего персонального ассистента. Пару лет назад Сонайа стала посылать со мной кого-нибудь, куда бы я ни поехал, чтобы за мной присматривать. Я всегда противился этому, но Сонайа ничего не желала слышать, и вот, я на крючке. Дополнительные расходы на ассистента в путешествии это небольшая цена, чтобы избежать контакта с клерками в гостиницах, аэропортах и проч. Кристина, вероятно, экономит больше денег, чем обходится её содержание. Теперь, обычно, когда я путешествую – несколько раз в году – я звоню Сонайе и спрашиваю, есть ли кто-нибудь, кто хотел бы поехать со мной. Несколько раз это была Кристина. Она немного застенчива и молчалива, одевается очень консервативно в серо-чёрные тона, но ест клерков на завтрак, и у нас никогда не было заминок. Она помогает мне, обеспечивая защитный слой между мной и миром, в котором я уже не очень хорошо ориентируюсь. Думаю, она очень религиозна и у неё нет чувства юмора – игривость в ней начисто отсутствует. Полагаю, она думает обо мне, как о приятном идиоте, но я не уверен насчёт приятного.

Вот Генри – очень приятный человек. Очень открытый и разговорчивый. Безшабашный. Если у него на уме дисфункция полового члена, то именно это вам предстоит услышать. В данный момент у него на уме не было дисфункции полового члена, но то, что было у него на уме, делало дисфункцию полового члена темой более привлекательной. Во время всего пути он оживлённо рассказывал о новой духовности, которую он изобретал со своими калифорнийскими друзьями, о полностью интегрированном духовном образе жизни, который позволяет им жить этими убеждениями 24 часа в сутки и 7 дней в неделю, как он говорил. Полностью интегрированный духовный образ жизни – так он всё время это называл.

ПИДОЖ – так, наверно, произносится акроним.

И вновь я потрясён непроницаемостью крепостных стен, которые эго воздвигает вокруг себя. Я вспоминаю Генри как серьёзного, внимательного и вдумчивого человека. Не думаю, чтобы мне казалось, что он реально сможет приняться за дело и пробудиться в этой жизни, но помнится, он старался достичь некоего уровня честности с самим собой, и мог попытаться вырваться из лап эго. Теперь же, слушая его рассказы о новой интегрированной духовности во время этой нескончаемой поездки по Лос-Анджелесу, мне грустно было видеть, как он выкрутился из своей честности и, потворствуя себе, теперь уютно кутался в предохраняющий эго плащ духовного гедонизма.

Ну, ладно.

Я стараюсь не говорить о том, что ненавижу Калифорнию. Слушая Генри, я старался думать о чём-нибудь, что мне нравится в Калифорнии, чтобы не сталкиваться с этим малозначительным фактом, но это было выше моих сил. Я ненавижу Калифорнию. Возможно, в Калифорнии есть много разных мест, и некоторые из них, вероятно, мне понравились бы, но, думаю, это просто попытка отрицать то, о чём я должен сказать прямо и жить с этим: я ненавижу Калифорнию. Не знаю, почему я ненавижу Калифорнию, но если задуматься, я бы сказал, что это каким-то образом связано с калифорнийцами.

– В нашей жизни не осталось ничего, что не было бы основано на духовности, – воодушевлённо сообщал мне Генри. – Мы перестроили наши жизни во всех областях. Мы минимизировали производимые нами отходы и увеличили использование восполняемых ресурсов. Мы экспериментируем с различными видами альтернативного топлива и источников энергии, и некоторые из нас используют гидро…

И так далее. Эта поездка продолжалась целую вечность, и всю дорогу даже не на что было взглянуть. Генри всё рассказывал о новой парадигме, создаваемой им и его друзьями, а Кристина была тихо погружена в вязание. Я не мог пожаловаться на качество поездки в Мерседесе последней модели, что тоже меня раздражало. Мне стало интересно, а как роскошный седан за восемьдесят тысяч долларов вписывается в их новый духовный образ жизни, но боюсь, если я спросил бы, то он бы ответил.

Когда я использую слова любовь и ненависть, я скорее имею в виду притягивание и отталкивание в энергетическом смысле. Местá, где нет потока, и люди, ограниченные эго, отталкивают меня, а также местá, пропитанные человеческой жадностью и суетой. Ну, а что не отталкивает, то либо нейтрально, либо притягивает. Это верно для каждого человека, но большинство просто это игнорируют. Это намного тоньше, чем любовь и ненависть – это на уровне энергии, а когда твоя энергия искажается, искажаешься ты. Лос-Анджелес искажает меня. Калифорния искажает меня. Эти особенности не относится ко мне как существу, реализовавшему истину, но как к существу, непривязанному к эго – более обыкновенное и доступное состояние. В этой книге я попытаюсь глубже осветить разницу между этими двумя состояниями, и слегка подтолкнуть читателей от первого ко второму.

Я заметил, что Генри всё ещё говорил.

– Мы все носим зелёные портфели. Это означает…

– Генри, – перебил я.

– …что мы вкладываем деньги…

– Генри.

– … только в те компании, которые…

– Генри!

– Да?

– Заткнись, прошу тебя. Хватит болтать. Серьёзно. Ты меня убиваешь.

– О, Окей. Конечно, нет проблем. Да, вы, наверное, уже весь день в пути. Я должен просто заткнуться и дать вашему духу восстановиться. В доме есть горячая ванна и бассейн, и мы не пользуемся опасными химическими препаратами….

И пошло и поехало. Мне показалось, что мой мозг стал разбухать в черепной коробке, пока, наконец, давление стало настолько невыносимым, что он взорвался, покрывая салон машины и моих спутников кровавым липким клубничным вареньем. Или желе? Не могу вспомнить.

***

Поскольку среди всего прочего я пытаюсь в этих книгах выставить для обозрения пробуждённое состояние, должен упомянуть об одной из самых своеобразных его черт – мне нечего делать. У меня не осталось никаких проблем, и я просто не могу их выдумать. Я могу написать эту книгу, и может быть, немного пообщаться на эту тему, но факт остаётся фактом: мне нечего делать. Мне нравится жить, но мне совершенно нечем себя занять на протяжении жизни. Мне нравится сидеть и быть, мне нравится оценивать творческие свершения людей, особенно когда они содержат попытки прояснить свою ситуацию, но оценка это довольно скучное времяпрепровождение. Я не жалуюсь, просто выражаю нечто касающееся этого состояния, о котором большинство людей, возможно, ничего не знают. Я удовлетворён, и моя удовлетворённость неизмерима. У меня нет структуры, в которой что-то одно было бы лучше, чем что-то другое, поэтому всё, что я делаю, не имеет особенного значения. У меня нет амбиций, мне некуда идти, я не хочу никем быть или становиться. Мне не нужно отвлекать себя от чего-то, или убеждать себя в чём-то. Я не думаю, что что-то не так, как должно быть, и меня не интересует, что думают обо мне другие. Я ничему не следую, кроме моего собственного комфорта или дискомфорта. Мне это не слишком надоедает, и я не расстраиваюсь из-за этого, и, вероятно, это звучит более странно, чем есть на самом деле.

***

Вонючая свинья Генри силой затащил меня к своему другу на званый обед. Там были пять или шесть пар, включая Кристину и меня, которые парой не были. Это был просторный дом в испанском стиле, окружённым другими такими же, выходящими на долину, поросшую грязью и кустарником, и, если повернуть телескоп на балконе почти до конца влево, говорят, можно разглядеть мерцание океана.

Во времена моей молодости званые обеды на западном побережье были делом довольно формальным. К семи все собирались, часок выпивали, в восемь садились за стол, к девяти заканчивали, и продолжали выпивать часов до двух. Этот был не такой. Менее формальный, менее натянутый, больше похожий на пикник в доме. Кто-то приходил и уходил. Появлялись и исчезали дети с сиделками или нянями, то и дело влетал подросток, спрашивал родителей о ключах от машины или о карманных деньгах, и улетал прочь. Заходил сосед, чтобы обсудить парковку возле дома. Люди болтали в четырёх или пяти различных местах, включая подъезд к дому, балкон и кухню. Гостей никто не представлял, расторопный молодой джентльмен не принимал одежду и заказы на напитки, очаровательная хозяйка не скользила плавно меж гостей, никто не курил, не носил вечерних платьев или галстуков, не было коктейлей – в основном вино и немного пива, не звучала приятная камерная музыка, не горели свечи, так как дом был залит солнечным светом.

Генри отвёл меня в сторону и продолжил вколачивать в меня подробности Операции ПИДОЖ. Все эти люди, с которыми мы обедаем, сказал он мне, принимают в этом участие. Они вместе что-то создают и открывают. И этот обед – пример такого сотрудничества.

– Иногда мы собираемся, чтобы обсудить только одну тему, – доложил он. – Вы так когда-нибудь делали? Обычно это касается общественных обязанностей. Иногда обсуждаем какую-нибудь книгу. Нас очень много, не только те, кого вы здесь видите. И становится всё больше. Мы создаём совершенно новую парадигму.

Ну, это уж слишком.

– Не могу понять, о какой такой новой парадигме ты мне толкуешь, – сказал я. – Я вижу здесь парадигму отрицания и мелкого эгоистического интереса, как и везде. Возможно, вы по-другому её закручиваете, но это та же самая структура жизни, в которой живёт практически каждый. Может, я чего-то не вижу? Вы похожи на совершенно обычных людей, живущих в квартале от главной улицы, занимающихся само-удовлетворением и создающих кучу проблем, чтобы делать вид, что это не так. Как это отличается от того, чем занимаются все остальные?

Генри остался невозмутим.

– Думаете, нам следует рассмотреть менее эгоцентричный подход? – спросил он, потирая подбородок с умным видом. – Да, я об этом думал. Мы слишком мало участвуем в благотворительных проектах. Мы добровольно состоим во многих организациях. Мы очень добросовестно относимся к окружающей среде, разумеется. Полагаю, мы могли бы больше жертвовать, если вы думаете…

– Я ничего не думаю, Генри, – перебил я. – Ты говоришь о новой парадигме. Я просто говорю, что я её не вижу.

***

С одной стороны эти люди, Генри и его друзья, очевидно очень приятные, очень успешные американцы, воплощающие американскую мечту о свободе и изобилии. С другой стороны, я не могу не видеть в них эгоцентричных, важных, самодовольных засранцев – другими словами, юнцов. Но они совсем не юнцы, или, по крайней мере, не совсем юнцы. Ни больше, ни меньше, чем на любом другом званом обеде. Это ещё один знак, что моё хорошее настроение улетучивается. Как могут зрелые, умные люди так бездарно проживать жизнь? И если это так, какое мне до этого дело?

На самом деле происходит только одна игра в жизни, и эти люди искусно направляют свои ментальные и эмоциональные силы таким образом, чтобы убедить себя, что они в самой её гуще, тогда как в действительности они стоят в очереди в буфет. Американская мечта о свободе и изобилии это лишь детское представление об истинных свободе и изобилии, и служит только для того, чтобы убедить людей, которые не двигались с места, в том, что они уже прибыли.

Для пробуждённого ума непробуждённый может служить источником частых расстройств. Расстояние между сном и пробуждением настолько бесконечно мало, что порой трудно вспомнить, что между ними вселенная. Пословицы дзен о мгновенном просветлении вдруг кажутся вероятными, словно некое правильное действие – удар палки, острое логическое противоречие, опрокинутая чаша – может выбросить человека в полную осознанность. Непробуждённый ум видит огромный барьер – пресловутые врата – между собой и пробуждённым умом. Пробуждённый же ум с абсолютной ясностью видит, что никаких врат нет. Отсюда частое расстройство. В пробуждённом состоянии нет ничего странного – странны непробуждённые люди. Они ходят и говорят во сне, некоторые заявляют о своём глубоком обязательстве пробудиться, делая всё возможное, чтобы продолжать спать. Вам когда-нибудь приходилось видеть лунатика, который с открытыми глазами выполняет какую-то работу, и даже говорит? Довольно жуткое зрелище. А теперь представьте, что весь мир такой. Жуткий и одинокий, но более того, сомнительный. Ему не хватает правдоподобия. В него нельзя поверить. Даже на уровне консенсусной реальности трудно принять, что эти люди на самом деле спят. До какой-то степени я способен взаимодействовать с лунатиками, но они говорят из мира сновидений, которого я не понимаю и уже практически не помню. Они могут говорить, что хотят пробудиться, но быстро становится ясно, что у них сложилось какое-то сонное представление о том, что значит пробудиться, которое может включать в себя что угодно, пока это не мешает их дрёме. Злая собака, охраняющая эго, неусыпно бдит, да к тому же кусается. Говорят, что лунатики приходят в ярость, если их пытаются разбудить – весьма удачная параллель.

***

Я заметил, что Кристина смотрит на меня. Я понял, что значит её взгляд, но не понял, почему она так смотрит. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она сделала то, что обычно делает – защитить меня от грязных поползновений. Она хотела знать, хочу ли я, чтобы она увела меня отсюда. Значит, я должен остановиться и подумать, потому что я не заметил здесь ничего, от чего меня нужно было бы защищать, кроме духовных банальностей, что не должно было дать Кристине повода так глядеть на меня.

Вот умные, успешные люди. Возможно, я плохо это описываю, но у Генри в одном носу больше ума, чем во всей моей голове. Когда-то и я был умным, как я помню, в какой-то прошлой жизни, о чём я, наверное, прочитал где-то – такую я чувствую с этим связь. Если у меня и было что-то от ума, то теперь – нету. Я стал слабоумным. Я не вижу дальше поверхности вещей. По натуре я не подозрителен, потому что единственная вещь, которая заслуживает недоверия во вселенной это эго, и я стараюсь держаться от него подальше.

Но сейчас Кристина смотрела на меня, и после нескольких секунд размышления я понял, почему. Генри специально меня сюда привёз. Вот что здесь происходит: я – гвоздь сегодняшней программы. Генри поставил меня в такую ситуацию, зная, что в какой-то момент я не сдержусь и начну говорить, что для меня, как известно, означает пуститься в длинную речь, выступление. Теперь для меня это стало очевидным. Я потешался над своей доверчивостью. С другой стороны, с некоторых пор у меня нет возможности много выступать, так какого чёрта – увидим, что будет. Я жестом дал понять Кристине, что всё в порядке.

***

Я сидел за столом и пытался казаться заинтересованным в разговорах вокруг меня. Я пил воду из бутылки, у Кристины в бокале был шипучий сидр. Все остальные пили и обсуждали вино.

Только Генри, его жена и Кристина что-то знали обо мне. Жена брата жены Генри, Барбара, сидела справа от меня. Она принесла салат. Я отметил, что он хорош, и она рассказала мне предысторию.

– Инди, это мой мальчик, ему восемь…

– Его зовут Инди? – спросил я, полагая, что это уменьшительное от Индианы.

– Да, – ответила она. – Это уменьшительное от Independence*. Он родился четвёртого июля.

----------*независимость. 4 июля день независимости США ----------

Я молча кивнул.

– Так вот, Инди услышал, как мама и папа говорят о повторной переработке материалов, и какая это замечательная вещь, и захотел переработать кошачий помёт. Так мило, не правда ли? А ещё он захотел придумать способ как использовать, знаете, грязный щебень с подошв.

– Очень экологически подкованный мальчик для восьми лет, – сказал я, пытаясь понять, какая здесь связь с салатом.

– Правда? Так вот, малыш набил кошачьим помётом мою сушилку для салатов, ну, знаете, такая решётка в чаше, которая крутится и за счёт центробежной силы высушивает латук?

Я кивнул и натужно улыбнулся, воображая, не придётся ли всем нам промывать кишки к концу истории.

– Инди заполнил её до верху помётом прямо из кошачьей коробки и долго-долго её крутил. А я в это время на кухне везде искала свою сушилку для салатов, потому что готовила салат, и мы уже опаздывали.

Я сочувственно рассмеялся, надеясь поскорее узнать, почему салат так необычно хрустит.

– Наконец, вошла экономка, неся в руках мою красивую сушилку, всю измазанную какашками. Я так рассердилась! – она засмеялась.

– Салат вроде бы сухой, – сказал я, с нетерпением ожидая окончания.

– Да! Ведь у меня не было выбора, верно? – спросила она меня, и я уже приготовился к худшему. – Я же не могла принести влажный салат?

– Нет?

– Конечно, нет. Я завернула его в наволочку, сделала небольшую дырочку и бросила в сушилку на пару минут.

– Салат?

– Только латук.

– А какашки?

– Нет ни грамма, – весело сказала она.

***

Я решил удушить следующего, кто взболтнёт своё вино и понюхает его. Не совсем, конечно, но бόльшая часть меня, чем я мог предположить, не могла поверить, что меня будет это раздражать.

Я отлично знал, что эти люди могли по своему желанию распоряжаться своими жизнями. Я отлично знал, что это их вечер, а я здесь как говно в бокале для пунша. Я отлично знал, что не вписываюсь в их реальность, а они всего лишь дети, увлечённо играющие в своей песочнице. Не то, чтобы я хотел разбивать их раковины просто ради того, чтобы как следует встряхнуть. Я не хочу играть роль духовного грязнули в этой компании, или в любой другой, и уж точно я не хочу никого спасать. Спасать от чего? От жизни? Что мне было всегда непонятно, так это то, что жизнь по правилам более прекрасна и волнующа за счёт бесчисленных степеней значительности, чем жизнь-фантазия. Они совершенно упускают такую замечательную, потрясающую, совершенную вещь. Игра их жизни проходит мимо, пока они сидят за обеденным столом, хлеща вино и навязывая друг другу элегантно причёсанные мнения. Они занимают себя тем, что играют в десятки или сотни маленьких игр, приводящих ум в оцепенение, избегая лишь реальной игры, и я не перестаю думать, что если бы они немного научились иметь дело со своим страхом, они смогли бы поднять свою задницу и начать играть в жизнь по-настоящему. А это значит иметь дело с тем, что есть, а то, что есть это действительно потрясающе, если ты там, откуда видишь это ясно и начинаешь понимать своё отношение к этому. Это не реализация истины или духовное просветление, это просто прямая встреча с фактами твоей жизни, а большинство людей всю жизнь только и занимаются тем, что избегают фактов. Меня смущает не то, что они это куча придурков – мы все куча придурков. Но то, что я знаю нечто, что, я уверен, они были бы рады услышать, и уверен, я мог бы достучаться до них, если бы только мог выразить это ясно.

Конечно, это я – реальный придурок, третий лишний, и конечно, мои размышления очень похожи на размышления любого лупоглазого фанатика, который думает, что он единственный, кто знает тайну. В свою защиту могу сказать, что я довольно нечасто попадаю в подобные ситуации. В течении последних нескольких лет я практически совсем не общался с людьми ко всеобщему удовлетворению.

***

После обеда все остались сидеть за столом. Подали несколько ликёров, и каждый налил себе сам. Все болтали. Всплыла тема терроризма и уязвимости Америки. Все были напуганы угрозой комбинированной атаки на поставки пищи и воды, что, как я понял, было предотвращено буквально пару недель назад. Случись это, говорили они, каждому пришлось бы самому заботиться о своём выживании. Они с почти патологическим ужасом фантазировали о возможных сценариях, в которых за серией провалов спецслужб следовали анархия, мятежи и в конечном итоге разорение городов и всей инфраструктуры. Женщинам явно не нравился этот разговор, но мужчины никак не могли остановиться.

– Ох, всё это слишком ужасно, чтобы думать об этом, – сказала одна из дам.

– Слишком ужасно не думать об этом, – возразил один из мужчин. – Всё превратилось бы в пустыню, и очень скоро мы оказались бы в критическом положении. Через день или два.

– Я уверена, что где-то есть запасы пищи и воды…

– Национальная Гвардия должна была бы…

– Президент мог бы…

– Не думаю, – сказал Генри. – Ненадолго и, возможно, не здесь. Ну, скажем, первые несколько дней можно перебиться тем, что есть. А что дальше? А что бы вы стали делать, если бы пришёл кто-то с ружьём, чтобы забрать у вас то, что есть? Вы не смогли бы вызвать полицию, вы даже не знали бы, кто теперь ваши друзья.

Некоторое время они продолжали в том же духе, нагромождая всё новые ужасы, жалуясь, насколько в действительности хрупка наша система, и как ужасно было бы, если бы с ней что-нибудь случилось. Они просто смаковали зловещую важность всего этого. Наконец, танцующий медведь не выдержал.

– Ну, скажем, произошло самое худшее из того, о чём вы могли подумать, – встрял я, – было бы это такой уж трагедией?

Разговор смолк, и все глаза обернулись ко мне.

– Неужели это действительно было бы так плохо, если ваш мир расползся бы по швам? – спросил я. – Серия провалов, анархия и тому подобное. Я вижу, что с другой стороны это могло бы быть довольно хорошо. Это встряхнуло бы вас. Кровь заиграла бы у вас в жилах.

Они обменивались взглядами друг с другом в чопорном недоумении, ища объяснения, или поддержки друг у друга против какого-то болвана, делающего незапланированные отступления от стандартных тем.

– Я не знаю всех вас лично, – продолжал я, – но, похоже, ваши жизни весьма предсказуемы. Вы знаете, как будет разворачиваться эта история, верно? Так что же будет плохого, если эта история резко изменится в сторону чего-то более захватывающего.

Плохо это или хорошо, все меня внимательно слушали. Генри был счастлив.

– Я просто разыгрываю здесь адвоката дьявола, думая вслух. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ваша жизнь по большей части, – я жестом указал на наше теперешнее собрание, – вот это, верно? То есть, вы зарабатываете деньги, растите детей, общаетесь, исполняете свои роли, и как все остальные, по сути, небольшими кругами приближаетесь к собственной могиле, делая вид, что это не так. Конечно, вы медитируете, занимаетесь какими-то практиками, но знаете, что на самом деле никуда не двигаетесь, верно?

Кто-то попытался что-то возразить, но я не обратил на это внимание. Их негодование так же бессмысленно для меня, как грозный рык маленького розового щенка. Я позволил себе несколько более убедительную манеру общения, главным образом для своего развлечения, и их реакция на этой стадии не имела значения.

– Может, этот ваш конец света и выглядит ужасно, – продолжал я, – но это могло бы стать для вас единственным реальным шансом. Вы можете об этом и не догадываться, но то, о чём вы сейчас фантазируете, это ваше собственное пробуждение. Вы слышали китайскую пословицу, что жить в интересное время это и благо и проклятие. Мы сейчас живём не в интересное время, а могли бы. Вот о чём на самом деле ваши ужасные сценарии, ведь так? Об интересном времени. У нас бы были отличные места на одном из величайших спектаклей в истории мира – разрушение преуспевающей технологической цивилизации. Как вы заметили, для этого много не нужно. Пища и вода закончатся через несколько дней, вся видимость благопристойности и морали закончится вместе с ними. В больших городах начнётся паника и безумие. Пожары, мятежи, эвакуации. Это было бы величайшее разоблачение, когда-либо случавшееся в мире. Массовое пробуждение – миллионы людей становятся очень реальными, очень живыми. Вам не кажется, что было бы весело?

Они смотрели на меня так, будто я сумасшедший идиот, или просто невероятный грубиян. Я адресовал свои слова главным образом Генри, чтобы остальным казалось, что они присутствуют при разговоре, который не затрагивает их напрямую. Они видели, что Генри не обижен, поэтому сдержались, чтобы не вступиться.

– Это не так уж невероятно, мне кажется. Террор, ядерный промах, какое-то планетарное событие, война, микроб, воля Божья. Всё меняется, распадается, кончается. Нет закона против этого, верно? Представьте, что Америка поделена на владения воюющих лордов и города-государства; мародерствующие банды разъярённых нюхателей Мерло рыскают по земле.

Генри рассмеялся и поднял бокал вина.

– Потрясающий букет! Потрясающий! – выкрикнул он, как на стадионе.

Я тоже рассмеялся. Весело.

– Всякая надежда на возвращение к нормальной жизни исчезает. Те, кого мы называем примитивными, выходят из-под влияния и беспрепятственно делают, что хотят, и весь мир погружается в жестокость – и не в течении месяцев или лет, но недель, дней. Увидим, как наши глубоко хранимые ценности устоят перед пустым желудком. Сколько обедов вы пропустите, прежде чем перестанете любить вашего соседа и перережете ему глотку? Налёт цивилизованности в действительности очень тонок. Изучите людей в экстремальных ситуациях – в тюрьмах, затерянных в море, и тому подобное – и вы увидите, что тонок не только налёт цивилизованного поведения. Дружба, мораль, честь – всё исчезает. Стираются отличительные физические признаки. А любовь? Когда станет совсем туго, мы будем прятать еду от своих же голодающих детей. Мы запрограммированы на выживание, и любовь не может это превозмочь.

Это им совсем не понравилось.

– Я, в общем-то, не имею в виду нас, сидящих за этим столом, – продолжал я, – потому что это всё тоже налёт. Эти радостные, сытые люди всего лишь хрупкая вуаль сознания, накинутая сверху животных, и она не устоит даже против минимального дискомфорта.

Все смотрели вниз и по сторонам, и у меня было такое чувство, что они все как один сейчас встанут и поставят меня на место.

– То, кем мы себя считаем, можно просто взять и выбросить, – я махнул рукой. – Сейчас, сытые, когда нам ничто не угрожает, мы можем позволить себе роскошь вести себя как аристократы, а нацисты и бандиты это кто-то другой, но это не так. Они это мы, на расстоянии толщины вуали. Нет плохих и хороших людей. Люди есть люди, все одинаковые, разные лишь обстоятельства.

Я вздохнул и дал всему этому впитаться. Потом встал и стал шагать, продолжая свою обличительную речь, отчасти для движения энергии, отчасти для того, чтобы никто не принял это за разговор. Они притихли, наблюдая спектакль. Может, это слова, может какая-то сила, а может просто зрелище заставляло их внимательно следить за мной. Никто не взбалтывал и не нюхал. Никто не смотрел чопорно или искоса. Генри положительно сиял от восторга. Он получил своё шоу.

Я схватил морковку и откусил её.

– Это могло стать процессом смерти-перерождения, но в планетарном масштабе. Очень интересно пофантазировать об этом. Всё эгоистическое общество сгорит до тла. Последуют годы хаоса и анархии, но потом что-то поднимется из пепла. Что? Возможно, ещё одно эгоистическое общество, родившееся из могущества, а не из правил, не из протухшего страха, а может, и нет. Может, что-то ещё. Рай на земле, а? Вернёмся все в сад, как вы думаете? Этот процесс должен быть пройден индивидуумом, а почему бы не целым обществом? Сначала будет что-то наподобие невообразимого кошмара, а после – неожиданное счастье. Смерть и перерождение западной цивилизации. Революция человеческой эволюции. Круто, правда?

Генри, похоже, думал так же; другие были не так уверены. Вот так резко ворваться и увести разговор я могу также легко, как запустить воздушный шарик. Я просто вывожу предмет на более интересный уровень и показываю всем, как это выглядит оттуда. Вам покажется, что люди могут обидеться, но я не останавливаюсь на этом, и их изначальная реакция быстро утихает, поскольку они видят, что разговор выливается во что-то другое, и они включаются.

– Я в чём-нибудь не прав? – спросил я и посмотрел на каждого из них. – Развал служб и инфраструктуры коснётся вас, но я лишь говорю, что это может быть хорошо. Развлечение. Пусть всё сгорит, – я взмахнул морковкой, обозначая западную цивилизацию, – то есть, а почему нет? Ведь это всё равно никуда не направлено, разве не так? Ещё одна утомительная история. Смерть и перерождение, а? Разве есть другой путь?

Я огляделся. Все молчали.

– А теперь сравните это со своими скучными маленькими жизнями, которые вы проживаете в полусне. Чем вы на самом деле занимаетесь? Ползёте к раку, болезни сердца и длительной агонизирующей смерти. Я не прав? О, одному или двоим из вас повезёт, и они умрут в автокатастрофе, или во сне от сердечного приступа, или погибнут от рук своего супруга, но это лучшее, на что вы можете рассчитывать. Никто из вас не выглядит достаточно независимым, чтобы совершить самоубийство. Сравните эту весёлую перспективу с самым худшим из своих сценариев. Конечно, вы возможно долго не проживёте, но как! Мир в огне! Но вы вовсе не хотите этого, так как – что? Полагаю, у вас тут происходит что-то более важное. Например? Ваши планы? Карьеры? Ваше будущее? Ваши дети? Ваши дети это лишь менее развитые версии вас, и надежды вырваться из замкнутого круга отрицания у них не больше вашего. А если и больше, это не может служить причиной. Единственная причина это страх. Ваш страх порождает отрицание и уютную, ограниченную иллюзию постоянства и целостности. Посмотрите на себя, собираясь вместе, вы поддерживаете друг в друге фантазии о своём имидже и рассказываете страшные истории о том, как большой страшный волк дунет, плюнет и сдует весь ваш мир. "Ах, мы только что избежали пули", – говорите вы, но то, чего вы действительно избегаете, это ваши собственные жизни. Простите за надоедливость. У вас есть торт?

Я вышел на кухню, нашёл кофе и тирамису и вытащил всё это на палубу. Оказалось, кофе был с приправами, и я вышвырнул его за борт. Теперь не было надобности в тирамису. Я окинул взглядом далёкие холмы и подумал, отчего это остальные так не похожи на меня.

Глупо было с моей стороны заводить обвинительную речь против этих милых людей среднего класса и их безвредных среднего класса жизней, но скука заставляет меня совершать глупости. Это одна из ловушек, заставляющих выходить в мир. Меня затянуло в болото людского дерьма. Я ничего не имею против людей и их дерьма, просто я не подхожу для того, чтобы быть затянутым туда. Наверное, я мог бы просидеть здесь весь вечер, страдая от унизительного кивания и симулирования интереса к вину, машинам, политике и другим стόящим вещам, вероятно даже время от времени вставляя бессмысленные реплики, но, кажется, времена моей терпимости уже позади. И вообще, разве кому-то есть дело до того, что я говорю? Поэтому я могу говорить откровенно. Во всяком случае, этот вечер запомнится.

Я услышал, как кто-то вошёл, и, повернувшись, увидел Кристину. Её я тоже, наверное, достал, хотя и не видел, чтобы она отрывала глаз от вязания во время всего представления.

– Полагаю, мы злоупотребляем нашим гостеприимством, – сказал я. – Извини, если расстроил тебя. Пожалуйста, найди машину и гостиницу. Мы заберём у Генри сумки. И не позволяй ему подвозить нас.

Она покачала головой.

– Вы хит, – сказала она. – Они хотят, чтобы вы вернулись. У них есть вопросы.

– Надо же. Тем лучше для них, – я совсем не чувствовал себя хитом. – Всё равно, найди машину. И не гостиницу, а самолёт.

– Самолёт? Куда?

– Cedar Rapids для тебя, La Guardia или Newark* для меня.

---------*американские аэропорты Айовы и Нью-Йорка ---------

– Правда?

– Правда, – сказал я. – Поездка окончена. Мне пора выбираться отсюда.

Но на самом деле я имел в виду, что мне пора покидать людей.

***

– А что бы вы посоветовали нам делать? – спросил Генри, когда я вернулся в столовую. Все ещё сидели вокруг стола. Я сел на своё место.

– Ничего я не могу вам посоветовать. Продолжайте жить свои жизни. Не слушайте никого, кто говорит, что вы неправы. Вы не неправы, это факт. Не делайте ничего другого. Я просто поиграл с идеями. Экстраполировал. Преувеличивал для комического эффекта.

– Вы не думаете, что произойдёт какой-то катаклизм?

– К несчастью, нет. Ничто на это не указывает.

– Окей. А что бы вы сделали, будь вы в нашем положении?

– Я отгрыз бы себе ногу, чтобы выбраться из вашего положения, – сказал я. – Мне было бы очень больно и возможно это убило бы меня, но таков мой автоматический ответ на ограничения. Это решение я принял очень давно. Мне не нужно даже думать об этом.

– Но это не то, что вы могли бы посоветовать кому-нибудь из нас?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что у вас прекрасная жизнь, и даже если вы спите, так что же? Это жизнь. Вам снится чудесный сон, какой смысл просыпаться? Зачем ломать такой хороший уклад? Вы не стоѝте перед выбором. Посмотрите на свою жизнь – вы одни из самых счастливых людей, когда-либо живших. Вы что, хотите всё это похерить?

Уже темнело. Я сидел на веранде в ожидании машины. Там была только одна скамейка, с которой открывался прекрасный вид. Парень лет двадцати пришёл и сел рядом. В руках у него была бутылка пива, он закурил косяк. Мы были довольно далеко от дома, и он мог быстро затушить его или кинуть в бутылку, когда кто-то выйдет, если предположить, что ему не всё равно. Он предложил мне затянуться, но я отказался. Он говорил о своих родителях и о других людях в доме так, как это делают подростки. В нём был тот изнурительный подростковый страх, тревожность. Он спросил, что я здесь делаю.

– Я на самом деле не здесь, – сказал я, вспоминая разговор при подобных обстоятельствах в колледже.

– А?

– На самом деле я не здесь, – повторил я, раздумывая, пойдёт ли он за мной, в том ли он состоянии ума.

– А, ну да, конечно, бля. А где же ты?

– Там же, где и ты. В другом месте и в другом времени.

Он усмехнулся и сделал затяжку. Взглянул на меня.

– Как поэтично. Честно говоря, ты намного интересней, чем эти трупы там в доме.

– А ты нет.

Он напрягся.

– Да? Да пошёл ты сам.

– Я здесь сегодня, чтобы сказать тебе кое-что. Через несколько лет ты станешь в точности таким же, как те люди в доме. Твой теперешний лёгкий пыл пройдёт, и ты будешь высмеивать тех, в ком его заметишь. Это твоё будущее, и ты будешь жить больше шестидесяти лет в ходячей коме, – я указал на дом, – также, как они.

Он засмеялся, остановился, подумал, снова засмеялся.

– Ты несёшь такую чушь, бля, что почти интересно. Ты что, фанат Филипа Дика? Ходишь и трахаешь людям мозги?

– Реальность это то, что не исчезает, когда ты перестаёшь верить в это, – сказал я.

Он ухмыльнулся.

– Что это, снова поэзия?

– Филип Дик, – сказал я.

Несколько минут он молчал. Я наслаждался видом, а он – косяком и пивом.

– Окей, – сказал он немного погодя, – зацепил ты меня. И где мы с тобой? На самом деле?

– Частная клиника в Канадских Скалистых Горах под названием Институт Ширера, Банфф, Британская Колумбия.

– О, хэ. Окей. И что мы делаем в Институте Ширера?

– Это хоспис. Ты умираешь от рака. Я там работаю.

– Да, – сказал он. – Уж конечно. Значит, прямо сейчас я лежу в постели и умираю от рака где-то в Канаде?

– Да, только не совсем прямо сейчас.

– Ах, да, ну и тупой же я. Мы не сейчас и не здесь. А что за работа у тебя?

– Я патч.

– Патч, а? Окей, что такое патч?

– На подобие компьютерного. Он лечит вирусы или исправляет ошибки. Слышал об этом?

– Конечно, чувак, – сказал он. Теперь он начинал что-то понимать. Наркотик влиял на него философски. Он ни верил, ни не верил, просто чуть-чуть начал врубаться.

– Значит, я умираю от рака, а ты вернулся во времени…?

– Нет, я не путешествую по времени, я патч.

– Ах, да, – засмеялся он. – Ты думаешь, что я поверю во всю эту чушь?

– Мне всё равно.

– Окей, бля, тогда чего ты от меня хочешь?

– У тебя нет того, чего я хотел бы.

– Замечательно. Тогда что ты здесь делаешь?

– Я пришёл, чтобы кое-что сказать тебе.

– Так скажи уже, бля, и иди вешай лапшу кому-нибудь другому.

– Я уже сказал. Дело сделано. Теперь я просто наслаждаюсь видом.

– Да, а в понедельник утром ты будешь наслаждаться видом из своего офиса, где ты продаёшь страховки, или пишешь сценарии для сраных телешоу, или чем ты там занимаешься, глумясь над пацаном, которому ты навешал лапши на уши, только не обольщайся, потому что я думаю, ты просто говнюк и пытаешься выместить своё дерьмо по поводу своей потерянной юности, или что-нибудь типа этого.

– Всё это легко подтвердить.

– Да? Как же?

– У твоих родителей часто бывают загадочные гости? Узнай моё имя. Узнай, откуда твои родители меня знают. Приходи ко мне в офис утром в понедельник и посмейся надо мной.

Тут он задумался.

– Трепло ты, вот что я тебе скажу.

– Я здесь лишь для того, чтобы передать сообщение.

– Хэ. И ты его уже передал, да? Передал что, патч? Что ты сказал? Давай, скажи так, чтобы я тебе поверил.

– Сейчас 2066 год. Мы в Институте Ширера. Ты прикован к постели и умираешь. Ты уже практически труп. Всё, что у тебя осталось, это твои сны, твои воспоминания. Ты заново проживаешь свою жизнь по частям. Вот почему ты был отправлен в Канаду в Институт Ширера умирать.

– О, значит, сейчас меня вообще здесь нет? Мне это просто снится? Чувак, это становится интереснее. Продолжай.

– Оглядываясь на свою жизнь, ты признал себя неудачником. Ты понял, что упустил всю свою жизнь, проспал. Ты помнишь, что не всегда было так, что однажды ты был пробуждён, жив, но потом снова заснул, как эти люди в доме, да так и остался спать.

– Круто. Значит, сейчас я лежу на смертном одре, сожалея о том, что проспал всю жизнь, и я послал патча, чтобы он всё уладил, и я прожил счастливо всю оставшуюся жизнь. Может быть, как ты, а? Типа реально пробуждённый чувак?

– Близко, но не совсем. Не будет никакой счастливой жизни. Это не твоя жизнь, это твоё смертное ложе, и конец уже близок. Ты лежишь в полу-коме, видя во сне свою жизнь, и ты хочешь видеть её такой, какой она могла быть, а не какой она была. И поэтому, по твоей просьбе, был вставлен патч в месте твоего последнего воспоминания о том, что и у тебя когда-то был порох. Это довольно распространённо. У меня подобные разговоры происходят дюжину раз в неделю.

Я придал себе соответствующе скучающий вид. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил снова.

– Фигня всё это, чувак, – сказал он.

– Да, может быть.

– Да, да, окей, ты поиграл в свою маленькую глючную игру. Ты доставил своё сообщение. Но всё это ничего не стоит, потому что я не верю ни единому твоему слову. Ты напрасно потратил время.

Я впервые посмотрел на него, и снова отвернул взгляд.

– Кого ты хочешь надуть? Конечно, ты поверил. Ты знаешь, что это правда. Сейчас в тебе ещё есть немного сути, но ты знаешь, что это продлится недолго. Те люди в доме, эти трупы – вот твоё будущее, это ты там внутри. Они были такими же, как ты, и ты будешь такой же, как они – крыса в лабиринте. Это правда. И ты знаешь это.

Он ничего не ответил. Появилась Кристина, за ней следом шёл Генри.

– Хорошей жизни, чувак, – сказал я вдогонку уходящему парню.

– Это было что-то, – возбуждённо сказал Генри. – У вас потрясающее господство над аудиторией. Вам нужно выступать.

Я посмотрел на Кристину в ожидании хороших новостей.

– Машина будет где-то через час, – сказала она.

– О, нет. Генри, ключи, пожалуйста.

Он протянул мне ключи.

– Могу подвезти вас, – сказал он.

Я уставился на него. Он глуповато улыбнулся.

– Вы сердитесь на меня? – спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Правда?

– Правда.

– Вы уверены?

– Да.

Он выглядел хмуро.

– Генри, я уверен.

Он повеселел.

– Это было великолепно, – сказал он. – Так весело. Мы будем вспоминать об этом вечере годы. Вы абсолютно правы. Жизнь намного шире, столько возможностей. И что, если всё полетит к чёрту? Вы уверены, что вам надо ехать? Я думал вы…

Я постоял, и пошёл по безлюдной дорожке к машине Генри, Кристина и Генри шли за мной. Я открыл пассажирскую дверь для Кристины, а сам сел на место водителя. Генри проговорил что-то на прощанье и заставил меня ещё раз уверить его, что я не сержусь, что было правдой.

– Вы позвоните и сообщите мне, где забрать Бенц? – спросил он.

– Бенц? Боже, Генри, ты убиваешь меня, чёрт побери.

– Вы правы! Вы абсолютно правы! Когда я стал таким ослом? – спросил он, глупо улыбаясь, как будто это было просто чудесно.

Я рассмеялся, потому что так оно и было, и мы отъехали.

Я полетел в Нью-Йорк, но когда прилетел туда, то совершенно не знал, зачем я здесь. Я посетил пустырь, где некогда находился Всемирный Торговый Центр. Съел сэндвич с говядиной и понаблюдал за уборочными работами. Забрался на вершину Эмпайр-стэйт-билдинг. Несколько часов бродил по улицам, постепенно приближаясь к Гринвич-Виллидж и Нью-Йоркскому университету, и, дойдя, наконец, до Вашингтон-Сквер, сел на скамейку. Посидев часок, наблюдая за садящимся солнцем, я сказал вселенной, что буду оставаться здесь до тех пор, пока не придёт идея получше. Спустя какое-то время в моих мыслях возникла фраза "Крещение одиночества", и быстро созрела в острое желание – чёрт возьми, я сам напросился. Договор есть договор. Я взял такси до аэропорта Кеннеди и заказал билет на Рабат через Мадрид. Я остановился в Эс-Сувейре, где читал Пола Боулза, Кормака МакКарти, что-то Фолкнера, и книгу о Гражданской Войне вслух. Когда мне это надоело, я поехал в Марракеш, где читал Пульмана, Роулинга и Толкиена про себя. Я избегал людей и новостей, и делал меньше, чем мне, возможно, казалось, пока время вокруг меня приобретало всё новые формы. Через несколько месяцев я почувствовал, что мне больше не хочется здесь оставаться, и я улетел обратно в Нью-Йорк, заказал билет на пятничный дневной поезд Гемптонс-резерв "Кэннонболл", и три часа спустя был в Монтоке. С тех пор прошло уже два месяца.

В течение этих последних пары месяцев я был, как Иона, поглощён китом. Я был погружён в чтение "Моби Дика", и только теперь действительно начал понимать его, только теперь я увидел, чем он является в действительности. Это был волнующий процесс, так как не думаю, что до этого кто-нибудь понимал, чем на самом деле является эта книга. Я начал читать её, поскольку остановился в доме одной женщины, для которой Герман Мелвилл и "Моби Дик" имели особое значение. Она преподавала эту книгу много лет назад, когда была учителем литературы в колледже, и потом, в течении многих лет, они со своим последним мужем формировали свою личную жизнь вокруг американского китобойного промысла девятнадцатого века, и в центре всего этого был мелвиллский "Моби Дик".

Западный Лонг-Айленд хорошо походит для проживания тому, кто интересуется этой темой. История китобойного промысла вся в досягаемости нескольких часов езды на автомобиле и пароме: Порт Сэг, Порт Колд Спринг, Мистик, Нью Бедфорд, Нантакет, Кейп Код, Виноградники Марты. На досуге Мэри и Билл путешествовали по эти местам, посещали музеи, читали книги, покупали старинные вещи и безделушки. Они познакомились в кафе-мороженом в Кейп Коде – "Четыре моря", которое существует и по сей день – и каждый год в этот день старались поехать туда. Около десяти лет назад Билл умер. С тех пор Мэри работает над книгой об американских китобоях и о "Моби Дике", которую она хочет посвятить ему.

Лонг-Айленд так же хорошо подойдёт вам, если вы интересуетесь американскими трансценденталистами девятнадцатого века. Здесь родился Уитмен, в округе Саффолк, и я, возможно, был в двух или трёх часах езды от пруда Уолден в Конкорде, и от Камдена. Я не планировал объезжать эти места, но пребывание здесь вызывало приятные чувства.

Каморка возле входной двери была когда-то кабинетом Билла, и за исключением появления ноутбука, вероятно, совсем не изменилась со времени его последнего визита сюда. Она тёмная и тёплая, богато отделанная дубом и кожей. Здесь находится прекрасная коллекция книг по законодательству, и отдельно, коллекция книг по китобойному и морскому делу, включающая почти всё когда-либо написанное о Мелвилле и работы самого Мелвилла, а так же сотни книг, относящихся к жизни моряков на восточном побережье.

Поэтому вряд ли, проживая в таком доме, я, по крайней мере, не попытался бы прочитать "Моби Дик".

***

Мэри за шестьдесят. Она высока и стройна. Ирландка. Католичка. Мы знакомы с тех пор, как мне было, наверное, лет пять, поскольку они с мужем участвовали в нашем семейном бизнесе, и Мэри была практически членом нашей семьи. Мы не встречались много лет, но потом она помогала мне в некоторых структурных вопросах, касающихся моей первой книги – "Духовное просветление – прескверная штука ". Она лично заинтересовалась материалом, и мы освежили наше знакомство. Она всё время приглашала меня погостить у неё столько, сколько я захочу, и вот, я воспользовался её приглашением.

Её дом расположен на берегу залива Гардинерс на востоке Лонг-Айленда, между Гемптоном, Портом Сэг, островом Шелтер и прочими. Здесь много денег и много туризма. Я вырос на другой стороне пролива, и у меня осталась семья на Манхэттене. Обычно я предпочитаю жить в полной свободе от денег, туристов и семьи, но у Мэри я чувствовал себя достаточно комфортно. Её дом находился вдалеке от шумных улиц, тихий, уединённый, окружённый чудесными местами для прогулок пешком и на велосипеде.

Передний двор дома Мэри по большей части выложен пизолитом, а подъездная дорожка огорожена глухими каменными стенами и толстыми, хорошо укоренившимися деревьями. С виду дом маленький и опрятный – белый с красной входной дверью, с чёрными наличниками и ставнями, разросшимися кустарником и плющом, и трубой из морской гальки. Его фасад выглядит не таким привлекательным, как у многих домов, украшенных по типу срубов. Он не предназначен для того, чтобы производить впечатление на гостей и прохожих. Как у многих домов, расположенных у воды, его фасад больше функционален, и весь акцент приходится на заднюю часть дома. Это обновлённый коттедж рыбака 1920 года, в котором Мэри с мужем сделали капитальный ремонт, выпотрошив почти все внутренности, чтобы создать большие и высокие открытые пространства, и пристроив с обеих сторон изгибающиеся назад два крыла для спален, которые окружают наружное жилое пространство с деревянными помостами – палубами – и полосой берега за ними. Дом обнимает внутренний двор, и спроектирован таким образом, что из любого места открывается прекрасный вид. В центральной его части находится гостиная, столовая и кухня для гурманов, которые образуют единое большое открытое пространство с высокими соборными потолками, высокими окнами и французскими дверями, что позволяет внутренней обстановке интегрироваться с наружными пространствами.

Дополнительные крылья исходят из главной части дома, окружая двор изящной аркой. В одном из них расположено две спальни – я жил во внешней, внутренняя оставалась свободной. В другом крыле находится спальня хозяев с огромной ванной и кладовками. Все три спальни имеют широкие окна и французские двери, выходящие на огромного размера палубу. Дом, в общем, не очень большой, но светлый и открытый, создающий ощущение одновременно простора и уюта. Подобные дома ценятся довольно высоко, о чём я узнал из местных риэлтерских списков. Мэри, сдавая его внаём, могла бы выручать за месяц столько, сколько другие за год, но она никогда этого не делала. Это дом её мечты, который они с мужем купили и отремонтировали, когда их дети уже стали взрослыми, и она была также привязана к нему, как и к своей семье.

Этот дом хорош для жилья в любое время года. Гольфстрим оказывает благоприятное влияние на здешний климат, делая его чуть прохладнее летом и чуть теплее зимой. Половину заднего двора занимает огромная палуба, прикреплённая прямо к дому, и спускающаяся вниз двумя ярусами, выходящими на небольшую лужайку и великолепный вид на залив. Верхний ярус палубы соединён с задней частью дома от угла до угла. Он частично накрыт навесом типа перголы, прикреплённым к дому в виде длинных белых рёбер. Здесь находится обеденный стол под зонтом и стулья, барбекю, и пара шезлонгов. Задняя часть дома выходит на восток, поэтому здесь много утреннего солнца, а после обеда от дома начинают ползти тени.

Второй нижний ярус палубы более открыт и используется меньше. Там находятся несколько стульев, встроенная скамья, перила с одной стороны, и гамак в раме, спрятанный в тенистое место под нависающим куполом ветвей. Дальше вниз ведут ступени сквозь низкую вечнозелёную ограду к солнечной прекрасно ухоженной лужайке в четверть акра и дорожке, ведущей прямо к берегу. Двор не имеет наклона к воде, и идёт горизонтально, пока не достигает потемневшего от времени деревянного настила, наподобие пляжного, идущего вдоль всего участка побережья, принадлежащего Мэри. Плавучий док выступает на двадцать футов в залив. Лодки там нет, но иногда гости ходят в ту сторону. Внизу стоят несколько старых стульев "адирондак", на которых приятно посидеть на восходе или закате. В море видны Ориент Пойнт, остров Гардинерс и печально известный остров Плам.

***

Я всегда слышал, что "Моби Дик" это классический пример классической книги, признанный шедевр, который никто на самом деле не читал. Сидя за столом на верхней палубе в один из первых дней моего пребывания здесь, я провёл несколько часов за её чтением, и мог легко понять причину и того и другого. Разумеется, в первой четверти книги есть свои достоинства – знакомство Измаила и Квикега, переросшее в дружбу, вербовка на "Пекод", проповедь отца Мэйпла, предвестия "великого, ужасного, богоподобного" Ахаба – но она определённо тяжела и странно выстроена, и я не был уверен, что знаю, зачем я её читаю, и буду ли читать дальше.

Была уже тридцать шестая глава, позади больше ста пятидесяти страниц, когда меня посетило одно из двух восхитительных прозрений об этой книге. Сам Ахаб побудил меня взглянуть на неё пристальнее. Это была сцена, когда на уже плывущем корабле Ахаб сплачивает команду для своей цели – охоты за белым китом. Его первый помощник, Старбок, не решается превратить корабль и команду из китобоев в мстителей. Ахаб спрашивает Старбока, готов ли тот сразиться с Моби Диком:

"Я готов сразиться с его кривой пастью, и с пастью самой Смерти тоже, капитан Ахаб, если того потребует наше дело; но я здесь для того, чтобы охотиться на китов, а не исполнять месть своего капитана."

Ахаб отвёл Старбока в сторону и сказал:

"Слушай же ещё – слушай немного глубже. Все видимые предметы, друг мой, лишь картонные маски. Но в каждом событии, в каждом живом действии, есть несомненный поступок – то какая-то неведомая, но всё же разумная, сила проявляет свои очертания через глупую маску. И если можешь, рвись сквозь эту маску! Как может узник иначе выйти на волю, если не прорвавшись сквозь стену? Для меня белый кит и есть эта стена, угнетающая меня. Порой мне кажется, что за ней ничего нет. Но это не так важно."

Это изумительная, волнующая глава, и я стал с упоением читать дальше, после того, как этот абзац захватил моё внимание. Неужели он и правда это сказал, или мне почудилось? Я дюжину раз перечитывал это место. Возможно ли? Это казалось невероятным, но вот оно, чёрным по белому. "Моби Дик" сразу стал для меня очень интересной книгой.

Поскольку мы все не очень-то знакомы с этой книгой, позвольте мне кратко изложить её суть. Книга начинается с самой знаменитой начальной строчки в литературе – "Зовите меня Измаил", значение которой никогда не было полностью оценено, и повествует о приключениях рассказчика, о том, как на него напала тоска, и он обратил свой взор к морю и путешествию на китобойном судне, чтобы развеять мрачную безысходность. Он со своим новым другом каннибалом Квикегом записывается на борт "Пекода" в Нантакете, капитаном которого был загадочный одноногий человек по имени Ахаб. Как я уже упоминал, только в тридцать шестой главе мы узнаём, что в действительности происходит: капитан одержим манией достижения единственной цели – убить белого кита. В предыдущем плавании Моби Дик откусил Ахабу ногу. И теперь, во что бы то ни стало, Ахаб желает отомстить. В этой погоне "Пекод" проплывает через много океанов и встречает много других кораблей. Это восхитительная история, восхитительно рассказанная, изобилующая неожиданным юмором и очарованием. Всё заканчивается трёхдневным преследованием Моби Дика, в результате которого "Пекод" и вся его команда, за исключением Измаила, погибают.

В безумной погоне за отмщением Ахаб самовольно распоряжается судном, ему не принадлежащим, в собственных маниакальных целях, что приводит к смерти команды из тридцати человек, делает его жену вдовой, и его сына сиротой. По существу, это свихнувшийся психопат, доведённый до отчаянного безумия болью и унижением от потери ноги в пасти белого кита. Он предал всех, кто доверял ему и полагался на него, он отправил на смерть тридцать человек ради удовлетворения собственной безумной одержимости против какой-то рыбы. Короче говоря, у чувака совсем съехала крыша.

Или, по крайней мере, так считали последние сто пятьдесят лет. Я прочёл пару отзывов и предисловий, прежде чем начать чтение, откуда узнал, что обычно полагалось, что смысл "Моби Дика" неясен, и что книга не поддаётся определённой интерпретации. Но после первого из двух моих прозрений по поводу этой книги, я решил исследовать её поглубже. Я решил просмотреть все книги в библиотеке Мэри, поискать в интернете на компьютере в кабинете Билла, и даже съездить в город на два дня, чтобы поискать в библиотеках, включая, ненамеренно, в отделении "Прозрение" Нью-йоркской Публичной Библиотеки в парке Грамерси. И в конце концов, я пришёл у выводу, что никто не смог сформировать чёткого и ясного представления об этой книге. В основном, похоже, все соглашались с тем, что никакая ясная картина невозможна. Многие обозреватели пытались интерпретировать её, говоря, что океан олицетворяет одно, кит олицетворяет другое, а поиск Ахаба олицетворяет ещё что-то, но никогда так, чтобы появился ясный смысл, что авторы этих теорий часто признавали.

Олицетворяет ли "Моби Дик" борьбу человека с природой? С судьбой? С Богом? Является ли Ахаб Прометеем? Ионой? Нарциссом? Трагическим героем? "Моби Дик" это рассказ о борьбе добра со злом? Зла со злом? Зла с ещё большим злом? Борьба чокнутого с рыбой? Является ли это исследованием человеческой души? Может, это политическая аллегория? Манифест против рабства? Обвинительный акт капитализма и индустриализации? Трактат в защиту демократии? Ничто из вышеперечисленного? Что тогда? Давайте не будем усложнять. Что это значит, когда человек так странно тронулся умом, что смог уничтожить всех и всё, только чтобы отомстить глупой рыбе? Что мы извлекаем отсюда? Что мы можем отсюда извлечь? Не удивительно ли, что никто так и не смог ясно это объяснить? Возможно ли какое-то ясное объяснение этому? Или Мелвилл, как заключили критики, сам не вполне отчётливо понимал, о чём он пишет?

Ответ, как мы увидим, нет. Мелвилл абсолютно точно знал, что он делал, когда писал этот роман. Я в этом совершенно уверен, и, как мы также увидим, есть очень простая причина тому, что до сих пор никто не понял его правильно.

Всё это хорошо, но вот реальный вопрос, касающийся нас здесь: представляет ли "Моби Дик", если понять его правильно, какой-либо интерес для читателей настоящей книги?

Отвечая на это, скажу: Герман Мелвилл был одним из духовных пионеров человечества, а книга "Моби Дик" это судовой журнал предпринятого им путешествия.

И да, эта книга представляет некоторый интерес.

В своей первой книге я познакомил вас с процессом духовного автолизиса – самопереваривания, который является чем-то вроде ведения журнала стероидов, предназначенных помочь нам выжечь кажущиеся бесконечными слои эго и иллюзии наиболее быстрым и наименее болезненным способом. Попробуй написать что-нибудь истинное, и продолжай писать, пока это у тебя не получится – вот искра, из которой возгорится пламя.

Также в первой книге мы познакомились с Джулией, яркой и привлекательной молодой женщиной, которая пришла ко мне под тем предлогом, чтобы взять у меня интервью для холистического журнала. Она получила нечто большее, чем хотела, или, во всяком случае, думала, что хотела. В действительности произошло то, что Джулия сделала один шаг, к которому шла всю жизнь, а быть может, многие жизни до этого – Первый Шаг.

Мы окончили первую книгу на этой ноте, указав на то, что для Джулии ничто не окончено, но всё только начинается. Началом чего это было, мы покажем здесь, так как Джулия выбрала духовный автолизис в качестве основного метода ведения продолжительной битвы, которая ей предстояла. Она также выбрала меня в качестве получателя своих писем, что было вполне разумно. Это позволило ей писать тому, кого она знает, чтобы представлять его сидящим напротив неё, когда она будет писать, или шагающим рядом с ней, когда она будет шагать, или сопровождающим её на длинных задумчивых прогулках. Я – тот, кого она знает, и я прошёл через тот процесс, которому она подвергалась сейчас. Для неё это мощный инструмент – адресовать свои слова воображаемому мне.

Когда я проходил через такой же процесс, у меня не было никого, кому я мог бы адресовать свои слова, поэтому я адресовал их тебе, мой воображаемый читатель. С моей перспективы книга "Духовное просветление – прескверная штука" имела около пятнадцати предшественниц, написанных в течении двух лет, более чем за двенадцать лет до того, как я начал писать саму книгу, каждая из которых писалась с искренним намерением издать её, каждая в конце концов оказывалась сожжённой или удалённой, и каждая по-настоящему служила своей цели.

***

В начале моего пребывания у Мэри, я познакомился с сыном её экономки. Кертис – чёрный парень восемнадцати лет, который однажды, забирая свою мать, стал жаловался на то, что должен найти какую-нибудь подработку до сентября, когда начнутся занятия в общественном колледже, где ему назначена стипендия как участнику футбольной команды. Мы поговорили пару минут, и я спросил, не хочет ли он поработать на меня вместо "МакДональдс". У меня всегда есть много дел, которые я не хочу делать, особенно принимая во внимание написание второй книги. Он сказал окей, и мы спросили его мать, согласна ли она. Она подумала, если я гость Мэри, значит мне можно доверять, поэтому она тоже сказала окей. Окей.

Одним из дел для Кертиса было просмотреть огромный запас неотвеченных писем, и принять одно из трёх решений для каждого письма: удалить, если возможно; сохранить, если необходимо; или показать мне, если совершенно невозможно этого не сделать. Для него это было непросто, поскольку он был абсолютно незнаком с духовными вещами вообще, и с моими взглядами в частности. Однако, он усердно принялся за дело – прочёл мою первую книгу на ноутбуке, задал пару неплохих вопросов и прочувствовал мой стиль работы. Он сохранял непредвзятость, ни с чем не соглашался и ничего не отвергал, но прекрасно понял, что мне нужно, и работал эффективно и быстро. За первую неделю мы попривыкли друг к другу, и наши взаимоотношения начали становиться более непринуждёнными.

Сортируя мою почту, Кертис наткнулся на папку, куда я сохранял письма Джулии ко мне, часто не читая. Я просмотрел несколько дюжин из них, чтобы удостовериться, требуется ли моё участие, но его не требовалось. Там хранились письма больше, чем за год, а иногда она присылала по десятку в день. Я попросил Кертиса посмотреть, что в них, и он пришёл ко мне с толстой кипой распечатанных писем Джулии, спрашивая, что с ними делать.

Джулия была рождена для процесса пробуждения, и она продвигалась так быстро, как, вероятно, никто другой. Я сказал ей, чтобы она указывала в графе темы слово "Беатрис", если хотела, чтобы я прочёл это письмо, либо ответил на него, но она ещё этого не сделала. Порой на протяжении одного абзаца её настроение менялось от лёгкой болтовни до сильного напряжения от страха. Это было хорошим признаком, так как означало, что она не перечитывает и не редактирует. Именно так это и нужно делать – просто продолжать плыть вперёд, не теряя времени на внешний вид. Что было, то было. В данном отрывке она пишет о понимании важности такого беспрерывного движения вперёд:

"Процесс духовного автолизиса оказался трудным для меня по одной глупой причине. Как профессиональный писатель, и как бывший студент, стремящийся стать профессиональным писателем, я всегда полагалась на процесс редактирования и переписывания, добиваясь, чтобы мои слова выглядели так, как я хочу. Я положительно не желаю просто писать слова и двигаться дальше, оставляя их в сырой черновой форме. Теперь я понимаю ценность этого. Я вижу, как это работает. Я знаю, что никто не увидит этих писем, кроме, возможно, вас, Джед (а может, и нет, но я должна писать так, как будто вы будете вчитываться в каждое слово). Мне кажется, что когда я пишу и переписываю, редактирую и снова редактирую, это затрагивает слой мыслей, которые не являются просто словами, и процесс постоянной обработки просто переходит на другой уровень. Но всё же, я не привыкла писать только один раз и оставлять слова неотполированными."

Создание и раскрытие процесса является частью процесса, то есть ты должен сам выстраивать процесс и быть собственным механиком, подгонять его к своим потребностям и предпочтениям, чинить его на лету, и отделываться от всего, что становится ненужным.

"Я знаю сорок или пятьдесят предположительно просветлённых мужчин и женщин. Я брала у них интервью. Я читала их книги. Я слушала их слова, я была не помню на скольких сатсангах. Журналы, для которых я писала, открывали передо мной двери, и я всегда выставляла предметы своих статей в наиболее выгодном свете, поэтому меня всегда принимали с распростёртыми объятиями.

Сейчас, просматривая свои воспоминания, я не могу думать ни об одном из этих возвышенных персонажей иначе, как о приспособленном, минимизированном, гибридизированном, приукрашенном или как-то ещё модифицированном эго. Возвышенные эго. Всё это выглядит жалким и ничтожным теперь, когда я оглядываюсь назад. Глупые людишки излагают собственные толкования безопасных, общепринятых тем о единстве, медитации, сознании, жизни в моменте, любви, служении, высшем сознании и так далее, глядя вниз на обращённые к ним лица, так страстно ищущие не истины, но просто кого-то, на кого можно посмотреть. Слепые ведут слепых. Как дети, честное слово. И это была я.

Вы назвали их "наивысшим уровнем удовлетворённости" – они именно такие. Не пастыри свободы, но хранители иллюзии. Я начинаю понимать, почему это так, и почему это не плохо, но ещё не до конца – я всё ещё злюсь и возмущаюсь. Не нужно было бы, но я злюсь – или, я злюсь, значит, похоже, так должно быть. Я знаю, что они не злые и не совершают никакого преступления, что они всего лишь исполнители, состоящие на службе у Майи, и злюсь не столько на них, сколько на себя, что верила им, что была такой овцой, что освещала их в самом выгодном свете."

Джулия родом из Канады, и у её семьи есть что-то вроде хижины, или дачи – место, где они проводят свои отпуска. Именно там она писала это. У неё было место только для себя, а не для случайного медведя, который будет копаться в её мусоре. Она работала на Macintosh Powerbook, и держу пари, она печатала до ста двадцати слов в минуту, когда принималась за дело. Такое у меня было ощущение, когда я читал её письма – словно её пальцы не успевали за словами.

"Я теперь смотрю на всё это как на вершин у ( или лучше сказать самое дно? ) безумия . Если бы прямо сейчас один из этих духовных учителей-хвастунов появился перед моей дверью, предлагая мне свою помощь в этой работе, я не пустила бы его на порог, я бы даже дверь не открыла. Зачем? Теперь они для меня совершенно бесполезны. Они абсолютно не знакомы ни с этим процессом, ни с трансформацией эго в не-я. Я бы скорее впустила голодного медведя. Современный духовный учитель сможет предложить не больше помощи тому, кто поглощён процессом пробуждения, чем местный инструктор по рыбной ловле .

Я уже начинаю по достоинству ценить глубочайшую важность слова "дальше". Часть меня хочет пребывать под чарующим воздействием фальшивых учений, доверчивости, самообмана, страха, эго, отрицания – полный набор. Психология духовных индивидуумов и групп, особенно в отношениях ученик-учитель, была бы неплохой темой для статьи или книги, и меня тянет больше времени уделять этому, но потом я представляю вас, Джед, сидящим здесь, напротив меня, и вам даже говорить ничего не нужно. Я чувствую в себе страстное желание отвлечься от того, что есть. Я должна помнить, что я здесь не как журналист, и не как турист – я проделываю свой путь, и всегда возникают соблазны и рационализации, стремящиеся сбить меня с него. Вот почему самым важным является слово "дальше". Я понимаю это. Нужно всё время быть бдительным, потому что враг не дремлет. Всё, что касается мира и себя, требует остановки, и есть только одна вещь, за которую можно уцепиться в борьбе с этими мощными соблазнами – это слово "дальше". Вот где я вижу свою предполагаемую доброту как своего злейшего врага. Очень легко попасть под влияние своих альтруистических импульсов, чтобы оправдать остановку ради помощи другим, чтобы поделиться тем, что ты узнал за это время ­– эгоистическая, бодхисаттвическая чушь. Вот прямо сейчас я чувствую, что достигла понимания, которым должна поделиться, что требует лучшего развития этого понимания и того, как лучше им поделиться, что, разумеется, не приведёт ни к чему иному, как к остановке. Да, я хочу поделиться тем, что я узнала. Да, я хочу помочь другим, показать им путь. Да, я хочу противостоять темноте и невежеству, из которого я сама только начинаю выбираться, и да, всё это продуманная и болезненно эффективная уловка эго, чтобы я прекратила своё путешествие – путешествие это просто метафора для процесса срывания с себя слоёв эго, будто сдираешь с себя кожу. Я опять заговорилась? Прошу прощения, эти понимания врываются и требуют немедленного выражения, или попытки выражения, во всяком случае. Ведь я должна увидеть всё, что скрыто от меня!"

Как мы увидим далее, она не всегда была так разумна и внимательна.

Очень полезно иметь метафору, под знаком которой происходит процесс. Это придаёт ему узнаваемые очертания, внутри которых ты двигаешься, определяешь отличительные особенности, следишь за прогрессом, и так далее. Переформатирование загромождённого жёсткого диска эго, или ведение битвы с армиями иллюзии – вот примеры. Цель в том, чтобы создать ментальное пространство, 3D-конструкцию, как виртуальную реальность, внутри которой ведётся путешествие, как генерал следит за войной, стоя над настольной картой. Я дал ей несколько советов о том, как обеспечить контекстуальное обрамление для её процесса, и она приняла идею, что исследование и очищение её внутреннего пространства не слишком отличается от того, чтобы залезть на чердак, который много лет использовался для хранения всего подряд.

"Откуда взялся весь этот хлам ? Какой бардак! Я думала, что мой ум это мой ум, но я зашла сюда и не нахожу здесь ничего, кроме промозглой темени , доверху набитой самым непостижимым мусором ! Что -то мне знакомо , а что-то нет. И это мой ум, это я , это то, чем я являюсь, и я ожидала увидеть здесь чистое, простое, организованное, незахламлённое, пространство типа дзен. Вместо этого я нахожу этот ужасный , отвратительный , омерзительный бардак. Чудо, что я вообще могла функционировать. Я бы хотела, чтобы у меня был огнемёт или бомба. Пусть меня убило бы. Это не аналогия, это мой ум, это моё "я", и мне так тошно, как будто меня изнасиловали, я чувствую, что моя голова сейчас взорвётся!"

Я рассмеялся. Кертис выглядел несколько смущённым. Я поглядел на него поверх учительских полукруглых очков, взгромоздившихся на кончике моего носа.

– Что? – спросил я его.

– Она, кажется, сильно расстроена, – ответил он.

– Всё нормально, – успокоил я его. – Это лучший вид расстройства. Всё хорошо. Перечитай и распечатай, что тебе покажется интересным, и мы посмотрим, пригодится ли это для книги.

– Я?

– Да.

– Почему я?

– Почему не ты?

– Как я узнаю, что интересно?

– Потому что это заинтересует тебя.

Он беспомощно посмотрел на меня, развернулся и пошёл в кабинет, где находился ноутбук. Я вернулся к письму, которое было у меня в руках. В нём Джулия только начала отважный процесс разборки на чердаке, и её шок, от того, что она там обнаружила, быстро сменился возмущением, эмоциональная интенсивность которого впредь будет здорово ей помогать.

"Я чувствую, словно сгораю в негативных эмоциях, чего меня всегда учили не делать, но это каж ется хорошим, необходимым! Я чувствую презрение, даже ненависть. Всё ложное, все, кто увековечивал ложь, всё ложное во мне, я сжигаю в гневе! Я утыкаюс ь лицом в подушку и просто ору ! Я осматриваю этот чердак – себя! – и мне кажется , словно меня в детстве похитили, и только сейчас я начинаю понимать истинную природу моего пленения: вся моя личность сфабрикована, весь мой мир – некое подобие галлюцинации. Кто я? Вот в чём всё дело! Кто я, чёрт подери?! Я осматриваю весь этот хлам и не имею понятия, как он сюда попал. Это не я. Я не клала это сюда. То есть, что-то я клала. Что-то я узнаю. Я вижу свои балетные тапочки, гитару, дневники. Я вижу свои книги и журналы. Я вижу свои фотографии, но знаю, что они это мои преувеличенные образы себя, не то, что кто- нибудь видит на самом деле, и уж точно, это не я в действительности. Но что есть я в действительности? Аналогия с чердаком отличная, понимаю, но мой чердак во мрак е. Нужно найти окно и впустить солнечный свет. СВЕТ! БОЛЬШЕ СВЕТА! Почему-то м не кажется, чт о здесь должно быть светло . Свет ло и л е гко , а не темно и тяжело . Я думаю , что многое здесь, хорошее и ли плохое, не выдержит прямого освещения. Освещения! Вот ключ к тому, чтобы разобрать весь этот хлам. Я знаю, что бормочу как сумасшедшая, но мне всё равно. Чем бы он о ни было, я хочу обнажить это и выяснить, что реально. Ничего реально го я пока не вижу . Я хочу добраться до чего-то реального."

Большинство духовно ориентированных людей, вероятно, даже не поймут, что она проходит через процесс пробуждения. Большинство людей, духовных или нет, скорее отгрызут себе руку, чтобы не идти туда, куда сейчас идёт эта женщина. Эта женщина идёт туда, где она должна отгрызть себе голову, но сначала она должна пройти через процесс становления тем, кто предпочтёт отгрызть себе голову любой другой альтернативе.

Она продолжала в том же духе ещё дюжину абзацев. Раздражённая, растерянная, извиняющаяся, обманутая, ещё раздражённее.

"Сколько лет я провела , воскуривая благовония и зажигая свечи? Медитируя? Бегая за гуру и учителями, читая весь этот вздор, следуя за каждой новой причудой, читая каждую новую глупую книгу? Но теперь я ясно вижу, абсолютно ясно, что всё, чем я когда-либо занималась, всё это было направлено лишь на то, чтобы избежать этого . Избежать себя. Теперь я вижу, есть только это. ЭТО! Всё, чем я занималась, это отвлекала себя, чтобы не делать этой единственно вещи. Жизнь, мир, реальность, всё зависит от того, чтобы не делать этого. Вот истинное богохульство. Вот истинная ересь."

Я был доволен. Вся моя жизнь, наверное, была направлена на это маленькое движение, этот разворот внутрь. Я просматривал страницы, читая понемногу то здесь, то там.

"Не существует внешних авторитетов. Я сама себе авторитет. Какое освобождающее открытие! Как же я раньше не знала?

***

Там есть чудовищных размеров предмет мебели, или ящик – не могу даже определить его величину – похожий на христианство, или религию, но нет. Здесь наверху ничто не обозначается, нет ничего ясного и определённого. Это что-то тяжёлое, тёмное и смутное, но оно больше, чем это, и не совсем это, и оно такое большое! Его никогда не сдвинуть с места. И это только одна вещь. А здесь полным-полно таких вещей. Хлам! Есть какая-то огромная штука, похожая на чёрный мрамор, что-то вроде страховой компании или банка, или все огромные хищные жадные финансовые институты, как они существуют в моём уме, в моём сердце – неподвижная масса страха, чистого страха. Я вижу большой ящик, похожий на гроб, с флагом на нём. Это мой патриотизм, или, возможно, что-то вроде моей политической или национальной идентификации. Всё такое тёмное, смутное и тяжёлое. Я не могу сказать, что это на самом деле такое, и может, всё это в реальности ничто. Может быть, в этом всё дело. Казалось, что ясно, что это такое, но теперь, когда я смотрю на это, я не имею представления о том, что это, или зачем оно здесь, или откуда. Вот такие дела со всем этим мусором. Ничто не является тем, чем казалось.

***

Есть ли я здесь где-нибудь? Что-нибудь здесь является мной? Нужно найти окно. Нужно впустить немного света. Но окна заблокированы какими-то обломками, и я не могу даже подойти к ним. СВЕТ!!! Здесь так душно. Я задыхаюсь от плотного неподвижного воздуха – от себя. Я задыхаюсь от своей затхлости. Тот факт, что каждый находится в таком же состоянии, что именно это означает быть личностью, что никому не лучше чем мне, абсолютно ничего не значит. Это не приносит утешения. Я ничто. Я хлам. Я мусор.

***

Гнилые отбросы по самую крышу. Одно не лучше другого, просто больше или меньше, тяжелее или легче. Вот мама и папа. Моё детство. Вот моя благоговейная юность. Зачем это дерьмо всё ещё здесь торчит? Закрывает солнце, вот зачем! Мешает! Блокирует! Вызывает гниение, промозглость и разложение. Заставляет меня быть закрытым, тёмным, боящимся человеком под весёлой маской. Это угнетает. Это угнетение. Это невозможно. Можно разбираться здесь десять жизней, и никогда не вычистить всего. Слишком много. Но что ещё я могу сделать? У меня нет другого дела, кроме этого. Если это займёт десять жизней, пусть будет так."

Это не занимает десять жизней, но это медленный и глубоко пугающий процесс. Ты делаешь то, что можешь , и тогда, когда можешь, что-то одно за один раз. Это в контексте метафоры. Но в реальности она занимается тем , что распутыва ет массивный узел эго , в создании которого вряд ли принимала участие, и в реальности реально она занимается тем , что убивает себя по частям .

Мне многое нравится в Ю.Дж.Кришнамурти, но временами я совершенно не понимаю, о чём он говорит. В отрывках, представленных ниже, а также ещё в двух дальнейших главах, его взгляды совпадают с моими. Возможно, что-то будет вырвано из контекста, но смысл здесь в том, чтобы постараться передать сложные и часто парадоксальные идеи, и вместе с тем удерживать состояние реализованного существа для наблюдения, и мне кажется, эти отрывки справляются с этой задачей.

Для серьёзного искателя вызов это развлечение – это две стороны одной монеты – и, кроме всего прочего, Ю.Дж.Кришнамурти бросает вызов и развлекает.

Люди называют меня "просветлённым человеком" – я ненавижу этот термин – они не могут найти другого слова, чтобы описать мой образ действий. И в то же время я говорю, что такой вещи, как просветление, вообще нет. Я говорю это, поскольку всю свою жизнь я искал его и хотел быть просветлённым человеком, а обнаружил, что просветления вообще не существует, поэтому не возникает вопроса, просветлён данный человек или нет. Мне начхать на Будду шестого века до нашей эры, уж не говоря обо всех других претендентах среди нас. Все они – шайка эксплуататоров, наживающихся на доверчивости людей. Нет власти вне человека. Человек создал Бога из страха. Значит, проблема в страхе, а не в Боге.

Я обнаружил для себя сам, что не существует "я", которое можно осознать – вот реализация, о которой я говорю. Это сокрушительный удар. Как удар молнии. Ты вложил всё своё состояние в одну "корзину" – самореализацию – а в конце неожиданно обнаруживаешь, что нет никакого "я", которое можно обнаружить или реализовать, и ты говоришь себе: "Чем же я, блин, занимался всю жизнь?!" Это взрывает тебя.

***

Мы не хотим быть свободными от страха. Мы хотим лишь играть с ним в игры и разговаривать об освобождении от него.

***

Ваше постоянное перемалывание мыслей, чтобы придать непрерывность вашему отдельному "я", и есть вы. Внутри вас больше ничего нет.

***

Понимаете ли, поиск уводит вас от самих себя – совсем в другую сторону – и к вам никакого отношения не имеет.

***

Поиск всё время ведётся не в том направлении, поэтому всё, что вы считаете основательным, всё, что вы считаете святым, это осквернение сознания. Вам может не понравиться слово "осквернение", но всё, что вы считаете святым, праведным и истинным это осквернение.

***

История моей жизни дошла до определённой точки, а затем остановилась – после этого не было уже никакой биографии.

***

Отсутствие желаний, отсутствие жадности, отсутствие злости – для меня эти вещи не имеют смысла; они фальшивы, но они не только фальшивы сами, они фальсифицируют меня. Я покончил со всем этим.

***

Все святые – жулики, они говорят мне только о том, что есть в книгах. Это я могу прочитать – "Делай также снова и снова" – но я не хочу этого. Я не хочу переживаний. Они пытаются поделиться со мной переживаниями. Мне не интересны переживания. Что касается переживаний, для меня нет разницы между религиозным переживанием и сексуальным, или любым другим; религиозное переживание похоже на любое другое. Мне не интересно переживать Брахмана, мне не интересно переживать реальность, мне не интересно переживать истину. Это может помочь другим, но не поможет мне. Мне не интересно делать снова одно и то же; достаточно того, что я уже сделал.

***

Кто я, чтобы дать тебе это? У тебя есть то, что есть у меня. Мы стоим на улице Санниди, а ты спрашиваешь меня: "Где улица Санниди?" Я говорю, что ты на ней находишься. Не то, что я знаю, что я там.

***

Мне неинтересны абстракции, которыми ты бросаешься. Есть ли что-нибудь за абстракциями?

***

Я дошёл до того, что сказал себе: "Будда сам заблуждался и ввёл в заблуждение других. Все эти учителя и спасители человечества были проклятыми тупицами – они одурачили самих себя – и поэтому такие вещи меня больше не интересуют", и это абсолютно вышло из моей системы.

***

Я ничего здесь не пытаюсь продать. Ты не можешь симулировать это. Это произошло вне пространства, вне зоны, в которой я надеялся, мечтал и хотел измениться, поэтому я не называю это "изменением". Я, правда, не знаю, что со мной произошло. То, что я говорю вам, это мой образ действий. Похоже на то, что есть разница между моим образом действий и вашим, но в сущности никакой разницы быть не может. Какая может быть разница между мной и вами? Никакой. Но в том, как мы пытаемся себя выразить, кажется, разница есть. У меня есть ощущение, что какая-то разница существует, и всё, что я пытаюсь понять, это в чём она состоит. Вот мой образ действий.

***

Понимаете, трудность общения с людьми, которые приходят ко мне, состоит в том, что они, похоже, не в состоянии понять мой образ действий, а я, похоже, не в состоянии понять их образ действий. Как мы можем вести диалог? Мы оба должны остановиться. Какой между нами может быть диалог?

***

Ваше естественное состояние не имеет никакого отношения к религиозным состояниям блаженства, счастья или экстаза – все они лежат в области переживания. Те, кто веками вёл людей по пути религиозности, возможно, испытывали подобные религиозные состояния. Вы тоже можете. Это состояния бытия, вызванные мыслью, и они как приходят, так и уходят. Сознание Кришны, сознание Будды, сознание Христа, или ваше сознание – все ведут в неверном направлении, они все находятся в области времени. То, что вне времени, нельзя испытать, нельзя ухватить, ограничить, ещё меньше оно поддаётся выражению кем бы то ни было. Заезженная колея никуда вас не приведёт. Там нет никакого оазиса – мираж заворожил вас.

***

Понимаете ли, люди обычно представляют себе, что так называемое просветление, самореализация, реализация Бога или что хотите (мне не нравится пользоваться этими терминами) это что-то экстатическое, какое-то бесконечное счастье, непрекращающееся блаженство – все нахватались этих образов от тех людей… Нет никакой взаимосвязи между тем образом, который у вас в голове, и действительной ситуацией… Вот почему я очень часто говорю людям: "Если бы я мог дать вам проблеск того, что есть на самом деле, вы бы не притронулись бы к нему и десятифутовым багром". Вы бы сбежали, потому что это совсем не то, чего вы хотите. То, чего вы хотите, не существует.

***

Если кто-то неожиданно задаёт мне вопрос, я пытаюсь ответить, делая ударение на том, что на этот вопрос нет ответа. Поэтому, я просто перефразирую, перестраиваю его и кидаю обратно вам. Это не игра такая, потому что я не заинтересован, чтобы одержать над вами победу во мнениях. Здесь дело не в том, чтобы выдвигать какие-то мнения – конечно, у меня есть свои мнения на всё, начиная от болезни и кончая божественностью, но они также бесполезны, как и любые другие.

***

Выражайтесь проще. Я не могу следить за сложной структурой – есть у меня такая трудность, видите ли. Может быть, я необразованный придурок, не знаю – но я не могу уследить за концептуальным мышлением. Вы можете выражаться в самых простых словах. Какой в точности ваш вопрос? Потому что ответ уже есть, мне не нужно его давать. И я обычно переделываю вопрос, перефразирую его таким образом, что вопрос становится для вас бессмысленным.

***

Понимание это состояние бытия, когда вопросов больше нет, нет никого, кто бы мог сказать "теперь я понимаю!" – и в этом основная трудность между нами. За счёт понимания того, о чём я говорю, вы ни к чему не придёте.

***

Вопрошающий сам создаёт ответ, и он сам воплощается из ответа, в противном случае его нет. Я не пытаюсь играть словами. Вы знаете ответ, и вы хотите моего подтверждения, или вы хотите пролить свет на вашу проблему, или вам любопытно – если по одной из этих причин вы хотите вести со мной диалог, вы зря теряете время; вам нужен учёный, брамин, знающий человек – они могут пролить много света на эти вопросы. Вот всё, что для меня важно в таком диалоге: помочь вам сформулировать ваш вопрос. Попробуйте сформулировать вопрос, который можно назвать вашим.

Два важных момента были затронуты Ю.Дж.Кришнамурти в предыдущей главе, как видно из следующих цитат:

Если кто-то неожиданно задаёт мне вопрос, я пытаюсь ответить, делая ударение на том, что на этот вопрос нет ответа. Поэтому, я просто перефразирую, перестраиваю его и кидаю обратно вам. Это не игра такая, потому что я не заинтересован, чтобы одержать над вами победу во взглядах. Здесь дело не в том, чтобы выдвигать какие-то мнения – конечно, у меня есть свои мнения на всё, начиная от болезни и кончая божественностью, но они так же бесполезны, как и любые другие.

Какой в точности ваш вопрос? Потому что ответ уже есть, мне не нужно его давать. И я обычно переделываю вопрос, перефразирую его таким образом, что вопрос становится для вас бессмысленным.

Понимание это состояние бытия, когда вопросов больше нет, нет никого, кто бы мог сказать "теперь я понимаю!" – и в этом основная трудность между нами. За счёт понимания того, о чём я говорю, вы ни к чему не придёте.

Вопрошающий сам создаёт ответ, он воплощается из ответа, в противном случае его нет.…. Вот всё, что для меня важно в таком диалоге: помочь вам сформулировать ваш вопрос. Попробуйте сформулировать вопрос, который можно назвать вашим.

Во-первых, сам вопрос препятствует прогрессу, а не отсутствие ответа. Вопрос это ключ. Если мы действительно поймём вопрос, мы получим желаемый ответ. Желаемый ответ это всегда убирание препятствия, которое представляет собой правильный вопрос. Вопрос, понятый правильно, является препятствием. Если нет, смотри пункт второй.

Во-вторых, найдите правильный вопрос. Он всегда только один. Где бы вы ни находились сейчас, означает, что здесь вы застряли, и есть единственный вопрос, который имеет значение – тот, который поможет вам сделать ещё один шаг дальше. Забудьте концепции и идеи, забудьте о прошлом и будущем, забудьте о человечестве и обществе, забудьте о боге и любви, забудьте об истине и духовности. Найдите этот единственный вопрос – тот самый вопрос, который эго не хочет, чтобы вы задавали. Направьте на него всё своё внимание. Только так возможен прогресс. Всё остальное ведёт к застою.

Чтобы двигаться вперёд, вы должны в точности знать, что является препятствием. Чем бы это ни было, на самом деле его не существует, у него нет реальности, нет субстанции. Это ваше собственное создание – прячущийся в закоулках вашего ума фантом, тёмный демон. Ваши препятствия это ваши демоны, а демоны обитают во тьме. Они живут и процветают в полумраке невежества, и убить демона можно лишь осветив его изо всей силы и мощи вашего сфокусированного внимания, пристально глядя на него. Разгони тьму светом, и ты увидишь сам, что никакого препятствия не существует, и никогда не существовало. Мы создаём своих демонов и питаем их. Чтобы пробудиться, мы должны убить их. В этом и состоит весь процесс – убил одного демона, сделал один шаг.

Повторил.

Я сидел на палубе, наблюдая за кораблями в заливе в прорезиненный бинокль, который всегда был здесь для этих целей. Так сидел я и думал о своём, пока Кертис не напугал меня, подойдя совсем близко, и протягивая мне отчёт о моём рейтинге.

– Вас критикуют, – сказал он.

– Хотелось бы, – ответил я.

– Вам не нужно хотеть, – сказал он, – смотрите.

– Мне не нужно смотреть, – сказал я, – у меня есть ты.

– Ну, я посмотрел, и вот тут полно всякой критики на вас.

У него в руках было около двадцати распечатанных писем и любительских отзывов. Неплохо, принимая в расчёт, сколько я просил его просмотреть.

– Что за критика?

– Некоторые говорят, что вы высокомерны, – ответил он.

– Окей, это больно. Что ещё?

– Не знаю. Ну, знаете, критика.

– Знаю, это похоже на критику, но это не настоящая критика. Я бы хотел, чтобы критика была обоснованной. Я не имею в виду критику против центрального послания книги, которое неопровержимо – если истина с нами, кто может быть против нас, верно? – но я всегда надеялся на обратную связь, которая могла бы обнаружить пробелы в моём выражении данного предмета. Мы хорошо постарались, чтобы книга была, э, законченной, чтобы она не оставила неотвеченных вопросов, чтобы она была самостоятельной, и ей больше ничего не требовалось.

Кертис посмотрел на меня озадаченно.

– Помнишь, в первой книге говорится, что есть много вопросов, но не так много ответов?

– Да.

– Мы…

– Мы это кто? Как "Мы, император"?

– Многие люди прочли первую книгу до того, как она вышла в печать, выискивая недостатки, пробелы, упущения, логические ошибки.

– Окей.

– Мы хотели обеспечить присутствие этих немногих ответов в книге. Фактически, настоящая причина написания второй книги была в том, чтобы ответить на то, что у тебя в руках.

– На критику.

– Да, вроде того. На конструктивную критику. Мы надеялись, что если мы что-то упустили, забыли, не включили что-то важное, на это обратят внимание читатели и эта обратная связь с ними обеспечит основу для второй книги.

– Что вы и делаете.

– Вторую книгу? Да, но не ту, что мы планировали. Эта больше для развлечения – предоставляет различные перспективы, рассматривает стадии развития, описывает взгляд с необычной высоты. Говоря точнее, я думаю, она отразит разницу между двумя самыми распространёнными целями духовности: реализацией истины – просветлением, и человеческой зрелостью, что совсем другое, но что в действительности, я думаю, ищет большинство искателей. Вторая книга это не продолжение первой, понимаешь? Это не какой-то следующий уровень, или что-то подобное. Первая книга, как оказалось, сама по себе полна. Она стоит отдельно. Мы хорошо потрудились.

Он потряс распечатками.

– Тогда что всё это такое?

– Посмотри сам и выясни. Взгляни на это как адвокат или учёный. Посмотри сквозь эмоцию и попробуй обнаружить суть. Если кто-нибудь выдвинет веский аргумент, дай мне знать. Честное слово, для меня это было бы очень полезно.

– Некоторые говорят, что вы не просветлённый, потому что вы говорите "я", "я", "я" слишком много. Как будто у вас слишком большое эго.

Я улыбнулся.

– Ничто из этого не имеет никакого отношения ко мне. Здесь становится сложновато. Ты уверен, что хочешь это понять?

– Да.

Я указал на свободный стул, и он сел.

– Рассматривая группу людей, вообще-то любую группу, можно распределить индивидуумов по шкале привязанности к эго. На одном конце шкалы находятся те, кто полностью отождествляет себя с ложным "я", а на другом конце те, кто носит своё эго им персонально, как свободную накидку. Улавливаешь ? Те, кто в мире и принадлежат миру – с одной стороны, а те, кто в мире, но не принадлежат ему – с другой. Так как эта степень привязанности является единственной истинной мерой человеческого возраста, эта шкала может быть представлен а в виде лет : скажем, от восьми до шестнадцати, понимаешь?

– Вроде, – сказал он. – Не совсем.

– Хорошо. Хорошо, что ты говоришь, что не понимаешь, когда не понимаешь. Мы продолжим, и ты поймёшь. То же самое с читателями духовной книги – их можно распределить по шкале привязанности к эго, которую, как мы говорим, точнее рассматривать как человеческий возраст. Такая книга, как "Прескверная штука", затронет более широкий круг читателей, чем для которого она действительно была бы полезной. Она говорит жёсткие вещи, очень взрослые. Она говорит, что нет истинной веры. Что гуру, медитации и духовные учения это незаметные хитрости, предназначенные для того, чтобы утешить внутреннего труса, а не выковать внутреннего героя. Поэтому "Прескверная штука" выглядит как духовная книга, но на самом деле это анти-духовная книга. Она выглядит так, как будто она для всех, но в реальности она лишь для немногих.

– Значит, когда говорят, что вы не можете быть просветлённым…

– Лично я? Ко мне это не имеет никакого отношения. Любой, кто пытается втянуть меня в это просто старается отвлечь себя от реального послания, послания для взрослых, послания о самоуничтожении. Это очень страшно. Если они говорят, что не верят, что я просветлённый, они и правы, и неправы. Они правы, потому что никто не просветлён. Я говорил об этом в первой книге – нет такой вещи как просветлённый человек, это непременное противоречие. И они неправы, потому что когда ты говоришь о просветлении, то я являюсь именно тем, о чём ты говоришь, знаешь ты об этом или нет, нравится тебе это или нет. Но они основывают свои утверждения на чём-то другом. Они, возможно, думают, что просветление это субъективная вещь, что-то, что существует во сне, или, может быть, они думают, что я, как автор, ожидаю их одобрения или подтверждения, как будто моя подлинность зависит от мнения читателей. Духовный рынок воспитывает подобную динамику покупатель-продавец, вместо строжайшего научного исследования, что намного больше соответствовало бы делу такой важности.

– Похоже на борьбу за популярность.

– Именно. Существует мнение, что мнение чего-то стоит. Гёте говорил, что никто так безнадёжно не порабощён, как тот, кто ошибочно думает, что свободен. Думаю, это применимо и здесь. Люди могут говорить, что они духовны, или что они хотят знать истину, или всё, что угодно, но в основном они просто хотят того же, что и любой другой относительно больших вопросов – просто достаточно для того, чтобы устроиться, чтобы продолжать жить свою жизнь, может быть, делать всё немного лучше, немного подняться в своих глазах. Вот, в общем-то, и всё. Когда дело касается религии и духовности, то чем ближе ты присматриваешься, тем туманнее всё становится, и, думаю, многим нравится просто вот так болтаться в тумане.

– То есть, таковы эти люди, – он поднял листки, – если они говорят, что вы не знаете, что означает духовное просветление?

– Это интересный вопрос: Что означает духовное просветление? Я думаю, что оно означает пробуждение – реализацию истины, постоянное пребывание в недвойственном сознании – но, полагаю, другие думают иначе. Есть только три возможных направления: человеческая зрелость, реализация истины и возвышенные состояния сознания. Истина абсолютна, нет больше ничего, и если кто-то говорит, что просветление не означает реализацию истины, то он принижает просветление, а не истину. Нет ничего больше истины, и всё, что меньше истины – ложь, и сказать, что просветление означает что-то другое, чем реализация истины, значит сказать, что оно находится внутри иллюзии, что не очень-то похоже на просветление. Понимаешь, о чём я?

– Немного, – он озадаченно потряс головой, – Похоже на то, что люди ищут чего-то, но сами не знают чего, да и на самом деле найти не хотят.

Я рассмеялся, потому что это именно то, на что это похоже.

– И это не сумасшествие? – спросил он.

– Как и большинство человеческих игр.

– То есть, если достаточное количество людей делают это…

– …то это уже не сумасшествие.

– И вы пишете эти книги, – продолжал он, – о том , что есть на самом деле, и как это найти для людей, которые в реальности этого не хотят.

– Ну, да, может быть. Думаю, некоторые, всё же, хотят, и, думаю, кому-нибудь, в любой части шкалы, может пригодиться хорошая карта.

– Всё это похоже на…

– Что?

– Чёрт-те что.

– Да, – согласился я, – очень похоже.

Меня также сбивают с толку эти вопросы, как и Кертиса. Кто чего хочет? Насколько сильно? Почему? Кто искренен? Кто просто балуется? Кто использует пробуждение для того, чтобы покрепче заснуть? Дуальность это дремучий лес, в котором многие мнимые искатели истины используют мачете проницательности в качестве кухонного ножа. Не зная, куда они хотят идти, если вообще хотят, они довольны там, где они сейчас. Боясь подлинности, они хватаются за подделку, выбирая слова и украшения в ущерб подлинному изменению, подпитывая иллюзию духовного прогресса пустыми практиками и бесполезным знанием, бегая на месте, чтобы создать ощущение движения. А ещё важнее, что они не причиняют эго никакого вреда, используя духовность, чтобы усилить, а не разрушить образ себя. Любой, кто может объективно взглянуть на вещи, придёт к выводу, как Гёте, что чем больше мы уверены в своей правоте, тем больше, вероятно, мы заблуждаемся. Крепче всего Майя держит тогда, когда мы думаем, что её хватка слаба. Говорят, что никто не совершенен, и это буквальный факт. Если хочешь стать совершенным, стань никем. Единственный способ освободиться из лап Майи это не дать ей ни за что ухватиться.

– В книге вы говорите, что не достигли лучшего положения, так? – спросил Кертис. ­– Это правда? То есть, вот прямо сейчас, вы и я в одинаковом положении?

– Конечно. Мы оба сидим здесь, ощущаем солнце и ветер. Я не где-то на вершине горы. А ты не низвергнут в глубины ада. Разве я выгляжу блаженным?

– Блаженным?

– Неестественно счастливым.

– Вы выглядите как все люди.

– Вот. Если и есть какая-то практическая разница, то ты в лучшем положении, чем я. У тебя впереди жизнь, полная взлётов и падений, а у меня – жизнь, полная, э, удовлетворённости.

– Но удовлетворённость это хорошо.

– Не совсем. Удовлетворённость это то, что находится по ту сторону забора. Когда она есть, забываешь, что в ней такого хорошего.

– Значит, это плохо?

– Видишь, там гамак висит?

– Да.

– Отличный гамак, верно? Раскачиваешься в гамаке. Лёгкий ветерок. Ничто тебя не заботит. Звучит неплохо, да?

­– Да, здорово.

– Это здорово в контрасте, но не как постоянное состояние. Может, полчаса в какой-нибудь воскресный денёк, но не как образ жизни. Понимаешь?

– Да. И у вас вот такая жизнь?

Я улыбнулся.

– Почти. Раскачиваться в гамаке с надвинутой на глаза шляпой и глупой улыбкой на лице – вот в основном моя жизнь.

– Звучит круто, чтобы жаловаться.

– Да, это так. Так вот, разница не в том, что у меня есть то, чего нет у тебя, а в том, что ты веришь во что-то, а я нет. Ты думаешь, это реально, а я даже не вижу этого. И поэтому, я вообще не помню об этом.

– И что это?

– Всё. Всё, во что ты веришь. Всё, в чём ты абсолютно уверен. Всё, за что бы ты поручился жизнью.

Кертис постучал по столу.

– Ручаюсь жизнью, что это настоящий стол.

– Отличный пример, – сказал я. – Мне даже не в голову не придёт, что этот стол может существовать в реальности. У меня нет даже отдалённо напоминающей мысли об этом. У меня нет контекста, в котором такая мысль могла бы существовать. Для меня реальность не реальна.

– Вы говорите, что стола нет?

– Я говорю, что нет вопроса о столе.

Он посмотрел на меня изучающе, пытаясь определить, действительно ли я думаю, что стол, о который мы оба облокачиваемся, не реален.

– Вы живёте в "Холодеке", – сказал он, имея в виду компьютерную реальность в Стар Трек. – И не только стол. Я? Океан? Всё?

Я дал ему подумать над этим. Он быстро сообразил.

– Компьютер, конец программы, – сказал он и выжидающе огляделся, но ничего не изменилось. – Да, окей, думаю, я понял всё это из книги, но, кажется, есть что-то глубже, есть что-то ещё, о чём вы не говорите.

Я был впечатлён.

– Именно. Очень хорошо. Это реальность, истина, но Джед МакКенна не может выразить её, а читатель ухватить. Вот почему я сказал в книге – иди и посмотри сам. Это единственный возможный ответ. Я знаю, это непонятно. Тот, кто знает, о чём он говорит, никогда не скажет, что это можно понять. Это иная парадигма. Джед МакКенна может прекрасно говорить о том, о чём нельзя говорить, но Джед не более реален, чем этот стол, и он может говорить лишь о том, чего нет, а не о том, что есть.

– Но что-то же есть, верно? То есть, ну, не ничто?

– Не знаю. Может быть, ничто это всё.

– То есть, ничто может быть чем-то?

– Ты что-то имеешь против ничто?

– Ну, это как-то, не знаю, маловато.

Я снова рассмеялся.

– Да, если бы ты заказал это в ресторане, думаю, ты сожалел бы об этом.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что то, о чём мы говорим, не может являться чьим-то желанием. Этого нельзя достичь, желая – но ненавидя и уничтожая его противоположность. Вот почему это процесс отрицания. Это может выглядеть как злость или ненависть, но это нечто большее. Понятно?

– Почти так же, как остальное.

– Да, вот такая это штука. Две разные парадигмы. Для теории это абсолютно бесполезно в отличие от практики, поэтому теоретики, наверное, будут весьма недовольны.

– И таковы примерно ваши читатели, духовное сообщество?

– Не совсем. Э-э, сообщество, как таковое, духовно ориентированных людей, довольно разнообразно. Не существует сплочённости, центральной доктрины, единой ведущей философии, которая бы их объединяла, кроме выхода из общего потока. Есть течения в буддистской и индуистской мысли, касающиеся этого, но они не подводят никакой реальной основы. Существует много метафизических учений, я всего и не знаю, много о стиле жизни, обо всех сортах целебных средств. Поэтому нельзя приписать единое определяющее качество духовной аудитории вне определённой независимости от мыслей – не отвергнув общие взгляды на религию, здоровье, образ жизни, на всё, я полагаю.

– Значит, эти люди, которые вам пишут, то есть, я не имею в виду, что это всё плохо, это в основном хорошо, действительно хорошо, но плохо то….

– Что некоторые говорят, что я не могу быть просветлённым, потому что говорю из перспективы эгоистического существа?

– Ну, они так не говорят…

– Именно об этом говорится в первой книге так хорошо, как только можно сказать. Это один из ответов, которые не упущены. Ты прочитал книгу, можешь ли ты сказать, что их возражения основаны на том, что ты прочёл?

Он задумался.

– Да, могу сказать, что это так.

– Верно. Вот что я имел в виду, когда говорил, что эта книга для взрослых. Это не просветление для ленивых, или просветление за тридцать дней, или что-то наподобие. Конечно, она попадает в руки людей, у которых сказочное представление о духовности, и эти люди будут реагировать враждебно, когда кто-то будет говорить им, что это серьёзное дело с почти абсолютными шансами не провал.

– Эта книга для взрослых.

– Да, для людей, которые могут встретиться с фактами, даже если это факт, что они не хотят встречаться с фактами.

– Но это не связано с возрастом?

– Нет. Истинный возраст отличается от годичного с самого рождения. Ты старше, чем я был в твоём возрасте.

– Правда? Сколько мне тогда лет, по-вашему?

– Не знаю, ребёнок ещё. Одиннадцать? Двенадцать?

– Двенадцать? – напрягся он, расширив глаза. – Мне восемнадцать! Я могу пойти на войну!

Я поднял руки.

– Расслабься, – сказал я, – вдохни поглубже. Не нужно злиться. Отпусти это чувство.

Он быстро оправился.

– Окей, теперь посмотри на это чувство, на чувство оскорблённости. Сделай шаг назад и наблюдай себя, свои процессы. Посмотри на свою реакцию на мои слова. Вот что есть у тебя в руках. У людей, писавших мне письма, была такая же реакция, как сейчас у тебя. Они во что-то верили, а веры содержат в себе эмоции. И люди принимают всё на свой счёт. Это обнажает их суть. Это задевает их "я". Здесь нужно обнаружить, что ты не тот, кто ты думаешь. И это людей немного раздражает.

– Так мне не одиннадцать или двенадцать? Вы это сейчас сказали?

– Не знаю. Давай распилим тебя пополам и посчитаем кольца.

Он вновь посмотрел на меня озадаченно.

Мы с Мэри обедали вместе каждый воскресный вечер. Из-за несовпадения наших расписаний это было единственным временем, когда мы могли увидеться. Она всё время пропадала где-то в городе, или в Нью-Лондоне, или в Гротоне, а я всегда то там, то сям, либо сплю допоздна, поэтому мы решили назначить воскресный вечер для наших встреч. В пределах получасовой езды находились десятки чудесных ресторанов, поэтому мы всегда шли в новое место и сменяли друг друга в оплате счёта. Я всегда заказывал бифштекс и заканчивал морепродуктами. Сегодня мы были в одном из местных яхт-клубов. Мы сидели за столом на наружной палубе, с любопытством рассматривая гавань. Я расправлялся с лобстером, у неё было что-то типа тушёного флорентийского морского окуня. Как обычно, у меня на уме был "Моби Дик", и, думаю, Мэри была счастлива снова обсудить это с кем-то после стольких лет без Билла.

– Значит, ты понял, почему Ахаб преследовал кита? – спросила она меня, начиная разговор. – Это не месть?

– Нет, это не месть. Ахаб не преследовал кита.

– Ахаб не преследовал кита?

– Нет.

– Капитан Ахаб не охотился на Моби Дика?

– Не-а.

– Да, окей, довольно смелое заявление. За чем же он охотился?

– Не знаю. Он сам не знал. Это не имеет значения.

– Но это не Моби Дик?

– Нет, Моби Дик, это то, что ему мешало. Моби Дик это то, что необходимо уничтожить. Он лишь пытался пройти дальше. Моби Дик стоял на пути, поэтому Моби Дик ­– враг.

– И это одно из твоих прозрений об этой книге?

– Нет, это было совершенно ясно. Ахаб говорил, что Моби Дик это стена между ним и свободой. Вот почему кит белый – он как чистый экран, на который мы можем проецировать наши препятствия на пути к свободе. Первым из двух моих прозрений было то, что "Моби Дик" это одна из величайших духовных книг. Это не рассказ о китобойном промысле или о морском приключении, но захватывающий дух рассказ о духовном исследовании. Наверное, глупо пытаться оценивать подобные вещи, но с практической точки зрения могу сказать, что это самая точная карта духовной местности, когда-либо созданная, и поэтому, это самая полезная духовная книга, когда-либо написанная, и поэтому, это самая лучшая книга вообще. Или таковы мои рассуждения.

Мэри склонила голову и улыбнулась в тихом смущении. Она перестала жевать, подняла салфетку, чтобы прикоснуться к губам, отхлебнула немного вина и несколько минут сидела молча, прежде чем заговорить.

– Джед, не знаю, знаешь ли ты об этом, или нет, и, может быть , тебе так не кажется, но я думаю, очень возможно , что ты написал лучшую духовную книгу, из когда-либо написанных .

Она подняла руку, не давая мне перебить себя.

– Пожалуйста, я не просто так это говорю. Знаю, тебе всё равно, и сомневаюсь, что её когда-нибудь признают таковой, но я не считаю это даже делом чьего-либо мнения. Не думаю, что любой разумный человек, который смог бы объективно взглянуть на неё, скажет иначе. Твоя книга это самое лучшее объяснение самой высокой материи. Вот прямо так: самое лучшее объяснение самой высокой материи. Я не какой-нибудь духовно продвинутый ньюэйджевец, и не думаю, что когда-либо совершу то путешествие, которое совершил ты – не в этой жизни, по крайней мере – но благодаря тебе я поняла, действительно, впервые в своей жизни, сама, не заимствуя ни у кого, что происходит в реальности, чем является жизнь, и чем она не является.

Она сделала паузу, и я заметил, что она становится слегка возбуждённой.

– Я действительно думаю, что не может быть книги лучше твоей. Окей, извини, больше не буду. Значит, ты говоришь, что Моби Дик это великая духовная книга. Допускаю, что я несколько скептична, но я знаю, что ты просто так ничего не говоришь, и знаю, что ты не будешь заставлять меня поверить во что-то, поэтому я очень заинтригована. Но искренне сомневаюсь, что тебе удастся убедить меня в том, что "Моби Дик" это величайшая из книг, духовных или каких-либо ещё, когда-либо написанных. Для меня это место занято.

Я занялся лобстером. Несколько минут мы ели молча, прежде чем она продолжила разговор.

– Итак, "Моби Дик". Ты видишь там что-то, чего никто больше не видит?

– Насколько я могу судить, да, – сказал я. – Есть ключ, открывающий "Моби Дика". Когда у тебя есть ключ, он становится совершенно другой книгой. Действительно великой и важной книгой.

– Многие думают, что это и так великая и важная книга.

– Да, могу себе представить. В сегодняшней интерпретации это скорее неудачная книга. Меня не удивляет, что вначале книга не имела успеха, и Мелвилл умер в безвестности. Скорее меня удивляет то, что эта книга смогла возродиться. Она чудесна во многих аспектах, но терпит неудачу на высшем уровне, поэтому, – я пожал плечами, – что ещё остаётся?

– Мне кажется, я понимаю, о чём ты говоришь. Определённо не существует удовлетворительного объяснения мономании Ахаба, которая, похоже, является центральной темой книги.

– Да, я провёл последние несколько недель, просматривая комментарии к "Моби Дику". Я просмотрел всё в твоём доме, был в местных библиотеках и в городе, искал в интернете, где только можно. Я прочёл – ну, пробежал глазами – точки зрения, касающиеся "Моби Дика", из всех возможных перспектив, и ни одна из них не признаёт того факта, что все они восхищаются неверным уравнением – уравнением, которое не сходится. Это кажется странным, но факт остаётся фактом: "Моби Дик" приобретает смысл , только будучи верно интерпретирован , а насколько я смог выяснить, никто до сих пор этого не сделал. В общепринятой интерпретации, это печальная патетическая история о невротическом безумце, который уничтожает всё и вся в области своего влияния по необоснованным причинам – ради мести бессловесной твари, как сказал Старбок, которая покарала его из слепого инстинкта. Интересно отметить, что в течении ста пятидесяти лет читатели не смогли понять Мелвилла лучше , чем Страбок понимал Ахаба. Многие обозреватели пытались выжать сколь-нибудь великого смысла из книги, словно они знали, что это великое произведение классики и значит, уравнение должно сходиться, но оно не сходилось. Явно не сходилось. Король был голым . Некоторые критики говорят, что это история о Человеке, сражающимся с Судьбой или Богом, потому что это самые большие вещи, у которых есть названия . Современным эквивалентом их версии трагического героя Ахаба был бы мужик, который зашёл в кафе и застрелил тридцать человек из-за царапины на его машине. Вот Ахаб. Говорить, что "Моби Дик" великая книга в соответствии с таким взглядом, так же нелепо, как защищать того стрелка из кафе, возвышая его до какого-то великого мистического измерения. Это абсурд.

Это было определённо многовато для её восприятия; она была слишком проницательна, чтобы не увидеть своё имя в списке моей обвинительной речи.

– И однако, ты говоришь, что это великая книга.

– О, да, за пределами чисто литературного величия. Вот что я говорю. Это было одним из самых больших удовольствий в моей жизни – открыть эту книгу и её автора.

– Ну, не заставляй меня ждать. Что такого ты увидел, что пропустили все остальные? Что это за ключ, который открывает "Моби Дика" и превращает его в совершенно другую книгу?

– Капитан Ахаб был в здравом уме. В более здравом, чем обычно. Радикально здравом.

Несколько мгновений она пристально смотрела на меня, чтобы понять, серьёзно ли я говорю. Наконец, она медленно заговорила.

– Я никогда не слышала правдоподобных аргументов в пользу здравомыслия Ахаба. Некоторые пытались, но это всегда было похоже на квадратную затычку в круглой дырке. Не могу себе представить интерпретацию, где капитана Ахаба можно воспринять как здравомыслящего человека.

– Знаю, – ответил я, – но я могу. Я абсолютно чётко это вижу. "Моби Дик" это как открытка, посланная нам Мелвиллом. До сих пор все полагали, что это игра его воображения, выдуманное место, но это не так. Это реальное изображение реального места, и я узнаю его, потому что был там.

Мэри молча слушала меня. Она начинала немного волноваться. Книга Мелвилла, с которой она так долго была прекрасно знакома, которая была значительной частью её жизни, очень близкой её сердцу, начинала выглядеть не такой уж знакомой, возможно, даже немного враждебной.

– Герман Мелвилл составил карту, – продолжал я, – запредельного, о чём никто и подозревать не мог. Это совсем не то, что думают, это даже близко не похоже на то, что думают.

Мы с дочерью Мэри вместе ходили в школу танцев в те времена, когда ещё оставляли зубы под подушкой. Мы носили белые перчатки. Она была первой девочкой, которой я кланялся, а я был первым мальчиком, которому она делала реверанс. Мэри тогда назвала меня своим красавчиком. Теперь её красавчик вырос во что-то непонятное и, может быть, не такое красивое, которое сидело напротив неё прекрасным вечером, созерцая яхты в порту, и рассказывало ей о том, что она никогда не видела того, на что она наиболее пристально смотрела; что даже сейчас, когда её дети выросли, муж давно умер, а жизнь подходит к завершению, её путешествие может только начинаться. Она волновалась не оттого, что чувствовала начало чего-то нового, но скорее из-за того, что обычно предшествует началу. Жизненные циклы не совпадают с циклами тела. Это может стать абсолютно новым миром, абсолютно новой жизнью в любом возрасте, но перед тем, как принять новое, мы должны отпустить старое.

Сомневаюсь, что существует какая-то другая стадия развития человека, которая прогрессирует так стремительно и в течении такого длительного периода, чем та, в которой находилась сейчас Джулия. Ведь однажды начавшись, этот процесс уже не замедляется и не останавливается. Пока есть топливо, бушует пламя. Каждый день, а иногда каждый час, начинается совершенно новая игра, так как игрок становится совершенно новым человеком – менее обременённым, менее фальшивым, более простым, более пробуждённым.

"О, чёрт, как же плохо идёт процесс! Хочется плакать! Моё тотальное разрушение проходит не так, как я надеялась, поэтому я хнычу и жалуюсь как маленький ребёнок! Какая трусость! Мне так стыдно за себя, хоть даже я знаю – это то, что есть. Никто не обошёл этого. Никому не было легче. Это то, что есть. То, что не могу сделать сегодня, сделаю завтра. Маленькими шажками. Шаг за шагом. По одному. Я могу сделать только то, что могу. Никогда даже не думала, что смогу зайти так далеко, смогу дойти до этой точки. Каждый день я продвигаюсь немного дальше, становлюсь более "готовой", знаю меньше, понимаю больше. Я абсолютно точно знаю, что значит изумляться каждый день, как наивна я была вчера. Да, это казалось невозможным. Не нужно было даже задумываться! Зачем заглядывать вперёд? Чтобы сломать свой дух? Нужно сконцентрироваться. КОНЦЕНТРИРУЙСЯ!!! Следующая вещь – единственная вещь, и она может в любом случае меня убить. Я гляжу на то, что будет после, и вижу абсолютную невозможность, но так уже было однажды, и вот, я прошла, так какого чёрта я могу знать? Ни черта! Просто делай следующую вещь. Следующая вещь – единственная."

С Джулией была их семейная собака золотистый ретривер Тилли, потому что таково у них правило: если кто-то пользуется домиком, он берёт её с собой для сопровождения и охраны. С людьми Джулия почти не общалась. Она отправлялась на длинные прогулки, и могла бродить часами по лесу, не наткнувшись ни на одну хижину. За продуктами она ездила в маленький универсам за двадцать миль от дома. Для чего-то ещё в нескольких часах езды был институтский городок. Для выхода в интернет ей приходилось оплачивать дорогое и ненадёжное беспроводное соединение. Она жила на энергетических батончиках, воде и кофе. Её собака ела лучше, чем она.

"Проходя через этот процесс, я стала понимать, кто не проходил через него. Папа Римский не проходил, кто же он такой тогда, чёрт возьми? Далай Лама не проходил, но он, по крайней мере, допускает это. Я думаю обо всех этих засранцах, на которых я смотрела как на богов все эти годы, и меня рвёт. Учителя, менторы, духовные наставники, все так полны себя, но никто из них не заходил сюда, никто не проходил через это, так кто они такие? Никто. Самозванцы. Никчёмные маленькие слюнтяи. Я видела, как великие святые творили чудеса, и я была так потрясена, как будто передо мной явился Бог. О чём я думала? Какое мне было дело до святых и их чудес? Воскрешают мёртвых, достают монеты из задницы, кому это надо?!? Потяни за мой палец, я покажу тебе чудо. Какое отношение имеют чудеса ко всему этому? Я думаю обо всех этих людях, на которых я взирала как на духовных учителей со всей их бесконечной чепухой о высших состояниях сознания, божественной любви, и у меня просто слов нет. Дети, продающие конфеты другим детям – вот что это такое. Я читаю вашу книгу каждый день, Джед. Вы правы, там всё это есть. Иногда я гадаю по ней! Задаю про себя вопрос, открываю книгу, и нахожу в точности то, что нужно, хотя не всегда сразу понимаю это. Вы правы, вселенная волшебна – вся волшебна – я это вселенная, и вселенная это я, и всё это волшебство. Что не является чудом? Нет ничего, что не было бы чудом, ни одной частички, ни одной частички меня. Перед тем, как это написать, я открыла вашу книгу, и вот что я там прочитала:

"Мне нравится счастье, как и всем, но не счастье толкает человека на поиск истины, а бешеное, лихорадочное, рвущееся безумие перестать быть ложью, любой ценой, ради рая или ада. Это не касается высшего сознания, или открытия себя, или рая на земле. Это меч с запёкшейся кровью, гниющая голова Будды, само-жертвоприношение, и любой, кто говорит иначе, продаёт то, чего не имеет."

Я знаю вас, Джед. Я знаю, кто вы. Я знаю ту часть, о которой вы не говорите. Я не знаю, где вы, и как попали туда. Ощущали ли вы то же самое? Были ли также напуганы? Разрывало ли вас между страхом и одержимостью каждый момент? Так ли всё было для вас? Правильно ли я всё делаю? Дойду ли я когда-нибудь туда? Но ведь нет никакого "там", верно? Я знаю, в книге вы говорили о том, что на самом деле никогда не верили, что выйдете из этого – но это не означает, что я выйду. Это слишком много. Я не знаю, что меня ждёт на том конце. Я думаю о вас, читаю книгу и цепляюсь за идею, что там должно что-то быть.

Господи, когда я начала так ругаться? Я сижу за клавиатурой, меня переполняет энергия, и нет достаточно сильных слов для озарений, которые я пытаюсь сформулировать. Вы правы насчёт перечитывания. Я прочла, что написала в понедельник, и была ошеломлена своей глупостью, своим ребячеством, и я понимаю, что я буду также смотреть на то, что я написала сегодня, хоть и не могу себе этого представить, не могу в это поверить. Я оглядываюсь назад, пытаясь обнаружить те громадные препятствия, с которыми так ожесточённо боролась, преодолевая их, и не вижу их, там ничего нет. Я всё выдумала? Что же, ничего больше нет, кроме мыслей? Если так, тогда что такое мысли? Кто думает? Является ли думающий лишь суммой мыслей без лежащей в его основе реальности? Когда мыслей нет, что остаётся? Не знаю. Не следовало бы так возиться в этих вопросах, это просто мой ум блуждает в полусне.

Спасибо за рекомендацию книги. Это было абсолютно точно! Я так застряла, что думала, всё, конец. Вообще-то я всегда так думаю, но в этот раз всё было иначе. Преграда была такой огромной, что я была уверена, что никогда не смогу с ней справиться, но справилась – просто посмотрела прямо сквозь неё – каждый шаг сам по себе гора. Если бы год назад вы сказали мне, что Маркиз де Сад будет одним из моих духовных учителей, я бы, наверное, вас ударила!"

Несколько раз я, читая её письма, делал замечания, обычно указывая ей в направлении ключа, открывающего ту дверь, где она застопорилась в данный момент. (Я предложил ей энергетические батончики, испугавшись, что она будет жить на одних макаронах и сыре, если в её распоряжении не будет ничего лучшего). Пример с де Садом имеет отношение к пониманию эгоистических мотивов добродетели, или что-то в этом роде. Она застряла в этой области, и оказалось, что "Жюстина" де Сада содержит ключ в точности к этому замку. Эта книга широко распространена, и она могла скачать её из интернета и быстро просмотреть, чтобы найти необходимую часть, поэтому стоило её предложить, несмотря на непривлекательный и духовно неправильный источник. Не думаю, что Маркиз де Сад так уж часто выступает в роли источника верных решений на духовных книжных полках, но не вам выбирать, откуда может прийти ключ. Некоторые ключи у вас уже есть, некоторые необходимо сделать, а некоторые нужно пойти и отыскать.

"Я начинаю видеть, что это не то и не другое. Не имеет значения, какую сторону чего-либо ты принимаешь, правую или неправую, если ты принял одну сторону, ты уже потерял – она имеет тебя, владеет тобой. Я ещё не до конца это поняла, но уже начинаю видеть. "Битвы проигрываются с тем же духом, что и выигрываются", сказал Уитмен, и я начинаю понимать, что он имел в виду, то есть результат чего-то напрямую зависит от того, находишься ли ты на уровне этой вещи. Для меня это означает, что ты не свободен от борьбы, если действуешь на уровне борьбы. Не знаю почему, но так это работает. Я пытаюсь понять проблему и грызу её до тех пор, пока в конце концов не дохожу до той точки, где могу понять вопрос, и каким-то образом это всегда приносит ответ. Это не похоже на научное изыскание или на решение уравнения, где нужно найти правильный ответ. Это не ответы на вопросы или решение проблем, это их уничтожение. Когда смотришь на вопрос или проблему с абсолютной ясностью, они исчезают, словно их никогда и не было.

***

На этом чердаке есть нечто большее , чем мои характерные черты. Всё, что составляет моё человечество, находится здесь. Здесь каждая роль, которую я когда-либо играла, каждый костюм, который я когда-либо на девала. Теперь я вижу: ничто из этого не выживет. Ничто. Это я знаю, Джед, я знаю от вас, с ваших слов, из вашей книги . Как вы и говорили, как будто идёшь по горной тропинке, и вдруг поскользнулся , и уже несёшься вниз по грязному обрыв у на сумасшедшей скорости, и в конце концов это становится твоей реальностью. Вот моя реальность – я несусь с сумасшедшей скоростью вниз по грязному обрыв у. Я знаю, это когда-нибудь кончится, даже если я в это не верю, и я знаю, что будет потом, даже если не могу себе этого представить. Первый Шаг это последний шаг, и я знаю, что уже никогда не испытаю твёрдой опоры под ногами – иллюзию твёрдой опоры, вот так. Нет такой вещи, как terra firma , потому что нет firma , только incognita * ." ---------* terra – земля, firma – твёрдая, incognita – неизвестная (лат.) ---------

Эти отрывки из писем Джулии, представленные здесь не в специальном порядке, выбраны потому, что они отражают сам процесс – как она осознаёт его, как постоянно его открывает, её отношения с ним. Масса её писем очень характерны, и не представляют особого интереса. У неё было два основных источника топлива. Одним была мать Джулии, которая принимала преувеличенные размеры в её уме. Другим источником топлива, питающим одни из самых жарких огней, был длинный список духовных учителей, с которыми она встречалась за все эти годы, и которыми она чувствовала себя особенно обманутой. Джулия истратила сотни страниц, критикуя и анализируя различные духовные учения, выясняя, что в них привлекало её, и освещая это в самой себе. Не так ценно узнать о конкретных замках и ключах человека, как наблюдать сам процесс, в котором он обнаруживает замки и подбирает к ним ключи.

"Я должна была понять это с самого начала, многое я должна была понять с самого начала. То, что, я думала, будет просто невозможным, теперь кажется в световых годах за пределами невозможного. Я входила на этот концептуальный чердак, предполагая, что здесь будет что поисследовать, разузнать про себя, может быть, сделать чистку и ремонт. Потом я медленно начала понимать, что я здесь не для того, чтобы исследовать, или открывать, или обнаруживать, я здесь не для того, чтобы убираться или перестраивать, я здесь, чтобы уничтожить, выбросить всё, чем бы оно ни было, вычистить всё до голых стен и половых досок, чтобы впустить сюда чистого света и воздуха. И потом, поскольку я объявляю это пространство своим, потом я смогу, если ещё буду существовать, снова начать заносить вещи внутрь, по-маленьку, тщательно отбирая каждую. Ирония в том, что этот бардак это я, так кто же останется, когда весь мусор будет выброшен? Я не притворяюсь, что понимаю это, но я делаю это не как упражнение по самосовершенствованию, я делаю это, потому что должна, потому что "я" это не я, значит "я" должна умереть, и слава богу! А что будет потом, нельзя сказать. Только так я могу назвать это пространство "меня" своим. Я должна была знать это, читая вашу книгу, Джед, но нельзя узнать подобное лишь из чтения книги. Как вы сказали, не подобает смотреть, как учитель делает вычисления на доске, ты должен сделать это сам, иначе ответами будут только слова.

Теперь я начинаю видеть то, чего никогда не смогла бы понять, даже если бы вы тысячу раз мне это повторили – я здесь не для того, чтобы очищать пространство, я здесь, чтобы сжигать. Этот чердак должен стать печью, он ей уже становится. Здесь я сжигаю себя. Я уже чувствую жар, процесс уже начался. Вот что здесь происходит. Я пишу эти слова, будучи физически нездорова. Я больна уже много дней от этой нарастающей осознанности. Я скорее умру, чем продолжу. Я предпочла бы любую муку тому, что ждёт меня впереди. Я не могу идти дальше, и не пойду. Я думала, что смогу, но нет. Я вижу впереди то, чего не может быть. Ничего хорошего из этого не выйдет. Никто не выиграет, ничто не улучшится, никакой пользы. Какая польза от ничего? Я должна уничтожить всё, даже добро, даже красоту. Это единственный путь, поэтому я не могу идти дальше. Хорошо, я буду страдать как раб, как узник невежества, мне всё равно. Кем я себя возомнила, решив, что смогу это сделать? Почти никто не смог. Ни одна женщина, тем более мать. Как отвратительно, гадко, ужасно! Всё кончено. Какая я была дура! Меня тошнит от себя, я хочу умереть и покончить с этим."

Каждый шаг это гора. Таков путь.

Несколько лет во мне зрела удивительная идея, но до тех пор, пока фонтан белого кита не обрызгал меня, она не могла никак стать определённой. "Моби Дик" Мелвилла, по-моему, является кульминационным моментом этой идеи, и суть её такова:

Америка задала всем перцу по части духовности.

Я с уверенностью заявляю, что американский искатель может достичь того же или даже больше с родным языком и в родной стране, чем он мог бы достичь в поисках по всему востоку вплоть до Будды.

Современному искателю не нужно верить, что ответы, которых он ищет, скрыты где-то в далёких странах, в старинных текстах, в иностранных языках. Мы производим настолько же отважные и умеющие ясно выражаться души, как и везде на востоке. И хотя это и не обязательно, теперь мы можем с лёгкостью обойтись без Индии, Японии, Китая, Тибета и прочих. Всё, что необходимо, есть прямо здесь, в нашем собственном языке, в нашем приблизительно отрезке времени.

Я говорю это совсем не в духе противостояния востока и запада. Я просто делюсь своим очень интересным наблюдением: Америка это не духовный третий мир. Нам не нужно становиться археологами духа, в отчаянии скитаясь по эпохам и по миру, словно то, что мы ищем, находится лишь в почти недосягаемых уголках, или дальше. Наше собственное время и место обеспечивают нам всё, что необходимо. Наши люди совершили свои путешествия и вернулись, чтобы рассказать нам на нашем собственном языке о том, что они обнаружили.

Куда бы ты ни пошёл во времени или пространстве, реальная ситуация искателя всегда одинакова – больше значит меньше; переводы ненадёжны; духовность, которая служит обществу, это не то же самое, что духовность, которая служит индивидуальности; эго правит бал, и 99,99% так называемой мировой мудрости, западной и восточной, также полезны для целей пробуждения, как стакан тёплых слюней с волосами.

Тьфу!

Сказав об этом так красноречиво, я ограничусь следующим списком наилучшей и оригинальной "Американской духовности":

 Если бы я мог взять только Библию, Тору и Коран или "Курс чудес", я бы выбрал "Курс чудес".

 Если бы я мог взять только Лао Цзы или Торо, я выбрал бы Торо.

 Если бы я мог взять только Руми или Уитмена, я выбрал бы Уитмена.

 Если бы я мог взять только "Махабхарату" или "Моби Дика", я выбрал бы "Моби Дика".

 Если бы у меня были только Упанишады, Дхаммапада и Сет, Авраам и Михаил, я оставил бы ченнелинги.

 Если бы у меня был выбор между всей мировой мистической литературой и работами американских исследователей сознания – Теренс МакКенна, Станислав Гроф, Майкл Гарнер, Кен Кизи, Джон Лилли, Тим Лири, et al , я взял бы последних.

 И наконец, рискуя быть духовно правильным, если бы у меня был только один выбор, или если я мог бы посоветовать только одну вещь, это был бы сборник работ Дипака Чопры. Мой совет всякому, кто хочет познать истину, приобрести его, но немногие, кто чтит истину концептуально, готовы к её реальности. Большинство духовных искателей хочет сладких снов, а не уничтожения сонного царства. Доктор Чопра, во многих своих книгах, извлёк всё лучшее, что могут предложить все мировые религии и системы мышления, и перегнал это в чёткое и ясное выражение субъективной реальности и нашем месте в ней. Для тех, кто желает создать больше здоровья, богатства и счастья для себя и своей семьи, больше мира и процветания для общества, светлого будущего для планеты и человечества, работы д-ра Чопры представляют бесценный и несравнимый ни с чем источник.

Этот список ресурсов можно продолжить, конечно, и его стоило бы расширить за пределы американских берегов, но я хотел составить более короткий список, а не более длинный. Чем меньше, тем, определённо, больше, когда завершающий итог всей мудрости, западной и восточной, это "Думай сам и выясни, что есть истина".

Тому, кто вежливо возразит, что восточные учения предлагают более глубокие, более богатые уровни утончённости и искушённости, чем более молодые и буйные американцы, я отвечу, что пробуждение это дело молодых и буйных, и тот, кто ищет ещё более глубоких слоёв понимания, попросту исполняет программу эго по застойности и самосохранению.

Я не хочу здесь трепаться об американцах, потому что принимаю эту националистическую позу наполовину в шутку (потому что, в свою очередь, я вижу мало общего между духовностью и истиной), но если кто-то будет спорить, что невоплощённых существ вряд ли можно назвать американцами, я бы ответил на это, что эти самые существа – возможно, словесно – пришли через американские ченнелинги. Точно так же, некоторые из названных воплощённых существ родились не в Америке, но проделали свою важную работу именно здесь, поэтому всё указывает на это: молодая и буйная Америка это духовный центр современного мира.

***

Герман Мелвилл и Уолт Уитмен родились с разницей в два месяца и умерли семьдесят три года спустя, с разницей в шесть месяцев. Это наводит на размышления, хотя не знаю, о чём.

"Моби Дик" это не роман, а "Листья травы" это не поэма. Уитмен и Мелвилл не были просто авторами или философами, сидевшими за своими письменными столами и размышляющими о смысле жизни – догадываясь, предполагая, выстраивая сложные теории. Они были грубо отёсанными, своенравными людьми, глубоко включёнными в жизнь. Мелвилл плавал по морю, занимался китобойным промыслом, жил в чужих землях среди экзотических народов. Уитмен ухаживал за ранеными и умирающими в госпиталях во время Гражданской войны, заботясь о мужчинах и юношах в их предсмертных муках.

Уитмен и Мелвилл были пионерами, исследователями неизведанных стран, картографами реальности. Они не входят в рамки или компетенцию литературных критиков и обозревателей. Уитмен не с самого начала был поэтом, он был простым парнем, пытающимся понять своё место, который придумал непринуждённый стиль письма, подходящий для выражения того путешествия, через которое он прошёл, того человека, которым он стал, и того мира, каким он предстал перед этим новым человеком. Мелвилл не был с самого начала писателем, он просто совершил путешествие и рассказал об этом историю. Можно сделать любопытные наблюдения о персонажах, встречающихся в "Моби Дике" – что они могли олицетворять, кем они могли быть в реальности – но в конечном итоге, конечно, все они – Герман Мелвилл.

Вот что написал Натаниель Хоторн после встречи с Мелвиллом:

"Мелвилл, как всегда, начал рассуждать о Провидении и о загробной жизни, и обо всём, что лежит за пределами человеческих знаний, и доложил мне, что "уже почти решился на самоуничтожение", и похоже, он не остановился на этом, и, думаю, он никогда не остановится, пока не дойдёт до определённого убеждения. Удивительно, как он держался – всё время, пока я знал его, и, возможно, задолго до этого – в этих странствиях туда сюда по пустыням, таких же угрюмых и монотонных, как песчаные дюны, среди которых мы находились. Он не может ни верить, ни быть спокойным в своём неверии, и он слишком честен и смел, чтобы не попытаться сделать то или другое. Если бы он был религиозным человеком, он был бы одним из самых истинно религиозных и благоговейных людей, у него очень возвышенная и благородная натура, больше заслуживающая бессмертия, чем большинство из нас."

В главе об Уитмене, "Поэт космоса", в своей книге "Принимая вселенную" Джон Бэрроуз пишет:

"Позволю себе заметить, что чем бы ни были "Листья травы", это не поэзия в том смысле, в котором это слово используется в мире. Это вдохновенная речь, но она не попадает ни под одну обычную классификацию поэзии. Почитатели Уитмена приходят за его поэзией не больше, чем приходят к океану за ракушками и разноцветными камушками на пляже. Они приходят к нему, чтобы прикоснуться к его духу, чтобы подкрепиться и освежиться его отношением к жизни и вселенной, за его крепкой верой, его симпатиями ко всему миру, за широтой его взглядов, и мудростью его речей."

Здесь я ездил на стареньком джипе. Он был выцветшего красного цвета , кузов с усиленной рамой и кабина с чёрной мягкой откидной крышей, которую я почти не использовал. Джип стоял без дела в гараже Мэри с тех пор, как ум ер Билл, и она настаивала на том , что бы я им пользовался . Я нанял механика, который почистил бензобак и карбюратор, кое-что подварил в кузове, настроил, поставил хорошие бэушные покрышки, и джип стал неплохо бегать . Когда Мэри увидела его вычищенным и отлаженным , она захотела подарить его мне. Я отказался, и у нас начался тот дурацкий торг наоборот, когда покупатель и продавец торгуются не свою пользу . Наконец, я уговорил её на девятьсот баксов, и сделка состоялась. Я перерегистрировал его на себя, застраховал, вставил CD плейер и колонки, и теперь ездить стало довольно приятно.

Теперь, когда у меня был джип, мне захотелось сделать что-нибудь джипное, что в данной местности означало выехать куда-нибудь к морю, и я решил, что неплохо было бы где-нибудь понаблюдать за закатом. Я спросил Кертиса, поедет ли он со мной, так как он был похож на того, кто не часто перестаёт чувствовать запах роз. Мне захотелось провести с ним некоторое время, чтобы получше узнать друг друга. Желательно было бы, чтобы он получше понял то, над чем работает для меня, и для этого мне необходимо было получше понять его. Он спросил у своей матери, и она согласилась. Я спросил у неё, можно ли её сыну выпить пива, если он захочет, и она сказала окей. Ей было приятно, что взрослый мужчина интересуется её сыном, поскольку в жизни у него не было отца. Я не очень-то умею быть отцом, но посчитал, что в этом не будет ничего плохого, как и во всём остальном.

Мы поехали в Монток, где я разведал местечко с окружённой скалами нишей – очевидно популярное место для устричных пикников. Мы заехали на пляж и вытащили напитки, стулья, дрова для костра и так далее. Потом немного порезвились, катаясь на джипе по пляжу. Кертис не умел управляться с механической коробкой передач, и мы начали ускоренное обучение – лучше всего учиться ездить на старом джипе с усиленным кузовом и там, где некуда врезаться, кроме скотного забора и подковообразных крабовых панцирей. Он быстро научился, и сказал, что кататься на машине по берегу моря это самое классное, что ему когда-либо доводилось делать. Так мы развлекались, пока солнце не начало клониться к закату, потом поставили джип рядом с нашей недавно сделанной ямой для костра и стали устраиваться.

У нас было хорошее импортное пиво во льду, и я взял с собой дорогие гондурасские сигары, так как, по-моему, когда сидишь возле костра звёздной ночью, говоришь о больших вещах и пьёшь дорогое пиво, важно иметь хорошие сигары. Я много не пью и не курю, но иногда приходит время и для этого, и неинтересно делать это неправильно. Когда у нас всё было готово, мы разожгли костёр, не давая ему сильно разгореться, чтобы он не мешал виду, и развалились возле него на низких шезлонгах, созерцая океан и темнеющее небо, как зрители в театре наблюдают шоу " Пространства и Времени " в Амфитеатре Вечности. Солнце садилось за нашими спинами, вытягивая наши тени к воде. Мы немного поболтали ни о чём, потягивая пиво, наблюдая за лодками и птицами, ожидая появления луны. Я откинул голову назад и провалился в лёгкое забытье.

***

Я ненавязчиво расспрашивал Кертиса о нём, и он был рад поболтать. Он рассказал, что тренирует юношескую футбольную команду. Другой его вид спорта – теннис, и последние четыре года он выступал на открытых соревнованиях. Он рассказал немного о своей семье, и, чуть погодя, о насильственной смерти своего брата, и о серьёзном испытании, через которое пришлось пройти его матери, чтобы увезти его и его сестру из того района, где такие ужасные вещи были не редкостью. Я в основном слушал, мой взгляд блуждал где-то вдали, где море смешивалось с небом. Кертис, как любой, кто пережил трагедию, хотел знать: Почему есть зло? Почему есть уродство и страдания? Почему бессмысленный ужас грабит наши жизни?

Хорошие вопросы. Именно такие вопросы выдернули принца Сиддхартху, и, возможно, многих других, из летаргии. Такие вопросы хорошо задавать, сидя у костра на берегу моря, уставившись взглядом в океан и в космос. Я мог бы ответить на его вопросы сотней различных ответов в течении следующей сотни часов, но это не дало бы ему ничего хорошего. Ответ никогда не является ответом. Дело не в том, что я знаю ответы, а Кертис нет – я не знаю вопросов, а он знает. Я вижу, что вопросы, посещающие ум Кертиса, не имеют реальности вне его. Мы хотим задавать вопросы и получать ответы, и когда люди задают нам вопросы, хочется им ответить, но есть только один истинный ответ, и он лежит в самом центре вопроса.

Я мог бы сказать Кертису, что нет ни добра, ни зла, только единство и сон о не-единстве, об отделённости, и что ложное чувство отделённости это эго, и что эго это всё, что есть злого в мире, что дисгармония рождается из невежества и проявляется как добро и зло. Кертис настаивал на том, что он видел зло, он уверен в этом. Я мог бы сказать ему, что большинство из того, что он называет злом, это страх, и что большинство из того, что он называет добром, это тоже страх. Он говорил, что его мать хорошая. Я соглашался, и говорил, что его мать нечто большее, чем хорошая – она взрослый человек, что является удивительной редкостью. Он говорил, что его бабушка очень строгая, богобоязненная женщина, и она тоже хорошая, но с его слов можно было судить о её возрасте. Я поговорил немного об истинном возрасте, о развитии человека, и почему его бабушка всё ещё ребёнок, просто очень опытный, а её дочь, мать Кертиса, взрослая.

Я говорил обо всём этом в нарочито имперсональном тоне, чтобы не обидеть парня. Но Кертис не обиделся, когда я назвал его бабушку ребёнком, что было хорошим знаком. Однако, он не вполне уловил разницу, и мы поговорили о других людях, которых мы оба знали – политиках, звёздах, спортсменах, и о том, что в действительности значит быть взрослым человеком, и что в действительности значит оперировать на уровне страха и отделённости. Ему трудно было поверить, что президенты, кинозвёзды, миллиардеры могут быть детьми, в то время как его единственная мать, скребущая полы ради выживания – взрослый человек.

– Когда-нибудь для тебя всё изменится, – говорил я ему. – Когда-нибудь ты увидишь взрослого на позиции власти или влияния, и будешь недоумевать, как же это произошло.

Он спросил меня, то ли это, что имеет в виду библия, когда говорит, что смиренные унаследуют землю, и я ответил, что раньше не задумывался над этим, но, звучит верно. Смиренный – не очень удачное слово для описания человека, отдавшегося божественной воле, но не было времени копаться в неуклюжей терминологии. Он сидел тихо, пытаясь вместить в свой ум всё, что мы обсуждали, и понять, как это применимо к его жизни. Большинство из того, что он знал о духовности, пришло от его бабушки, церкви и христианского воспитания. Он, похоже, думал о религии, философии и духовности как об одной большой штуке, то есть и пастор в его церкви, и его бабушка, и я – все играют за одну команду. Он никогда не выходил за пределы христианства, так как на то не было причин. У него не возникало вопросов, которые христианство не удовлетворяло бы, поэтому он ещё не отбился от стада в поисках лучших ответов. Но вот теперь он был здесь со мной, что с первого взгляда казалось таким неправдоподобным, что я должен был заключить, что мне с ним скоро станет трудно, или уже стало.

Уже наступила ночь, а мы всё говорили, главным образом об освобождении от эго, и как то, что он знал до этого, применимо к тому, что он узнавал сейчас. Подобно многим людям, с которыми мне доводилось говорить за последние годы, Кертис хотел перевести всё в термины христианства. Для меня это всегда было непросто, поэтому я старался поменьше отвечать на его вопросы, делая это только тогда, когда существовал ясный ответ.

Кертис никогда прежде не занимался ничем подобным – просто сидеть расслабившись и рассматривать то, где он находился, частью чего он являлся. Я догадывался, что структура жизни Кертиса до сей поры довольно сильно ограничивала его, но подобная среда создаёт наилучшие условия для процесса раскрытия. Мы договорились, что будем говорить обо всём ради лучшего понимания – Кертис хотел знать, что я думаю, и о чём все эти письма и книга. Он не хотел, чтобы его в чём-то убеждали или что-то всучивали, он просто хотел понять.

Наверное, я вздремнул на несколько минут. Когда Кертис заговорил, я открыл глаза, и увидел, что взошла луна, птицы сели, а лодки причалили.

– А что такое грех, первородный грех и всё прочее? Вы говорите, ничего этого нет?

Я потёр глаза и попытался вспомнить, где был наш разговор, и как он туда зашёл. Потом я поразмыслил, говорить, что ничего этого нет, или перевести во что-нибудь более стоящее обсуждения. И, как я часто это делаю, я ответил из любопытства, куда заведёт нас эта линия исследования.

– Есть только один грех, – сказал я. – Единственный грех это неведение. Неведение это грех, грех это неведение. Больше ничего нет.

– Неведение чего?

– Это не тот тип неведения. Это не когда ты чего-то не знаешь. Это когда ты знаешь что-то, что не истинно.

– Как будто всё наоборот, – сказал он.

– Да, – согласился я.

– А что тогда такое рай и ад? – спросил он.

Я сделал руками жест "вуаля".

– Вот они. Сейчас больше рая, я бы сказал.

– А ад?

– На что это было похоже, когда убили твоего брата?

Минуту он побыл с этой мыслью, потом продолжил.

– А как же искупление? Должно же быть искупление? Единственный грех это неведение, и всё это – жизнь – и есть рай и ад, да? Прямо здесь и сейчас?

– Точно так.

– То есть, ты в раю или в аду прямо сейчас? В жизни?

– Полагаю, так и есть.

– Не потом? Не в будущем? Не после смерти?

­– Я ничего не знаю о потом, будущем или смерти.

– Хм, – длинная пауза. – Тогда, где же выход? Как искупить свой грех неведения и выбраться из ада в рай?

У Кертиса определённо раньше бывали серьёзные разговоры. Похоже, что у него в голове было записано всё руководство пользователя. Я изменил часть, и ему хотелось знать, как это изменит целое. Я решил ответить на его вопрос довольно полно, и посмотреть, что он будет с этим делать. Костёр превратился в светящиеся угли, с моря дул солёный бриз, луна висела высоко, и мне было слишком удобно, чтобы тянуться за следующим пивом.

– Неведение это не тот грех, за который ты платишь позже, но за который ты платишь сейчас, – объяснял я тихо, словно разговаривая с волнами. – Цена невежества это жизнь в невежестве, как цена того, что ты ютишься в холодном, сыром полумраке это жизнь в холодном, сыром полумраке. Выйди из полумрака на тёплый солнечный свет, и грех, так сказать, немедленно прощён. Твой мир сразу же станет излучающим тепло и свет, а холодный, сырой полумрак будет тут же забыт. Карма это то же самое. Слышал о карме?

– Что-то слышал, – ответил он.

– Это похоже на грех. Считается чем-то вроде долга.

– Она накапливается? И потом ты должен платить?

­– Да, сжигать. И единственный способ сжечь карму это сжечь невежество , а это то же самое, что сжечь себя, потому что невежество и "я" это одно и то же. Невежество не является аспектом эго , это сама его суть. Что-то не находится в ничто, оно очень тонко выплетается из ничто. Это ничто, вплетённое в что-то, и есть то, что зовётся реальностью. А то, что ты называешь "я", это эго.

– Подождите, пожалуйста, – остановил он меня.

– Окей.

– Эго это что?

– Ложное я. Личность. Всё, о чём ты думаешь, как о себе. Всё, что отличает тебя от всего, что не является тобой.

– Ложное я это плохо?

– Нет. Оно ложно.

– Ложное это не плохо?

– Нет ни хороших, ни плохих вещей, такими делают их наши мысли, – я перефразировал Гамлета.

– Значит, такие вещи, как рай, ад, карма это расплата за грех, так? То есть, всё это как бы не само по себе, но ты получаешь это, потому что у тебя ложная личность.

– Вроде того.

– Потому что ложное "я" происходит от невежества?

– Да. Ложное "я" и есть невежество. Всё, что говорит, что ты отделен от всего остального – ложно.

– Я не отделен от всего остального?

– Нет. Есть только одно, и это то, чем ты являешься. Всё, что говорит иначе, это твоя личная ложная интерпретация. Это эго, это ты, и это то, чем в действительности являются и невежество, и грех, и зло.

После нескольких минут молчания он попросил привести пример. Я задумался.

– Как если бы ты был духом, который носит человеческий костюм и жалуется на дождь. Дождь приносит тебе страдания, поэтому ты называешь дождь злом, но дождь это не зло, это просто дождь. Дождь не является проблемой, проблема в том, что ты носишь человеческий костюм. Сними его, и проблема исчезнет.

Прошла ещё минута в тишине.

– Но тогда я не смогу получить и ничего хорошего от человеческого костюма?

– Верно.

– И дело не просто в том, что я ношу человеческий костюм, дело в том, что я думаю, что им являюсь, то есть я забыл, что я на самом деле дух.

– Да.

– Значит, проблема не в дожде.

– Верно. Дождь не проблема – проблема в том, что подвержено его воздействию. Общепринятое понимание греха в том, что носить человеческий костюм нормально, но плохо мокнуть под дождём.

– Значит, настоящий грех это не всё, что происходит с человеческим костюмом, а сам костюм. В том, что ты думаешь, что ты человек, забыв, что ты дух.

– Да.

– Окей, погодите минутку, пожалуйста.

Я ценил усилия, прикладываемые Кертисом. Разговоры о чём-то важном имеют иное воздействие, чем разговоры на обычные темы. Часто приходится останавливаться, чтобы определить термины, и людям нужно время, чтобы посидеть немного с новыми идеями, чтобы попривыкнуть к ним. Разговор с более смелым и восприимчивым человеком протекает медленнее, потому что тот серьёзнее работает. Он задаёт больше вопросов и требует больше времени. Для Кретиса всё это довольно далеко, и он, прилагая такие усилия, очень уважительно относился к взглядам, которые конфликтуют с его собственными.

– Окей, продолжайте, – наконец сказал он десять минут спустя.

– Я забыл, где мы остановились.

– Карма. Ад. Дух под дождём.

– Карма, ад и страдания не действуют по собственным законам, но являются возмущениями тонкой субстанции ложного "я". Проблема не в самих возмущениях, но в том, что возмущается. То, что возмущается, ложно, и если бы его не было, не чему было бы возмущаться. Нечему сгорать, некого распинать, некого высушивать. Нет ничего, что можно ранить или убить.

– Нет ничего, что можно ранить или убить, – повторил он.

– На самом деле, нет той книги, где бы хранились наши записи. Нет никаких кармических лент, которые необходимо сжечь. Нет никаких высших судей. Верно лишь только то, что мы думаем, и всё счастье или страдание возникает из этой веры. "Я" ложно, и оно само несёт бремя своего невежества; оно страдает или радуется при воздействии внешних, не принадлежащих эго сил. Вера в реальность ложного "я" это источник всего страдания и всего счастья.

– Нет никаких высших судей?

– То, чем ты являешься в реальности, и есть вся реальность. Кто будет судить?

– Не понимаю, какой в этом может быть смысл.

– Я знаю. Тебе не нужно сейчас всё понимать. Я просто надеялся чуть-чуть объяснить тебе, что такое эти письма и всё остальное.

– Окей, это интересно. Мне понравилось. Я не говорю, что вы не правы, я просто не понимаю, как это может быть. Как эго и грех это одно и то же. И невежество. Как существует только одно. Это непонятно.

Непонятно, потому что размыты контуры. Эти контуры, похоже, всегда будут размыты. Моя вина в том, что я ввёл истину в разговор. Истина здесь неуместна. Нам приходится охватывать слишком большую территорию, так как наши цели не сонаправлены. Я хотел затронуть тему истины, потому что Кертис с этим много сталкивается, работая на меня. Он хочет знать то, что имело бы практическую ценность в его жизни, что помогло бы ему вырасти таким человеком, как его мать, а не как его бабушка. Я тоже этого хотел бы, по правде говоря, поэтому я должен отложить истину в сторонку и позволить ему ясно взглянуть на такие интересные и важные темы, как самоотверженность, сдача, жизнь со свободным доступом к состоянию наблюдателя, как отпустить штурвал, и прочее. С другой стороны, не я выбираю свои слова и мне также любопытно, как протекает этот разговор, как и Кертису. Он не компьютер, в который нужно загрузить точную информацию, и не будет никакого вреда оттого, что я вывалю на него всё скопом и позволю ему со временем рассортировать это. Время – фактор созревания.

Ночь продолжалась. Разговоры, которые можно прочесть за две минуты, занимают целый час. Мы то выпадали из него, то снова начинали. Кое-где плыли облака, но в основном небо было ясным и звёздным. Мы провели много времени, обсуждая возраст, и что люди, которые выглядят как взрослые, обычно лишь дети переростки. Кертису понравилась эта тема, так как он сразу же распознал разницу в своей жизни, между матерью и бабушкой. Для него это личное, то, что он переживает непосредственно, в отличие от темы о ложном "я", где ему не за что зацепиться.

– Я хочу быть таким, – сказал Кертис, когда разница между взрослым и ребёнком стала более ему понятной.

Отрадно, что он понял разницу, но меня не удивил его выбор. Любой, кто способен увидеть эту разницу, сделал бы тот же выбор, интеллектуально, во всяком случае. Никто не захочет быть маленьким, ограниченным и испуганным. Мы порабощены нашим собственным страхом и невежеством – две стороны одной монеты. Когда мы уберём завесу невежества, неверного знания, мы увидим, кем мы можем быть, и это именно то, чего мы хотим.

Но просто сказав "я хочу быть таким", ты таким не станешь, иначе мы все были бы шик модерн и жили вечно. Желание и его воплощение это не дело случая. Это искусство, наука, ты можешь уделять этому больше внимания, больше узнать об этом, научиться этому, но ты не можешь диктовать свои условия. Ты не можешь уменьшить это до себя, ты должен расшириться до его размеров, и для этого ты должен срезать путы, ограничивающие это расширение. Это доступно всем, это наше естественное право от рождения, и оно работает в нас в точности в той степени, в какой мы не сопротивляемся ему – степень, которая меняется в каждом от минуты к минуте. Если Кертис действительно захочет, это действительно произойдёт, но требуется такое желание, которое начинается в уме, потом достигает сердца, и потом самого центра. Это требует времени, и может проявляться как притяжение к чему-то, так и как отталкивание от чего-то.

– Вот такой должна быть моя жизнь, я думаю, – сказал Кертис. – Я не представляю, как что-то может быть до этого. Спасибо, что показали мне это.

***

В повседневной жизни я действую на уровне общих паттернов, а не деталей, и я с мечтательным любопытством наблюдал , как сын чёрной уборщицы пробивается от нищеты и насилия к изобилию, и дальше, к частному диалогу с существом таким редкостным, как я. Здесь не бывает случайностей , и всё время тебя нежно подталкивает и трогает за плечо невидимая рука. Почему Кертис оказался здесь, и что из него получится, не имеет значения для меня. Но вот, он здесь. На каком бы он ни был уровне, скоро он перейдёт на следующий. Он вступит во взрослую жизнь. Он понимает, что это такое, он понимает, что значит не быть взрослым, поэтому он совершит этот переход. Он увидит, что то, что в настоящий момент он считает нормальным и хорошим, ненормально и плохо, и он уже начинает это делать. Затем начнётся процесс смерти-перерождения, путы эго начнут зудеть , и этот зуд станет раздражать его всё больше и больше , пока у него не появится аллергия на собственную кожу, и , в конце концов, он скинет свою ложную шкуру , и станет словно заново родившимся в мире, который он знает и которому принадлежит, в котором он не прохожий или должник, но который принадлежит ему , и который не от делён от него. Вот тогда начнётся жизнь, начнётся обучение, начнётся взрослая жизнь. Так нас выгоняют из эдема , и так мы снова обретаем его. А когда обретём, мы можем начать исследовать своё истинное отношение к мир у и его отношение к нам, и мы узнаем, что всё, что есть в реальности, это сознание и энергия, что они это одна и та же вещь, и что они являются тем, чем мы на самом деле являемся, что другими словами можно сказать: жизнь есть только сон. В этом различие между я и Я, между "низшим я" и "высшим я". "Низшее я" – мелкое, боящееся и раздражительное, "высшее я" – открытое, лёгкое и сонастроенное со всем, а не только с собой. "Высшее я" это не то же, что реализация истины, но в случае, если у вас есть какой-либо вопрос, то это вопрос, который вам нужен . Никто не хочет реализации истины. Её нельзя хотеть. Но "высшее я", тем не менее, можно хотеть и можно иметь, и это то, чего все искатели во все времена и везде в действительности искали, знали они об этом или нет.

За исключением короткого описания Сонайи, которая олицетворяет не-эгоистическое состояние в его полном выражении, я довольно широко осветил эту тему в первой книге. Эта книга была о духовном просветлении, значение которого я интерпретировал как наивысшее состояние. "Высшее я" это не истина и оно не относится к истине, оно существует целиком в "царстве сна" и содержит в себе, в отличие от чёрно-белой истины, бессчётное количество оттенков серого. Реализация истины, постоянное пребывание в недвойственном сознании, духовное просветление – эти термины применимы к наивысшему состоянию. Наивысшее, то есть конечное, предельное. "Высшее я" это не наивысшее состояние – это естественное состояние. Иметь деньги, почитание, власть ничего не значит по сравнению с состоянием человеческой зрелости, поэтому скромная уборщица может быть царственным существом, в то время как богатая, красивая кинозвезда может быть крестьянкой. Первые будут последними, а последние будут первыми, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, смиренные унаследуют землю, и так далее.

Освободившись от высасывающих все соки требований эго, мы ясно увидим, какими несформировавшимися созданиями мы были до сих пор, как дети. Дети не в радостном и нежном, но в эгоцентрическом и дисгармоничном смысле. То, что мы считаем светлым и красивым в детях, является неотъемлемой природой полностью развитого человека. Наше истинное состояние это игривость, невинность, бесхитростность, безграничность духа, крепкое здоровье и внутренний свет, естественная доверчивость и безошибочное чувство правильности, невозмутимость, милосердие, спокойный взгляд и лёгкий хороший юмор, равновесие, свобода от злости и мелочности, отсутствие страха, присутствие щедрости и простирающееся чувство благодарности. Креативность. Соединённость. Корректность. Вот чистое состояние человеческого существа, принадлежащее ему по праву. Ты должен умереть для плоти и родиться для духа. Жизненная энергия, прежде расточительно расходовавшаяся эго, сможет тогда развернуться к высшим целям и потенциалам жизни в великолепном парке развлечений дуальности.

***

Мы оба заснули в шезлонгах. Когда я проснулся, костёр превратился в покрытые пеплом угли, и первый отсвет нового дня только начинал разогревать воздух. Я пошёл к воде, чтобы размяться и написать своё имя на песке, а когда вернулся, Кертис уже не спал и наблюдал, как первые лучи солнца пробивались над Атлантическим океаном. Я достал яблоки, виноград, груши, сухофрукты и воду в бутылках из холодильника и поставил между нами. Мы ели и смотрели на восход.

Почти целый год Сатана постоянно навещал меня, но потом стал приходить реже, и в конце долгое время вообще не появлялся. Это всегда нагоняло на меня одиночество и меланхолию. Я чувствовал, что он теряет интерес к нашему маленькому миру и может в любое время вовсе прекратить свои визиты. Когда однажды он всё же явился, я был переполнен счастьем, но лишь ненадолго. Он пришёл, чтобы попрощаться, сказал он мне, в последний раз. У него были дела и обязательства в других уголках вселенной, сказал он, и он будет занят дольше, чем я смогу ожидать его возвращения.

– Ты уходишь и больше никогда не вернёшься?

– Да, – сказал он. – Мы дружили долгое время, и это было приятно – приятно для нас обоих, но теперь я должен идти, и мы больше никогда не увидимся.

– Не в этой жизни, Сатана, но в другой? Мы наверняка увидимся в другой жизни?

И тогда, спокойно и торжественно, он произнёс странные слова:

– Нет другой жизни.

Едва заметная волна хлынула от его души к моей, неся с собой слабое и неясное, но благословенное и полное надежды чувство, что невероятные слова могли, и даже должны, быть правдой.

– Разве ты никогда не думал об этом, Теодор?

– Нет. Как я мог? Но если бы это было правдой…

– Это правда.

Волна благодарности поднялась в моей груди, но сомнение прервало её, прежде чем она смогла найти выражение в словах, и я сказал:

– Но… но… мы же видели ту будущую жизнь, видели её во всей реальности, и …

– То было видение – у него нет реальности.

Я еле дышал, борясь с великой надеждой.

– Видение? … ви…

– Сама жизнь это всего лишь видение, сон.

Это был шок. Боже! Эта мысль тысячу раз приходила ко мне в раздумьях!

– Ничего не существует, всё это сон. Бог, человек, мир, солнце, луна, множество звёзд – сон, всё сон, они не существуют. Ничего нет, кроме пустого пространства – и тебя!

– Меня!

– И ты это не ты – у тебя нет тела, нет крови, нет костей, ты – лишь мысль. И меня тоже нет, я – всего лишь сон, твой сон, создание твоего воображения. В тот момент, когда ты это осознаешь, ты выкинешь меня из своих видений, и я растворюсь в пустоте, из которой ты сотворил меня…

Я уже погибаю, ухожу, умираю. Через мгновенье ты останешься один в безбрежном космосе, и будешь скитаться по его бескрайнему одиночеству без друзей и товарищей вечно – поскольку станешь мыслью, единственно существующей, по своей природе неугасимой, неуничтожимой. Но я, твой бедный слуга, раскрыл тебя тебе самому и освободил тебя. Смотри другие сны, лучшие!

Странно! что ты не подозревал об этом годами ­– веками, эпохами, эонами! – что ты существовал, в одиночестве, во веки вечные. Правда, странно, что тебе даже в голову не приходило, что твоя вселенная и всё её содержимое являлось лишь сном, видением, фикцией! Странно, потому что оно так откровенно и истерично безумно, как все сны: Бог, который мог создать хороших детей так же легко, как плохих, предпочтя, однако, плохих; который мог бы сделать каждого из них счастливым, но никогда не сделал ни одного; который заставил их ценить свои горькие жизни, скупо сделав их короткими; который наделил ангелов вечным незаслуженным счастьем, и потребовал от других своих детей заслуживать его; который наделил своих ангелов безболезненными жизнями, но проклял других своих детей горькими страданиями и болезнями ума и тела; который изрекает о справедливости и придумал ад, изрекает о милосердии и придумал ад, изрекает о золотых правилах, прощении, помноженном семьдесят раз на семь, и придумал ад; который изрекает о морали для других людей, но сам аморален; который хмурит брови на преступления, сам совершая их все; который создал человека без его просьбы, и пытается свалить всю ответственность за его действия на самого человека, вместо того, чтобы честно принять её на себя; и наконец, с совершенно божественной тупостью, побуждает этого бедного, поруганного раба почитать себя!...

Теперь ты понимаешь, что всё это невозможно, кроме как во сне. Ты понимаешь, что всё это чистое и пустое безумие, глупые создания воображения, которое не осознаёт своих причуд – словом, сон, и ты его создатель. Знаки сновидения есть повсюду – ты должен был заметить их раньше.

Всё это правда, что я открыл тебе – нет ни Бога, ни вселенной, ни человечества, ни жизни на земле, ни рая, ни ада. Всё это сон – нелепый и глупый сон. Нет ничего, кроме тебя. И ты это всего лишь мысль – блуждающая, бесполезная, бездомная, одиноко странствующая мысль посреди пустой вечности!

Он исчез, и оставил меня в испуге, поскольку я знал, знал точно, что всё, что он сказал – правда.

Ахаб это изысканное и уникальное создание. Ни один персонаж в литературе, философии или религии не удовлетворяет, даже приблизительно, описанию неизвестного архетипа. Ахаб не только удовлетворяет ему, но определяет его.

Это архетип, потому что это универсальная роль в человеческой драме, выходящая за пределы места, времени и культуры, общая и доступная для всех. Это неизвестный архетип, потому что пробуждённое состояние это неоткрытый край , о котором никто даже не подозревает . Это конечный архетип, потому что он последний – он прорывает границы, внутри которых происходит драматическое действие всех архетипов.

Поэтому, это Архетип Освобождения.

Архетип Освобождения неизвестен, и таковым останется. Очень немногие способны понять его концептуально, и ещё меньше поймут его напрямую, сыграв эту роль. И из тех, кто понимает его напрямую, почти никто не будет задумываться или говорить об этом.

Капитана Ахаба можно определить, как мы увидим, так как Мелвилл точно знал, что он делал, когда создавал Ахаба. Мэри попросила меня составить список причин, которые убедили меня, что капитан Ахаб с самого начала задумывался как неизвестный архетип. Она так же попросила составить список характерных черт этого архетипа, которые упущены в капитане Ахабе. Я принёс ей свои записи, и мы вместе работали над ними несколько вечеров. Её глубокое знание "Моби Дика" в сочетании со знакомством с моей первой книгой позволило ей понять архетип концептуально, и она смогла определить общие черты Ахаба и Архетипа и привести примеры в пользу моей идеи и против. Но даже тогда одно моё прозрение об Ахабе и Архетипе всё ещё окончательно не установилось в моей голове. Я не обсуждал его с Мэри, и не включил в этот список.

Среди самых значительных особенностей Ахаба, рассматривая Архетип Освобождения , это его глубинные и таинственные отношения с огнём. Огонь составляет основу как Архетипа , так и Ахаба. Мелвилл отмечает это много раз многими способами, начиная с появления Ахаба:

Он выглядел как человек, сошедший с пожарища, когда бушующий огонь лишь опалил его члены, не поглотив их и ни капельки не приуменьшив их сбитой временем крепости.

Ахаб отмечен от головы и лица до шеи (до пят, намекает Мелвилл) шрамом, похожим на клеймо, который напоминает перпендикулярный шов от удара молнии на большом дереве. Нам дают повод подозревать, что настоящее состояние Ахаба началось не в тот момент, когда кит откусил ему ногу, но за какое-то время до этого, когда он был связан с почитателями и таинствами огня. В одной из самых великолепных сцен в книге мачты корабля вспыхивают как свечи с ударом молнии, а Ахаб, размахивая горящим гарпуном как факелом, произносит речь о своём полном неповиновении, после которой с горящим гарпуном в руке он обращается к своей бьющейся в панике команде:

Оцепенев от его вида, и сжимаясь ещё больше от огненного копья в его руке , люди отпрянули в испуге, и Ахаб снова заговорил: " Вот теперь вы знаете, на какой частоте бьётся это сердце. Смотрите сюда: вот так я потушу последний страх!" – и он одним выдохом задул пламя.

***

"Моби Дик", рассмотренный верно, это очень простая история: Человек, Океан и Кит это Эго, Вселенная и Иллюзия. Огонь это отрицание. Всё остальное это всё остальное. Ахаб в одиночестве командует своим кораблём в океане бесконечности и пускается в смертельную погоню, чтобы завоевать свою свободу. Вооружённый чистым намерением и оружием, "закалённым кровью, закалённым молнией", Ахаб приносит всё своё существо в жертву этой единственной цели. Белый кит это дракон Ахаба, его настоящий уровень неведения. Не имеет значения, что олицетворяет собой дракон, только что он существует. Коль скоро существует дракон, существует Ахаб, и коль скоро существует Ахаб, охота продолжается.

Следующие пункты верны как для Ахаба, так и для индивидуума, сделавшего Первый Шаг и шагающего по пути к пробуждению – Архетипа Освобождения:

 Ахаб обладает чистотой намерения – мономанией.

 Ахаб действует, но не задумывается о плодах своих действий.

 Ахаб властен, независим и своенравен.

 Ахаб аморален.

 Ахаб утерял значительную, незаменимую часть себя.

 Ахаб знает, что одинок. Он говорит: "Ахаб стоит одинокий среди миллионов людей земли, и нет рядом ни бога , ни человека !"

 Ахаб подвергся радикальной трансформации. Ахаб и боль лежали вместе вытянувшись в одном гамаке, когда корабль огибал в середине зимы тот ужасный, стонущий Мыс Патагонии; а потом его растерзанное тело и глубоко раненая душа, истекая кровью, перемешались друг с другом и свели его с ума.

 Как оказывается, объектом охоты Ахаба является не кит. Кит лишь стоит на пути: "И если можешь, рвись сквозь эту маску! Как может узник выйти на свободу, если не прорвавшись сквозь стену? Для меня белый кит это стена, угнетающая меня. Порой мне кажется, что за ней ничего нет. Но это не так важно." А дальше будь что будет, в от что говорит Ахаб. Вот под какими знамёнами он плывёт. Это действительно не имеет отношения к киту. Поэтому так и не пришли к единому мнению, что олицетворяет собой кит и его белизна. Эта охота ведёт нас за пределы самых дальних познанных нами областей, где на писано "Здесь водятся драконы!" . Белый кит каждого человека это то, что мешает ему продвигаться в этом направлении.

 Ахаб – гипер-Прометей в своём неповиновении. Украсть огонь у богов это мелкое воровство по сравнению с тем, чтобы украсть иллюзию у Майи. " Хоть ослепну – пойду наощупь. Хоть сгорю – стану прахом. Отдай почтение этим бедным глазам и закрывающим их рукам. Я не отдам. Молния сверкает у меня в голове, из глаз сыпятся искры, мой из битый мозг , кажется , потерял голову и катится где-то по оглушенной земле… За тобой есть что-то неявное , о чистый дух, для которого вся твоя вечность лишь миг, всё твоё творчество механично. Через тебя, через твоё пылающее эго , мои о палённые глаза неясно это видят . "

 Ахаба ведёт, но не тащит, какая-то сила. Он не действует из желания. Его не прельщают соблазны каких-то улучшений эго или мира. Он не мотивируется альтруизмом или эгоцентризмом.

 Ахаб а ничто не может отвратить от его цели: " Свернуть меня? Путь к моей ясной цели выложен железными рельсами, по которым предназначено бежать моей душе. Через глубочайшие ущелья, сквозь продырявленные сердца гор, под руслами горных потоков я безошибочно мчусь! И нет препятствий, нет поворотов на этом железном пути!

 А также он сам не может уклониться от неё: "В этом деле непреложный закон. Он был отрепетирован тобой и мной за миллион лет до того , как волновалось это море. Глупец ! Я лейтенант Судьбы, я действую по приказанию." Ахаб накрепко привязан к переду локомотива, несущегося навстречу неминуемому столкновению. Он – сила природы, приливная волна, начавшаяся как незначительное морское событие, и разросшееся до такой величины, что может стирать с лица земли города. "Ничего личного, – говорит волна, – это непреложный закон". И так оно и есть. "Все ваши клятвы охотиться за Белым Китом также обязательны, как и мои ; и сердце, и душа, и тело, и лёгкие, и жизнь – связан старый Ахаб."

 Здесь пять важнейших сторон Архетипа Освобождения озвучены Ахабом в пространстве пяти предложений: "Я ударю солнце, если оно оскорбит меня. Ведь если солнце может так поступать, значит и я могу; так как здесь ведётся честная игра, то ревность господствует над всеми тварями . Но даже эта честная игра, друг мой, не является моим мастером. Кто выше меня ? У истины нет границ ." Первое предложение заслуживает отдельной главы. "Я ударил бы солнце, если бы оно оскорбило меня". "Я буду сражаться с любым, кто станет на моём пути, – говорит в действительности Ахаб. – Я иду вперёд, и кто бы не встал на моём пути, будет моим врагом, и я , не сдерживаясь , брошусь на него." Эта битва за абсолют , и поскольку цель всегда идёт впереди , то всё, что стоит на пути , всегда становится тем, против чего ведётся битва. Целью не является выживание, или счастье, или долгое благоденствие. Цель только одна , и она всегда одна и та же: Дальше. Вторая выраженная здесь идея – здесь всегда идёт честная игра – это чёткое наблюдение: что лежит в самом сердце способности человека подняться и вступить в битву. Ревность , которая господствует над всеми созданиями , можно истолковать как равновесие противоположностей, как в символе инь-ян, и тот факт, что Ахаб понимает, что любое задание, предстающее перед нами, нам по силам, демонстрирует его глубокое понимание правила, которое применимо ко всем, но о котором не многие знают: Все ленная всегда играет честно. Если мы должны, мы с можем. Третье: "Но даже эта честная игра, друг мой, не является моим мастером". Честная игра это баланс противоположностей, причинность, действие и реакция, дуальная вселенная. Ахаб, в сущности, заявляет, что он ухватил недвойственность. Четвёртый важный пункт, который можно вынести из этого отрывка , выражен в следующих словах: "Кто выше меня ?" Это может прозвучать как мания величия, но в Ахабе говорит не эго. Этот человек провозглашает свою полновластность, которая прочно сидит в сердце и уме Архетипа . Любой, кто окажется выше, будет попросту представлять ещё одно препятствие прогрессу. И пятое озарение стоит всех остальных в этом отрывке : "У истины нет границ ". Это совершенное высказывание является бриллиантовым сердцем как капитана Ахаба, так и всего "Моби Дика". Это один из тех золотых ключей, как "не-два" или "тат твам аси", раскрывающих всю тайну. Если истина не имеет границ, то все границы ложны. Тот, кто решил прорваться сквозь все границы, должен , в конце концов , дойти до истины. Отсюда – " дальше " .

 Ахаб осознаёт своё безумие. Он знает, что оно обязательно для его дела: "В этой погоне моя болезнь становится моим самым желанным здоровьем".

 Ахаб видит своё безумие, как форму здравомыслия. Он находит странным, что другие, находясь , казалось бы, в тех же обстоятельствах, не реагируют так же. Когда бывалый кузнец говорит : "Меня уже ничто не обжигает, не та к-то легко оставить шрам на мне ", Ахаб ему отвечает: "Твой иссохшийся голос звучит для меня слишком спокойно, до боли здраво . Сам не будучи в раю, я не терплю иного несчастья в других, кроме безумия . Ты должен был сойти с ума, кузнец, почему ты не сошёл с ума? Как можешь ты терпеть, не сойдя с ума? Неужели небеса так ненавидят тебя, что ты не можешь сойти с ума?"

 Ахаб знает истину своего бытия: "Ни белый кит, ни человек, ни дьявол не могут сделать столько, сколько потрёпанный старый Ахаб в своём истинном и недосягаемом существе." Сравнивая с Бхагавад-Гитой: "Говорю тебе, никакое оружие не достанет Жизни, Огонь не сожжёт, вода не поглотит, Сухой ветер не иссушит. Непостижимое, неуязвимоеое, неприступное, невредимое, нетронутое, бессмертное, вездесущее, устойчивое, уверенное, невидимое, невыразимое словами и неохватное мыслью, всегда всё в себе, Так провозглашает Душа!" И "Дао Дэ Дзин": "Тот, кто знает , как жить, может ходить в дальние страны, не боясь носорогов и тигров. Он не будет ранен в битве, Потому что носорог не найдёт в нём места , куда воткнуть свой рог, тигр – куда вонзить свои клыки, и оружие – куда ранить . Почему так ? Потому что в нём нет входа для смерти".

 Капитан Ахаб использует необычные виды знания. Он расправляется с общепринятыми методами навигации в угоду высшим, более интуитивным методам: "Будь проклят ты, квадрант! – разбивая его о палубу, – ни когда больше я не буду править св ой путь по земле тобой!" Ахаб утверждает, что он никогда не думает, только чувствует. Его "зловещая тень" Федалла, помимо прочего, является оракулом, и служит Ахабу нетрадиционным источником знаний.

 Ахаб никогда не считается с ценой. Ничто истинное нельзя уничтожить, ничто ложное не выживет. Поиски Ахаба потопят его корабль, разорив его владельцев, убьют его команду и двух мальчиков, оставив его жену вдовой и сына сиротой, и уничтожат Ахаба. Дело не в том, что он не осознаёт эту цену, но в том, что он знает: она не имеет отношения к делу, не стоит внимания.

 Ахаб как игрок, так и зритель. Он подвергается процессу, в равной степени наблюдая его. Он часто говорит сам с собой, обращая внимание , что он в состоянии наблюдателя: "На что я отважился, я желал ; и чего я желал, я сделаю! Они думают, что я сошёл с ума – Старбок так думает, но я одержим, я обезумевшее безумие! И это неистовое безумие должно быть спокойствием , чтобы постичь себя!"

 Капитан Ахаб действует из совершенной уверенности. Он может стать источником ужасного конфликта, но сам он конфликтом не затронут. Хотя он состоит, как и все, из двух аспектов – "живого принципа" и "характеризующего ума", хотя порой одно следует за другим, и хотя порой Ахаб горюет по своей утраченной человечности, факт остаётся фактом: он непреклонен в своей цели.

 Даже сам Ахаб не может точно определить, выбрал ли он свою судьбу, или судьба выбрала его: "Ахаб это Ахаб? Я ли это, или Бог, или кто -то ещё поднимает эту руку? Если великое солнце двигается не само, но как мальчик на побегушках в небе, и если ни единая звезда не может повернуться иначе, как под воздействием какой-то невидимой силы, как может это маленькое сердце биться, этот маленький ум думать мысли, если не Бог создаёт это мышление, эту жизнь, но не я."

 У Ахаба отсутствует "низшая, благостная энергия". Все нормальные удовольствия жизни утеряны для него. Он находится в парке развлечений, или, как он говорит, в раю, которым он не может наслаждаться: "О! было время, когда восход пришпоривал меня, а закат убаюкивал. Больше этого нет. Этот прекрасный свет светит не мне, вся красота для меня мучительна, ведь я не могу насладиться ей. Одарённый высшим восприятием, я лишился низшей, благостной энергии, я проклят, самым искусным и злым образом, проклят посреди рая!"

 Капитан Ахаб кажется сумасшедшим. Наблюдатели – как команда Ахаба, так и читатели Мелвилла – полагают, что Ахаб, выбрав свой курс, мог его изменить, и поскольку он этого не сделал, он безумен. Совершенно верно. Нет способа интерпретировать капитана Ахаба как здравомыслящего человека, кроме как в контексте Архетипа Освобождения.

 Ахаб абсолютен. Он ни за что не держится. У него нет плана "Б", нет вторичных соображений или стремлений. Вся сила и власть его существа брошена на выполнение единственного стремления. Он не признаёт никакого будущего после Моби Дика.

 Ахаб всё ещё человек, он всё ещё в этой парадигме. Он проявляет искреннюю сердечную ностальгию по тому, что он утратил, по той цене, которую он заплатил. Он в пути, но ещё не ушёл.

 Ахаб одержим. Его ведёт непостижимая судьба, далеко за пределами человеческих границ: "Что это? Что за безымянная, загадочная, неземная вещь? Какой вероломный, тайный господин и мастер, какой жестокий, безжалостный властелин командует мной , так ч то против всех естественных пристрастий и желаний я давлю, тесню, зажимаю себя всё время ? Он отчаянно заставляет меня быть готовым делать то, что я сам, по своей натуре, никогда не осмелился бы сделать . "

 У Ахаба нет сожалений и опасений. Он может чувствовать себя переполненным и одержимым, и может иметь ностальгические желания, но он никогда не выражает желания, чтобы его ситуация изменилась.

 Ахаб не может отказаться. Согласно внешнему впечатлению он мог отвернуть от судьбы, навстречу которой он направлялся со своей командой, так же легко, как кивок головы, но внутренняя реальность совершенно иная.

 Ахаб открывает свою роль по мере того, как играет её. Мы видим это, когда он швыряет квадрант, инструмент низшего, научного знания, в пользу высших методов. Мы это видим также, когда он понимает, что курение больше не приносит ему удовольствия. Сначала приходит осознание: "О, моя трубка! Тяжело тебе пришлось со мной, если пропало всё твоё очарование!" Потом вывод: "Какое мне дело до этой трубки? Эта штука предназначена для безмятежности, посылать мягкие светлы е клубы дыма сквозь мягкие светлые волосы, а не сквозь рваные железно-серые лохмы, как у меня. Больше не буду курить…" – и он швырнул горящую трубку в море.

 Ахаб обманщик. Он честен внутри, но не снаружи. Он предоставляет фальшивое лицо миру, чтобы выполнить своё задание: Теперь Ахаб в своём сердце чувствовал проблеск этого , а именно: "мои средства нормальны, мой мотив и мо я цель безумны " . Однако , не имея власти отменить, изменить или избежать этого факта, он , более того , осознавал, что для людей он долгое время лицемерил, в некотором роде, не беспокоя их .

 Но его обман направлен только наружу. Он не обманывает себя: Но его лицемер ие было предметом лишь его восприятия, оно не определяло его волю.

 Ахаб уже сбросил бόльшую часть себя. Он устремлён только на охоту, его эго ободрано до костей. Он больше не тратит свои силы на проецирование внешнего я. В свои более нормальные времена он должно быть очень хорошо осознавал, что является набожным, честным, благородным, надёжным человеком, достойным капитаном, достойным мужем. Теперь же все эти соображения, за исключением необходимых для его планов, забыты. Он больше не поддерживает религиозную, национальную, общественную, профессиональную или семейную идентификацию. Он больше не обременяет себя необходимостью исполнять свою роль.

 "Будь, что будет " , – говорит Ахаб. Он покоряется судьбе. Он знает, это не в его руках, как показано в сцене, где он расстаётся с недавним другом Пипом, зная, что смерть близка для них обоих: " В ерный ты друг , парень, как окружность верна своему центру. Поэтому благослови тебя господь, и если уж на то пошло – спаси тебя господь , и будь , что будет."

 Ахаб – чистый , непримиримый нигилист. Он создаёт орудие, гарпун, который будет "спаян как клеем из расплавленных костей убийц". Он закаляет своё оружие не в воде, но в крови. "Я крещу тебя не именем всевышнего , но именем дьявола!" – исступлённо взвыл Ахаб, когда дьявольский металл , зловеще шипя, пожирал крещенскую кровь . Что это значит? Ахаб поклоняется дьяволу? Таким нигилизм может показаться для многих, но для Ахаба подобное замеча н ие было бы бессмысленным . Ахаб куёт не инструмент для созидания или сосуд для хранения, он куёт оружие для уничтожения. Он нигилист, он стремится добраться до реальности путём уничтожения нереального. Если понимать правильно, это и есть то, что Мелвилл создал в "Моби Дике" – оружие для уничтожения. Он сказал своему другу Натаниелю Хоторну, которому был посвящён "Моби Дик", что эта строка – "Я крещу тебя не именем всевышнего, но именем дьявола!" – является девиз ом его книги.

***

Последним качеством , общим для Ахаба и Архетип а , является то, что они остаются в неизвестности. Пребывая на окраине парадигмы, они эффективно скрыты в размытых краях воспринимающей возможности наблюдателя. И эта пелена позволяет Ахабу , стоя перед своей командой , оставлять её в неведении о том, кто он есть на самом деле; она позволяет "Моби Дику", лёжа открытым перед читателем, оставлять его в неведении, что он есть на самом деле. Наблюдатель, не со знающий конечности своей собственной реальности, должен сказать, что Ахаб это великий персонаж, но , в конечном итоге, безумный. Он должен сказать, что "Моби Дик" это великая книга, но в конечном итоге, непостижимая. Он должен сказать, что Архетип интересен в теории, но не имеет практической ценности, потому что нельзя вырваться из реальности . Куда ты пойдёшь?

Критики часто указывают на пороки Ахаба, которые привели его к гибели, чтобы поддержать свою теорию о том, что он, в аристотелевском смысле, трагический герой, но именно такие ошибки происходят, когда мы по незнанию переводим из другой парадигмы в свою. Вот почему "Моби Дик" не поддаётся ни на какие интерпретации. Он о путешествии туда, о существовании чего мы даже не подозреваем.

Капитан Ахаб не трагический герой. Он не проявляет пороков и не переживает гибели. Он устремлён по единственному пути, с момента нашей первой встречи с ним до его последней схватки с белым китом. Он – гарпун, безошибочно пущенный в цель. Он ни при каких условиях не изменит курса, и его ни в коем случае не постигнет неудача в достижении цели.

Различий между капитаном Ахабом и индивидуумом, который сделал Первый Шаг и запущен по траектории пробуждения, немного. Я заметил только одно упущение, достойное упоминания: бурный восторг.

Безумная радость.

Абсолютное, неистовое счастье.

Беспредельное ликование.

В различные моменты Ахаб предстаёт перед нами в ярости, в безумии, в ясном уме, в мучениях, с разбитым сердцем, самоанализирующим, но никогда излучающим торжество, каким он почти наверняка должен был быть. У него были все причины, чтобы встать на носу "Пекода" с раскинутыми широко руками, как Джек Доусон из "Титаника", и прокричать: "Я король мира!". Но что для Джека Доусона было игрой, для Ахаба было бы реальностью. Для Ахаба вся неопределённость, страх, сомнения, заурядность, мелочность, борьба, двусмысленность и мириады других цепей, связывающих нас, тянущих нас вниз, оборваны. Его судьба известна, его успех неминуем. Он несётся с умопомрачительной скоростью к совершенной свободе. Он это знает, и он должен быть невыразимо счастлив от этого.

Я вошёл в офис пиар компании, где со мной хотели встретиться. Я пришёл на несколько минут раньше назначенного, поэтому сел в приёмной и стал ждать. Спустя некоторое время вышел Марк и махнул мне рукой, чтобы я заходил. Это его фирма. Он пиарщик, специализирующийся на книгах и музыке нью-эйдж. Я обещал ему, что, по крайней мере, поговорю с ним, когда буду в Манхэттене, и вот, я здесь.

К несчастью, я не спал этой ночью – увлёкся чтением и записями, и занимался этим до восхода солнца. В результате сегодня у меня были две личные встречи, где лучшее, что я мог сделать, это собрать информацию и отложить принятие решений, и вот, теперь эта встреча – не более, чем визит любезности, потому что, я уверен, она не принесёт никаких плодов. Во всяком случае, ожидаемых.

Этой ночью я читал "Моби Дик", и уже хотел было выключить свет и отправиться спать, памятуя о том, что назавтра мне может понадобиться бдительность больше обычного, когда мне попалось на глаза нечто, что я упускал ранее:

Видел ли ты проблески той смертельно нестерпимой истины, что всё глубокое, серьёзное мышление это отважная попытка души сохранить открытую независимость своего моря, в то время как свирепые ветры небес и земли замышляют выбросить её на предательский, рабский берег?

Но лишь в безбрежности обитает высшая истина, бескрайняя, неопределимая как Бог, и лучше ей погибнуть в этой стонущей бесконечности, чем быть бесславно брошенной в укрытие, даже если там безопасно! Похож на червя тот, ох! кто трусливо ползёт на землю! Тысяча чертей ! Неужели тщетна вся эта агония?

Лишь в безбрежности обитает высшая истина. Это мгновенно прогнало мой сон, и не позже чем через пять часов я осознал, что успешно саботировал то, что и так было ясно как божий день.

Взять с собой Кертиса было решением последней минуты. Не выспавшись, я не мог нормально функционировать, и я подумал, что будет лучше, если рядом со мной будет кто-то более бдительный, чтобы охранять меня от попадания под неметафорический автобус.

По дороге нам попалось на глаза рекламное объявление о фильме "Звёздные войны", и Кертис заговорил о газете, которую он делал в колледже для урока английского, на тему "Путь героя", в описании Джозефа Кэмпбелла. В газете он опирался на первый фильм "Звёздных войн", используя Люка Скайуокера для иллюстрации ключевых моментов в развитии героя. Для Кертиса это было интересной темой, и было интересно его слушать. Но он закончил говорить раньше, чем, мне показалось, должен был бы.

– И это всё? – спросил я.

– Что вы имеете в виду? А что ещё?

– Какое место это занимает в жизни? Почему это важно? Что это значит?

Похоже, он не понял, о чём я спрашивал.

– Как это перевести в реальную жизнь? Какую ценность имеет понимание Пути Героя для тебя и меня?

– Ах, да, – сказал он, кивая. – Нет.

– Нет?

– Об этом мы не думали.

Я тоже кивнул, сделав вид, что понял, размышляя, был ли затуманенный ум причиной моего непонимания, но подозревая, что дело не в нём.

***

Встреча с Марком была третей и последней сегодня. Кертис был там, где хотел бы быть и я – на другой стороне улицы в греческом ресторане, уплетал, наверное, что-нибудь из тушёной баранины. Я не только не отдыхал, я ещё и голоден. За весь день я не съел ничего, кроме пол-пакета лимонных печений.

Я сел на указанный Марком стул и стал разглядывать картины и сертификаты на стене за его столом. Каллиграфически написанная цитата Руми, очень искусно исполненная и дорого обрамлённая, стояла на самом виду на его письменном столе, чтобы тот, кто сидит на стуле, где сидел сейчас я, мог легко прочесть:

Я прочёл её несколько раз, каждый раз пытаясь рассмотреть под разными углами, пытаясь понять, зачем она стоит у него на столе, словно это его личное обращение к посетителю – что он встретит его в этом загадочном пространстве. Я слишком устал, чтобы думать, но дурацкая штука уставилась прямо на меня. Я прочёл её через призму своих взглядов, и всё равно ничего не понял. Что, Марк думает, это значит, подумал я. Может, для него это что-то вроде идеала или трюизма? Провозглашение любви и сострадания? Я разговаривал с ним. Я видел книги, которые он выставлял напоказ, чтобы люди знали, что они ему нравятся. Я достаточно хорошо представляю, где он сейчас находится в духовной местности, и я знаю точно, как он прогрессирует. Чего я не знаю, так это того, что он думает о значении цитаты Руми. Это как повесить на стену красивую китайскую каллиграфию, не зная, что там написано "Все белые люди козлы". Но Марк, вроде бы, говорит по-английски. Может, это подарок Колмана Баркса? Другого объяснения придумать я не смог.

***

После всех любезностей – как чудесна моя книга, и как все в офисе отбирают её друг у друга – мы уселись вокруг стола для совещаний, каждый вооружён блокнотом, ручкой, бутылкой воды и другими различными видами снаряжения для удобства и производительности. Марк сидел во главе стола с Меган по правую руку. Джанет и я сидели напротив друг друга где-то посредине. Розалин, исполнительный ассистент Марка, сидела в конце стола с календарём, ежедневником, блокнотом, и номером журнала "Радио-ТВ Интервью", развёрнутым перед ней.

Все, кроме меня, знали, зачем они здесь. Эти люди занимаются раскручиванием авторов – обзоры, ток-шоу, радио интервью, статьи и так далее. Мы здесь для того, чтобы подготовить меня к блиц радио интервью, которое просто супер, сказали они мне, потому что я могу давать его, сидя за кухонным столом в одних трусах. Марк и его люди знают, зачем они здесь, но они ещё не в курсе, что их усилия не будут вознаграждены, даже если меня обо всём и предупредили бы заранее. Как ни заманчива перспектива давать радио интервью, сидя за кухонным столом в одних трусах, видимая цель этой встречи – я рекламирую свою книгу – не будет достигнута. Так зачем я здесь отнимаю у людей время?

Я здесь, чтобы выяснить истинную цель – ту, которая позади видимой. Я не делаю ничего, основываясь на том, что видимо, но на тенденциях и течениях. Меня попросили о встрече, это совпало с другими планами, очевидно, стоило это сделать по какой-то причине, хотя ещё и не установленной. Что это за причина? Кто знает. Увидим. Или нет.

***

– Некоторые из вопросов задали люди из нашей конторы, – сказала Джанет. – Большинство я нашла в интернете. Я просто прошлась по сайтам духовных новостей и поискала примеры таких вопросов, которые могли бы задать предположительно просветлённому учителю. Я буду всё записывать, и, если никто не против, чтобы приступить к делу, давайте сконцентрируемся и настроимся на процесс. Мы не ставим вам определённых рамок, но было бы лучше, если бы вы могли изложить небольшой репертуар ясных ответов и несколько контрольных техник. Мы предоставляем радиостанциям фактические записи и предлагаемые вопросы, которыми ведущие любят руководствоваться, но темы могут довольно далеко выйти за пределы этого, особенно, если будут входящие звонки. Ваша способность направлять вопросы в знакомую вам территорию определит, будут ли ваши слова чёткими и понятными или расплывчатыми и искажёнными. Всё понятно?

– Вроде, всё нормально.

– Окей. О вступлении, атмосфере и тому подобном мы позаботимся позже. Сейчас мы просто хотим задать различные вопросы, и посмотреть, что из этого выйдет. Готовы?

– Готов.

– Окей. Вопрос номер один. Возможно ли испытывать переживание, не зная, кто его испытывает?

Она подняла глаза от своих заметок в ожидании моего ответа. Я тупо уставился на неё. За тупым выражением моего лица копошились тупые мозги в попытках понять смысл только что сказанного. После нескольких секунд усердных размышлений, я смог членораздельно произнести следующее:

– А?

– Простите?

– Э, мне кажется, я не понял вопроса.

– Возможно ли испытывать переживание…

– Скажите это по-другому, пожалуйста.

– Вы не можете просить ведущего или звонящего о …

– Я понимаю. Простите. Я не знаю, что делать с этим вопросом.

– Мне повторить?

– Я слышал слова, я просто не уловил значение или намерение вопроса. Можно его перефразировать?

– Именно это мы и пытаемся обнаружить, – сказала она, – вот такие затыки. Мы надеемся, что сможем показать вам, что вопрос, который кажется вам не относящимся к теме, можно просто мягко перевести назад в область вашего вѐдения. Это просто так не случится. Вы должны попрактиковаться. Вот зачем мы здесь.

– Окей, полагаю, это то же самое, что сказать "Можно ли задать вопрос, не зная, кто задаёт вопрос?" Верно?

Джанет неуверенно кивнула.

– Вопрос можно сократить до "Можно ли быть , не зная, что ты есть ?" или "Можно ли делать, не зная, кто делает?" . Это либо белиберда, либо шутка , вам не кажется?

– Хм, не знаю, – сказала она. – Но вы не можете сказать так тому, кто будет звонить.

Я посмотрел на Марка, он лишь пожал плечами.

– Окей, – сказал я, – для меня это звучит так: кто-то спрашивает, возможно ли существовать, не зная своей истинной природы. Изначальная форма вопроса придаёт ему видимость нормального вопроса, а то, как я его перефразировал, делает его довольно нелепым, но по существу вопрос именно об этом. "Могу ли я не знать свою истинную природу?" Довольно трудно ответить на такой вопрос, чтобы не создать впечатления, что ты подшучиваешь над вопрошающим. Нельзя ли перейти к следующему вопросу?

– Да.

– Окей.

– Э, посмотрим… Является ли просветление естественным шагом эволюции?

– О, хороший вопрос. Ответ – нет. Если просветление и имеет какое-либо отношение к эволюции, то это её крах. То есть, я полагаю, что в вопросе имелась в виду эволюция перерождающихся индивидуумов, или эволюция видов, но ответ в любом случае тот же. Эволюция это изменение, а просветление это истина, которая неизменна. Эволюция происходит более широком контексте, чем повседневная жизнь, но она по-прежнему заключена в рамки двойственного контекста. Другими словами, эволюция, рост, развитие, изменения, что угодно – всё является частью драматического представления дуального бытия. Просветление – нет.

– Но подождите, – вступил Марк, – не является ли просветление концом эволюционной линии?

– Вам могут задавать сопутствующие или уточняющие вопросы, – пояснила Джанет.

– Всё нормально, – сказал я. – Забавный вопрос. Буду ли я сам испытывать рост за пределами реализации истины в этой жизни? Нет. Перерожусь ли я снова в состоянии невежества, иначе говоря, заставят ли невидимые силы меня снова заснуть? Нет. Вопрос подразумевает существование дифференцированного истинного "я", как отдельного существа, а это, э, не совсем верное предположение. Дифференцированное и истинное взаимоисключающие вещи.

– Тогда с кем мы разговариваем?

– Вы имеете в виду Джеда МакКенну? Не имею понятия. Персонаж во сне.

– Вы просветлённый и вы не знаете, кто вы есть?

– Не могу знать, это неважно, мне всё равно. Вы говорите о примирении состояния сна с реальностью, как бы желая подытожить. Все, похоже, попались на этот крючок, но у вас ничего не получится. Истина и ложь непримиримы. Истина есть, лжи не существует. Ложь это лишь мираж, который существует только во взгляде наблюдателя. Истина и ложь это не противоположности, не как чёрное и белое в символе инь-ян. Истинного "я" не существует, а о ложном и говорить нечего. Мы не можем настаивать на чём-то истинном, имеющем смысл в свете того, что мы знаем, потому что мы ничего не знаем. Опять же, дифференцированность и истина исключают друг друга, а не две половины целого.

– О-о, это неплохо, – сказала Джанет. – Отличные острые замечания. Немного длинновато для ответа, но можно подогнать. Вот чем мы здесь занимаемся: делаем вашу речь чёткой и краткой. Здесь хороший материал. Очень интересно. Окей, следующий вопрос. Если любовь это всё, что есть…

– Не пойдёт. Следующий вопрос, пожалуйста.

– Простите?

– Давайте пропустим это.

– Вы не хотите отвечать…?

– Это не вопрос, это завуалированное утверждение. Но всё равно, не существует такого вопроса, начинающегося на "если любовь это всё, что есть", на который я бы смог ответить. Я не смог бы ответить даже на такой: "Если любовь это всё, что есть, то какой ваш любимый цвет?"

– А что такого в любви…

– Слушайте, я не хочу надоедать вам до слёз, ребята. Вы и правда хотите выслушивать объяснение по поводу каждого вопроса, на который я не хочу отвечать?

– Думаю, да, – сказала Джанет. – Во-первых, нам это не надоедает. Во-вторых, это помогает нам найти пути установить контроль над форматом открытого вопроса. Я дам вам знать, если нам надоест, – она улыбнулась.

– Окей.

– Итак, что такого в любви?

– Это не имеет никакого отношения к любви. Можно было сказать и так: "Если интенсивное гамма-излучение это всё, что есть", или "Если дубовая фанера это всё, что есть". В действительности же вопрос звучит так: "Если мои убеждения верны, как это стыкуется с вашими убеждениями?". У меня нет никаких убеждений, и я не могу отвечать на вопрос, основанный на чьих-то убеждениях. Это всё равно, что спросить: "Как свобода стыкуется с моей ограниченностью?". Никак. Если бы вопрос стоял так: "Является ли любовь всем, что есть?", тогда можно попытаться ответить, но мы не можем просто принимать на веру, что любовь это всё, что есть.

– Хорошо, является ли любовь всем, что есть?

– Конечно. Если кому-то угодно называть "всё, что есть" любовью, никто не запрещает ему это делать. Лично я не вижу, как можно практически использовать это в целях пробуждения, но вы можете называть это, как вам заблагорассудится: Бог, Вселенная, Сознание, Дао, Ум – вот наиболее распространенные примеры. Почему не любовь?

Она улыбнулась, но упрекнула меня.

– Вы кажетесь несколько надменным.

– Знаю, это выглядит как надменность, но на самом деле это нечто другое, и я прилагаю все усилия, чтобы подать это в достаточно приемлемой форме.

Она посмотрела на меня строго.

– Но у вас плохо получается, не так ли?

– Всё зависит от того, какой вам нужен результат.

– Вы что, не хотите дать интервью, чтобы способствовать распространению вашей книги?

Я улыбнулся.

– Следующий вопрос, пожалуйста.

– Хмм, – она посмотрела на меня насмешливо. – Хорошо. Недвойственная философия утверждает, что…

– Нет такой вещи, как недвойственная философия. Давайте попробуем следующий.

– Погодите, – сказал Марк. – Существует большое сообщество приверженцев недвойственности по всему миру и в сети. И Адвайта, о которой вы хорошо отзывались, в действительности означает "не-два", не-двойственность.

– Всё верно, – сказал я, – но это не значит, что есть такая философия. Недвойственность это не философия, либо если кто-то превратил её в таковую, то он создал лже-адвайту для личной или финансовой выгоды. Недвойственность это не философия, это концепция. Это можно сравнить с двухмерностью. Вы можете понять двухмерность концептуально, но она не имеет практической ценности в трёхмерной реальности, и если вы хотите войти в двухмерность, вам нужно покинуть трёхмерность и ваше трёхмерное "я", чтобы сделать это.

– Такого рода заявление звучит как окончательный приговор, – сказал Марк. – Это может оттолкнуть многих людей.

– Что приводит нас к корню проблемы за этим столом, – ответил я сквозь сводящий скулы двойной зевок. – Если я не буду выводить людей из себя, я не буду делать свою работу. Это не хвастовство, так обстоят дела. Я бью их. Бью, чтобы пробудить, потому что каким-то образом они меня об этом попросили. Но здесь такая динамика не проходит. Здесь я должен просить людей поверить мне, положиться на меня, и купить мою книгу. Я не хочу просить людей доверять мне или положиться на меня. Я не знаю, как это сделать и зачем.

– Вы не хотите, чтобы люди вам доверяли? – спросила Меган с долей сомнения в голосе.

– Нет. Здесь дело не в доверии, здесь дело в самоопределении. Вот мы все здесь сидим с одной кажущейся общей целью рекламы книги, но в мой приоритет не входит продажа книг. В мой приоритет входит как можно лучше выразить свои мысли, а это уводит меня совсем в другом направлении. Вы, ребята, хотите сделать из меня глянцевую обложку для книги. А я здесь для того, чтобы выяснить, есть ли возможность оказать кому-то услугу, приняв участие в рекламе книги, но теперь уверен, что нет.

Этим я заработал четыре пары невесёлых глаз. Эти ребята рассчитывали получить солидный чек от издателей, а я им мешаю. Марк потратил ещё несколько минут, вновь объясняя процесс рекламирования, на случай, если я что-то недопонял. Им кажется, что "Прескверная штука" может стать бестселлером, но бестселлеры просто так не случаются – они требуют тщательной подготовки и разработки.

Я не держал секретов от них. Я объяснил Марку все шаги, которые мы предприняли, чтобы уберечь меня от участия в книжных проектах. Я частное лицо, сказал я ему. Я сделал свою часть – написал одну или две книги, которые, по-видимому, должен был написать, вот и всё. Полагаю, он всё равно думает, что я обманываю его или себя, поскольку мы продолжили, будто я не сказал ни слова. Знаю, не подобает на деловых встречах вот так юлить туда-сюда, колебаться и нести чепуху, так что я постарался принять внимательный вид и кивать в правильных местах, но это было трудно. Я очень устал, был очень голоден, и никто не говорил на моём языке.

– Окей, – сказал Марк, – попробуем продолжить и посмотрим, что у нас есть, с чем можно иметь дело, окей?

– Окей, – сказал я.

Заговорила Меган.

– Окей, вот вопрос. Как жить глубже в настоящем моменте?

Я внимательно ощупал вопрос в поисках смысла, и вернулся с пустыми руками.

– Для чего?

– Что?

– Для чего вы хотите жить глубже в настоящем моменте? Что это значит?

– Я работаю над тем, чтобы более полно присутствовать…

– Где?

– Что?

– Более полно присутствовать где?

– В настоящем моменте, – сказала она, словно это было очевидно. – В сейчас.

– Когда?

– Что?

– Что такое сейчас? Настоящее, э, время?

– Да, – сказала она отрывисто, словно разговаривая с болваном, что вполне могло быть.

Снова усталость набрасывала на всё свой саван, поэтому я не мог сказать, это я такой тупой, или очутился в пространстве тупизны.

– Вы хотите быть более присутствующей в настоящем?

– Да, – сказал она. – Я пытаюсь углубить свою осознанность, жить более полно в каждом моменте.

Я почувствовал себя словно в сценке из "Монти Пайтон".

– Могу я спросить зачем? – спросил я неуверенно, стараясь не обидеть, но немного любопытствуя, что она имеет в виду под этой более глубокой осознанностью.

– Чтобы жить более полно в каждом моменте, – медленно произнесла она, помогая мне усвоить это. – Чтобы быть в более глубоком контакте со своей жизнью.

– Окей, чтобы быть в более глубоком контакте со своей жизнью. А как вам это удастся?

– Углубив свою осознанность, – ответила она с раздражением, и мне, наконец, стало ясно, что разговор идёт по кругу, и я вывожу её из себя по неуважительной причине. Кто-то продал этой женщине что-то, и теперь она в возбуждении приходит ко мне, чтобы спросить, как это работает, но я даже не представляю, о чём она говорит.

– Я не знаю, почему кто-то думает, что может спросить меня о жизни в моменте, – я вежливо попытался выйти из обсуждения.

Я часто задумываюсь, сколько есть людей в сообществе нью-эйдж, которые имели какие-то переживания под наркотиками, кислотой, грибами и всем прочим в дни своей молодости, и хотели бы получить эти переживания снова, может даже сделать их постоянными. Мне кажется, что многие учителя и техники становятся модными в духовной среде, поскольку обещают людям надежду оживить их прежние славные психоделические деньки. Если бы эта женщина, Меган, была моим студентом, с кем я мог бы говорить открыто, я сказал бы ей, чтобы она перестала морочить себе голову, пошла и приняла бы кислоты, если она того хочет. Я уже говорил это десяткам людей. Сначала выясни, чего ты в действительности хочешь. Если ты этого не сделаешь, у тебя так и будет появляться рефлекс Павлова каждый раз, когда ты услышишь звон нового духовного шарлатана, въезжающего в город. Если ты хочешь снова посетить те внутренние пространства, к которым наркотики открывают доступ, тогда перестань трахать себе мозги всякими плацебо, а пойди и найди свои грибы. Если не можешь найти их, или боишься, или тебе стыдно, тогда присоединяйся к Стэну Грофу или Майклу Харнеру, или к тому, кто предоставляет жизнеспособный альтернативный путь.

– Но вы ведь духовный учитель, не так ли? – спросила Меган.

– Нет, не совсем. Скорее наоборот, – я вздохнул и потёр глаза. – Мне не хотелось бы вступать в подобную дискуссию. Если кто-то позвонит и спросит, что я думаю о новоиспечённом учителе, или технике, или книге, ничего хорошего из этого не выйдет. Я либо буду молчать, как истукан, либо покажусь оскорбительным, что, я знаю, нехорошо.

– Хорошо, – предложила Джанет, – мы можем просто обеспечить вас запасом готовых ответов, чтобы использовать их, когда возникнет что-либо подобное. Что-нибудь вроде "Я признаю заслуги такого-то учения", или "Я глубоко уважаю эту книгу". Знаете, иметь наготове набор ответов предпочтительно, но необязательно. Я набросаю сегодня пару идей, и мы составим список из того, что вам понравится.

Я не побеспокоился сказать, чтобы она не беспокоилась.

– О, вот неплохой, – сказала она, – Свободная воля или предопределение?

– Хм, правда, я не хочу специально всё усложнять, но этот вопрос тоже недопустим.

– Как это недопустим?

– Он не самостоятелен. Он расположен поверх различных предположений, которые изначально не были проверены. Он предполагает наличие других вещей, признанных верными, но которые не могут быть признаны верными. Понимаете, вот в чём дело: для каждого человека в каждый момент времени существует только один правильный вопрос. Моя работа состоит в том, чтобы помочь ему обнаружить этот вопрос, а не отвечать на него.

– Так молвил Джед МакКенна, – рассмеялась Джанет. – Вы не один из тех несерьёзных учителей, а?

– Я уверен, многим так не кажется. Вот почему была необходима проверка. В моей идеальной обстановке обучения есть структура и установленный процесс, который не включает задавание вопросов только ради задавания вопросов. Для меня это просто бесцельная болтовня, к тому же неинтересная. Из всех этих вопросов ни один не был от того, кто застрял в определённом месте и пытается двигаться вперёд. Ни один не был от того, кто ищет ключ, чтобы открыть следующую дверь. Всё это духовный онанизм, который можно ожидать лишь от людей боящихся и усиливающих своё эго. Поэтому я не желаю больше вступать в такого рода неконструктивный диалог. Никому это пользы не принесёт. Я привык иметь дело с голодными, отчаянными, серьёзными людьми. Я не собираюсь ухищряться и разыгрывать из себя строгого наставника или безумного мудреца лишь для того, чтобы выпотрошить туристов. Это самая чудесная и весёлая вещь на свете, когда принимаешь её серьёзно, и самая ужасная, ядовитая грязь, если нет.

Я встал.

– Простите, что отнял у вас время.

***

Марк догнал меня у лифта, когда я пытался понять, какая кнопка означает вниз. Он полагал, что встреча прошла довольно неплохо для первого прогона, и что мы обязательно должны снова встретиться. Я улыбнулся и кивнул. Потом он стал рассказывать о группе людей в Квинсе, с которыми он собирается, чтобы изучать Бхагавад-Гиту. Он сказал, что сегодня у них встреча, и попросил прийти. Я стал было отказываться, объясняя, как я устал – плохой день, не выспался, ещё домой долго ехать и всё такое, но он настаивал, а у меня была такая неразбериха в черепушке, что я согласился.

Мы с Кертисом вышли из поезда на станции "Ямайка", поймали такси и через десять минут были у адреса, указанного Марком. Встреча проходила в цокольном этаже церкви, католической, но не совсем – какая-то новая усовершенствованная версия, в которой всё же не допускаются женщины священники, так что не настолько уж и усовершенствованная. В конце зала на столе стояли сок и поднос с постными печеньями. Запачканный подвесной потолок, выкрашенные эмалью кирпичные стены, жужжащие флуоресцентные лампы и потрескавшиеся плиты линолеума на полу – всё приобрело молочно-кофейный оттенок от многолетнего воздействия сигаретного дыма, создавая впечатление городского морга, где десятки лет встречались анонимные алкоголики. Длинные пластмассовые столы были липкими, одинаковые пластиковые стулья скользкими, воздух спёртым, я уставшим и голодным, и словно всего этого было не достаточно, Кертис был весёлым.

Столы были расставлены в форме большого квадрата, и тридцать с небольшим людей разместились вокруг них в два, а кое-где в три, ряда. На ниточке к потолку был подвешен вырезанный из картона и обёрнутый фольгой символ ОМ. Кертис спросил меня, что это, но я был не в настроении объяснять сейчас кому-либо священные слоги, да и вряд ли вообще смог бы. Высокий, худой, тридцати с лишним лет человек с хвостиком и в очках встал по диагонали справа от меня и обратился к собравшимся.

– Всем добрый вечер, – начал он, и будь я проклят, он тоже был весёлым.

Чему все так радуются? Кертис улыбался мне. Я сердито посмотрел в ответ, но, вероятно, мне это не удалось, поскольку его улыбка только расширилась.

– Приятно видеть так много новых лиц, – продолжал оратор, в то время, как мои глаза и сердце прилипли к знаку "выход". – Может быть, перед тем, как начать, давайте быстренько по очереди представимся.

Ужас. Ужас.

Вообще-то, я сам во всём виноват. Как я позволил такому случиться? Для меня нет ничего особенного в том, чтобы кого-то обидеть, тем более такого, как Марк, которого, как я заметил с немалым раздражением, здесь не было. Так зачем же я здесь? Потому что устал. Вот так происходят увечья и аварии. Усталость – прямая дорога к хаосу. "Будь хорошо отдохнувшим" – вот первое правило счастливого водителя, а может, второе или третье, но где-то вверху списка, рядом с "Не торопись", "Меньше думай" и "Больше танцуй". Весь этот день изобиловал мелкими неприятностями, которые в нормальном состоянии не были бы даже возможны, но из-за того, что я плохо отдохнул, я словно проваливался в мрачный сон, где все события как будто сговорились против меня, где обитало много-премного карикатурных, нелепо говорящих созданий.

– Меня зовут Говинда, – сказал наш гид. – Я не считаю себя учителем, скорее пособником.

Он благожелательно улыбнулся. Мой мозг окоченел, и я не мог набраться сил, даже чтобы закрыть рот. Говинда говорил ритмично, словно напевая, как будто до этого он выступал с концертом в детском саду.

– Я в течении пятнадцати лет изучал индийскую письменность вообще и Бхагавад-Гиту в частности, но хотелось бы думать, что мне ещё есть чему поучиться, поэтому, я просто студент "Песни всевышнего", так же как и все вы.

Я быстро обшарил карманы, но не нашёл ничего, чтобы сделать петлю или вскрыть вену. Я поводил языком во рту – там было абсолютно сухо. Если бы у меня было что-то типа ведущей философии в жизни – о том, как быть таким просветлённым и тому подобное – она по большей части касалась бы того, чтобы не находиться в этом подвале с этими людьми, с их жестяным ОМом и постными печеньями. Я просто не тот человек, который делает то, чего не хочет.

И я люблю печенье с кремом.

Представления начались справа от Говинды, так что передо мной была куча народу, включая Кертиса. Непосредственно справа от меня сидел тучный, прикованный к креслу-каталке джентльмен лет пятидесяти, после первых слов разговора с которым у меня сложилось впечатление, что он посещает все без разбору мероприятия, проходящие в цокольном этаже церкви, особенно во время летних повторных занятий. Звали его Барри, перед ним на столе лежала потрёпанная Гита издательства "Пенгуин". Вообще, у всех, кроме нас с Кертисом, была перед собой Гита, в основном "Пенгуины", несколько "Стивен Митчелс", одну я узнал как изданную "Теософским обществом", и множество других.

Представления продолжались. Мелани работает в отделе потребителей, ей всегда интересно узнать что-нибудь новое. Рохану нравится исследовать красоту других культур, хотя он подозрительно смахивал на индуса, и я подумал, что это подсадная утка. Курт пытается применить уроки Гиты в жизни. Макс, один из таких скользких людей без определённого рода занятий, говорил что-то о служении и долге. Была ещё гей пара, обычная пара, испанец с тюремными наколками, несколько индусов и нью-эйджеров. Около половины людей, сидящих вокруг стола были похожи на искренних студентов, желающих чему-то научиться из Гиты. А другая половина – кто знает?

Представления продолжались, а безмозглый тупица мизантроп Кертис всё улыбался; его яркая лучезарная улыбка радостно принимала всех и каждого в свои всё ширящиеся объятия. Банка из-под кофе "Фолджерс" с прямоугольным отверстием в крышке была пущена по кругу для помощи в оплате использования подвала. В это время пришла очередь Кертиса представляться, мои глаза плохо держались в голове, голова плохо держалась на плечах, а задница плохо держалась на стуле.

– Я здесь с моим новым другом Дж-, э, Маком, – сказал Кертис, – и я вообще-то не знаю, что такое Бхагдад-Гита, но я чувствую, что вы все очень интересные и искренние люди, и я счастлив быть здесь вместе с вами.

Они зааплодировали. Мои руки автоматически стали хлопать, но я приказал им сидеть тихо. Где я ошибся? Вселенная пошла на меня войной. Моя очередь говорить привет. Я начал сползать со стула.

– Привет, – промямлил я. Одна рука поднялась в приветствии, изменница. – Я просто иду туда, где есть знание, – сказал я, усмехнувшись, но никто не поддержал меня. – Мы, э, с моим другом… – я не мог вспомнить, придумали ли мы кодовое имя для Кертиса, и чуть не выдал его. Запинка на его имени прозвучала так, как будто белокожий гей привёл учиться Гите своего чёрного студента, отчего я захихикал, и смог лишь выговорить, – Спасибо, что приняли нас. Надеюсь многому научиться.

Когда банка из-под кофе дошла до меня, я затолкал туда пачку банкнот, как будто желая оправдаться, но, вероятно, создавая ещё более беспорядочное о себе впечатление. Эта мёртвая петля в мозгу даст о себе знать позже, когда придёт пора расплачиваться с пилотом.

Когда представления закончились, Говинда попросил всех нас обратиться к четвёртой главе. Заметив, что у нас с Кертисом нет книг, он попросил наших соседей поделиться с нами. Мой приятель на коляске неохотно развернул свой "Пенгуин" ко мне – хорошего студента заставляют страдать из-за нерадивого. Я сделал вид, что усердно читаю открытую страницу с признательностью школьника, чтобы угодить ему.

В фильме "Матрица" есть сцена, где опытный Морфей безо всяких усилий скользит сквозь толпу людей в шумном городе, в то время как новичок Нео сталкивается, путается и извиняется. В потоке и не в потоке. Без предпочтений, без эго, которое требует постоянного наблюдения и контроля, имея лишь спокойный, незатронутый ум, моя жизнь в основном напоминала скорее гладкое скольжение Морфея, чем игра в пинбол Нео. Когда этот поток нарушается, даже чуть-чуть, я остро осознаю это. Я останавливаюсь до тех пор, пока не обнаружу причину, вызвавшую ошибку. Я обеспечиваю глубокое и стабильное ровное дыхание, очищаю ум, и вновь возвращаюсь к ровному, расслабленному функционированию. Сама по себе ошибка не так важна, как её искоренение или внимательное рассматривание её источника. Если что-то затрудняет поток, главная цель это вернуть ему плавность, а не изучать препятствие.

Каждый в той или иной степени способен плыть в этом высшем потоке, и любой может научиться делать это лучше и чаще. В действительности, большинство людей смогут действовать гораздо более гладко, легко и гораздо дольше, если они просто научатся правильно дышать. Практически все удерживают дыхание только в верхней части лёгких, так что расширяется только грудь, а не живот. В результате такого поверхностного дыхания мы постоянно находимся в паническом состоянии, как будто вся жизнь это выбор: драться или бежать. Это вызывает ментальное напряжение, которое мы принимаем за нормальное, и из которого мы ищем выхода посредством пристрастий и отвлечений. Это нарушает нашу активность в течении дня и наш ночной отдых. Когда мы дышим полными лёгкими, расширяя диафрагму, мы автоматически создаём ментальное состояние спокойствия и расслабленности, что потом отражается на нашем окружении.

Как красноречиво: мы это общество людей, которые даже не знают, как правильно дышать. А? Какой же ещё основной уровень своего бытия мы можем провалить? Ещё более красноречиво звучит, что когда мы узнаём об этом уродующем нас пороке, большинство из нас не делают ничего, чтобы исправить его, так как эта суета мешает отращивать животик.

***

Мой мозг это отстой. Я никогда не страдал от других заболеваний, которые могли бы привести к расстройству гармонии с энергетическим потоком вселенной, поэтому не уставать это всё, о чём мне нужно беспокоиться, но сегодня я всё испортил, и, как результат, мой мир сорвался со своей оси. Неправильное правильно, я знаю, есть причина для всего, даже для этого, но принятие философской точки зрения не делает это более приятным.

Говинда стал читать из своей Гиты, и я еле различал слова. Кертис буквально прижался к симпатичной студентке слева от него, которая делилась с ним своей книгой. Говинда продолжал читать примерно с минуту, потом остановился и посмотрел на меня, впрочем, как и все остальные. Неужели я распустил слюни?

– Вы в порядке? – спросил Кертис шёпотом.

– Да, – сказал я медленно, пытаясь сообразить, почему все на меня глядят. Прокрутив в уме последние несколько секунд, я предположил, что стон, который, я думал, был у меня внутри, вырвался наружу.

– Вы хотели что-то добавить? – спросил Говинда. – Простите, я забыл ваше имя.

Я тоже. Я посмотрел на Кертиса.

– Мак, – прошептал он.

– Мак, – сказал я Говинде.

– Похоже, вы не согласны с тем, что говорил Господь Кришна, Мак. Думаю, всем будет очень интересны ваши замечания, если вы соблаговолите поделиться ими.

– Ну, э, нет, правда, нет. Спасибо. Извините. Пожалуйста, продолжайте.

– Окей, – сказал Говинда и вернулся к части, где Кришна говорит Арджуне, что показывает ему его универсальную форму, потому что Арджуна его преданный друг. Я представил себе звук тёплой ванной, и испугался, вдруг услышав его наяву. Говинда остановился и повернулся ко мне.

– Пожалуйста, Мак. Если у вас есть, что сказать…

***

***

– Он лжёт, – вырвалось у меня. Говорить не подумав это один из негативных эффектов усталости – я говорю тогда, когда в другом случае не стал бы говорить о том, о чём не должен был бы говорить.

– Кто лжёт, Мак? Господь Кришна?

– Да. Господь Кришна. Лжёт. Извините, правда. Пожалуйста, просто продолжайте. Со мной всё в порядке…

– Ничего, Мак. Я думаю, Господь выдержит немного конструктивной критики, – это вызвало всеобщий смех.

Я посмотрел на Кертиса. Он слегка пожал плечами, словно говоря, почему бы нет?

Да, почему бы нет.

– Он не Господь, – сказал я. – Это всё запутывает. Вы не можете понять Гиту, если не понимаете, кто есть кто.

Говинда засмеялся немного нервно.

– Господь, – сказал он, поднимая обложку книги, чтобы мне было видно. – "Песнь Господа. Бхагавад-Гита это история о том, как Господь полностью раскрывает своё великолепие перед своим преданным…

– Приятелем, – брякнул я. – Нет. Вы делаете её христианской. Но она не христианская, или индуистская, или какая-то ещё. Это самая крутая в мире штука, а вы просвистели мимо неё. Вы не понимаете, какая это на самом деле интересная и важная вещь.

Вот причина, по которой я оказался в этом жалком месте в этом жалком состоянии. Я чувствовал, будто застрял в роли вербовщика, чего меньше всего желал бы. Если предположить, я бы сказал, что кто-то в этом зале стоит на краю чего-то, и моё невероятное и вынужденное присутствие здесь было устроено для пользы этого человека – чтобы помочь ему сделать следующий шаг. Просто предположение, конечно, но положение настолько нелепое, что это должно быть чем-то вроде этого. Возможно, время покажет.

– Смотрите сами, – сказал я. – Смотрите, что Кришна только что сказал Арджуне: "Я показываю это тебе, потому что ты мой преданный друг". Даже принимая в расчёт небрежный перевод, это неправда. Кришна явно лжёт. Вопрос, почему? Почему Кришна лжёт?

На меня смотрели множество неприличных взглядов. Я произнёс ересь. Оп. Наверное, не стоило приходить в пятницу вечером на изучение Гиты в Квинсе и называть благословенного Господа большим жирным лжецом. Я встал и дотронулся до плеча Кертиса.

– Слушайте, простите меня. Вы правы, я сам не знаю, что несу. Нам нужно идти. Я забыл, нам нужно кое с кем встретиться…

– Прошу вас, останьтесь, Мак, – сказал Говинда, указывая на мой стул. – Если у вас есть теория о Господе Кришне, которую мы не рассматривали, я думаю, это цель нашей группы – рассмотреть разные точки зрения и самим принять решение.

Он посмотрел вокруг, но поддержки не получил.

– Пожалуйста, останьтесь. Продолжайте.

Я так устал, что казалось, вот-вот расплачусь. Каким-то образом я покинул солнечный свет и оказался в этом кромешном подземелье. Я застрял в этой абсурдной роли на этой убогой сцене, и похоже единственный выход из этого – идти напролом. Ничего не поделаешь, надо доигрывать. Я набрал воздуха и попытался установить хоть какую-то степень ясности.

– Окей, – я сел обратно, чтобы не казаться претендующим на роль ведущего. – Кришна лжёт. Кришна раскрывает себя Арджуне не по тем причинам, по которым утверждает.

Говинда, казалось, был смущён моей самонадеянностью.

– И почему же Господь Кришна лжёт, Мак? – у него в голосе ещё присутствовал тон снисхождения, но я не обращал на него внимания.

– Вы изучали Гиту пятнадцать лет, Говинда, и вы уже знаете, почему он лжёт. Ему что-то нужно. Что нужно Кришне? Зачем он в действительности говорит с Арджуной?

Говинда был не очень-то рад, когда все глаза повернулись к нему, я этого не хотел, но так вышло.

– Он хочет, чтобы Арджуна поднялся, – ответил он. – Он хочет, чтобы тот протрубил в раковину и подал сигнал к началу войны.

– Конечно. Значит, это не совсем правда, что Кришна выбрал это место и время, сидя между двумя огромными армиями, готовыми к атаке, чтобы отдать долг дружбе и преданности, не так ли?

– Ну, если посмотреть на это с персп…

– Не пытайтесь оправдывать Гиту, Говинда. Как вы сказали, она выдержит немного конструктивной критики, в отличие от некоторых толкований. В любом случае, дело в том, что Кришна здесь не важен. Речь не о нём. Это нас здесь не касается.

– Окей, Мак, – сказал Говинда, с видом лёгкого поощрения. – Что тогда важно? Что нас здесь касается?

– Почему Арджуна упал? – спросил я.

Говинда не замедлил с ответом.

– Арджуна упал, потому что он увидел своих любимых учителей и родных в противостоящих армиях, и он понял, что никакое богатство и славу не принесёт ему убийство своих любимых…

– Нет, нет, – я перебил, – не тратьте попусту время, это просто история, метафора.

Как я втянулся в это? Где чёртов выход?

– Это маленькая история об Арджуне и Кришне на поле боя. Нам она не интересна. То не история о каких-то чужеземных людях из древней культуры, сражающихся за трон. Это история о читателе . Ни о чём больше. Вот почему эта книга важна. Она не о людях в истории, она о том, кто читает историю.

Я сказал это Говинде, но потом повернулся к остальным, сидящим за столом.

– Это не теория, это практика. Это о вас , о вашей жизни, прямо сейчас, в эту самую минуту. Вы должны понимать эту книгу очень лично. Вы, читатели, это Арджуна. Это ваша война. Бхагавад-Гита о том, почему Арджуна встал и подал сигнал к войне, но вы не поймёте, почему он встал, пока не поймёте, почему он упал, но без обид, никто из вас не понял этого .

Уставший или нет, если уж я начал, я не остановлюсь до тех пор, пока не выражу полностью мысль.

– Когда вы сами увидите, что увидел Арджуна, что заставило величайшего воина на свете свалиться от страха и смущения, вы сделаете то же самое – свалитесь от страха и смущения, и не сможете подать сигнал к войне. Пока это не случится с вами, всё останется лишь теорией. Пока вы своими глазами в собственной жизни не увидите то, что увидел Арджуна, Гита для вас будет иметь не больше ценности, чем набор иероглифов. Бхагавад-Гита начинается, когда Арджуна падает, и затем идёт рассказ только об одном: Почему Арджуна вновь поднялся?

Я сделал паузу. Мысль, кажется, полностью выражена. Конец уже виден.

– Правда, простите. Я почти закончил. Гита это не какой-то бесплодный интеллек туальный поиск. Это великое, бес шабашное, хулиганское приключение жизн и – истина, реальность, свобода это реальные сокровища, и не важно, в кресле-каталке вы или молоды, или стары, богаты, бедны, мужчина, женщина, иудей, синто, к то угодно. Это за пределами всего. Но это не книга, которую вы читаете, это путь, который вы проделываете, и это не путь Арджуны, это ваш путь.

Я встал и схватил Кертиса за руку.

– Окей, это всё. Простите за идиотские разглагольствования. Надеюсь, я никому не испортил вечер. Нам нужно идти. Пока.

И мы сбежали.

***

В последнее время приходится возвращаться к этой теме, поэтому, думаю, стоит уделить этому внимание и сказать несколько слов. Кертис принёс мне письма от людей по поводу моей первой книги, и во многих письмах одно было общим: читатель думал, что эта книга о ком-то ещё, только не о нём, как будто "Прескверная штука" это книга о каких-то выдуманных персонажах, а не о персонаже, читающем её. Затем, Кертис выразил интерес к Пути Героя, Кэмпбеллу, "Звёздным войнам" и т.д., но остался в роли зрителя, и никто не объяснил ему, а сам он не понял, что жизнь это не зрелищный спорт – что герой его жизни он сам, и ему предстоит проделать этот путь. И снова, эта группа, Гита, и я вижу, что единственной причиной, по которой меня привело в это роковое болото, было ещё раз показать мне то качество, которое приводит нас в эту уютную иллюзию, что жизнь она где-то там и когда-то, что она что-то другое, чем прямо здесь и прямо сейчас. Многие из нас, не просто живут во сне, но и спят в нём.

И здесь я скажу, как это делают в обычных уведомлениях. Нет ни правильного, ни неправильного. Истина это не хорошо, а иллюзия это не плохо. Никто не впереди и не позади. Червям всё равно, как звучит ваша эпитафия, но ваша истина переживёт само время. Всё суета.

Всё.

Джулия была близка к тому, чтобы увидеть то, чего ей никогда не смог бы показать никакой учитель и никакая книга . Она была близка к тому, чтобы узнать непосредственно, на собственном опыте, что в действительности означают слова: цена истины – всё .

Для некоторых эта стадия процесса проходит легче, для кого-то труднее. Некоторым требуются годы, чтобы как-то смягчиться и проскользнуть в неё более или менее безболезненно. Некоторые, как Джулия, бросаются туда с головой, без предупреждения или подготовки, и им становится так плохо, что невозможно выразить ни в каких словах. Вот здесь дело может окончиться смирительной рубашкой – как в случае Ахаба – или того хуже.

Порой я бываю так напугана, что практически застываю от страха, меня буквально тошнит от страха. Что ещё здесь есть? Даже воздух кажется слишком тяжёлым, чтобы как-то двигаться. Есть места на этом чердаке, которые я даже не могу рассмотреть. Различимы какие-то большие угрожающие формы, огромные тёмные объекты. Здесь нет других демонов, теперь я знаю, но некоторых из этих демонов я люблю! Это страшнее всего. Они являются мной, но и не являются, но и являются! Здесь моя мать, мой отец. Моя музыка. Любимые животные, мечты, семья, друзья. Не всё так уныло и ужасно. Есть и моменты волшебства, любви, красоты. Стихи, цветы, песни. Парни и мужчины, которых я любила. Мои учителя. Вы, Джед. Места, запахи, друзья из детства. Этому, кажется, нет конца, так много. Я прожила красивую, восторженную, счастливую жизнь. Что я делаю? Здесь не только мусор, не всё так плохо. И это больше всего пугает. Что делать со всем хорошим? Друзья! Любовь! Танец! Моё сердце! Всё это не реально? Все эти воспоминания не реальны? Моё сердце не реально? Что из этого реально? Что?

Здесь битва ещё не началась, здесь впервые было полностью рассмотрено поле битвы. Человек, который дошёл до этой точки, это совсем не тот человек, который прошёл дальше. В этом процессе сопротивление побеждается и занимает своё место не-сопротивление – приятие, распознавание, сдача. Отделённое "я" убито, и интегрированное "я" рождается. Смерть и воскресение, гусеница и бабочка, человек и вампир. Со стороны это выглядит, как будто человек стал другим, но изнутри это довольно явная смерть одного и рождение другого.

Я пытаюсь набраться смелости, чтобы сфокусироваться на одном – на своей матери. У меня плохо это получается. Я даже не понимаю, из чего состоит её присутствие здесь, но, похоже, что мать это совершенно нелепое название для несчётных тысяч – миллионов! – кусочков эмоций различной интенсивности, воспоминаний, образов. Не моей матери, конечно, но всего , каким-то образом связанного с ней, приходящего от неё, похожего на неё – страхи, образы, обрывки звуков, воспоминания, надежды, некоторые приятные, другие гнетущие.

Ещё деньги. Деньги это безопасность. Когда дело дошло до денег, я думала, что я уже на уровне, что я духовно настроена и уравновешена, но как оказалось, я заражена ими, как раком, который тих о распространился на каждый орган и на каждую ткань. Поразительно! Просто поразительно! Они везде! И всё это так грязно, отвратительно и поражено страхом, что меня тошнит от мыслей об этом. И ведь я была уравновешена, когда дело дошло до денег. Как же эта зараза выглядит в тех, кого я презирала за их любовь к деньгам? Ил и в тех, кого я жалела за их порабощённость ими? Я заболеваю даже при одной мысли об этом. Вы говорили об айсбергах, Джед, что бόльшая их часть прячется под поверхностью, но это больше напоминает мне грибы, о которых я однажды писала заметку. Большинство людей думают, что синий кит это самое большое живое существо на земле, но на самом деле им является медовый гриб, подземная корневая система которого, как я помню, может распространяться более чем на пятьсот гектар . Вряд ли можно было бы предположить, увидев видимую часть, растущую над землёй, что он растягивается на мили во всех направлениях, и может натурально уничтожить целый лес! Вот какие мысли вызывает во мне отвращение к деньгам, когда я обнаружила их громадную и вредоносную корневую систему – какими они кажутся добрыми и пушистыми в своём видимом аспекте, и какие огромные и опустошительные под землёй.

Я уже начинаю видеть, что нет ничего отдельного. Всё переплетено и является частью чего-то большего , а то частью ещё большего – этакий лабиринт, сотканный из энергетических нитей . В этом сложность эго структуры – её нити не идут аккуратными линиями, но хаотическими, многоуровневыми, закрученным и узора ми, из которых одни видны, другие глубоко спрятаны. Это мой чердак. Это моя ткань, моя структура. Эта ткань и есть я, но я не ткала её . Если рассматривать всё цели ком, кажется, что это изображает меня, но как только я подхожу ближе и вижу, из чего это сделано и могу различить составные структуры, миллионы нитей, тогда "я" исчезает и всё, что остаётся, это лоскутное одеяло воспоминаний и эмоций. Вот что я такое. И это всё, чем я являюсь.

Если жёсткое эго станет противиться этому процессу , оно будет сломано. Я не знал лично людей, покончивших самоубийством в этих обстоятельствах, но полагаю, это происходит не так уж редко. Джулия, конечно же, думала об этом. Ты не можешь об этом не думать. В данной ситуации – невозможность идти вперёд, невозможность идти назад – смерть это tertium quid , третий вариант. Вполне могло быть, что именно эта мысль, мысль о смерти, послужила тем толчком, заставившим её всё отпустить, что само по себе тоже вроде смерти. Фактически, многие, или большинство, самоубийств случаются именно здесь, что покажется более правдоподобным, если мы получше узнаем, что такое "именно здесь" в действительности.

Именно эта точка, где один человек, который упал, становится тем человеком, который поднялся, является той разделительной чертой между двумя существами. Эго может желать просветления, но эго не сможет пересечь эту черту. Человек, который поднялся, это уже не тот человек, который упал. Прежде всего, это процесс смерти-перерождения, и ничто не сдвинется с места, пока это не произойдёт.

Джулия познаёт одну вещь о Бхагавад-Гите, которая не открылась бы ей в результате многолетних изучений или посвящений. Она на краю того, что можно увидеть, только приблизившись к своему полю битвы. Она на краю того, где был Арджуна. Она близка к тому, чтобы увидеть, почему Арджуна упал.

Я не знаю, во что я ввязалась. Это слишком – я не могу этого сделать. Какая я была дура, что начала это! Какая патетическая дура! Как я позволила этому случиться? Куда это всё ведёт? Без сомнения, я самый глупый на свете человек. Это плохо, это убьёт меня, это мой конец. Назад дороги нет, и вперёд тоже. Я ни за что не смогу это сделать. Не знаю, как кто-то смог. Никто не может. Никто не может это выбрать. Не я. Не я. Это что-то совсем для другого человека, я даже не представляю, какого. Я не могу это сделать. Не могу. Зачем вообще я всё это затеяла? Я хочу вернуться назад, какой я была. Не могу дышать. Все внутренности скручены. Ужас. Это выше моих сил. Моя душа до смерти больна, моё сердце разбито.

В этой точке Джулия впервые начинает угадывать, что в действительности происходит. Она ещё не начала битву, но она близка к тому, чтобы увидеть, что в реальности влечёт за собой эта битва. Она начинает видеть, где на самом деле находится поле битвы, чем оно на самом деле является. Она начинает видеть то, что увидит каждый, кто придёт сюда – и это не тьма и не зло, в этом-то и проблема. Это не невежество и не грех. Это не что-то, что мы не можем разглядеть или то, о чём мы не знали. Джулия начинает видеть то, что заставило Арджуну, величайшего воина на свете, бросить оружие и рухнуть на землю в страхе и смятении, когда он увидел это.

Привязанности к "царству сна" созданы из энергии. Эта энергия называется эмоцией. Все эмоции, позитивные и негативные, это привязанности. Человек это существо, основу которого составляют эмоции, извлекающие энергию из одной центральной эмоции: страха. Этому страху нельзя противостоять, его нельзя убить, так как это страх ничтожности, не-я. Желание убить страх само является основанной на страхе эмоцией. Страху можно только сдаться, чтобы вошло то, чего ты боишься. Ты можешь потратить целую жизнь, кромсая миллион-головую гидру привязанности и никогда не сдвинуться с места, либо ты можешь проследовать за эмоциональной энергией вниз до её источника, её логовища, и увидеть Левиафана, врага света, чем он является в реальности:

Твоим сердцем.

Вот что увидел Арджуна. Вот почему Арджуна упал.

(Каюта, возле кормового иллюминатора в одиночестве сидит Ахаб и глядит в окно)

Где бы я ни плыл, я оставляю за собой белый мутный след – бледные воды, щёки ещё бледнее; ревнивые волны по бокам вздымаются, чтобы поглотить мой след – пусть, но прежде я пройду.

Там, у края вечно наполненного бокала, тёплые волны краснеют, подобно вину. Золотое чело падает в синеву. Солнце-ныряльщик с полудня тихо опускается и ныряет в море – моя душа же теряет терпение, взбираясь на свою гору. Что ж, значит, тяжела моя корона – Железная Корона Ломбардии? Да, она сверкает драгоценными камнями, но я, её обладатель, не вижу её сияния, а лишь смутно чувствую, что ношу на голове то, что ослепляет своим великолепием. Она железная, я знаю, не золотая. К тому же, треснута – я чувствую, как острый край впивается так, что мой мозг, кажется, бьётся о твёрдый металл, ах, мой стальной череп, которому не нужен шлем в любом, даже самом умопомрачительном, бою!

Мой лоб покрылся испариной? О, было время, когда рассвет пришпоривал меня, а закат убаюкивал. Но этого больше нет. Этот прекрасный свет светит не мне, вся красота для меня мучительна, ведь я не могу насладиться ей. Одарённый высшим восприятием, я лишился низшей, благостной энергии, я проклят, самым искусным и зловещим образом, проклят посреди рая! Доброй ночи, доброй ночи! ( махнув рукой, отходит от окна) .

Сначала дело не казалось таким трудным. Я думал найти хоть одну опору, но моя шестерёнка подошла ко всем их колёсам, и они закрутились. Или, если вам больше нравится, они стояли передо мной как кучки пороха, а я был спичкой. Но ведь, чтобы зажечь других, сама спичка должна сгореть! На что я отважился, я желал; и чего я желал, я сделаю! Они думают, что я сошёл с ума – Старбок так думает, но я одержим, я обезумевшее безумие! И это неистовое безумие должно быть спокойствием, чтобы постичь себя. Пророчество гласило, что я буду разорван на части, и вот – ах! – я потерял ногу. Теперь я предсказываю, что разорву на части того, кто разорвал меня. Теперь, значит, будет пророк и исполнитель в одном лице. Это больше, чем вы, великие боги, когда-либо становились. Я смеюсь и свищу вам в лицо, вам, игроки в крикет, вам, кулачные бойцы, вам, глухие Берки и слепые Бендиго*! Я не скажу вам, как школьному задире: не бей меня, возьми кого-нибудь себе по росту! Нет, вы сбили меня с ног, я вновь поднялся, а вы убежали и спрятались. Выходите же из-за своих хлопковых мешков! У меня нет длинного ружья, чтоб достать вас. Выходите, Ахаб вас поприветствует. Посмотрим, сможете ли свернуть меня с моего пути. Свернуть меня? Вы не сможете свернуть меня, не свернув себе шею! Человек оказался сильнее. Свернуть меня? Путь к моей ясной цели выложен железными рельсами, по которым предназначено бежать моей душе. Через глубочайшие ущелья, сквозь продырявленные сердца гор, под руслами горных потоков я безошибочно мчусь! И нет препятствий, нет поворотов на этом железном пути!"

--------*Берк и Бендиго – чемпионы Англии по боксу --------

Я сидел за уличным обеденным столом на верхней палубе под тенью её парусинового навеса с несколькими книгами и набором рукописных страниц, разложенных передо мной. Кертис работал на ноутбуке в кабинете, и, когда зазвонил звонок, как внутри, так и через внешний динамик, я решил, что он откроет дверь, но ошибся, потому что через минуту звонок зазвонил снова.

– Я открою, – прокричал Кертис.

Минутой позже он ввёл Говинду через французские двери. Говинда начал говорить, но я прервал его.

– Садитесь, – сказал я. – Вот, – я указал на поднос с напитками, – налейте себе чаю со льдом.

Он сел и налил себе чаю, без сахара, как я заметил. У него было такое хилое и болезненно бледное тело, которое можно увидеть в магазине здоровой пищи, и которое никогда не видело ни чизбургеров, ни солнечного света.

– Послушайте это, – сказал я. – "Я крещу тебя не именем всевышнего, но именем дьявола!" – исступлённо взвыл Ахаб, когда дьявольский металл, зловеще шипя, пожирал крещенскую кровь . Вы читали "Моби Дик"?

Говинда выглядел слегка сбитым с толку, это хорошо. Уверен, он много думал о том, что скажет мне, когда придёт сюда, но я хотел представить ему свой стиль ведения диалога с самого начала.

– Э, да, в школе, – ответил он. – Вкратце, во всяком случае, или, может быть, я смотрел фильм. Кто кого крестит?

– Ахаб крестит свой только что выкованный гарпун. Кровью. Сваренный, как "клеем из расплавленных костей убийц". Круто, а?

Вероятно, моя улыбка была немного демонической, и Говинда, возможно, подумал, не совершил ли он ужасную ошибку, придя сюда. Может быть и так. Я улыбался не для него, я просто действительно наслаждался главой, где Ахаб создаёт своё оружие, и мне всё утро не терпелось разделить это с кем-нибудь.

– Звучит как-то по-сатанински, – ответил он.

– Да, – согласился я, – так и есть. Мелвилл сказал Натаниелю Хоторну, что это девиз книги.

– Э, не знаю, помните ли вы…

– Как же я мог забыть. Говинда. Рад вас видеть. Вы проходили это в школе?

– Проходили что?

– Почему девиз книги звучит по-сатанински?

– Сомневаюсь. Вы, наверное, удивлены, увидев меня снова…

– Да нет. Вообще-то я ожидал кого-нибудь с того вечера. И не удивлён, что это оказались вы.

– Ох, – произнёс он.

– И что же случилось после того, как мы ушли? Все, наверное, были ослеплены моей великолепной мудростью?

– В основном все подумали, что вы были пьяны.

– Могу себе представить. Давайте прогуляемся. Вы не против? Пойдёмте.

– Ох, – опять произнёс он. – Окей, да. Конечно.

Мы зашли в дом, я взял кепку Нью-Йорк Метс, бумажник и надел пару хороших сандалий для прогулок. Я был немного возбуждён, погрузившись в глубинные толщи "Моби Дика", так что прогулка была хорошим способом немного снять напряжение.

Мы запрыгнули в джип и проехали несколько миль до причала, что было хорошим местом для начала прогулки, так как давало нам на выбор несколько вариантов маршрута и расстояния. Мы припарковались и пошли вниз по милой заброшенной лесной тропинке. Говинда достал небольшую пачку свёрнутых банкнот из своего кармана и протянул её мне.

– Вы положили сто семьдесят один доллар в банку, – объяснил он. – Я взял десять, но всё равно это самый большой взнос.

– Я был немного уставшим, – объяснил я. – И мне ужасно хотелось уйти оттуда.

– Да, это было заметно.

Какое-то время мы шли молча.

– Я нашёл вас не только для того, чтобы вернуть деньги, – сказал он.

Я промолчал.

– Я прочёл вашу книгу, – сказал он. – Марк дал мне предварительный экземпляр. Я прочёл её, не знаю, раз пять. Она вся была в загнутых уголках и подчёркиваниях. Классная книга. Да. Я читал много…

– Этот говнюк, – воскликнул я. – Он должен был быть там в тот вечер. А теперь он ещё выдаёт мою секретную личность и моё тайное логово.

– По-моему, в тот вечер у него умерла бабушка. Она тяжело болела…

– О, – ответил я, – смерть в семье. Король оправданий. Как не стыдно применять его ко мне.

– Я думаю, что я единственный, кому он рассказал о вас.

– Значит, больше неожиданных визитов мне не ждать?

– Насколько я знаю, нет. Не думаю.

– Хорошо. Это не мой дом. Я не могу позволить, чтобы он приобрёл непонятную репутацию.

– Я надеюсь, вы не против….

– Не волнуйтесь об этом, – сказал я, но сам немного волновался, и мои мысли вернулись к очаровательной, свободной от эго зоне, которую я облюбовал в Марокко.

Мы сменили курс на песчаную дорожку, ведущую к берегу.

– Я хочу знать, почему Арджуна упал, – сказал он.

– Вы имеете в виду, что вы хотите знать, почему Арджуна поднялся, и понимаете, что сначала вы должны узнать, почему он упал.

Он немного задумался.

– Да, полагаю, что так.

Что делать… что делать…

Убить Кришну. Убить Арджуну. Вот первое, что нужно Говинде. Он застрял на Гите, и нужно его столкнуть.

– Знаете, – сказал я ему, – Арджуна не был похож на вас. Он не был искателем, духовным человеком. Он не был студентом философии или истины. Его опыт с Кришной не был результатом его собственных стараний или намерения. Он не стал реализовавшим истину посредством собственных преобразований. Он получил бесплатный доступ – освобождённый мистическим заклинанием. Кришна смошенничал, как всегда . Он поднял Арджуну на вертолёте, провёл гранд- турне и опустил обратно, и всё для того, чтобы Арджуна сделал то, что было нужно ему, Кришне.

– Признаться, я раньше не думал об этом таким образом, – сказал он.

– На самом деле, Бхагавад-Гита многого не стоит. Я люблю её, но она не имеет большой практической ценности для того, кто хочет пробудиться. Там есть несколько неплохих моментов, но она гораздо более эффективна в передаче дуальности, чем не-дуальности. Для Арджуны реализация истины – временное явление. Он пробудился лишь на столько, на сколько было нужно, чтобы исполнить то, чего хочет Кришна, а затем вернулся в своё обычное состояние сна. Его не-двойственное сознание не было постоянным.

Говинда молча размышлял.

– Если вы хотите увидеть настоящего человека, который поднялся, прочтите "Моби Дик".

Я привёл "Моби Дика", потому что это подходящий пример, и потому что он у меня на уме, к тому же я люблю проговаривать вещи, чтобы самому их лучше разглядеть.

– Вот капитан Ахаб, так? До своей первой встречи с Моби Диком он ещё был на двух ногах – ещё нормальный, уважаемый человек, так? Капитан корабля, надёжный профессиональный человек из Нантакета, муж и отец. Он всю жизнь охотился на китов, что являлось главным промыслом в Нантакете. Он был квакером, что было главной религией в Нантакете. Мы не знаем много о том, почему он упал, но мы видим его, когда он поднимается. Он посреди открытого океана, уже несколько лет не зная твёрдой почвы под ногами. Он в жестоком бою с громадным белым китом. Представьте. Он и его люди в своих маленьких, хрупких вельботах ведут свирепую схватку. Лодки разбиты в щепки, вода белая от пены и красная от крови неистового левиафана. Левиафан! Враг света! Всюду спутанные лини и плавающие обломки, люди бьющиеся о воду, крики сквозь шум, лодки разбиты, и в центре всего этого взбешённый зверь размером с дом, дерущийся за свою жизнь. Устрашающе, а?

Говинда что-то пробурчал.

– Итак, кит побеждает. Лодки, спущенные на воду для охоты за ним, разбиты, кроваво-пенная вода усеяна обрывками верёвок, обломками досок и членами команды. И что делает Ахаб?

Говинда потряс головой.

– Он выхватывает шестидюймовый нож и нападает на кита. Как ребёнок нападает на борца сумо с канцелярской кнопкой. Он бросается на кита и пытается убить его ножом.

– О, боже.

– Вот это поступок, а? Что такого было в нём и как долго, что заставило его так поступить? Кто знает, но он так поступил.

– И что произошло?

– Кит откусил ему ногу.

– Ох.

– Вот где пересечена черта. Это граница между двумя вещами. Подобное сражение не так уж необычно во время охоты на кита ­– лодки разгромлены, люди умирают в воде, киты уходят с гарпунами и отрогами в теле. Капитан с опытом Ахаба мог наблюдать подобные сцены десятки, возможно, сотни раз.

– Да?

– Но в этот раз всё иначе. В этот раз что-то в Ахабе заставляет его идти вперёд. Кто знает, что и почему? Ахаб прежде не сталкивался с этим китом. Для него это должен быть просто ещё один кит, но в этот раз Ахаб хватает нож и бросается на кита, и начиная с того самого момента, когда пошёл импульс к действию от его мозга к рукам и ногам, один человек закончился, и начался другой.

Некоторое время мы шли молча.

– Гита это всё ещё ценный инструмент, – наконец продолжил я, – но если ты смотришь на неё как на какой-то священный текст, или на что-то божественное, безупречный авторитет, ты делаешь единственно возможную ошибку.

– Остановку, – сказал он.

– Да. Здесь всё время нужно двигаться вперёд. Нет ничего священного, святого или божественного – только истинное или нет. Значит, вы хотите знать, почему Арджуна упал. Вы не знаете, но я знаю, что вы имеете в виду. Вы хотите вылезти из этой дыры, в которую вы закапывались в течении пятнадцати лет, и предпринять путешествие, которого всё это время избегали. Примерно так?

Он вздрогнул и кивнул.

– Да.

– Отлично. Есть причины для оптимизма. Я не всегда понимаю, какую мелодию играет вселенная, но какую-то она определённо играет сейчас. Нас познакомили через достаточно невероятные обстоятельства, я не знаю зачем, но тому есть причины. Быть может это для вас, быть может, для книги, над которой я работаю, быть может, для чего-то ещё. Возможно, всё вышеназванное. Кто знает? Не важно. Причины всегда есть, осознаём мы их или нет.

Мы продолжали идти ещё в течении часа или около того, и в это время я начал понимать то, что мне так трудно было понять. Сам просто шагая и сохраняя ум нейтральным, я позволил говорить в основном Говинде, и мне становилось ясно, что тема об отпускании штурвала, о которой я говорил в первой книге, не прошла через него. Может быть, он думал, что это не всех касается – шаг, который можно пропустить. Слушая его, мне казалось, что он просто это игнорировал, и в этом проявлялся довольно странный аспект работы с духовными искателями: они будут делать всё, что угодно, необходимое для путешествия, кроме движения вперёд. Они полностью отдаются движению, оставаясь при этом на месте. Они всё бы отдали, чтобы быть там, но чтобы сделать это отсюда. Эго хочет сладостей, но если ценой сладостей должно быть эго, в чём смысл? Глупо менять лошадь на седло. Так где же решение?

Ты можешь держать в руках пирожок и одновременно съесть его! Это пользующаяся широким спросом формула, которая заставляет Говинду идти на месте в течении пятнадцати лет – обещание, что вы можете величественно парить как орёл, не покидая при этом гнезда. Виртуальная реальность. Виртуальная духовность. Виртуальная жизнь. В конце концов, я вынужден был прекратить читать духовные книги и журналы несколько лет назад, когда стало ошеломляюще ясно, что та же формула, бесконечно перекраиваемая, формировала основу, на которой процветает весь духовный рынок. Последним на моей памяти духовным чтивом было интервью в журнале с каким-то старым индийцем, который сказал, что если будешь произносить определённую мантру в течении шести месяцев, станешь богатым, если будешь стоять на горячих камнях в течении шести месяцев, преодолеешь сексуальное влечение, и если будешь жить в одиночестве на открытом воздухе в течении шести месяцев, станешь просветлённым. Я подумал, а интересно, если делать всё одновременно, я что, стану тогда богатым просветлённым евнухом к рождеству, но в статье об этом не говорилось. Не рискуя бездарно потратить шесть месяцев, я распрощался с тем временем, когда заинтересованно следил за человеческой духовностью, и больше никогда не возвращался к этому.

***

То, что я сейчас заметил в Говинде, бурлило в моём сознании целую неделю, и теперь всплывало на поверхность. Джулия говорила об этом в некоторых письмах, которые я недавно читал. Это заставило меня пристальнее наблюдать за Мэри и Кертисом, как они действуют. Теперь вот Говинда, и я действительно начинаю видеть, что самая основная и самая важная вещь распознаётся меньше всего. И самая важная не только в смысле пробуждения, но и в смысле сладких снов тоже. Причина, по которой я так медленно осознавал это, состояла, вероятно, в том, что качество, о котором я говорю, настолько полностью во мне интегрировалось уже очень давно, что я полагал, что в других оно также развито. Поэтому, или благодаря моему отстранённому от эго образу жизни в последнее время, я просто забыл и думать об этом.

Возможно, это и послужило причиной для всей той любопытной череды событий, начавшейся с того, что я не выспался как следует перед поездкой город, потом Меган переиначила "будь здесь и сейчас", потом встреча в Квинсе, разговор с Кертисом, Говинда отыскал меня и явился лично, и кто знает, что будет дальше. Глупо делать вид, что знаешь, где что-то начинается и кончается, конечно, но это полезно, чтобы отсечь более мелкие тенденции, оставляя для рассмотрения более крупные. Смыслом этой череды событий, конечно, не может являться что-то одно, например, моё осознание своего слепого пятна относительно людской способности к высшей навигации, или того, что многие люди живут свои жизни как безучастные наблюдатели. Смысл может быть, и конечно, он есть, в прогрессе Говинды, и я уверен, что ещё множество других нитей вплетены в эту небольшую часть полотна. Ведь бесконечный разум так же безгранично и непостижимо сложен, какими нам могут показаться его действия; не существует большого или маленького, простого или сложного, много или мало для совершенного разума, который всем управляет и всем является, и думаю, я совершенно упустил из виду то, что не каждый знает об этом и живёт в соответствии с этим. Я совсем забыл, что большинство людей, включая многих из моего окружения, действуют из уровня конечного мозга, а не бесконечного разума.

Вот ещё одна частичка этой всё время развивающейся головоломки. Каким-то образом моего внимания избежало, что большинство людей действуют неизмеримо более худшим способом, чем тот, который принадлежит им по праву – нищие с выигрышным лотерейным билетом, забытым в кармане. И это касается не столько просветления, сколько человеческого развития. Это обсуждалось в первой книге, и не будет лишним ещё раз сказать: "не для меня, но для Тебя"; "на всё воля Аллаха"; "Брама главный возничий". Если ты этого не понял, ты не понял ничего. Если это не является твоей живой реальностью, значит ты, как большинство людей, застрял в уютном, укутанном в эго состоянии. Если так, то вот мой совет: Наблюдай это состояние. Изучи, как оно появляется в тебе и в других. Разверни свет своего ума на него. Замечай его везде. Научись распознавать действия и рассуждения эго. Вскрывай мысли, слова и поступки, чтобы обнаружить ядро страха внутри. Знать ложь это ненавидеть её, видеть её это убить её. В духовной нищете нет благородства. Если ты желаешь освобождения от этого состояния, ты должен молить об этом. Если ты не желаешь освобождения, ты должен молить о желании. Гнездо это не жизнь, как подтвердит любой, у кого есть крылья.

Просветление – чуднόе слово для пробуждения – это конечный пункт достижения для каждого человека, тогда как тот высший, безграничный образ бытия "в здесь и сейчас" доступен для любого, кто действительно этого хочет. Если составить список всего того, что вы хотели бы получить от духовного поиска и практик, его всецело заменит, или предоставит средства его достижения, Человеческая Зрелость. Да, большинство людей безнадёжно замкнуты в своей жизни, и поэтому такое естественное и всеми желанное качество так редко. Большинство людей перестают расти в возрасте десяти-двенадцати лет и умирают в гнезде, в котором родились. Нетрудно поверить, что многие, если не большинство, врагов человечества, как на индивидуальном, так и на общественном уровне, происходят из этого состояния задержки развития. Это верно как для общества в целом, так и для индивидуумов, составляющих это общество. Взгляните сами. Взгляните на себя. Взгляните на новости, политику, религию. Взгляните на образование, здравоохранение, бизнес, развлечения. Взгляните на причины, и на причины причин. И всё, что вы увидите, это жадность и суета – отпрыски страха, который в конечном итоге, является страхом не-я. Полистайте любой журнал, пощёлкайте каналы ТВ, прогуляйтесь в толпе, и вы не увидите ничего, кроме патологически незрелых, остановившихся в росте карликов, над которым властвует Майа – величайшая и непогрешимая.

Не то, чтобы лучший путь был доступен, а большинство людей не могут воспользоваться этим, но лучший путь всегда присутствует в полной силе и действии, а функционировать из уровня маленького отдельного я – значит противостоять ему. Другими словами, он работает в нашей жизни не в той степени, в которой мы используем его или владеем им, но в той степени, в которой мы не мешаем ему. И это не что иное, как взросление – полное раскрытие своего потенциала. Можно было бы подумать, что это должно быть главной темой дома и в школе, но большинство взрослых это просто дети, которые не знают, что они дети, невольно увековечивая нескончаемый круг самоуверенной посредственности. Будучи убеждёнными в своём полном и нормальном развитии, они выращивают из своих детей взрослых, которые не знают, что они дети, передавая факел духовного дварфизма* следующему поколению, которое передаст его следующему. Мы надеемся, что наши дети вырастут и станут президентами, или богатыми докторами, или влиятельными адвокатами, как будто в этом и состоит успех. Лучше бы мы надеялись, чтобы они выросли и стали взрослыми человеческими существами, и соответственно переопределили наши взгляды на успех.

----------*дварфизм – карликовость, неизлечимое заболевание, связанное с задержкой роста ------------

Тюремная дверь эго никогда не заперта, но очень немногие желают пройти через неё. Цепи, сковывающие нас в пещере Платона не замкнуты, но очень немногие знают об их статусе. Те, кто скинул цепи, возможно, стали ещё более скованы, думая, что свободны только потому, что их клетка стала больше, а другие остались менее свободными. Думая, что они свободны, они не ищут свободы. Они удовлетворены в своём пленении.

Я думаю о людях, которых я знаю и знал, и вынужден признать, что это более полное развитие, о котором я говорю, не имеет такого значения, как что-то правильное, когда оно правильно. Это должно беспокоить людей тогда, когда они столкнутся с этим, но не раньше. Юношеская буйность предоставляет драматический элемент жизни – в конце концов, какой интерес в игре, полной благонравных взрослых? Гордость. Зависть. Обжорство. Страсть. Злость. Жадность. Лень. Семь смертных грехов, нравится вам это или нет, придают остроту жизни. Может быть, мы можем выбирать, а может, и нет, но мы действуем, как будто можем, так что почему бы не выбрать не выбирать? Ограниченность эго может быть раем или адом, но нет смысла искать выхода из рая. А вот когда рай, как всегда, становится адом, эта открытая дверь начинает выглядеть весьма привлекательной. Но до тех пор нам в любом случае не хватит мотивации, необходимой для того, чтобы пройти через неё. Смысл того совета, который я дал выше – молись – в том, чтобы приблизить это время.

Хороший ли это совет? Не знаю. Я думаю о Генри с его друзьями и их Особой Духовностью, о том, как события повернулись так, что я посетил их в их клетках, и произнёс речь, будто знал, что им нужно, но что им было нужно, они уже получили. Смысл сна в самом сне, а не в пробуждении. Их образ жизни удушил бы меня в минуту, но они живут в нём довольно комфортно и счастливо, так зачем морочить голову? Поэтому я счёл обязательным для себя не посещать людей в их клетках. Если они хотят выйти, они могут. Когда они захотят, они выйдут. Если у них есть вопросы, и они знают, как их задать, ответы придут.

И вы, с другой стороны, читая эту книгу, могли бы призадуматься о том, как ваша нить вплетается в эту часть полотна. Это наша маленькая самонадеянность, что мы обладаем свободой воли, и вы можете немного напрячь её. Вы либо уже покинули свою клетку, либо принюхиваетесь к открытой двери, поэтому это может быть хорошим моментом, чтобы остановиться и спросить себя, чего вы хотите, и что намерены отдать за это. Не все огни зажигаются осознанным намерением в соответствии с удобным расписанием. Иногда они загораются там, где вы даже не заметили потепления, и тогда вы быстро научитесь двум вещам : огонь не вступает в переговоры , и "ничто" не горит. Чего вы в действительности хотите? Если у вас есть дети, дом, машины, карьера, любая жизнь, которая вам нравится, и вы рассматриваете обсуждаемые здесь предметы как способ духовно повысить свой настоящий образ жизни, тогда должен вам напомнить, что сны ­это очень легковоспламеняющиеся вещества, и предлагаю вам спросить себя, реально спросить себя, зачем вы читаете книги о том, как поджечь свой мир.

Первый Шаг, каким бы путём человек ни подошёл к нему, отмечает конец одного и начало другого. До тех пор, пока не сделан Первый Шаг, пробуждение из состояния сна невозможно. Когда мы впервые встречаемся с Ахабом, он уже прошёл дальше, но Измаил подробно рассказывает нам о ранних последствиях Первого Шага:

Невозможно было, чтобы его мономания возникла в нём мгновенно в тот самый момент, когда он был изувечен. Тогда, кидаясь на чудовище с ножом в руке, он отдался внезапной, страстной, всепоглощающей инстинктивной злобе, и когда его настиг удар, превративший его в калеку, он, вероятно, испытывал лишь сильные телесные мучения, и ничего больше. И когда из-за этого столкновения он был вынужден повернуть домой, и в течении долгих месяцев, состоящих из дней и недель, Ахаб и боль лежали вместе вытянувшись в одной койке, когда в середине зимы корабль огибал тот ужасный, стонущий мыс Патагонии, вот тогда его растерзанное тело и глубоко раненая душа, истекая кровью, перемешались друг с другом и свели его с ума. То, что мономания овладела им лишь на обратном пути после той роковой встречи, почти наверняка следует из того факта, что иногда во время путешествия, его охватывало буйное помешательство, и, хоть и без ноги, в его азиатской груди скрывалась такая сила, ещё более увеличенная горячкой, что его товарищам пришлось крепко привязать его к койке, где он лежал в бреду. Так, в смирительной рубашке он раскачивался в такт неистовствовавшему шторму.

Чем бы то ни было, что заставило Ахаба схватить нож и совершить тот прыжок в безнадёжной, тщетной попытке убить кита, оно не появилось в нём сразу. Мелвилл намекает на недобрые предвестия, но в этом действии Ахаб выразил своё намерение. Он сообщил вселенной на единственном понятном ей языке, чего он хочет. Он загадал желание и теперь получает то, чего хотел. Так всё началось.

Интересный вопрос – выбрал ли Ахаб свою судьбу, или она выбрала его. Из отрывка с ножом может показаться, что он был простым капитаном китобойного судна, занимающимся своим обычным промыслом, когда Первый Шаг свалился на него как гром среди ясного неба, сбил его подобно автобусу. Однако, мы видим, что в Ахабе присутствовало нечто до этого поворотного момента, что делает неясным, где была проведена граница между волеизъявлением и судьбой, когда пришло время Первого Шага. Это не снизошло на него в то время, когда он лежал привязанный, раскачиваясь в койке "длинными месяцами из дней и недель" после того, как потерял ногу. Могло бы выглядеть слишком чёрно-белым, когда здравомыслящий, достойный человек вдруг бросается в жестокую схватку, но Мелвилл намекает на ряд оттенков серого, ведущих к этому – что-то связанное с огнём, таинствами, загадочными парси и Федаллой. В терминах аллегории платоновой пещеры, к тому времени, когда Ахаб совершил свой прыжок на кита, он уже давно отбросил один слой реальности, и теперь объявлял войну другому. Он уже скинул цепи и потихоньку исследовал пещеру. Теперь же, с Первым Шагом, он отбрасывал саму пещеру и стремился к выходу.

И вот, Первый Шаг сделан, и отсекание эго начинается с первого удара такой чудовищной силы, что Ахаб абсолютно и навсегда меняется. После Первого Шага Ахаб, как и должно было случиться, теряет часть себя, часть, которая никогда не заживёт, никогда не отрастет снова.

И тогда одним взмахом своей серпообразной челюсти Моби Дик срезал ногу Ахаба, как лезвие косы былинку в поле.

Сначала Ахаб подвергается огромной и не измен ной перестройке . Затем он испытывает продолжительное состояние ослепительной ясности, которое не даст ему покоя. Он будет неспособен снова погрузиться в сон, который он прежде называл своей жизнью. Это может выглядеть как ревущее безумие и визжащая боль, но это только энтомологическое описание стадии развития куколки – человек в тёмном чулане, связанный, словно кокон, в раскачивающейся койке, умирает и рождается снова. Капитан Ахаб из Нантакета умирает, а Безумный Ахаб рождается:

Вряд ли можно сомневаться, что с момента той почти фатальной встречи Ахаб стал лелеять дикое желание отомстить киту, тем более, что в своём исступлении он в конце концов стал отождествлять с ним не только причину всех своих телесных страданий, но и умственных и душевных расстройств. Белый Кит проплывал перед ним, как совокупное воплощение всех тех злых сил, которые разъедают внутренности некоторых глубоко чувствующих людей, покуда не оставляют их жить в пол-сердца и в пол-лёгких. Это изначальная, непостижимая, пагубная сила, чьей власти даже современные христиане приписывают половину мира, и которую древние офиты востока почитали в образе дьявола. Ахаб не пал ниц и не стал поклоняться ей как они – в исступлении придав ей образ ненавистного кита, он, весь искалеченный, вёл с ней тяжкую борьбу. Всё, что сводило с ума и мучило, всё, что поднимало муть со дна, всю правду с её злобой, всё, что рвёт сухожилия и выжигает мозги, вся незримая бесовщина в жизни и в мыслях, всё злое для Ахаба обрело визуальное воплощение и стало практически уязвимым для нападения в образе Моби Дика. Он вывалил на белый горб кита совокупность всего гнева и ненависти, испытываемую всем человечеством от Адама и по сей день, и потом, словно его грудь была мортирой, он выстрелил в него снарядом своего горячего сердца.

Что уцелело после первого удара? Появился Безумный Ахаб. Но это не просто другое существо, это другой образ бытия. Он функционирует по-другому. Он думает по-другому. Так как изменился воспринимающий, изменилось и восприятие, и Ахаб вступает совсем в другой мир, чем тот, который он оставил.

Одно он знает о своём новом состоянии: о нём надо помалкивать, и он выходит из куколки, приняв вид и действуя не как Безумный Ахаб, но как уважаемый Капитан Ахаб из Нантакета. Он лицемерит. Он создаёт ложную личину, не потому, что его заботит, что подумают другие, но потому, что у него есть цель, и больше ничто не имеет значения.

Зайдя, наконец, в более мягкие широты, корабль, раскинув лиселя*, плыл по мирным тропикам, где, судя по всему, горячка оставила старика после обострения у мыса Горн, и он стал выходить из своего тёмного логова на благословенный свет и воздух. Но даже тогда, когда он с непроницаемым и хладнокровным, хотя и бледным, лицом снова стал спокойно отдавать приказы, и когда его товарищи благодарили Бога, что наконец-то прошло его ужасное безумие, даже тогда Ахаб, в глубине души своей, неистовствовал. Человеческое безумие часто оказывается хитрой и очень коварной штукой. Когда ты думаешь, что оно прошло, оно могло лишь трансформироваться в какую-то более тонкую форму. Совершенная помешанность Ахаба не ушла, но сжалась где-то в глубине, как неукротимый Гудзон, когда этот благородный нормандец течёт по узким, но бездонным горным ущельям. И так же, как в узконаправленной мономании Ахаба не утерялось ни грамма его безграничного безумства, так и в этом безграничном безумстве не погибло ни грамма его прекрасного природного ума. То, что раньше было движущей силой жизни, теперь стало её инструментом. Если дать волю буйной фантазии, можно сказать, что его особое безумие взяло приступом его обычный здравый ум и, управляя им, обернуло всю сконцентрированную ударную мощь его пушек на собственную безумную мишень. Поэтому Ахаб далеко не утерял своей силы, но в этом смысле теперь обладал в тысячу раз большей мощью, чем он мог бы в здравом уме направить на любой разумный объект.

---------*лиселя – дополнительные парус а ---------

Ахаб обладает чистотой намерения. Он мономаньяк. Это означает быть одержимо сфокусированным на одной вещи. Всё подчинено этой одной вещи. В случае Ахаба это уничтожение белого кита, и для этого ему потребуется корабль и команда. Капитан из Нантакета может заполучить корабль и команду, а Безумный Ахаб нет, так что один носит другого как маску.

Догадывайся кто-нибудь из его старых знакомых на берегу хотя бы о половине скрытого в нём, с каким праведным гневом они немедленно вырвали бы судно из рук этого дьявольского человека! Но их целью было выгодное плавание, доход от которого исчислялся бы в звонких долларах. А в намерения Ахаба входила лишь дерзкая, неумолимая и сверхъестественная месть.

Ахаб является учебным пособием трансформационного процесса. Он начинает как нормальный, добропорядочный член общества во всех отношениях, в чей ум медленно закрадывалась неудовлетворённость. Он был прям, как стрела, но потом потихоньку стал гнуться. Мы не знаем, чем Ахаб занимался во время своих экзотических поклонений и таинств, кроме указывающего на то уродливого шрама, но его неудовлетворённость превзошла и это. Он продолжал гнуться, пока однажды без предупреждения, хрясь! и сломался. Ахаб хватает нож и бросается на кита. Первый Шаг. Один человек закончился, другой начался. Назад пути нет. Потом наступает инкубационный период: "… долгие месяцы из дней и недель Ахаб и боль лежали вытянувшись в одной койке … а потом его растерзанное тело и глубоко раненая душа, истекая кровью, перемешались друг с другом и свели его с ума… В смирительной рубашке он раскачивался в такт неистовствующей штормовой качке. " После "ужасного безумия" мы видим по явление нового существа – существа, которое скрывается под маской старого, существа "в тысячу раз более мощного", существа, в котором безумие это добродетель, для которого его " болезнь стала самым желанным здоровьем". Бесчисленные соображения, определявшие старое существо, бессмысленны для нового, у которого имеется лишь одно. Вся жизнь уменьшилась до одной вещи. Нелепая невозможность этой единственной вещи – дерзкой, неумолимой и сверхъестественной – не важна. Успех или неудача не важны. Смерть не важна. Установлены курс и направление. Новый человек вступает в новую жизнь, где всё известно, всё определено. Старый человек, человеческое существо, уже начинает стираться из памяти.

Вот так это выглядит, когда кто-то начинает процесс пробуждения. В этом реальность процесса, его интенсивность, буйность и коварство. Что-то кипело в течении многих лет или жизней, а потом, однажды, без предупреждения, оно прорывается, и начинается дикая гонка. Смерть, трансформация и рождение нового существа, стремящегося к одной единственной цели без оглядки на цену и без страха перед гибелью, скрывающего свою истинную природу и цель, и уже оставляющего за собой след опустошения.

Таков Первый Шаг.

Дальнейшие наблюдения от Ю.Дж.Кришнамурти, анти-гуру.

Это сознание, которое функционирует во мне, в вас, в слизне и дождевом черве там в саду, одно и то же. Во мне оно не имеет границ, в вас они есть – вы заключены в них. Вероятно, это безграничное сознание толкает вас, я не знаю. Но не меня, я не имею с ним ничего общего. Как вода находит свой уровень, вот и всё – это её природа. Вот что происходит в вас: жизнь пытается уничтожить ограничения, эту мёртвую структуру мыслей и опыта, которые не свойственны её природе. Она пытается выйти, вырваться наружу. Вы этого не хотите. Как только вы замечаете трещину, вы берёте штукатурку и замазываете её, снова блокируя. Не обязательно должны быть какие-то так называемые реализованные, или духовные, или реализовавшие Бога люди, чтобы толкать вас, всё – этот листок вон там – научит вас тому же, если только вы позволите ему сделать то, что оно может.

***

Есть только одна мысль: "Как?". Только один вопрос, который интересует этот организм: "Как сбросить это порабощающее, удушающее воздействие культуры?" Этот вопрос – единственное, что есть в этом организме – не в виде мысли или слова – весь человеческий организм и есть этот вопрос. Не знаю, понятно ли я говорю. Это единственный вопрос, понимаете, который бьётся, пульсирует в каждой клетке, в каждой косточке, пытаясь освободиться из этого рабства. Это единственный вопрос, единственная мысль. Это и есть спаситель. И этот вопрос обнаруживает, что невозможно найти ответ, что он не может ничего сделать, и он взрывается. Когда ему некуда двигаться, нет места, происходит "взрыв". Это похоже на ядерный взрыв. Он разрывает непрерывность мысли.

***

У меня нет больше сомнений в своих действиях как до, так и после. Вопросы морали – "Я должен был так поступить", "Я не должен был так поступать", "Я не должен был так говорить" – ничего этого для меня нет. У меня нет сожалений, нет оправданий; всё, что я делаю, происходит автоматически. В данной ситуации я не могу действовать иначе. Мне не нужно рационализировать, думать логически – ничего подобного – в каждой конкретной ситуации существует только одно единственное действие.

***

Консервируя сексуальную энергию, вы не никак сможете себя улучшить. Это слишком глупо и абсурдно. Зачем столько стресса из-за этого? Воздержание, целибат не помогут вам достичь этого состояния, этого положения.

***

У нас очень странные идеи в области религии – мучить тело, спать на гвоздях, всё отвергать – столько нелепостей. Зачем? Зачем что-то отвергать? Я не знаю. Какая разница между человеком, пьющим пиво в баре, и человеком, повторяющим имя Рамы в храме? Не вижу никакой существенной разницы… Я не против бегства, но убежите вы по этому пути, или по другому, бегство это бегство. Вы бежите от самого себя… Что вы делаете, или не делаете, не имеет вообще никакого значения. Вы практикуете святость, добродетель – это ценно для общества, но это не имеет ничего общего с этим.

***

Ну, иногда я дохожу до крайности, говоря, что это возможно для насильника, убийцы, вора, каторжника, мошенника – это может случиться! … Моральные законы поведения не имеют к этому абсолютно никакого отношения.

***

Вы не знаете, что такое хорошо, вы знаете только, что хорошо для вас. Вот всё, в чём вы заинтересованы, это факт. Всё вращается вокруг этого. Все ваши мастерство и благоразумие вращается вокруг этого. Я не стараюсь быть циничным. Это факт. Ничего плохого в этом нет. Я не говорю ничего против этого. Ситуации меняются, но это то, что ведёт вас через все ситуации. Я не говорю, что вы видите не правильно. Если бы было не так, значит должно быть что-то не так с вами. Коль скоро вы оперируете в области, что называется, "пары противоположностей", плохого и хорошего, вы всегда будете выбирать, в каждой ситуации, вот и всё, вы не можете этого не делать.

***

"Моральный человек" это трус. "Моральный человек" боится, это человек с сердцем цыплёнка – вот почему он практикует мораль и сидит на суждениях о других. А его праведный гнев! Моральный человек (если таковой существует) никогда, никогда не говорит о морали и не сидит на суждениях о морали других. Никогда!

***

Вы надеетесь, что сможете разрешить проблему желания через размышление, опираясь на модель того святого, который, как вы думаете, контролировал или ликвидировал желание. Если у него, как вы думаете, нет желаний, он труп. Не верьте ему! Такие люди создают организации и живут в роскоши, за которую вы платите. Вы содержите его. Он делает это ради собственного благосостояния. Всегда найдутся дураки в мире, которые пойдут за ним.

***

Вы спрашиваете меня: "Есть ли в чём-нибудь какая-то цель?". Смотрите, вам дали множество смыслов и целей. Зачем же вы до сих пор ищете цель, смысл жизни? Все теперь говорят о смысле жизни и о цели жизни – все. Ответы дают спасители, святые и мудрецы человечества – в Индии их тысячи – и сегодня вы всё ещё задаёте тот же вопрос: "Есть ли в жизни какой-либо смысл или цель?". Либо вас не удовлетворяют ответы, либо вы не так уж заинтересованы, чтобы действительно их найти. Я заключаю, что вы не заинтересованы, потому что это пугает. Это очень пугает. Существует ли вообще такая вещь как истина? Вы когда-нибудь себе задавали этот вопрос? Кто-нибудь высказывал истину?

Вопрошающий: Истин так много!

Все они лжецы, фигляры и мошенники в мире, кто заявляет, что искал и нашёл истину! Хорошо, вы хотите сами выяснить, что это за истина. Сможете? Сможете ли вы ухватить её, удержать и сказать: "Это истина?" Принимаете ли вы, или отвергаете, всё равно – это зависит от ваших личных предубеждений и пристрастий. И если вы хотите отыскать истину сами, чем бы она ни являлась, вы не должны стоять ни на позиции принятия, ни на позиции отвергания. Вы предполагаете, что есть такая вещь, как истина, вы предполагаете, что есть такая вещь, как реальность (первичная, либо какая-то ещё) – именно это предположение и создаёт проблему, страдания для вас.

Смотрите, я хочу переживать Бога, истину, реальность или что угодно, значит, сначала я должен понять природу переживающей структуры внутри меня. Я должен изучить инструмент, которым я пользуюсь. Вы пытаетесь ухватить нечто, чего нельзя ухватить в терминах вашей переживающей структуры, поэтому эта структура должна быть устранена, чтобы что-то другое могло войти. Что это, вы никогда не узнаете. Вы никогда не узнаете истину, потому что это движение. Это движение! Вы не можете ухватить её, удержать её, выразить её. Нас не интересует логически выведенная посылка. Это должно быть вашим открытием. Что хорошего в моём опыте? У нас записано тысячи и тысячи переживаний – они не помогли вам. Вами двигает надежда: "Если я буду заниматься этим ещё десять лет, пятнадцать лет, может быть однажды я…", потому что надежда и есть структура.

***

Вопрошающий: И он всю жизнь искал, и в конце обнаружил, что ничего не нашёл.

Ничего. Вот и всё открытие. Так называемая само реализация это когда вы сами для себя обнаруживаете, что нет "я", которое можно обнаружить. Это сильно шокирует – "На что, чёрт возьми, я потратил всю жизнь?" Это чрезвычайно шокирующее открытие, оно убивает каждый нерв, каждую клетку, даже клетки костного мозга. Говорю вам, это будет нелегко, вам не принесут это на блюдечке с голубой каёмочкой. Вы должны стать абсолютно свободным от иллюзии, тогда истина сама начнёт выражать себя. Я понял, что бесполезно искать истину. Поиск истины, обнаружил я, абсурден, потому что это то, что вы не можете ухватить, удержать или выразить.

***

То, что отделяет вас, что изолирует вас, это ваши мысли – они создают границы, рамки. А там, где нет границ, там безграничность, беспредельность.

***

В некотором роде, вся жизнь похожа на один большой-пребольшой сон. Я гляжу на вас, но совершенно ничего о вас не знаю – это сон, мир сновидений – в этом нет ничего реального. Когда переживающая структура не манипулирует сознанием (или назовите как хотите), тогда вся жизнь это большой-пребольшой сон, с точки зрения, полученной опытным путём – не с этой точки зрения здесь, но с вашей точки зрения. Понимаете, вы наделяете вещи реальностью – не только объекты, но также чувства и переживания – и думаете, что они реальны. Когда вы не переводите их в термины накопленного своего знания, это не вещи; на самом деле, вы не знаете, что это такое.

***

Смотрите, у "вашей" структуры нет настоящего – всё, что есть, это прошлое, пытающееся спроецировать себя в будущее. Вы можете думать о прошлом, настоящем и будущем, но будущего нет, нет настоящего, есть только прошлое. Ваше будущее это лишь проекция прошлого. Если есть настоящее, то оно не может переживаться вами, потому что вы можете переживать только своё знание о настоящем, а это знание есть прошлое. Так какой смысл в попытках переживать тот миг, который вы называете "сейчас"? "Сейчас" не может быть пережито вами; всё, что вы переживаете, это не "сейчас". Поэтому "сейчас" это то, что никогда не сможет стать частью вашего сознательного опыта, и чему вы никогда не найдёте выражения. Для вас "сейчас" не существует, за исключением концепции о "сейчас". Я не могу говорить о "сейчас".

***

Смелость это способность отмести всё, что люди переживали и чувствовали до вас. Вы единственный, вы больше, чем всё это. Всё окончено, все традиции окончены, какими бы священными они ни были – тогда только вы можете быть собой – это и есть индивидуальность. Впервые вы стали индивидуумом. Пока вы полагаетесь на кого-то, на чей-то авторитет, вы не индивидуальность. Уникальность индивидуальности не может выразить себя, пока есть зависимость.

***

Я всегда отрицаю то, что говорю. Я делаю заявление, но это утверждение не выражает всё, что необходимо сказать, поэтому я отрицаю его. Вы говорите, что я противоречу самому себе. Я совсем не противоречив. Я отрицаю первое утверждение, второе, и все остальные – вот почему это звучит иногда противоречиво. Я всё время отрицаю, не ради того, чтобы достичь какого-то результата, просто отрицаю. В моих речах нет никакой цели.

Кертис, Говинда и я сидели вокруг обеденного стола на верхней палубе , который стал моим desko al fresco * . Они читали письма Джулии, помогая мне определ ить , какие из них попадут в полуфинал. Кертис провёл уже много времени за их перечитыванием , и из того, что он распечатал, можно было бы составить отдельную книгу, но об этом пред оставим беспокоиться самой Джулии . Сегодня я попросил Говинду поработать вместе с Кертисом, чтобы урезать эту кип у хотя бы до сотни страниц с нужным мне содержанием – там, где Джулия описывает процесс, а не сам процесс – чтобы я смог потом просмотреть их и отобрать то, что нужно для книги .

-----------*стол на открытом воздухе (ит.) -----------

– То, что делает Джулия… – произнёс Говинда, держа в руках листок.

– Да? – сказал я, не поднимая глаз.

– Она…

Я продолжал читать, пока он собирался с мыслями.

– Она как Капитан Ахаб, ведь так? Дело в этом, да?

Я посмотрел на него поверх своих бабушкиных очков.

– Она и есть Капитан Ахаб, да. Здесь вы видите , как это выглядит в реальности .

Он медленно кивнул.

– Охотится на своего белого кита?

– Конечно, или пишет своего "Моби Дика".

Он немного подумал.

– Вы имеете в виду, что Герман Мелвилл писал "Моби Дик" как, э, свой вариант "духовного автолизиса"?

– Когда ты честно пишешь о чём-то, это неизменно является процессом жертвоприношения самого себя ­– автолизисом – поэтому, да, конечно.

Я читал "Моби Дик" с той же целью, с какой они читали письма Джулии – пытаясь решить, что лучше подойдёт для второй книги, а что придётся опустить. Опустить придётся многое, но некоторые вещи стоят на самой грани. В данный момент я пытался решить, как много нужно включать отношений Ахаба с Пипом. Пип определённо должен попасть в книгу, потому что он предвещает скрытую судьбу Ахаба, что мы рассмотрим позднее. Но что насчёт той мощной связи, которая образовалась почти сразу же между травмированным Пипом и Ахабом? Так ли это важно, чтобы включать в книгу? Непросто будет отказаться от этого материала, особенно потому, что он помогает проиллюстрировать более широкие вопросы о здравомыслии и гуманности Ахаба. Я решил обсудить это с Кертисом и Говиндой, чтобы получше прояснить для себя его значение. Сначала я заметил, что в данном случае материал о Пипе имеет такое же значение, как материал о Капитане Гардинере, поэтому я начал с него.

– Мне необходима ваша помощь кое в чём, – сказал я.

Они оба отложили чтение и отдали мне всё внимание.

– Ближе к концу книги корабль Ахаба, "Пекод", встречает в море другой корабль , "Рэчел". Всё, что заботит Ахаба при встрече с любым судном , это видели ли они Моби Дика. " Вы видели белого кита?" – так он приветствует каждый корабль. В случае с "Рэчел" ответ ом был о "Да".

– Хорошая новость для Ахаба, верно? – спросил Кертис.

– Да, только ради этого он здесь. Наконец-то, он близок к своей неуловимой жертве. Он знает, где Моби Дик.

– Здорово.

– Но прежде чем они расстаются с "Рэчел", её капитан, Капитан Гардинер, просит Ахаба о помощи. Капитан Гардинер из Нантакета, как и Ахаб. Он знает Ахаба. У него есть сын, как и у Ахаба. Он поднялся на борт "Пекода", чтобы поговорить лично с Ахабом, и сообщает ему, что потерял своего сына во время охоты на кита. Мальчик остался в лодке где-то в море. Он слёзно умоляет Ахаба присоединиться к поиску. Лишь на два дня.

– Чтобы найти сына? – спросил Говинда.

– Да, сына Капитана Гардинера. Двенадцати лет.

Я зачитал слова Капитана Гардинера Ахабу.

"Мой сын, мой собственный сын среди них. Ради Бога – я прошу, я заклинаю вас, – так восклицал неизвестный капитан Ахабу, который довольно холодно встретил эту мольбу, – позвольте мне зафрахтовать ваше судно на сорок восемь часов – я с радостью заплачу вам за это, заплачу щедро, если нужно – только на сорок восемь часов – всего лишь – вы должны, о, вы должны, и вы сделаете, как я прошу".

– Он хочет вернуть сына, – сказал Кертис.

Я продолжил чтение сердечной мольбы Капитана Гардинера.

"Я не уйду, – сказал незнакомец, – пока вы не скажете мне да. Сделайте для меня то, что я бы сделал для вас в подобном случае. Ведь у вас тоже есть сын, Капитан Ахаб – хоть совсем ещё ребёнок – он сейчас дома в безопасности – и он тоже дитя вашей старости. Да, да, вы смягчаетесь, я вижу – бегите, бегите все и приготовьтесь брасопить* реи."

-----------* Брасопить – поворачивать мачтовые реи с помощью брасов (канатов) в горизонтальной плоскости. -----------

– Значит, Ахаб согласился? – спросил Кертис. – Он поможет найти мальчика?

Я читал дальше.

Ахаб всё стоял, подобно наковальне, принимая каждый удар, не шелохнувшись.

Говинда ничего не сказал.

– После повторных уговоров капитана "Рэчел", – продолжал я, – вот что сказал Ахаб:

"Стойте, – прокричал Ахаб, – не трогать брасы! – и затем, неторопливо, как бы отливая в форму каждое слово, продолжал. – Я не собираюсь этого делать, Капитан Гардинер. Даже сейчас я теряю время. Прощайте, прощайте. Благослови вас Бог, и да прощу я сам себе, но я должен плыть дальше".

Говинда медленно качал головой.

– Чёрт, – сказал Кертис, – у него нет сердца.

Я кивнул и улыбнулся.

– Но именно это Мелвилл и хочет показать – у Ахаба есть сердце. Если бы он был бессердечным, это не имело бы смысла. Если бы он был просто машиной, ради чего это всё было бы нужно ? У Ахаба есть сердце. Можно рассматривать сына Капитана Гардинера, как сына самого Ахаба . Именно в этом всё дело.

Кертис потряс головой.

– Какое-то безумие.

Говинда молчал, но я заметил, что он внимательно слушал.

– Здесь нечто большее, – сказал я. – Это кажущееся бессердечие очень важно. Мелвилл хочет, чтобы мы это поняли. Он хочет, чтобы мы увидели, что это не порок, что Ахаб не просто бессердечный псих.

– Не понимаю, как это может быть, – сказал Кертис, качая головой. – Этот человек совсем свихнулся.

Я рассмеялся. Говинда промолчал. Я заметил, что этот разговор больше задевает Говинду, чем Кертиса. Говинда хочет знать, что значит встать на курс, ведущий за пределы всяких карт. Для Кертиса это просто открытка из места, о котором он что-то слышал. Для Говинды это мимолетный взгляд туда, что он считает своим возможным будущим. Говинда, как и Ахаб, муж и отец.

– Итак, – продолжал я, – почти вся толстенная книга прочитана, мы на последних главах, а охота всё продолжается. Ахаб знает, что белый кит уже близко. На выходе из каюты на палубу, его останавливает чёрный юнга Пип, который ранее чуть было не утонул и в буквальном смысле потерял себя от страха. Впервые увидев парня в невменяемом состоянии, Ахаб говорит ему:

"Где, говоришь, ты был, мальчик?" "Вон там, на корме, сэр! Вон там!" "А кто ты, парень? Я не вижу своего отражения в твоих пустых зрачках. О, Боже! Ты, должно быть, служишь ситом для отсеивания бессмертных душ! Кто ты, парень?"

– Ахаб тронут положением парня, и берёт его под свою опеку, – сказал я. – У них родственные души. Вот что Ахаб говорит Пипу.

"Ты затронул самый центр моей души , парень, теперь ты привязан ко мне нитями, с плетёнными с глубочайшими струнами моего сердца."

– Капитан Ахаб заводит дружбу с маленьким негритёнком? – спросил Кертис.

– Да, у них сложилась глубокая и непосредственная связь. Пипа тоже можно рассматривать как собственного сына Ахаба. Когда придёт время охоты, Пип захочет спуститься в лодке вместе с Ахабом, но Ахаб не позволит ему этого.

" Эх, мальчик мой, говорю тебе, нельзя тебе сейчас идти с Ахабом. Наступает час, когда Ахаб не будет отпугивать тебя , но и рядом видеть тоже не захочет. В тебе есть что- то, бедное дитя , что слишком хорошо исцеляет мою болезнь. Подобное излечивается подобным , но в этой охоте моя болезнь будет мне самым желанным здоровьем".

– Ахаб не хочет излечиться, – произнёс Говинда задумчиво.

– Он пробуждается, – сказал я. – Он не хочет, чтобы его затянуло обратно в сон. Его безумие необходимо. Пип грозит потушить пламя Ахаба. Как говорил Ахаб? Парень привязан к нему нитями, из самой глубины его души. Что это значит?

Я многозначительно посмотрел на Говинду. Он долго не заставил ждать.

– Привязанность, – сказал он.

Во время нашей второй встречи он сказал мне, что практикует осознанную непривязанность, как предписано его духовным учителем. Из чего я мог заключить, что он воспринимает это как вид нематериализма. Он читал мою первую книгу, а значит, знал, что я не считаю непривязанность качеством, которое следует культивировать, но тогда мы больше это не обсуждали, и теперь он потихоньку начинает понимать, чем на самом деле является привязанность, думая, вероятно, о своей жене и детях.

– Что увидел Арджуна, что заставило его упасть?

Он медленно кивнул головой.

– Смотрели "Апокалипсис сегодня"? – спросил я его.

– Да, – сказал он.

– Привитые детские руки? Алмазная пуля? Ужас?

– Да.

– Окей, – сказал я, и оставил его на этом.

Я стал читать дальше, описывая действие.

– Пип отчаянно умаляет Ахаба, взывая к его гуманности, как и Капитан Гардинер, чтобы тот позволил ему, Пипу, быть рядом с ним во время охоты. Наконец, Ахаб не выдержал.

"Если ты будешь продолжать так говорить, весь мой замысел пойдёт ко дну. Говорю тебе нет, это невозможно." "О, мой добрый господин, господин, господин!" "А будешь плакать, я убью тебя! Берегись, ибо Ахаб тоже безумен".

– Ахаб говорит, что убьёт Пипа? – спросил Кертис, ошеломлённый. – Я думал, они теперь как отец и сын.

– Так и есть. Но ты слышал, что сказал Ахаб. Это невозможно.

– Он ещё сказал, что его замысел пойдёт ко дну, – не унимался Кертис. – Это может означать, что это возможно , да?

– Хорошее замечание. Да, так может показаться. Но нельзя узнать наперёд. Я бы подумал так: в такой ситуации, когда кто-то, как сын, трогает твоё сердце, противостоящие силы довольно равны, и перевесить может любая из них. Может быть, поэтому он отвечает так напористо. Вот прощальные слова Ахаба:

" Верный ты друг , парень, как окружность верна своему цен тру. Так благослови тебя Бог вовеки, Типа до того – храни тебя Бог во веки, и да будь , что будет. "

– Он сказал, что…? – спросил Говинда тихим голосом.

– Что? – спросил Кертис. – Это значит, Пип умрёт? После всего Ахаб позволит мальчику умереть?

– Двум мальчикам, – ответил я. – И да будь, что будет.

Кертис выглядел печальным; Говинда – ещё печальнее.

Процесс "духовного автолизиса" состоит из трёх основных частей: увидеть объект уничтожения, уничтожить его и навести порядок. Увидеть это в действительности первая стадия уничтожения, но третья часть также важна, как и первые две – вы должны убрать за собой. Вы должны возместить ущерб. И это не правило типа не есть сладкого перед сном, это как закон гравитации. Так это работает.

Каждый шаг процесса пробуждения содержит в себе все эти три составляющие. Шаг начинается с распознания и понимания, и именно за счёт этого и уничтожается то, что было распознано и понято. Но на этом всё не заканчивается. Простое уничтожение чего-то вовсе не означает исчезновение привязанности к этому. Распознание это начало уничтожения, а уничтожение это начало непривязанности. Третий шаг не является терапевтическим, это важно.

Отлично! Мой чёртов чердак обитаем! Мой ум обитаем, мои мысли обитаемы, я обитаема, одержима, зачумлена демонами! Здесь моя мать! Здесь мои нерождённые дети. Здесь моё будущее, мои мечты. Все, кто имел какое-то значение для меня, плохое или хорошее, приятное или неприятное – здесь. Как они все сюда поместились ? Как я их сразу не заметила? Конечно, они здесь, здесь их место . Мой чердак это я, больше им негде быть . Имеют ли они физических двойников в реальном мире, не имеет для меня значения , как и для них не имеет значения, являюсь ли я реальным человеком в реальном мире . Восприятие это реальность. Я одержима своими собственными ощущения ми – не вещами или людьми, будущим или прошлым, но своим восприятием их. Это мои связи, мои привязанности. Возможно, всё, чем я являюсь, это сумм а всех этих связей, этих пугающе страстных желаний и обладаний. А вообще, что такое привязанность? Это вера, вот и всё. Быть может , довольно сильная, но лишь вера. И да, Джед, я знаю. Нет истиной веры.

Перо могущественней, чем меч, правда, Джед? Вы писали о мече, но то была просто метафора. Это перо. "Духовный автолизис" это сила пера, что есть сила ума – сила видеть, видеть ясно. Да, я убью тех людей, населяющих мой ум. Я убью их, ясно увидев связи, которые удерживают их здесь. Теперь я вижу эти связи. Я вижу эмоции в работе и начинаю видеть, чем они на самом деле являются. Я начинаю понимать, из какого материала сделана эта тюрьма эго.

Вы говорили об этом в самой первой главе. Я никогда не обращала достаточно внимания на эту главу. Теперь это кажется фундаментом, на котором основана вся книга. Страх. Конечно! Есть только страх. Страх, замаскированный под любовь. Страх, замаскированный под мораль. Страх, замаскированный под сострадание. Страх заставляет нереальное казаться реальным. Мы ведь животные, верно? Сотворённые, чтобы выживать, защищать своё потомство и продолжать свой род. Всем этим движет страх. Люди как призмы, которые расщепляют единственный луч света на целый спектр эмоций. Мы рефракторы страха.

Вы спрашивали, "Кто захочет идти туда, куда в действительности ведёт этот путь?". Я знаю, что ответ никто. Никто не может выбрать это осознанно. Это совершенно невозможно. Вы правы, это как если тебя сбил автобус. Физическое самоубийство по сравнению с этим обычная неприятность. Никакая смелость не позволит кому-то, кто понимает, это выбрать. Но никто не выбирает это. Это не духовность. Это эмоциональная бойня. Здесь нет ничего духовного.

***

Пару дней назад я ездила в город и зашла в книжный магазин, чтобы купить книгу Бернадетт Робертс. Я прошлась по рядам нью-эйдж и восточной религии, где потратила столько времени и денег за все эти годы, но в этот раз меня охватили печаль и отвращение. Теперь, когда я здесь, когда я знаю то, что знаю, во мне кипит невыразимое презрение ко всему, что выдаёт себя за духовность. Закрыть глаза и повторять мантры? Что за трогательная шутка? Присутствуй в моменте? Какого чёрта? Не питай негативных чувств? Они смеются? Я превратилась в огнедышащего дракона негативности. Мне кажется, я недостаточно питаю негативность! Я рождаюсь вновь как дитя негативности. Я ем, дышу и сплю в ней. Она проступает сквозь поры моей кожи. Я излучаю злобу и недоброжелательность. Я яростный уничтожитель, и то, что они называют негативностью, я называю очищающим пламенем. Отрицание это суть процесса. Различные формы духовности и религии не ведут к истине, но являются её противоядием.

Я не закончила это путешествие, и, возможно, никогда не закончу, но я прекрасно вижу, кто никогда не проходил через него, кто даже не знает о нём. Я расту с каждым днём, и редко позволяю себе оглядываться назад, но визит в книжный магазин заставил меня оглянуться – предоставил мне некоторую перспективу на то, как далеко я зашла, и что осталось позади. Так много книг, так много учителей, так много путей. Неужели никто не замечает, что это не работает? Наверное, я просто наивна. Кого заботит истина, коль скоро она продаётся?

Мне хочется засунуть два пальца в горло и выблевать всю эту слащавую духовную тошнотворность, которую я столько лет глотала. Этим, полагаю, я теперь и занимаюсь. Вот зачем я должна писать: чтобы очиститься от этого ядовитого презрения. Учителя? Чему они учат? Чему можно научить? Нет никаких учений, есть только дела. Ты либо делаешь это, либо нет. Все учения существуют для единственной цели – чтобы не делать. Я совершенно ясно это вижу. Всё это теперь кажется гротеском. Есть только одна книга, Джед, и её написали вы. Я покупала также издание Бхагавад-Гиты, но я знаю, что вся она содержится в вашем эпилоге: Лжи не существует, реальность никогда не прекращала быть. Что ещё можно сказать?

***

Происходит что-то странное. ( Самое невнятное высказывание вѐка! ). Трудно это описать, ещё очень неясно. Вообще-то, это само по сути является неясностью . Оно растворяет ясность . Словно стираются линии, всегда отделявшие одну вещь от другой, или отделяющие один тип вещей от другого . Будто смотришь на Землю из космоса и видишь единый мир – без искусственных границ. Словно я всю жизнь видела только эти несуществующие разделения, но теперь их нет, и я вижу разницу. Это странно? Кажется , да. Но уже трудно определить, что странно.

Например, люди. Я больше не могу различать их типы и характеры. Скорее я вижу общие для всех черты в слегка изменённых пропорциях. Я пока ещё не понимаю этого, но это определённо знаменует новый способ видения и понимания мира вокруг меня. Как если бы было много песен, но все они были лишь вариациями на одни и те же несколько нот. Люди, однако, это как вариации только на одну ноту. Когда я была в городе, мне показалось, что я видела не много разных людей, как обычно, а одного человека много раз, во многих обличьях. Слои личности, одежда, внешний вид и пол уже практически не существуют для меня. Человек есть человек. Знать одного, значит знать их всех, как листья на дереве.

Утилизация отходов и охрана природы это один из примеров, как некоторые части моего старого "я" просто исчезают. Когда я приехала в домик, я сразу стала думать о мерах утилизации отходов, в чём я всегда была очень добросовестна. Но теперь всякая мысль об отходах – сама идея, что что-то может быть отходом – кажется абсурдной, лишённой смысла. Так мне это увиделось. В отличие от большей части процесса некоторые вещи, похоже, меняются без моего осознанного вмешательства. Что-то изменяется, а я даже не подозреваю, пока не замечу, что чего-то не хватает, что-то не так, как было. И тогда происходит ещё один сюрприз: никакой реакции. Ни чувства потери, ни эмоционального отклика. Это случается постоянно – раз или два в день я замечаю, что та часть меня, которую я считала важной, просто исчезла, как будто её и не было. Веры, предпочтения, мнения, тихо лопаются как мыльные пузыри, не оставляя и следа. Не то, чтобы я переоценивала свои взгляды или видела вещи в ином свете, но я исчезаю по кусочкам. Это не шокирует и не расстраивает. Каждый раз кажется, что должно случиться что-то важное, но в реальности как будто ничего не происходит. Это даже забавно. Всю свою жизнь я считала своим наипервейшим долгом соответствовать, быть частью, быть вместе со всеми, но теперь это больше не моё дело, и одно это изменение совершенно преобразило то, о чём я думала, как о себе.

То, что я пишу сейчас больше похоже на дневник, чем на автолизис. Я скорее исследую происходящие изменения, чем использую процесс записывания для того, чтобы они происходили. Я всецело поглощена этим. Однако, я думаю, стоит уделять внимание и изучать ту часть процесса, которая происходит за кулисами. Я так сфокусирована на работе над изменениями, что могу не заметить, что человек, которым я была, изменяется, или может быть, распадается, растворяется, сгорает, а в некоторых случаях просто пропадает.

***

Я провожу многие часы в написании писем людям, которых я знаю – отцу и матери, сёстрам и друзьям, бывшим начальникам и учителям. Обычно тем, кто имеет надо мной некую власть, которую я неосознанно допускала, и которую теперь я должна осознанно аннулировать – люди, влияющие на мои мысли, обитающие в моём уме. Что это, как не форма одержимости, если я почти постоянно веду диалог с людьми, которых здесь нет? Как часто это происходит и на скольких уровнях? Насколько глубоко это заходит? Что есть дьявол, как не это влияние изнутри? Присутствие этих чужаков в моём ментальном пространстве подобно злокачественным опухолям, и я использую перо как скальпель, чтобы удалить их. Я пишу эти длинные беспорядочные тирады, страницу за страницей, и это работает. Это выводит эту чушь из моей системы. Руми говорил, что в яде спрятан эликсир, и это верно! Я пишу и пишу эти письма, двадцать страниц, тридцать страниц, пока не выблюю все ядовитые вещества, поражающие меня. Я никогда не посылаю писем, конечно. Они бы точно меня упекли!

***

Я вспоминаю те дни, когда я была там, у вас в доме, и не могу поверить, что до сих пор жива. Интересно, что Первый Шаг в каком-то смысле является и последним шагом. Всё это, сама идея об этом была так немыслимо огромна, что раздавила меня своим весом. Я не могла встать с постели, не могла перестать плакать, не видела никакой надежды на разрешение. Я не могла есть, едва могла приподняться. Я была просто опустошена тем, что ощущалось как непереносимое горе. Я знала, что не было возможности повернуть обратно, отменить сделанное, вернуться в состояние слепоты, которое было моей жизнью до того момента. Но также я не видела ни одной возможности движения вперёд. Выхода не было.

Что за безумие, спрашивала я себя, позволившее мне пуститься в путешествие, у которого лишь одна возможная цель? Цель, выходящая далеко за пределы всего, о чём могли даже помыслить те, кого я люблю и уважаю – мои родители, бабушки и дедушки, мои учителя, мои сёстры и друзья. Но не только они! Все! Она выходит за пределы всех величайших умов и сердец, порождённых человечеством! За пределы президентов, философов, героев, поэтов. За пределы Эйнштейна и Шекспира, Линкольна и Черчилля, Баха и Бетховена! Просто сделав Первый Шаг, я навсегда оставила позади большинство человечества. Либо я погрузилась в жесточайший вид безумия. Я буду исследовать далеко за пределами всего, что могли себе представить величайшие исследователи, за пределами всего, о чём космонавты могли даже помыслить. Забудьте о смерти – вот неоткрытая земля. Это конечная граница. Я вышла за пределы своей человеческой природы! Это не метафора или гипербола, это буквальный факт! Как можно уместить это в свой ум? Сама идея об этом была чрезвычайно, упрямо, эгоцентрически абсурдной, что я была бы способна просто прогнать её с горьким смехом, если бы не одна вещь: это был правдой! Я знала, что это было правдой. Я пыталась и пыталась, я могла думать только об этом, но факт был неизбежным. Это было правдой. По-другому никак не скажешь. Моё время бытия человеческим существом подошло к концу. Настало время чего-то другого. Теперь я на этом пути, и буду идти по нему, пока он не убьёт меня. Я бы не смогла сойти с него, если бы захотела. Но более того, я знала, куда он ведёт. С самых первых секунд путешествия было что-то во мне, что понимало всё это.

Вы говорили со мной только один раз в течение той недели, что я провела тогда в доме, Джед. По-моему, я почти не выходила из своей спальни. Однажды я спустилась вниз, вид у меня был ужасный, и вы были там, в библиотеке, читали что-то. Вы сказали, не поднимая глаз, "То, как люди исчисляют возраст, неверно, – сказали вы. – Большинство людей прекращают развитие в очень раннем возрасте. Со стороны это может выглядеть семидесятилетним человеком, но по сути ему лет одиннадцать плюс пятьдесят девять лет опыта." Это всё, что я помню из ваших слов, но это всё, что мне было нужно. То был ключ, открывший первую дверь, угрожая вытрясти из меня всю душу. Вам не нужно было объяснять. Вам не нужно было развивать мысль. Если бы вы сказали мне то же самое днём раньше, я бы ничего не поняла, но в тот момент, когда вы это сказали, внутри меня как будто всё уже выстроилось, и был необходим лишь небольшой щелчок, чтобы эта ноющая масса мыслей, конфликтов, ненависти, разбивающего сердце страха разрешилась во вспышку ясности, и открылась дверь там, где раньше её не было, и то, что уже вот-вот должно было сломаться, не сломалось.

Это был не конец, конечно же. Потом я попыталась расширить эту простую концепцию в полностью реализованное понимание развития человечества. Нова или нет та идея, что большинство людей находятся в своём развитии на стадии ребёнка, она была новой для меня, и я сгорала от нетерпения понять её до конца, поэтому выписала её и самостоятельно исследовала. Вот тогда я перестала жалеть себя и начала предпринимать позитивные действия. Я пересмотрела свои взгляды на каждого человека, которого знала, основываясь на этом новом понимании, и увидела их в свете их действительного развития. Какой поразительный процесс! Я увидела, что все перестали верить в Санта Клауса и Фею Молочных Зубов, но в действительности далеко от этого не ушли. Тогда у меня не было вашей книги, Джед, но я помню, когда вы сказали мне, что люди для вас просто дети в песочнице. Тогда я этого не поняла, но понимаю теперь.

Конечно, этим всё не окончилось. Это была лишь первая неделя. Более широкий процесс занял много долгих месяцев и продолжается до сих пор. Этот процесс обрубания. Отрывание от привязанностей. В действительности это настолько жестоко и беспощадно, холодно, как хирургическая операция, что никакие слова не могут выразить этого даже приблизительно. Я написала буквально сотни тысяч слов в течении того периода, когда пыталась пройти через это, но, похоже, это никогда не будет полностью завершено. Я пользуюсь словами "отрывание от привязанностей", но на самом деле это умирание. Ни одно учение, которое говорит о непривязанности, не имеет на это права. Ни одно не говорит об этом. "Культивируйте чувство непривязанности", – говорят они. Чувство непривязанности? С какой они планеты? У них нет ни малейшего понятия о том, что такое непривязанность. Такое впечатление, что они говорят о непривязанности к вашему БМВ или мистеру Райту. Попробуй не привязываться к тому, что любишь! К тому, что ты есть! Ко всему тому, что определяет твоё место в человеческом мире! И это только для начинающих.

Процесс пробуждения выглядит так, как будто это уничтожение эго, но это не совсем точно. Ты никогда полностью не освободишься от эго – ложного "я" ­– пока ты жив, но это не так важно. Что важно, это эмоциональные привязанности, закрепляющие нас в состоянии сна – удерживающие нас на месте и дающие нам чувство, что мы являемся частью чего-то реального. Мы выпускаем энергетические усики из клубка эго как корни, чтобы закрепиться в состоянии сна, и чтобы оторваться от него, мы должны порвать их. Энергия эмоций это наша жизненная энергия, и количество жизненных сил определяет мощность эмоции. Если убрать энергию из эмоции, что останется? Стерильная мысль. Шелуха. В этом смысле освобождение от привязанностей, конечно, это и есть процесс пробуждения, но привязанности это не то, что у нас есть – это то, чем мы являемся.

Я сидел на ступеньках перед входом в церковь, где меня высадил Кертис, и лениво наблюдал за людьми и машинами, пребывая в тупо-счастливом настроении. В больших городах мне нравится практически всё, но больше всего я люблю текстуры – грязный бетон, ржавое железо, холодный гранит, облупившаяся краска, закопченный кирпич, искорёженный кусок пластмассы, заляпанное стекло. Приятно созерцать канализационные люки и решётки. Зелёный фонарный столб знает своё дело. Меня может очень обрадовать вид цементного пола, но не всякого цементного пола, конечно. Ну какой же дурак любит смотреть на пол? Вильямс знал, какой: "Так много зависит от красной тележки, отполированной дождевой водой, возле белых цыплят". Словами нельзя выразить правильность чёрной стальной двери в красной кирпичной стене. Моя нога отбрасывала три тени. Дул тот самый ветер, который охлаждал Христа и Будду, под этой самой луной. Что всё это значит? Да абсолютно ничего. Если бы это что-то значило, то это не имело бы никакого значения.

Всякий раз, когда я упоминаю о том, что я люблю и не люблю, мне хочется составить список оговорок для всех, кто думает, что быть просветлённым означает пребывать в неизменном, начисто лишённом эго состоянии безэмоционального застоя, неподвижном и безжизненном как мраморная статуя. У меня есть предпочтения – места и вещи, к которым я склоняюсь и которых сторонюсь. Разумеется, мои вкусы скатились до уровня минималиста и продолжают движение в этом направлении, но мне кажется, это гораздо более богатый уровень – менее приукрашенный, более драгоценный. Вот и теперь, сидя на ступеньках церкви в захолустном районе, где не так много радостных цветов, но много жизненности, я погрузился в лёгкое мечтательное – нет, я не хочу сказать блаженство или единство – просто удовлетворение. Это было хорошо, да и всё хорошо. Даже плохое хорошо. Если бы вы двинули меня по лицу лопатой, мне было бы не так хорошо, но никто сейчас не бил меня по лицу лопатой. Я бы не смог проделать свой путь, если бы вот так предавался мечтательности, но теперь, когда путешествие окончено, я всё чаще туда окунаюсь. Я не хочу, чтобы это звучало как-то мистически или дзенски, потому что не думаю, что это мистика или дзен. Это просто приятное место для визита. Именно это я хотел показать Кертису, когда взял его с собой на океан, и он понял – что можно просто быть и дышать и отложить всё ненадолго в сторону, ощутить, кто ты есть и частью чего ты являешься, и потом, когда снова поднимешь свою ношу, ты будешь лучше её понимать, ценить, знать её душу. Смысл не в том, чтобы почувствовать, что ты являешься всем, но хоть на одну минуту перестать каждой мыслью и чувством настаивать на том, что ты отделён. Знаю, это звучит ужасно банально и избито, но на самом деле это не так уж распространено. Люди, которые так поступают, несут в себе нечто, и я нечасто встречаю таких людей.

Любые оговорки всегда приводят к одному и тому же парадоксу, так что давайте перечислим их, и пойдём дальше. Джед МакКенна не является просветлённым существом. Нет такой вещи, как просветлённое существо – есть только пробуждённость, а она неразделима. Это не моя реальность, это просто реальность. Джед МакКенна это не сама пробуждённость, но опытный проводник и квалифицированный её представитель. Возможно, в этом нет смысла, но это правда, поэтому смысл не обязателен. Парадокс виден лишь с одной стороны, так что если вы хотите понять это, пойдите и загляните с другой.

Вот и все оговорки.

***

Я снова приехал в эту церковь по просьбе Говинды. Когда он понял, что меня не достать ни по телефону, ни через электронную почту, он стал навещать меня в доме Мэри, делая что-нибудь полезное, помогая Кертису работать с материалами, не донимая и не досаждая, но давая понять, что он хотел бы, чтобы я пришёл навестить его группу ещё раз. В конце концов, я стал видеть в этом какой-то смысл, и спустя примерно месяц после нашего первого визита, мы снова оказались в этой нео-католической церкви.

В кустах справа от меня сидел кот и наблюдал за мной всё время, пока я сидел на ступеньках. Снизу улицы доносился приятный запах из маленькой видавшей виды кафешки. Мне захотелось прогуляться по этому приятному месту этим приятным вечером.

Появился Кертис и встал на тротуаре передо мной. По дороге сюда мы поговорили ещё немного о "Звёздных войнах", о "Пути героя", и о возможном применении их в реальной жизни. Он рассказал, что после нашего первого разговора он самостоятельно размышлял над этим, и то, к чему он пришёл, сказал он, был Ум Дзен. Он провёл связь между подвигами Джедаев с их почти мистической физической отвагой, книгой Юджина Херриджела о дзен и стрельбе из лука и своими личными опытами во время игры в теннис и футбол. Всё это он рассказывал мне, сидя за рулём джипа, которым управлял как итальянским спорткаром, переключаясь на нижнюю передачу и газуя на поворотах. Закончив докладывать о своих открытиях, он спросил меня, что я думаю.

– А как ты думаешь, что я думаю? – ответил я, и на том мы оставили разговор.

Теперь, час спустя, Кертис стоял передо мной и отвечал на мой вопрос.

– Дальше.

– Ага.

– Окей.

Он сел рядом на ступеньку, и мы немного посидели молча. Через несколько минут к нам подошла Меган из фирмы Марка. В отличие от последнего раза, когда мы с ней виделись, а так же когда я был в этой церкви, я не чувствовал усталости. Я хорошо отдохнул, у меня была ясная голова, и я наслаждался бытием. Это самое лучшее состояние ума, но оно хрупко, и разговоры и размышления лишь опять затуманивают и затемняют его.

– Могу я поговорить с вами откровенно? – спросила Меган. – Не похоже, что вы подпишетесь на наши услуги, значит, я не обижу своего босса.

Приятно, что она раскрыла карты.

– Да, конечно, вы можете говорить откровенно.

– Я не уверена, что люди захотят платить двадцать долларов за духовную книгу, в которой их называют детьми, а их духовные верования экскрементами. Мне кажется, люди ищут то, что может улучшить их жизнь в каком-то осязаемом смысле, внести положительные изменения, сделать их счастливее, удовлетворённее.

– Полностью согласен с вами, – сказал я.

– Но ваша книга ничего подобного не делает. Вам, похоже, нечего сказать хорошего о других путях, других верованиях, о любых верованиях, по всей видимости. Вы признаёте свою нетерпимость, что для меня означает закрытость вашего ума. Ваша позиция довольно надменна, как будто вы правы, а все, кто не согласен с вами, просто не имеют значения, не принимаются в расчёт. Вы высказываетесь против медитации, буддизма, христианства, и всего остального. Вы не оставляете места для взглядов или убеждений кого-то другого. Мне кажется, это ограниченность. Я думала, что духовный мастер должен быть открытым ко всем точкам зрения и охватывать все пути. У вас всё совсем наоборот, как будто больше ничьи взгляды вообще не могут иметь значения.

– Должен согласиться с этим, – сказал я.

– Не важно, согласны вы с этим или нет, если вы не собираетесь что-либо менять. Ведь вы не собираетесь, не так ли?

– Я не смог бы перестроиться таким образом.

– Не понимаю, почему вы не смогли бы, если б захотели. По-моему, для этого требуется всего лишь войти в контакт со своей человеческой природой. Похоже, вы исключили эту часть, но вы могли бы изменить это. Вы так много говорите о страхе, вы говорите, что мы существа, основанные на страхе, но может быть, мы существа, основанные на любви, а вы как-то закрылись от этого. Вы думали о такой возможности?

Я кивнул.

– Знаете, мы все вместе находимся здесь, и единственное, что мы имеем, это друг друга. По-моему, это позор закрываться стеной от чувства связи со всеми, и пытаться убедить других людей сделать то же самое кажется мне неправильным. Вы очень мощный, убедительный писатель, и я боюсь, что многие люди, прочитав вашу книгу, просто, ну, не знаю, убегут от жизни. Я знаю, что вы не так это видите, но может быть, вам стоит над этим подумать. Попытайтесь понять, что люди не роботы, и они не могут просто выключить свои эмоции просто из-за того, что прочитали какую-то книгу. Вы не задумывались над этим?

– Конечно. Я работаю над ещё одной книгой, которая, вероятно, вам понравится больше.

Она посмотрела на меня скептически.

– Я не знаю, откровенны ли вы со мной, поэтому оставлю на этом. Мне очень понравилась ваша книга, но чем больше я думала о ней, тем больше понимала, насколько я не согласна с вами на самом глубоком уровне. Вообще, я хочу поблагодарить вас, потому что ваша книга помогла мне пересмотреть свои собственные убеждения, и это сделало их ещё сильнее, поэтому она оказала действительно сильное влияние на меня, и я должна сказать вам спасибо за это.

– О, хорошо, на здоровье.

– Надеюсь, что если вы собирались воспользоваться нашей компанией для своего пиара, то не передумаете из-за моих замечаний.

– Нет, я очень благодарен вам за ваши замечания.

Она кивнула, опустила взгляд на свои руки, вновь кивнула и вошла в здание церкви.

– Раскритиковали вас, – сказал Кертис.

***

Говинда планировал сначала сам поговорить с группой, и я оставил ему уйму времени для этого. Он обещал объяснить им моё повторное приглашение в очень сдержанном ключе, не упоминая о книге и не используя таких слов, как просветление или мастер – просто сказав, что я особый гость, которого некоторые могут припомнить. Замысел был в том, что я буду участвовать в дискуссии, а не произносить речь перед всей группой. Кертис и я тихо вошли и нашли всех медитирующими. Мы молча встали в дверях, и я огляделся, чтобы увидеть, кого я узнаю. Они, должно быть, обзвонили всех активных участников сатсангов, поскольку сегодняшнее собрание было больше разновидностью нью-эйдж, чем группа Гиты, которую я видел тогда в подвале. В этот раз я не стану дожидаться банки из-под кофе. Неделю назад я дал Говинде денег и попросил организовать лучшее место и лучшие закуски. Он сделал, как я просил, и арендовал более приятный зал для собраний на верхнем этаже со множеством мест для сидения, большими окнами на двух стенах, высокими потолками, адекватным освещением, и не пропитанный табачным зловонием. Был также более широкий выбор закусок, включающий также и постные печенья, два кофейных автомата – с обычным кофе и без кофеина, и настоящие сливки. Я был рад этим небольшим усовершенствованиям. Моэм говорил, если будете просить лучшего, то скорее всего получите, что является практически золотым правилом в царстве сна: Просите и будет вам. Этот зал, возможно, нельзя было назвать самым лучшим, но шаг был сделан в верном направлении.

Медитация подходила к завершению, все потихоньку оживали; вставали и приветствовали друг друга, наполняли чашки и тарелки, болтали. Был здесь Барри на кресле-каталке, ещё некоторых я узнал с прошлого раза, включая студентку, к которой прижимался Кертис, Рохана и нескольких других. Марк был здесь со своей женой. Стулья были расставлены вокруг подиума, но сейчас все собирались в маленькие группки, и всё перемешалось. Я сел рядом с Марком и пятью-шестью другими, и молча стал слушать их разговор. Спустя несколько минут Марк перевёл разговор на меня, и в течении следующих десяти минут мы говорили о некоторых моментах из моей первой книги. Другие маленькие группы как бы притянуло силой гравитации к нашему разговору, и все сгрудились в одну плотную, довольно беспорядочную группу.

Мне не хотелось здесь, сидя в окружении этих людей, говорить о книге. В изначальный план с Говиндой не входило даже упоминание о ней. После третьего или четвёртого вопроса я спокойно заметил, что лишь несколько человек здесь читали её, поэтому лучше было бы найти предмет, интересный более широкому кругу. Меган, однако, не желала менять тему.

– Я одна из тех немногих, кто читал её, – сказала она, – и я уже поделилась с вами некоторыми своими соображениями при встрече. Мне интересно, можете ли вы объяснить нам, почему вы думаете, что люди должны покупать вашу книгу.

Фу ты. Именно этого я надеялся избежать. Прямо с порога мы попали на интеллектуальный рынок. Меня изображают как слугу своей жадности или суеты, а они, мол, скептические потребители, интересующиеся, стоит ли покупаться на мои маленькие фантазии. Меган загнала меня в этот угол, и теперь я должен мягко, но решительно, выйти из него.

– Думаю, что почти все здесь даже не подозревали о существовании книги, – ответил я.

Я огляделся, и убедился в том, что так оно и было.

– Насчёт того, почему кто-то должен покупать её, мне нечего сказать. У нас с вами была деловая встреча, где мы обсуждали рекламу этой книги. Разве я был похож на того, кто горит желанием продавать книги? Именно вы говорили о создании бестселлера. Разве я выказывал какой-то интерес к этому?

– Нет, должна признать…

– Это было вашим предложением основать брэнд Джеда МакКенны.

– Что было бы неплохо с деловой точки зрения…

– Разве я упоминал здесь о книге? Выставлял её экземпляр?

Она потрясла головой. Я ничего не имею против неё, но я действительно не хочу, чтобы разговор пошёл в установленном ею направлении.

– Марк, вы были на той встрече. Что вы думаете обо мне, рекламирующем книги?

– Вы это кошмар рекламного агента, – ответил он, и все засмеялись.

– Говинда, я…

– Томас, – поправил он меня.

– О, я что-то пропустил?

– Перед вашим приходом я выступил перед группой и сообщил, что возвращаюсь к своему настоящему имени.

Я был восхищён его решением. Он откладывает в сторону детские игрушки.

– Томас, эту встречу организовал я?

– Нет.

– Я очень хотел сюда прийти?

Он рассмеялся.

– Вас нужно было практически тащить на аркане.

– Многие из этих людей знают вас и доверяют вам. Вы верите в то, что я пришёл сюда, чтобы продать что-то, или убедить кого-то в чём-то? Думаете ли вы, что я руководствуюсь подобной мотивацией?

– Нет, уверен, что нет.

Вскочила Меган.

– Мне кажется, не очень учтиво с вашей стороны… – заговорила она, защищаясь и атакуя, но я отразил нападение.

– Погодите, Меган, всё в порядке, – сказал я, улыбаясь и поднимая руки в примирительном жесте. – Мы здесь не для ссоры. Никто не злится и не защищается. Я люблю и уважаю вас. Я ценю ваше содействие. Я просто хотел сказать, что вы представили меня так, как будто я здесь для того, чтобы навязать что-то этим людям, а я просто говорю, что это нет так. У меня здесь нет никаких планов. Мы просто собрались, чтобы поговорить. Вы говорили мне, что мы здесь все вместе, так Меган? Так давайте продолжим, основываясь на этом. Вот мы здесь, на этой планете, где-то в Квинсе, Нью-Йорк, США, где-то в двадцать первом веке, верно? Мы все в одной лодке плывём в одном океане и пытаемся понять смысл всего этого. Никто здесь ничего не продаёт и не исполняет свои служебные дела, так ведь?

Она засмеялась и улыбнулась мне.

– Всё верно, – сказала она. – Честно говоря, по работе мне приходится читать около дюжины нью-эйджевских книг в месяц, но ваша книга была чем-то действительно свежим. Вы именно такой, каким кажетесь в книге – очень открытый, очень прямой, очень здравомыслящий, без излишних манер. Именно это мне понравилось в вашей книге – здравый смысл. В ваших устах всё становится таким, не знаю, очевидным, и если задуматься, так оно и есть. Думаю, я достаточно ясно дала вам понять ранее, что не согласна с вашими выводами, или быть может, просто не хочу соглашаться, но у меня такое ощущение от чтения вашей книги и от разговора с вами теперь, что нет… не знаю, как сказать… нет пространства для… вы не оставляете пространства для манёвра, наверное. Возможно, это отражает прямолинейность вашего подхода, его простоту. Так или иначе, такова была моя реакция.

***

В своей первой книге я говорил, что единственное реальное духовное учение это "Подумай сам и выясни, что истинно", и то же я говорю сейчас. То есть, серьёзно, что ещё можно сказать? Если вы хотите, оно ваше. Если нет, то и суда нет. В действительности у меня есть только одно это послание, в этом вся суть. Всё, что я говорю кроме этого, касается в основном процесса и отрицания. Я не пускаюсь в дискуссии в общепринятом смысле двустороннего обмена знаниями и идеями. Я не принимаю участия в оживлённых дебатах или возбуждённых перепалках. Я не принимаю различных взглядов, а они не принимают меня. Меган была права насчёт меня, я крайне ограниченный человек. Моё состояние это состояние бытия, а не знания или веры, и никакая сила эмоции, или мощь убеждения, или вес мнения ни в коей мере не может на меня повлиять. Поэтому, да, я могу показаться высокомерным, но это только видимость. У меня нет чувства превосходства. И не может быть. Назвать меня высокомерным – антропоморфизм.

Я стою за истину? Нет. Я ненавижу иллюзию? Нет. Считаю ли я "состояние сна" злом? Нет. Я не противостою никаким учителям и учениям, так эффективно удерживающим нас в опьянении. Я не считаю никого и ничто чем-то отличным от совершенства. Я не воин истины. Я не сражаюсь с армиями лжи. Я люблю ложь. Я весь для неё. Майа и её великолепный Дворец Иллюзий не знают большего поклонника, чем я. Сам избавившись от ограничений иллюзии, я могу по достоинству оценить её силу и её уязвимость. Её величайшей уязвимостью является то, что она не имеет массы, в ней нет материи. Её нет, и всё, что тебе нужно сделать, чтобы увидеть это – самостоятельно посмотреть. А её величайшая сила в том, что посмотреть самостоятельно это последнее, что бы там ни говорили, что кто-либо хочет делать.

Но сейчас я говорю с группой людей, которых я не знаю, и которые не знают меня, что означает, что "истина" будет здесь не самой лучшей темой. Сама по себе эта тема проста, но извлечение каждого человека из разнообразных мировоззрений и верований в это поле простоты вызовет беспорядок. Ничего страшного, я всё равно уже устал от этой темы, и, как заметила Меган, я не думаю, что кто-то действительно захочет слушать об этом. Есть ещё множество интересных тем, и мне гораздо больше понравился бы сегодняшний вечер, если бы я сам чему-то научился, вместо того, чтобы просто бубнить об истине. Эти люди разделяют интерес к Бхагавад-Гите, Кертиса интересует джедай-дзен, Меган хочет что-нибудь с ощутимыми результатами, а мои интересы в последнее время касаются больше процесса реинтеграции человека в неограниченное единство вещей, не обязательно с целью пробуждения, но с целью более приятного сна. У меня было с собой письмо, которое Кертис нашёл по моей просьбе перед тем, как мы покинули дом Мэри. Письмо было от женщины, Джессики, и подробно описывало её путь реинтеграции из маленького отдельного "я" к неограниченному "Я" – "Путь Героя". И на мой взгляд, это удовлетворяло общим требованиям сегодняшней дискуссии.

У этой встречи не было чёткой темы или структуры, поэтому единая группа снова разбилась на несколько мелких, и подчас одновременно с различных сторон можно было расслышать три или четыре разных разговора. Я больше слушал, чем говорил. Ближайшим ко мне был разговор между Томасом, урождённым Говиндой, Марком, Меган, двумя-тремя незнакомыми мне людьми, и другими, которые как и я, просто слушали. Их дискуссия вращалась вокруг духовного поиска – бег ли это за собственным хвостом, помогают ли в реальности все книги и учения, продвигаются ли они вперёд или топчутся на месте, и существует ли реальная надежда на успех. Спустя несколько минут Томас спросил, что я думаю.

– О чём?

– О том, ведёт ли куда-нибудь духовный поиск, или это просто ходьба по кругу. Либо это ещё одна форма самообмана.

– Всё зависит от вас, я полагаю, – сказал я. – Рассматривайте импульс, который двигает вас в ту или другую сторону. Зачем вы вообще занимаетесь всей этой духовностью? Вы покупаете духовную книгу или журнал, либо идёте на какой-нибудь семинар, присоединяетесь к какой-нибудь группе, как здесь, например. Зачем? Вы чего-то хотите, верно? Вы что-то ищете. Что? Чего вы хотите? Вот куда направлена ваша дискуссия, я бы сказал.

– Значит, – сказал Марк, – вопрос в том, зачем мы это делаем? Чего мы хотим? Я думаю, ну, знаете, свободы или блаженства или духовного просветления.

Он посмотрел на остальных, но никто не предложил лучшего ответа.

– Что вы скажете?

– Я бы сказал, что вы хотите либо утешения, либо возбуждения, – ответил я. – И того и другого, на самом деле, но больше утешения. Эго хочет утешения, но та часть вас, которая хочет возбуждения, тот слабый подстрекающий голос на заднем плане, именно он послужит причиной кардинальных изменений, и однажды, в одной из жизней, этот маленький ублюдок станет достаточно большим, чтобы что-то предпринять. Он схватит штурвал и круто повернёт его, и тогда ваша жизнь разрушится и сгорит. Вот тогда всё и начнётся.

– Начнётся что? – спросила Меган.

– Ваша жизнь. Тогда начнётся ваша жизнь. Произойдёт самое худшее – если бы у вас был выбор между этим и смертью, вы предпочли бы смерть. Ваша жизнь станет самым ужасным кошмаром, но именно тогда она начнёт улучшаться.

– Вы думаете, что наша жизнь ещё не началась?

– Я знаю это. И вы тоже. Спросите своего маленького ублюдка, он вам скажет.

Остальные части группы снова начали собираться вокруг нас, и я заметил, что уже скорее обращаюсь ко всей аудитории, чем просто принимаю участие в разговоре.

– Чем бы ни было то, что разобьёт вашу жизнь на кусочки, когда-нибудь вы посмотрите на это с глубочайшей благодарностью. Вы посмотрите на это как на рождение из чрева. В чреве хорошо, уютно, безопасно, но это не жизнь. Расстояние между чревом и жизнью может оказаться в несколько дюймов, но в действительности разница между ними как между двумя образами бытия. Нетрудно увидеть в людях детей, но возможно, полезнее будет сказать, что они ещё не родились. Они живут, не родившись, и часто так и умирают. Когда Торо говорил, что масса людей ведёт жизнь тихого отчаяния, он имел в виду именно это. Одна часть вас хочет возбуждения, разобрать и посмотреть, из чего всё сделано, а другая часть удерживает ту забитой в горле – страх. Страх потерять, что у вас есть, но ведь в действительности у вас ничего нет. Вот что говорит вам этот маленький голос. Ничего у вас нет, и всё, что вы делаете, не имеет смысла. В том-то и проблема с этим возбудителем спокойствия: он никогда не лжёт, не преувеличивает, он всегда совершенно прав. Это рациональный маленький ублюдок, и единственный способ иметь с ним дело это заглушить его.

– Отрицать, – сказала Меган.

– Да. Конечно. Но как это работает? Отрицание это просто ярлык, а ярлыки сами являются инструментами отрицания, которые позволяют нам оставлять неусвоенными трудные вещи, которые основаны на названиях, а не на самих вещах. У отрицания много инструментов. Избегание – один из популярных – просто постоянно отвлекать себя, чтобы сквозь грохот не слышать голоса этого маленького ублюдка. Вера – хороший инструмент, поскольку она эмоционально заряжена, а эмоциональный абсурд заглушает рациональный здравый смысл. Есть много способов, с помощью которых эго не даёт нам увидеть очевидное.

– А что насчёт общества? – спросила Меган. – Как будет выглядеть будущее, если каждый будет слушать своего, э, маленького ублюдка и выпустит своё самое тёмное и глубокое на свет?

– Не знаю. Почему вы меня спрашиваете? Найдите своего маленького ублюдка внутри и спросите его, он знает.

– Окей, но сейчас я спрашиваю вас.

– Я не знаю. Наверное, будет беспорядок. Возможно большой. Возможно, все умрут. Где мы все тогда будем?

– А что говорил ваш?

– Мой…?

– Ваш маленький ублюдок.

– Ах. Он говорил, что нет общества, нет будущего, нет мира. Не будь кретином. Всё ложь. Сожги это.

– Именно это вы и сделали?

– Да, мэм.

– Почему?

– По одной единственно возможной причине, которая может заставить кого-то это сделать. Потому что я абсолютно, положительно не мог этого не сделать.

– Вы сожалеете об этом? – спросила она.

Иногда непросто решить, насколько пространно отвечать на тот или иной вопрос. Сейчас, похоже, было не время пускаться в скучные отступления о том, как я не обладаю тем, что переживает сожаление, поэтому я выбрал короткий ответ.

– Нет.

Барри, тот парень, рядом с которым я сидел во время своего первого визита сюда – той подземной встречи – рукой подозвал меня к себе. Я сел подле него, и сидевшие поблизости люди повернулись, чтобы послушать наш разговор.

– Хочу спросить, можете ли вы мне помочь, – начал Барри. – У меня есть подруга, которая сейчас находится в состоянии ужасной депрессии. Я очень беспокоюсь о ней.

Для меня не имело значения, существовала ли та подруга в действительности, или он говорил о себе как о женщине, но по мере продолжения разговора становилось очевидным, что она реальна.

– Она очень несчастна. В течение последних нескольких лет ей становилось всё хуже и хуже, и по правде говоря, я думаю, что она вот-вот готова совершить какой-нибудь отчаянный поступок. Я не знаю, что можно для неё сделать.

– Какова основная изначальная природа её несчастья? – спросил я. – Что она говорит, что является причиной?

– Она не говорила ничего особенного, то есть, у неё нет никакой болезни, и она не теряла любимого человека, ничего такого.

Не вся чёрная безысходность создаётся одинаково. Если депрессия является прямым результатом какой-то болезни или несчастья, то есть человек не в состоянии ясно мыслить, тогда мой ответ будет таким же, но менее оптимистичным, поскольку это означало бы, что эта его подруга впряглась по полной в свою телегу, и должна будет тащить её до самого конца. Это лишь моё мнение, не более авторитетное, чем чьё-либо ещё, но я понимаю, что в парке множество развлечений, не все из них весёлые, и вы не сможете сойти, пока карусель совсем не остановится. Только по доброй воле. Вы можете выпрыгнуть на средине пути, но то, что заставило вас залезть сюда в первый раз, возможно, заставит залезть вновь.

Любой, кто желает поставить вопрос о свободе воли или предопределении, должен, как всегда начать с более внимательного рассмотрения вопроса. Нет никакой возможности свободной воли – просто определив её, мы сможем увидеть её как нонсенс. Поэтому реальный вопрос может стоять так: имеем ли мы какую-либо волю? Можем ли мы выбрать оказывать или не оказывать влияние на что-либо? Обладаем ли мы хоть каким-то количеством контроля? Либо у нас вообще нет никакой воли, либо какая-то всё же есть, вот в чём вопрос. Единственным аргументом в пользу первого является отсутствие аргументов против второго. В конечном итоге, не существует возможного ответа, и сам вопрос распадается при внимательном исследовании. Так же, как и все вопросы.

Всё распадается при внимательном исследовании.

Остаётся надеяться, что подруга Барри находится в рациональной депрессии. Этого мы касались в "Прескверной штуке". Когда у кого-то нет надежды потому, что он не видит причин для неё, тогда надежда есть. Мне пришёл в голову вопрос.

– Где она живёт? – я спросил Барри.

– В Бруклине, – ответил он мрачно. – Мы не часто видимся. Ей трудно передвигаться. Мы в основном переписываемся по интернету или разговариваем по телефону.

Интересно, прикована ли она к коляске, как Барри. Если тебе трудно передвигаться, Бруклин и Квинс могут быть в разных частях света.

– Она умна? – спросил я.

– Очень.

– Христианка?

– Да, католичка.

– Ох.

Обычно я ожидаю, что в подобной ситуации продолжительного отчаяния человек, в конце концов, разрушится и сгорит, а затем восстанет из пепла как феникс. Христианство в основном способствует такой трансформации смерти-перерождения, но католики, на моём опыте, даже бывшие католики, более склонны застревать в этом отчаянии и оставаться там.

Рациональная депрессия это не дефект и не заболевание, это совершенно нормальная реакция на те обстоятельства, в которых мы находимся. У нас нет будущего, нет стержня, нет смысла – как тут не впасть в депрессию? Это не глубокомысленный поиск непостижимой души – полный и точный расчет человеческой жизни можно сделать за чашкой кофе во время обеденного перерыва. С логической точки зрения единственным непреодолимым аргументом против самоубийства является то, что неудача может обернуться тысячью долларами штрафа и шестью месяцами тюрьмы. Некоторые нашли личных спасителей, но трюк со спасителями в том, что к ним нельзя слишком пристально приглядываться – они спасают вас, а кто спасает их? Даже долгосрочное решение, которое можно придумать, что называют раем, начинает казаться довольно глупым, если вы подумаете над ним, ну, хотя бы две минуты. Трюк в том, чтобы не думать, не смотреть самостоятельно, не видеть очевидного, но мы не можем обманывать себя вечно, как стало ясно подруге Барри.

Депрессия это страх, лишённый надежды. Она возникает, когда мы обнаруживаем, что то, что, как мы думали, принадлежит нам, никогда не могло нам принадлежать. Несчастье это когда мы беспокоимся, что у нас чего-то не будет, депрессия это когда мы осознаём, что у нас этого не будет никогда, а свобода это когда мы осознаём, что ничто нам не принадлежит и не может принадлежать, и поэтому у нас ничего никогда не будет.

Наши жизни не наши собственные, так что же?

– Хорошо, – сказал я Барри, – очевидно, я не могу сказать ничего обоснованного о вашей подруге в частности, но похоже, могу кое-что заметить по существу вопроса. Это будет выглядеть немного бессердечно, возможно потому, что так оно и есть, но причиной происходящего с вашей подругой, и с любым другим человеком, который становится жертвой патологического отчаяния, является начало человеческой зрелости.

– Ох, – произнёс Барри хмуро.

Это не относится к просветлению в частности. Это больше относится к человеческой жизни, но определённо здесь есть параллели с более широким процессом пробуждения, и это предвестник просветления, его предпосылка.

– Я не знаю, что мне делать, – сказал Барри. – Я не знаю, как помочь ей.

– А вы никогда не задумывались над такой возможностью, что ей не нужна помощь? Что это может быть хорошо? – спросил я.

– Что? – сказал он. – Отчаяние, граничащее с самоубийством?

Я засмеялся, но мягко, потому что знал, это одна из тех областей, где эмоции могут зажечься и навредить тому, что могло, и должно, быть интересным разговором.

– Ну, вроде того, – сказал я. – Отчаяние это лишь внешнее проявление, видимый симптом.

Когда я вижу кого-то в той ситуации, которую описывает Барри, моим первым побуждением бывает поздравить его. Я не делаю этого, конечно же, понимая, что это не будет воспринято в надлежащем духе, но я вижу это как очень положительное явление, направленное на рост человека, на его коренное изменение. Это отчаяние в большинстве своём означает, что человек покидает сказочную версию жизни, где хорошие мальчики и девочки живут вечно и счастливо, и вступает в зрелость.

– Меня волнует, что она умрёт, – сказал он.

Я пожал плечами. Может, люди не хотят играть по правилам, но правила, всё же, существуют. Одно из правил состоит в том, что ты умрёшь. У нас есть только одно неотъемлемое право, и это именно оно.

– Она так несчастна, – пробормотал Барри.

– Счастье для детей. Есть следующий уровень, – ответил я. – Когда мы подходим к точке, где мы не можем найти больше счастья, и мы уверены, что уже никогда его не найдём, мы думаем, что всё окончено, и в каком-то смысле, так и есть. В хорошем смысле.

– Я действительно волнуюсь, что она не переживёт этого.

– Да, может быть и так, – умышленно грубо произнёс я.

– Довольно клинический взгляд, – возразил Барри. – Мы ведь говорим о реальном человеке. Мне кажется, вы не понимаете…

Я поднял руки, чтобы остановить его.

– Барри, не воспримите это слишком неверно, но вы смотрите на это, как будто она нуждается в спасении, и вы должны её спасти. Я понимаю вас, но я прошёл через процесс, о котором мы говорим, а вы нет. Вы видите ужасный кризис там, где я вижу нормальное человеческое развитие. Да, это болезненно, и на это трудно смотреть. Вы видите, как кто-то тонет, и хотите прыгнуть и спасти его. Я понимаю, она сопротивляется. Я понимаю, она бьёт руками и зовёт на помощь. Я понимаю, мучительно это наблюдать. Я понимаю, вы оба хотели бы вернуться в те счастливые времена, когда всё было иначе, но теперь это уже невозможно, не так ли?

Он начал реагировать. Все остальные вокруг нас молчали. Кертис нервничал. Для каждого это очень личное. Это касается нашей жизни.

Задыхаясь, Барри стал доказывать, что случай с его подругой выходит за рамки стереотипного духовного ярлыка, который пытаюсь на него повесить. Он стал злиться и обижаться, и это хорошо. Вежливые личины нам здесь не нужны. Пока Барри разражался непродолжительной, плохо контролируемой тирадой насчёт моей грубой безразличности, я оглядел людей вокруг, чтобы увидеть их реакцию. Они все были очень внимательны. Это не что-то чуждое им, они наблюдали самих себя и собственные жизни в этом разговоре. Радости не было на их лицах, в отличие от моего. Это пробуждающий звонок жизни – горе, страдание, потеря, смерть. Именно здесь люди вынуждены становиться реальными, и тогда может случиться понимание. Они думают, я могу помочь, и возможно, я могу, но не так, как они думают. Я не консультант и не ментор. Я не заинтересован, чтобы человек почувствовал себя лучше. Я никому не друг. Я обитаю в безграничной безжалостной пустоте. Или, точнее, я – безграничная безжалостная пустота. Вот моя реальность. Я не хороший мальчик, я только притворяюсь таким.

Люди иногда приходят ко мне, как сейчас Барри, чтобы показать мне, что что-то не так, и это нужно исправить. И я немедленно вступаю в конфликт с этим человеком. Я не разделяю и не могу разделять мнения, что что-то не так, и нужно что-то исправлять. Не важно, насколько абсолютно кто-то может быть уверен в том, что что-то не так, и не важно насколько это может казаться ужасно неправильным, я абсолютно, непоколебимо уверен в обратном. Я неспособен воспринимать неправильность. Я существую в совершенной вселенной, где ничто никогда не может быть неправильным. Мы все в ней существуем, просто оказалось так, что я знаю об этом.

Когда я говорю или пишу, я не пытаюсь никого убедить, или что-то продать. Вся моя работа это говорить людям, чтобы они посмотрели сами и просто увидели то, что находится прямо перед ними. Как говорил да Винчи, кто-то видит; кто-то видит, когда ему покажут; а кто-то не видит. "Я не предлагаю старых мягких призов, – говорил Уитмен, – но новые грубые призы. Эти дни должны настать и для тебя".

Я сижу в театре и смотрю фильм под названием "Человечество". Я гляжу на госпитали Гражданской Войны, нацистские лагеря смерти, палаты обгоревших детей тем же взглядом, каким я гляжу на цветущие сады, звёздные ночи и смеющихся младенцев. Это просто противоположные полюса эмоционального спектра фильма. Они не заставляют меня забыть мою реальность. Ничто так гротесково ужасно, или так душещипательно прекрасно, что могло бы трансцендировать мою трансцендированность. Ничто не превосходит истину. Я знаю, что такое человек, и что такое жизнь. Если вы смотрите на эти утверждения и решаете, что я плохой человек, значит, вы себя обманываете. Вы ошибаетесь, веря в то, что читаете диалог между Джедом и Барри, так же как та группа Бхагавад-Гита ошибалась, думая, что читает диалог между Арджуной и Кришной. Ты, читатель, являешься самым центром вселенной – своей вселенной. Она вся твоя, она про тебя, и ты в ней один. Всё, что говорит тебе по-другому, это вера, а истинной веры не существует.

Кто такой Кришна в Бхагавад-Гите? Это совершенный воин, по сравнению с Арджуной, который только великий воин. Истина по сравнению с "я". Арждуна могуч, но он ещё не самый лучший. Не то, что Кришна. Совершенный воин неприкасаем и смертоносен. Ни один меч не может коснуться его, и ничто не выдержит касания его меча. Бхагавад-Гита это диалог между ложным "я" и истинным состоянием – мостик над пропастью между парадигмами. Сказать, Что Кришна – Бог, значит совершенно упустить реальный смысл Бхагавад-Гиты. Кришна это истина. Арджуна это ложь. Приз за победу в этой войне не здоровье, не слава, не власть, но переход от лжи к истине, от сна к пробуждению, от иллюзии к реальности.

Истина за пределами противоположностей. Дуальность это сон. Здесь нет отношений как в символе инь-ян, здесь либо одно, либо другое. Истина не содержит элементов лжи, а ложь не содержит истины. Есть только истина и иллюзия, и внутри иллюзии есть только страх и отрицание. Страх истины это фундамент, на котором воздвигнут Дворец Иллюзии Майи. У неё нет другой власти кроме той, которой мы её наделяем. Отрицание страха это мотивация всех видов деятельности, в которые вовлечён человек. Это Суета в библейском смысле: "Всё я видел, что творится под солнцем – и вот, всё суета и погоня за ветром". Мы должны постоянно проецировать иллюзию себя, потому что если мы не будем этого делать, то не будет и нас.

***

Барри был зол и защищался.

– Я говорю о реальном человеке! Я спросил вас, как я могу помочь ей, я хочу знать, что я могу для неё сделать. Она не пешка какая-нибудь, не цифра. Она не…

– Стоп, – сказал я.

Он и не подумал.

– Вы не можете так умалять людей до своих…

– Пожалуйста, остановитесь.

Он продолжал.

–… холодных философских взглядов, словно они просто как…

Я дал ему выговориться минуту. Когда он закончил, я продолжил.

– Вы рассматриваете это из тёплого, пушистого мягкого места, Барри, – сказал я мягко, – как будто всё каким-то образом будет в порядке. Но так ли это? Я сейчас вас спрашиваю. Возможно ли, чтобы всё было в порядке?

Я подождал, чтобы он посмотрел сам. Он молчал.

– Мы обсуждаем здесь суровое дело, Барри. Вы не сможете решить его на этом уровне – вы должны подняться на уровне выше. Вот куда это направлено, с вами или без вас. Вы хотите, чтобы ваша подруга стала такой же, какой была, но это совершенно невозможно. Отрицание это только временное убежище. Прошло время сентиментальных открыток. Вы понимаете это, не так ли?

Он мгновенье смотрел на меня, потом с дрожью вздохнул и кивнул.

– Страх, – сказал я. – Всё страх. Ваш страх, её страх. Она боится, поэтому пытается бороться, чтобы остаться на плаву, вы боитесь потерять её, поэтому вы продолжаете поддерживать её борьбу. Вы ещё не устали от страха? От борьбы?

Он не отвечал. Никто не двигался.

– Ответ такой: перестаньте бороться, войдите в страх. Отпустите её. Причина несчастья не в самой ситуации, а в сопротивлении. Вы делаете болезнь, гниение, смерть злом, но это не зло, это просто есть. Причина несчастья в цеплянии. Ответ в отпускании. Дайте ей утонуть.

Минуту Барри усваивал это.

– Так что же мне делать?

– Не знаю. Пошлите ей книгу о самоубийствах.

– Она католичка!

– Не надолго.

– Но она мой друг. Она будет ненавидеть меня! Она никогда не будет со мной разговаривать!

– Да, для этого и нужны друзья.

Это вызвало ненавидящий взгляд, но я спровоцировал его.

– Послушайте, Барри, я сейчас хочу встать и рассказать об одной женщине, которая была в подобной ситуации. Не уходите далеко, может быть, это поможет вам лучше понять, что на самом деле происходит с кем-то, кто находится на этой стадии, в таком кризисе, окей?

Он кивнул. Кто-то успокаивающе коснулся его плеча.

Эго это птичье гнездо, небрежно сделанное, расположенное как попало, собранное из каждого обломка, из каждой новой идеи, которые когда-либо попадались под руку. Когда начинаешь разбирать его на части, то находишь лишь немного вещей, с которыми ты отождествляешь себя, и ещё меньше тех, которые ты сознательно туда положил.

И даже тогда, кто этот ты? То "я", которое принимает участие в создании и развитии эго, само не является его продуктом, но производной бесчисленных, не принадлежащих эго сил и событий, так что же такое в действительности "я"? Можно попытаться взять своё эго под контроль, попытаться как-то понять его, организовать, но всё, что ты в реальности можешь сделать, это лишь прибраться на поверхности. Одни эго более замусорены, другие менее, но мысль, что истинное "я" прячется где-то в этом хаосе, это лишь одна из тщеславных идей, которые заставляют нас целенаправленно ходить вокруг да около. Такой вещи, как истинное "я" не существует.

Когда ты осознаешь, что не имеешь понятия, кто ты есть, ты действительно начинаешь понимать, кто ты есть. Идея об отдельном и дееспособном индивидуальном "я" быстро рассыпается при серьёзном исследовании. Как и любая вера. Что требует времени и усилий, так это становление тем человеком, который решит подвергнуть идею о "я" такому исследованию, и постарается осмыслить то, что останется, когда эта вера уйдёт.

Джед, то, что вы называете Первым Шагом, тот коллапс, который произошёл со мной у вас в доме, совсем не так безобиден, как какой-то "шаг". Это ядерная катастрофа эго – персональный Армагеддон. Метафора пост-апокалиптического кошмара кажется в некоторых аспектах настолько точной, что реальный пост-апокалиптический кошмар мог бы показаться жалким её подобием. Вот реальность, а всё остальное, как вы говорите, это просто отсветы на стене. Всё, чем я являюсь, это испуганная кучка мнений, воспоминаний и желаний. Это всё, чем является каждый. Я просто поражаюсь, что все, как и я, не делают того же ­– не срывают как можно скорее своё дерьмо. Наверное, пребывать во сне, значит жить с этим. Мне хочется просто разодрать себе грудную клетку, вытащить сердце и покончить с этим. Но нет, это было бы слишком просто.

Даже теперь хотелось бы знать, является ли Первый Шаг единственным шагом, а остальной процесс это просто скитания по бесплодным землям, разборка мусора, опознание тел и запись происходящего. Признания. Огорчения. Движение дальше.

Это что, какая-то поэтическая фигня? Я должна всё время за собой следить, чтобы не впасть в сентиментальность школьницы. Но нет, вот самое близкое, на что это похоже: пост-апокалиптический ландшафт – разрушенный, заброшенный, безнадёжный. Мои амбиции, мои желания, мои связи с людьми, мои надежды, мои мечты, мои верования, те самые вещи, которые я считала своей сутью, теперь уменьшились до пустых безжизненных трупов, настолько мёртвых, что не верится, что они были когда-то живы, настолько хрупких, что рассыпаются в груду пыли при пристальном взгляде. Каждый день я нахожу всё новые. "О, вот мои карьерные амбиции. Они были такой большой частью меня, такой важной. Забавно, что я не заметила, как они пропали. Теперь я даже не могу вспомнить, какие они были, и вообще, зачем они были у меня. Сейчас я даже не могу себе представить, что у меня есть карьерные амбиции". "О, вот мои девичьи мечтания – свадьба, дом, дети. Была ли я той девочкой? Той связи я больше не чувствую, так что это не кажется потерей". "Господи, боже мой, мои взгляды, вкусы, предпочтения. Неужели я всё время таскала этот хлам с собой?" И вот так каждый день, по мере разоблачения всё новых аспектов моего бывшего "я". Какие-то больше, какие-то меньше. Я не убиваюсь по ним, даже по тем, которые считала самыми дорогими. Просто отмечаю их уход – с сухими глазами, контуженная – и иду дальше.

Я иду по этой искорёженной земле день за днём, используя процесс написания, чтобы осмыслить эту резню, чтобы переработать свои потери. Однако больше всего я боюсь не того, что найду среди уничтоженных, но среди тех, что ещё уцелели. Уцелевшие есть, я знаю. Я чувствую их – тёмные, бесформенные. Даже мысль об этом приводит в оцепенение. Ещё блуждают какие-то вещи на этом пустыре эго, которых я собираюсь настигнуть и убить – вещи, которые не смог уничтожить ядерный взрыв. У меня нет иллюзий на этот счёт. Моё здравомыслие на таком пределе, что пару раз я подумывала о том, чтобы пройти семидневное психиатрическое обследование. О да, представляю себе. Я туда звонила. Номер остался в памяти сотового телефона. Они бы, конечно, ничего не поняли, через что я прохожу, но я чувствовала себя как один большой оголённый нерв, и мысль о наркотическом забытьи казалась тревожно соблазнительной.

Нам необходимы границы, которые предоставляет эго. Они являются неотъемлемой частью жизни в парке развлечений. "Я" это комплекс, набор переменных величин, которые придают нам форму, и которые отличают нас от других форм. В парк развлечений нельзя зайти как есть, нужен кодовый костюм. Это маскарад, и не имеет значения, в качестве кого ты сюда зашёл, главное, в качестве кого-то. Ты не можешь зайти как никто.

Джулия находится в парке, она забилась в угол, чтобы снять с себя свой костюм. Не простая это задача, поскольку тот, кто облачён в эту одежду, не имеет ни рук, ни воли. Фактически, это сам костюм должен собраться с силами и безжалостно сорвать себя. Эго должно убить эго. Только эго способно на это. Кто же ещё? Физическое самоубийство лишь тень этого истинного самоуничтожения.

Мнения! Боже, где я набралась этих идиотских мнений? Я носила их подобно маленькой девочке, которая надевает мамины украшения. "Посмотрите на меня! У меня уникальное мнение! Посмотрите на моё чудесное мнение! Я думаю так, я думаю эдак. Посмотрите, какая я особенная! Если вы будете восхищаться моим мнением, я буду восхищаться вашим!" Я знаю, что это просто нормально развивающаяся боль, но серьёзно, какое шутовство! Как это глупо! Теперь я презираю все украшения, притворства, всю косметику. Всё, что я хочу увидеть, это реальность. Красота – вот сама реальность. Я лучше полюбуюсь на полусъеденную мертвечину, на одинокое облако, на муху на тыльной стороне моей ладони, чем пойду в Лувр. Ещё одна поэтическая фигня? Может быть, но теперь я с удовольствием смотрю на те вещи, которые когда-то казались мне ерундой. Я меняюсь, и мой мир меняется вместе со мной. Я начинаю ясно понимать Уитмена. Я не понимаю, как может существовать что-то более красивое, чем капающая из ржавой трубы вода. Когда-то я ненавидела свои ноги, теперь же, кажется, что время останавливается, когда я смотрю на них, и я вижу то же совершенство, как и во всём. Мне кажется, это единственная вещь, о которой на самом деле снова и снова говорил Уитмен. "Великолепное утро за окном удовлетворяет меня больше, чем все метафизические книги". Везде это совершенство, как нежно звучащая чистая нота, и единственное, что может разрушить это, сделать прокисшим, это попытка улучшить, а единственная вещь, которая способна на такое, это эго – фальшивое "я", всегда берущее фальшивую ноту.

Ладно, пусть это поэтическая фигня, но это правда, и чёрт с ней.

***

Возможно ли, что теперь , родив ребёнка, я отнеслась бы к нему безразлично? Это кажется невероятным, но я не вижу, как может быть по-другому. Люди думают, что связь между двумя существами происходит на глубоком уровне, но по-моему, этот уровень чуть глубже верхней одежды . Так и должно быть. Как же ещё? Без этой одежды нет точки контакта. Или, может быть, человек становится одной недифференцированной точкой контакта, гибко, подвижно поддерживая связь со всем, что есть . Не знаю. Не думаю.

Всё время приходит на ум одна вещь откуда-то из Кастанеды, где племянник Дона Хуана погиб, разбившись на мотоцикле, и Дон Хуан мог переключаться между двумя аспектами себя – сначала он был убитым горем от потери любимого человека, а потом, не в течении дней или часов, а мгновенно, словно щелкнув пальцами, он переключился на своё имперсональное "я" и наблюдал смерть своего племянника с совершенным безразличием. Помню, я думала, что это какая-то колдовская ерунда, когда читала это довольно давно, но теперь я сомневаюсь не в безразличии или в способности переключаться, а в способности чувствовать. Это останется? Могу ли я это сохранить? Похоже, это невозможно.

Вы говорили об этом, Джед. Вы говорили мне о том месте в "Дао", где говорится, что смерти негде войти, и в "Гите", где говорится, что ни огонь не спалит, ни ветер не иссушит. Но можно ещё кое-что об этом сказать. Та часть, где входит смерть, является также частью, где входит жизнь. Не остаётся места для связи с другим существом. Я не могу понять всего этого даже теоретически. Человеческая связь идёт от эго к эго. Сердце это его часть. Эго это внешнее "я", ложное "я", которое не переживёт этого пробуждения. Я помню буквально сотни разговоров между духовными искателями и учителями, и я помню, как читала об этом в книгах и журнальных статьях, но не помню, чтобы это когда-либо имело какой-то смысл для меня, и вот теперь я сама здесь, и всё равно ничего не понимаю. И я спрашиваю снова и снова, если у меня будет ребёнок, буду ли я с ним связана, даже если у меня больше нет связывающей поверхности? Буду ли я любить своё собственное дитя? Я уверена, ответ нет, но я также уверена, что ответом не может быть нет.

Сделав Первый Шаг, Джулия практически выпрыгнула из самолёта без парашюта. И теперь она в свободном падении. Возможно, она боится испытать боль при ударе о землю, радостно несущейся ей навстречу, но это остаточный паттерн страха, который уже почти вышел из употребления. Точно в момент удара планета исчезнет, и ничего не останется. Её свободное падение не закончится, но оно больше не будет ощущаться как падение, потому что не будет ничего, относительно чего можно было судить об этом– ни ветра, ни свиста, ни быстро приближающейся планеты. Вот где кончается двойственное сознание. И с тех пор она будет жить в безграничном сознании, больше никогда снова не будет способна различить "я" и "не-я". Будет постоянно пребывать в недвойственном сознании.

Если у неё будет ребёнок, будет ли она его любить? Это интересный вопрос, поднимающий другие. Когда-то с насмешливо-ироничным оттенком я сказал, что серьёзная травма головы, возможно, вернёт меня в какой-то вид состояния до реализации. Может ли материнство (отцовство) повлиять также? Не знаю. Как и Джулия, я не вижу, как такое может быть. Но в отличие от неё, я вижу, как такого быть не может.

Я купила экземпляр сценария "Махабхараты" Жана-Клода Карьера и Питера Брука. Наслаждалась чтением. Привела его в совершенную негодность, загибая края страниц и делая заметки ручкой. В части "Гиты" Кришна говорит Арджуне, что он должен подняться, свободный от надежды, и броситься в бой. Эта фраза обожгла мой ум: Свободный от надежды. Оставь надежду, всяк сюда входящий. Эта битва абсолютна. А было бы так хорошо, если б это было не так. Было бы так хорошо, если бы мне удалось убедить себя, что медитируя по шесть часов в день, или распростёршись перед ногами мастера, или отрёкшись от чего-то любимого, я бы смогла изменить эту истину. Но это не то, на что я подписывалась. Я ищу отвлечения, развлечения, чего-нибудь, что позволило бы мне выйти из этого, но это съедает меня изнутри, и не успокаивается даже на секунду.

***

Я всегда слышала и верила, что духовный путь это путь покоя и внутренней невозмутимости, любви и света, мира и приятия. Да, это не тот путь, по которому я иду. Мой путь это какофония тёмных эмоций, яростный грохот гнева, ненависти, презрения, насмешек и отвращения, в основном направленные на саму себя.

Этой ночью я писала десять часов к ряд у . Почти ничего не помню. С утра посмотрела на то, что написала, это было похоже на рвоту, на эмоциональную блевотину, как будто у меня внутри было огромное количество ужасной низости и жалости, и оно всё извергалось и извергалось из меня, словно из бездонного источника. Он не бездонный, я знаю, но знать рационально это не то, что знать , зная .

***

Я продвигаюсь. Это так эфемерно в одном смысле, и так совершенно по-особенному в другом. Остановиться нельзя, я понимаю. Ты не можешь сделать паузу, отдохнуть, ничего не можешь поделать со скоростью, с которой всё происходит. Одно заканчивается, тут же начинается другое. Слой за слоем, без остановки. Я делаю дыхательные упражнения и стараюсь как следует выспаться, но это случается в единственном случае – когда я отправляюсь спать совершенно измотанной. У меня больше нет распорядка дня. Я сплю, когда сплю. Хожу тут везде. Моя энергия в порядке, но выгляжу я как чёрт. Читаю, пишу, гуляю, сплю – вот всё, что я делаю. Как же можно пройти через это, если вокруг люди? Или продолжая вести нормальную жизнь, работать? Или без этого процесса записывания? Тогда ты будешь пытаться как-то контролировать это, а на мой взгляд, это невозможно. Совершенно. Это пожар, а не костёр во дворе. Они бы закончили в дурдоме, уж точно.

Третья и последняя подборка высказываний Ю.Дж.Кришнамутри.

Если кто-то убеждает вас, что вы можете куда-то попасть, он хочет вас прокатить. Возможно, он честный человек. Не верьте всем честным парням! Выкиньте их! В этой области нет честных. Никакой внешний фактор не поможет вам…

Желаю вам самой большой удачи. Я прекрасно знаю, что этого никто не может получить, и никто не может дать. Я не могу этого дать. Если кто-то обещает, он просто обещает, и он долго будет вас катать. Он просто шутит над вами. Он не может доставить товар, и говорит "В следующей жизни", или "Ещё десять лет" – он в безопасности.

***

Вы не можете быть в этом заинтересованы. Как вы можете быть в этом заинтересованы? – вот мой вопрос. Как вы можете быть заинтересованы в такого рода вещи? То, в чём вы заинтересованы, совершенно другое – выдумка, фантазия. Вы можете ублажать себя всеми видами фантазий – это ваше дело. Если это не фантастично, вас заинтересует другой вид фантазии. Как вы можете быть заинтересованы в ликвидации самого себя? – вот мой вопрос. Всё, что вы знаете – "вы", как вы себя знаете, как вы себя ощущаете – заинтересовано в непрерывности. Оно знает все трюки – его нельзя победить.

***

Мне не интересно абсолютно ничего в сфере самовыражения, вхождения в контакт с чьими-то чувствами, преодоления подавлений и так далее; я даю людям то, зачем они пришли меня увидеть – естественное состояние. Если людям интересны психологические изменения, так называемые расширения сознания и всё прочее, пусть вступают в группы, встречаются с психиатрами и имеют дело с тем, что я называю "Фрейдова фигня". В конце концов их так называемый рост не принесёт им счастья, а так же их улучшенная сексуальная жизнь (если она улучшилась); в лучшем случае они просто научатся быть несчастными по-новому и более изощрённо.

***

По мне всё хорошо. Если у вас есть миллион долларов и восемь подружек, по мне это хорошо. Если вы одиноки, несчастны, без гроша в кармане, умираете от рака, это тоже хорошо. Я совершенно счастлив во всём, что есть. Я рад страданию, бедности и смерти, я также рад богатству и психологической удовлетворённости.

***

(На вопрос о Будде и Христе)

Почему вас беспокоят эти ребята? Они мертвы. Вам надо утопить их в реке. Но вы не делаете этого – вы продолжаете кого-то слушать (не имеет значения, кого), и вы продолжаете надеяться, что каким-то образом, завтра или послезавтра, слушая больше и больше, вы сможете сойти с карусели. Вы слушаете своих родителей, ваших школьных учителей, а они говорят вам быть хорошими, покорными, не злиться и так далее, но это не приносит вам пользы, и вы начинаете учиться йоге, а теперь вот какой-то старик приходит и говорит вам быть осознанно невыбирающим. Или, может быть, вы найдёте кого-нибудь в "священном бизнесе", он творит чудеса – он достаёт какие-то вещицы прямо из воздуха, и вы купитесь на это – или, может быть, он притронется к вам, и вы увидите голубой свет, или зелёный свет, или жёлтый свет, или Бог знает что ещё, и вы будете надеяться, что он поможет вам испытать просветление. Но он не сможет вам помочь. Это нельзя ухватить, удержать или выразить. Я не знаю, осознаёте ли вы всю беспомощность данной ситуации, и что если кто-то думает, что может помочь вам, он непременно обманет вас, и чем меньше он лжёт, тем он могущественнее, просветлённее, тем больше страданий и вреда он вам принесёт.

***

Но вы ждёте, что что-то должно случиться, что на вас снизойдёт какая-то милость – вы всё ещё зависите от внешних факторов. Говорю вам, нет сил вне вас. Это не означает, что вы обладаете всеми супер-пупер божественными атрибутами, о которых вы читали, но нет сил вне вас. Если в это вселенной есть какая-то сила, то она находится в вас.

***

Нет никакого "я", которое нужно осознать. Вся религиозная структура, выстроенная на этом фундаменте, рушится, так как нет ничего, что можно было бы реализовать. По-моему, Дж.Кришнамурти (здесь Ю.Дж. ссылается на Джидду Кришнамурти – своего знакомого, а не родственника) играет в ту же самую игру, какую и все эти уродливые святые на современном мировом рынке. Его учение это липа. В его учении нет вообще ничего, и оно ничего не может ничего дать. Человек может слушать его шестьдесят, семьдесят или сто лет, но ничего с ним не произойдёт, потому что всё это обман… Он просто хорошо владеет словами. Он создал новую ловушку… Все эти гуру самые большие эгоисты, которых видел мир. Все гуру это преуспевающие организации, предоставляющие мелкие переживания для своих последователей. Игра в гуру это прибыльная индустрия – попробуй зарабатывать два миллиона долларов год каким-либо другим способом. Даже Дж.Кришнамурти, который заявляет, что не имеет собственности, является президентом восьмидесятимиллионной империи.

***

Именно то, что вы используете для понимания, мешает вам понять то, что вы хотите понять. Это не моё, или чьё-то, учение, но это единственное учение: Вы пытаетесь понять что-то посредством инструмента, который не предназначен для понимания.

***

Вопрошающий: Да, но если…

Нет никаких "да, но". Вы не можете сказать "да" и начать следующее предложение с "но". Там нет "но". Если "да" это действительно "да", это оставляет всё как есть – "да" растворяется в ничто, и затем, то, что есть, начинает выражать себя. Если вы говорите "но", вы наделяете целостностью мёртвую мыслительную структуру, переживание и надежду. "Да!" разбивает вдребезги всю эту структуру.

***

Коль скоро вы следуете чьему-то пути, а путь это продукт мысли, поэтому в действительности это не новый путь – это тот же старый путь, и вы играете в ту же старую игру по-другому. Это не новая игра – это та же старая игра, в которую вы играли всё время, но вы думаете, что играете в новую игру. Когда вы увидите абсурдность того, что вы делаете, тогда, возможно, вы осознаете: "Чем, чёрт побери, я занимаюсь уже тридцать, сорок, пятьдесят лет!"

***

Одно я должен сказать. Это не рождается из мышления. Это не логически доказанная посылка, которую я демонстрирую. Это просто слова, выскакивающие из своего естественного источника безо всякого мышления, безо всякой мыслительной структуры. Так что берите или не берите! Если не берёте, вам лучше уйти.

***

Ваш учитель должен уйти, не имеет значения, кто он. То, что вы читаете, это именно то, отчего вы должны освободиться.

***

Вопрошающий: Сэр, каково ваше послание?

Оно очень простое. Вы ничего здесь не получите. Вы теряете время. Пакуйтесь и отправляйтесь в путь! Вот моё послание. Мне нечего вам дать, вам нечего взять. Если вы так и будете здесь сидеть, вы зря потратите время. Единственное, что вам надо сделать, это встать и идти.

Джулия использует учителей и учения, с которыми столкнула её журналистская карьера, как важную часть своего процесса. Со многими из этих людей и их идеями она резонировала, они нашли в ней место для обитания, стали её частью, поэтому много времени занимает поиск того, как и почему это происходило, чтобы, исходя из этого, определить контуры своего ложного "я".

Один из её учителей придавал большое значение интроспективным техникам самоисследования, таким как ведение дневника, групповые диалоги и сессии с учителем, как средствам выявления внутреннего мусора, который "не даёт нам знать наше истинное "я" и неискажённо отражать божественную любовь вселенной". Я так плохо это описываю, потому что всё, с чем мне приходится иметь дело, это превосходно безумные бредовые излияния Джулии, но дело в том, что, поскольку это учение нашло место внутри неё, теперь Джулия может найти то самое место и использовать учения, которые раньше находили в ней отклик, в качестве видимого объекта, на который направить все свои усилия. Таким образом, многие её битвы идут против "реальных" врагов, визуально воплощённых, и тем самым практически уязвимых:

Всё, что сводит с ума и мучает, всё, что поднимает муть со дна, всю правду с её злобой, всё, что рвёт сухожилия и выжигает мозги, вся незримая бесовщина в жизни и в мыслях, всё злое для Ахаба обрело визуальное воплощение и стало практически уязвимым для нападения в образе Моби Дика.

Ввиду бесформенности и изменчивости, подобно пару, всей незримой бесовщины жизни и мыслей, человек, выполняющий миссию поиска и уничтожения, должен иметь способ сделать её практически уязвимой. Духовный Автолизис – попытаться написать что-то истинное, и продолжать до тех пор, пока не получится – наилучший возможный способ распознания и искоренения нашей фальшивости, поскольку процесс записывания минимизирует слабости и максимизирует силы интеллекта. Ничто ложное не устоит под освещением уравновешенного сфокусированного ума.

Несколько лет назад мне поручили взять интервью у хорошо известного учителя и автора нескольких книг. Я провела с ним три недели в Ванкувере и Сиэттле. Он убеждённо и со знанием дела говорил о просветленном взгляде, о пути просветления и о просветлённом человечестве в недалёком будущем. Что бы он ни говорил, я просто упивалась его словами, словно он благословлял меня ими. Я сидела, делала заметки, кивала и улыбалась, абсолютно слепо веря каждому слову, абсолютно поглощённая, абсолютно обманутая его святым видом и репутацией. Когда я вспоминаю об этом, меня начинает трясти от своей легковерности. Он говорил о том, что просветленный взгляд это взгляд сострадания и безусловной любви. Ах, как мне хотелось бы сейчас взять то интервью! Просветлённый взгляд? Сострадание? В какой же кататонии я пребывала, что могла просто сидеть и спускать ему это с рук? А ещё журналист! Какой же безмозглой овцой я была! Поставьте того человека передо мной сейчас. Мне становится смешно от такой мысли. Мне кажется, одного моего взгляда было бы достаточно, чтобы рассеять его по ветру, или я просто прошла бы сквозь него безо всякого сопротивления. Мне даже не нужно было бы говорить, я бы уничтожила его, просто ясно его увидев.

И это именно то, чем она сейчас занимается – уничтожает мысли мыслью, ясно видя вещи. Это помогает придать обличье теперешнему врагу, но её ярость направлена не против её бывших учителей. Она направлена против её привязанности к ним, которая внутри неё, является её частью. Из нескольких сотен битв, в которых она будет сражаться и победит, более дюжины, насколько я могу судить, будет против духовных учителей, чьи идеи нашли пристанище в ней, включая, в конечном итоге, меня.

"Человек, познай себя", это чушь. "Человек, распрограммируй себя!" – вот о чём всё это. Даже когда я пишу это, я чувствую, как моя душа скрючивается от какой-то тёмной массы ненависти и возмущения, но также я знаю, что так должно быть – так работает процесс. Каждый шаг, словно замедленный взрыв – начинаясь с искры, постепенно увеличивая интенсивность, он вырастает в неистовый огненный шар, в конце концов извергаясь очищающим, всепоглощающим раскалённым добела адом, уничтожающим всё, не оставляя камня на камне там, где когда-то была гора. Вот так, снова и снова, каждые несколько дней. Бум! Бум! Бум! Каждый шаг начинается как зуд, вырастает в агонию и извергается пожарищем. Каждая сгорающая молекула это моя молекула. В этом процессе сгораю я фальшивая, и каждый шаг это сам по себе затяжной бой. Это не просто интеллектуальная задача. Пройдя одно препятствие, у меня есть минута отдыха перед тем, как начинает показываться следующее. Сперва оно маленькое и далёкое, но всё растёт и растёт, пока не достигает невероятных, ужасающих размеров. Это мои демоны, но они не были демонами, когда я их впускала, они были маленькими комочками теплоты, счастья и безопасности. А теперь, когда я хочу добраться до сути вещей, они превратились в живучих маленьких монстров, и каждый должен быть безжалостно уничтожен. Выбора нет, не я принимаю решения. Я убиваю их, рассекаю и вижу, чем они в действительности были – паутина эго, которой я оплела себя, чтобы защититься от реальности.

Всё, что я делаю для того, чтобы утвердить и определить себя, на самом деле я делаю, чтобы отрицать не-я. Нет ничего смехотворного или мелочного, у чего нельзя было бы найти один и тот же корень, из которого исходят все мои решения и действия. Всё в жизни уменьшается до проецирования лжи и отрицания истины. Ложное "я" должно постоянно самоутверждаться, как прохудившийся воздушный шарик, который мы всё время должны надувать. А что, если перестать его надувать? Что тогда? Что тогда? Увидим, что останется, когда отключат жизнеобспечение. Так мы обнаружим, что реально, кем мы в действительности являемся и кем не являемся. Как всё просто, однако. И не нужно никакой философии или религии или старика с белой бородой. Нужна только честность.

На свершение чего у меня ушло около двух лет, Джулия, возможно, сделает за гораздо более короткий срок. Я вступил в процесс, будучи духовно и философски неграмотным. У меня было одно преимущество – я уже давным-давно определил, что реальность не имеет опоры в реальности, но у меня не было того преимущества, которое было у Джулии – иметь в уме образцы великих мировых систем мышления, аккуратно выстроившиеся в ряд по росту, чтобы практиковать на них своё искусство фехтования.

Я больше не перекладываю свои полномочия на других. Я не полагаюсь на чужое мнение и не уступаю. Теперь я вижу всё сама, и вижу, что нет ничего нормального. Всё совсем наоборот. Что может быть нормального, если твоя жизнь – ложь? Если то, кем ты являешься – фикция? Всё так просто. Что ещё имеет значение? Что ещё есть? Победителей нет. Нет успеха. Если твоя жизнь это ложь, тогда кто и что ты есть – всё ложь. На это ничего нельзя сказать. Ты либо перевернёшься на другой бок и будешь продолжать спать, либо начнёшь грызть верёвки.

Также, в отличии от Джулии, у меня не было Джеда МакКенны. Я не нашёл ни одного такого человека, какого она нашла во мне. Мне приходилось изобретать и открывать процесс на ходу. Именно потому, что я прошёл через это, и что открытие процесса было немалой частью самого процесса, я смог стать человеком, написавшим книгу, которая делает это суровое испытание немного менее суровым для Джулии и других, кто захочет сделать Первый Шаг и понять, что будет потом, либо просто избежать всех этих неприятностей.

Сколько людей я знаю, или о которых слышала, отдавших все свои духовные силы практике медитации? Сколько тех, кто думает, что время, проведённое в медитации, что-то им добавляет? Приносит пользу? Ведёт их к чему-то? Я знаю людей, которые многие годы проторчали в медитациях, и где они теперь? Там же, где и вначале. Так ничего не произойдёт. Я знаю это, потому что я знаю, что это. Медитацию можно сравнить с терапией. Это похоже на то, как будто больных лечат в дурдоме, или лучше, убеждают их лечиться самим, и увеличивают дозу каждый раз, когда появляется хоть слабый приступ духовной диспепсии. Сестра Рэтчед! Когда-нибудь я перечитаю "Полёт над гнездом кукушки" Кена Кизи совсем другими глазами.

Еретическая тема иногда появляется в фильмах и литературе. Например, Робин Вильямс в "Обществе мёртвых поэтов". Фильм "Плезантвилль" это счастливая история о ереси. Город Плезантвилль застыл в чёрно-белой сентиментальности 1950-х. Затем появляется невольный еретик из большого мира, полного красок и открытого ума, где дороги не замкнуты в кольцо, но идут вдаль. Его пробуждённость ведёт к постепенному пробуждению сообщества. Оно сопротивляется, но горожане не сжигают его на костре, и в конце фильма все принимают новую парадигму. "Полёт над гнездом кукушки" – тоже история о ереси, но не столь весёлая, что касается судьбы еретика и плодов ереси, и написанная, должен добавить, еретиком, который написал "Дальше" спереди своего автобуса и направил его прямиком на спящего великана.

Я лучше буду вечно гореть в аду, чем продолжу жить в этой удушающей тюрьме лжи. Ты слышишь слово "эго" и думаешь о психологии и личности, но эго это не структура личности, это структура тюремного заключения. И ничего больше. Ничего больше. Что вы говорили в книге, Джед? "Об этом ничего нельзя сказать, это нельзя почувствовать, нельзя узнать". Конечно! Конечно! Ни одна вещь не имеет значения во сне, кроме той, что ты спишь. Проснись!

Теперь я понимаю страх. Я знаю, чтό это, насколько он тотален. Ты можешь смотреть на себя и не видеть его, потому что ты не видишь ничего, кроме него . Я знаю, что я не боялась, я была страхом.

Что такое христианство, как не дешёвый рэкет? Хороший коп/плохой коп. Божий сын, наш благословенный спаситель, спасёт нас от чего? От своего отца, психа ненормального, одержимого мыслью вечно поджаривать всех нас живьём. Какой же извращённый ум это придумал? Что за патетический болван в это поверил? Это я. Я в это поверила. Я не могла встать выше, не могла противодействовать. И теперь, когда я выливаю этот яд из своей системы, я вижу секрет, за счёт которого он владеет нами.

Знаю, Джед, знаю. Что бы ни было – всё правильно. Я знаю это, правда знаю, но чёрт возьми! Разве не удивительно, что духовное развитие человечества идёт так медленно ? Опиум для народа – говорят о религии – но нет, это не совсем так, потому что заражены все . Нет ни одного человека вне этого опиумного с на, который глядел бы с о стороны на наркоманов. Богатые и сильные настолько же одурманены, насколько бедные и слабые, атеисты в том же положении, что и верующие. Я начинаю видеть, насколько глубоко заходит это разделение, насколько оно в действительности всеобъемлюще.

Эго, как структура тюремного заключения, это хорошая аналогия, но слегка неверная. В тюрьму заключают, а эго исключает. Небольшое различие, но решающее. Если что-то не может удержать нас внутри, мы удерживаем это снаружи. Мы свои собственные надзиратели. Мы можем открыть дверь и выйти на волю, когда пожелаем. Конечно, то, откуда мы выходим, это не тюрьма для "я", но само "я", поэтому, свобода, приобретённая таким образом – что-то вроде утешительного приза.

В одном письме Джулия может бушевать против страха, заключающего нас в застенках, а в следующем проявлять спокойное понимание и почтение к нему. Страх похож на зло, если вы пытаетесь убежать от него, но выглядит очень разумным и необходимым, когда вы не убегаете. Вы можете сказать, что страх и невежество это плохо, и что Майа это зло, но это взгляд с низкого уровня. Для того, чтобы вся эта дуальная вселенная работала, важно, чтобы каждый не просто блуждал, а оставался на сцене и играл свою роль. Страх это клей, на котором всё держится, и который удерживает всех в их персонажах. Джулия понимает это, по крайней мере, интеллектуально.

Сегодня я гуляла, и меня охватило такое счастье, что я начала скакать. Скакать! Я не скакала с тех пор, как меня стали интересовать мальчики! Я скакала по лесу, распевала вслух идиотские песенки, я прыгала вверх-вниз по земле, чтобы она знала, что я здесь. Тилли не отставала от меня, подпрыгивая и тявкая. Думаю, мы связаны! Я вдруг поняла, что после больше чем года этой мучительной пертурбации, во мне нет абсолютно никаких её признаков, и эта мысль меня так развеселила! Словно прорвало плотину. У меня нет ни мудрости, ни знания, мне нечего передать. Весь этот ад, и во мне нет ничего, что говорило бы об этом. Я ничего не достигла, ничего не приобрела. Как это совершенно! Тут же на ум пришло "глупый мудрец", и это показалось совершенным. Как прекрасен мир! Я стала так восхитительно глупой, что реально наслаждалась бытием сама с собой! Думаю, это оттого, что я больше не думала так много. Не могу поверить, что я столько времени в жизни провела в думаньи. Думала, думала, думала целыми днями, как будто было о чём думать. О чём я думала? Когда это окончится, я клянусь, что никогда больше не буду думать. Отвратительная привычка!

Стать взрослым человеком, это как вновь родиться в невероятно непохожем мире, поняв, где ты, и как всё работает. Ты начинаешь видеть, как и Джулия, что мышление – наш основной способ понимания жизни – на самом деле способ отгораживания от неё. Мы переводим мир на наш искусственный язык символов и концепций, чтобы избежать его прямого знания.

Когда удалён препятствующий слой символов и концепций, мир и я видятся как одно, и правила движения и управления становятся абсолютно другими. Это истинный, но редко осознаваемый потенциал человеческого существа. Это новые, лучшие способности и разум, которыми можно овладеть. Мы учимся принимать и отвергать, вести и быть ведомыми, создавать и быть созданными. Мы учимся определять линии потока и плавно следовать им между и вокруг препятствий. Мы учимся видеть структуры и сливаться с ними. Если мы не научимся этим вещам, мы не будем сонастроены со своим энергетическим окружением, и будем лишь спотыкаться и идти наощупь, как птицы, не умеющие летать, или рыбы на умеющие плавать, или как большинство людей, которые, как мы думаем, нормально развиты. Это вполне можно назвать как искусством, так и наукой. Но то, чем ты являешься, и то, как это работает – в действительности одно и то же, поэтому, узнать одно, значит, узнать и другое.

Я ушёл в лес, потому что хотел жить разумно, сталкиваясь лишь с неотъемлемыми фактами жизни; увидеть, смогу ли я научиться тому, чему жизнь должна меня научить, и, когда придёт пора умирать, не обнаружить, что я и не жил вовсе. Я не желал жить фальшивой жизнью, ведь она так драгоценна; я так же не хотел практиковать отречение, если только это не было бы совершенной необходимостью. Я хотел проникнуть глубоко в жизнь, высосать её костный мозг, жить так отважно и по-спартански, чтобы обратить в бегство всё, что не является жизнью, широким взмахом выкосить её, выбрить наголо, загнать жизнь в угол, свести к минимальным условиям, и, если она окажется скупой, что ж, тогда принять всю её подлинную скупость и объявить о ней миру; либо, если она возвышенна, узнать это на опыте, и быть способным воздать ей должное в своём следующем экскурсе.

***

Время это река, в которой я ловлю рыбу. Я пью из неё; и когда пью, вижу песчаное дно и обнаруживаю, насколько она мелка. Её тонкая струя исчезает вдали, но вечность остаётся. Я мог бы пить глубже; ловить рыбу в небе, чьё дно усеяно галькой звёзд. Я не могу сосчитать до одного. Я не знаю первой буквы алфавита. Я всегда сожалел о том, что не был столь же мудр, как тот день, в который я родился.

***

Люди считают, что истина где-то далеко, на окраинах, за самой дальней звездой, до Адама и после последнего человека. В вечности действительно есть что-то истинное и возвышенное. Но все времена, места и события – здесь и сейчас.

***

Давайте возьмёмся все вместе и будем месить ногами грязь и слякоть мнений, предубеждений, традиций, заблуждений, видимости, всего наносного, что покрывает землю, в Париже и Лондоне, в Нью-Йорке, Бостоне и Конкорде, в церкви и государстве, в поэзии, философии и религии, пока не достигнем твёрдого каменистого дна, которое сможем назвать реальностью, и скажем: вот оно есть, без сомненья.

***

Если встанешь перед лицом любого факта, ты увидишь, что солнце сверкает с обеих его сторон, словно это турецкая сабля, и почувствуешь, как его ласковое остриё рассекает твоё сердце и костный мозг, и так ты завершишь свою смертную карьеру. Будь то смерть или жизнь, мы жаждем лишь реальности. Если мы умираем, давайте услышим предсмертный хрип в своём горле и почувствуем, как холодеют наши конечности; а если мы живы, давайте займёмся своим делом.

***

Обманы и притворства принимаются за правду, тогда как истина остаётся неправдоподобной. Если бы люди могли твёрдо придерживаться только одной реальности, и не позволяли бы себя обманывать, жизнь, по сравнению с тем, что мы знаем, была бы подобна сказке "Тысяча и одной ночи". Если бы мы чтили лишь то, что неизменно и имеет право на существование, стихи и музыка звучали бы на улицах. Когда мы неторопливы и благоразумны, мы осознаём, что только великие и достойные вещи имеют постоянное и абсолютное существование, что мелкие страхи и мелкие удовольствия – лишь тень реальности. Это всегда радует и возвышает. Закрывая глаза и засыпая, соглашаясь быть обманутым разными шоу, человек везде устанавливает и утверждает свою повседневную жизнь в рутине и привычках, которые имеют под собой чисто иллюзорные основания. Дети, играющие в жизнь, различают её истинные законы и отношения гораздо яснее взрослых, которые не в состоянии жить достойно, но воображают себя мудрее благодаря своему опыту, то есть, неудачам.

***

Миллионы достаточно пробуждены для физического труда; но лишь один на миллион достаточно пробуждён для эффективного интеллектуального усилия, лишь один на сто миллионов для поэтичной или божественной жизни. Быть пробуждённым, значит быть живым. Я ещё никогда не встречал человека, который был бы достаточно пробуждён. Как бы я посмотрел ему в глаза?

***

Когда человек прислушивается к едва уловимым, но постоянным, намёкам своего духа, которые, несомненно, истинны, он видит, что это ведёт его к крайностям, или даже безумию; но именно в этом направлении, по мере того, как он становится всё более твёрдым и преданным, лежит его путь. Мельчайшее убедительное возражение, возникшее в уме одного здравого человека, в конце концов, возобладает над аргументами и привычками всего человечества. Ещё не случалось такого, чтобы дух завёл человека не туда. И даже когда это приводило к телесной немощи, тем не менее, никто не может сказать, что сожалеет о последствиях, ибо то была жизнь в согласии с высшими принципами.

***

Тот лучший моряк, кто может рулить всего в нескольких румбах ветра, и извлекать движущую силу из огромнейших препятствий.

***

Зачем всегда опускаться до самых тёмных ощущений и возводить это в здравый смысл? Тогда самый здравый рассудок у спящего человека, что выражается его храпом.

***

В нынешние времена есть профессора философии, но нет философов. Однако, это замечательное занятие, потому что когда-то это было замечательным образом жизни. Быть философом это не просто иметь тонкий ум, и даже не основать школу, но так любить мудрость, что жить в соответствии её требованиям – в простоте, независимости, великодушии и доверии. Это решать некоторые проблемы жизни не только теоретически, но практически. Успех великих учёных и мыслителей подобен успеху придворного, а не короля или просто отважного человека. Они ухитряются жить в подчинении, в общем, как жили их отцы, и ни в коем случае не являются основоположниками более великого рода.

***

До тех пор, пока мы не потеряемся, или другими словами, пока мы не потерям мир, мы не начнём находить себя, и осознавать, где мы находимся, и безграничную протяжённость наших связей.

***

Книги – не те, которые дают нам съёживаться от удовольствия – но где в каждой мысли необычайная отвага; те, которые ленивый не сможет читать, а для робкого они не послужат развлечением, которые даже могут сделать нас опасными для существующих институтов – такие книги я называю хорошими книгами.

***

Я научился этому, во всяком случае, на собственном опыте: если человек уверенно продвигается в направлении своих мечтаний и пытается жить так, как он воображает, его встретит не присущий повседневной жизни успех. Он многое оставит позади, перейдёт незримую границу; новые, универсальные и более свободные законы начнут устанавливаться вокруг и внутри него; или старые законы начнут расширяться и толковаться в его пользу в более вольном смысле, и он начнёт жить с удостоверением более высокоразвитого существа. Пропорционально его упрощениям законы вселенной будут казаться всё менее сложными, и одиночество не будет для него одиночеством, бедность бедностью, а слабость слабостью.

Глава 132, "Симфония", это фактически финальная глава "Моби Дика", несмотря на то, что в книге есть ещё три главы и эпилог, где Ахаб принимает последний бой и одерживает победу. Эти три последние главы можно рассматривать как захватывающий дух итог, этакий расширенный эпилог: Белый кит обнаружен, и три дня на него идёт охота. Ахаб произносит заключительную речь и вонзает гарпун в Моби Дика. Верёвка гарпуна обвивается вокруг шеи Ахаба и утаскивает его под воду. Все погибают, кроме Измаила.

В этой главе, "Симфония", человек по имени Ахаб бросает последний взгляд на ту жизнь, которая привела его к такому концу. Он размышляет о своей утраченной человечности и видит её через "волшебное зеркало" глаз Старбока. Старбок – его первый помощник, ответственный гражданин Нантакета, квакер, уважаемый китобой, отец и муж – всё, чем был Ахаб, и, по мнению Старбока, мог бы быть снова.

Старбок, зная, что судно и команду ждёт страшная судьба, и видя шанс изменить это, умоляет Ахаба позволить повернуть корабль домой. Ахаб, в состоянии наивысшей чувствительности и ранимости, мог лишь слегка кивнуть головой, и ему не пришлось бы испить эту чашу. Вот так. Вот насколько Ахаб близок, даже в самом конце, к полной отмене приговора. Вот так легко это можно было сделать; по крайней мере, так казалось Старбоку.

Федалла, так сказать, сидит на другом плече Ахаба.

Был ясный, отливающий стальной синевой, день. Небесный и морской своды почти слились воедино во всепроникающей лазури; только задумчивое небо было по-женски прозрачно чисто и нежно, а крепкие мужественные морские волны вздымались длинными, сильными, размеренными движениями, подобно груди спящего Самсона.

Там и сям в вышине парили птицы с белоснежными, без единого пятнышка, крыльями – то были ласковые мысли женщины-воздуха; а между тем, в глубине бездонной синевы туда и сюда сновали могучие левиафаны, меч-рыбы и акулы – то были сильные, беспокойные, мужеподобные мысли океана-убийцы.

Несмотря на сильный внутренний контраст, который снаружи выражался лишь в оттенках и намёках, две стихии казались одним – и только пол был единственным различием между ними.

На самом верху, царственная особа – солнце – казалось, подносило это кроткое небо отважному, волнующемуся океану, как подносят невесту жениху. А на опоясывающем горизонте была заметна робкая дрожь – чаще всего встречающаяся здесь, у экватора – означавшая нежное, трепетное доверие и любовную тревогу, с которой робкая невеста навсегда отдаёт своё сердце.

Напряжённый и замкнутый, весь в узловатых морщинах, твёрдый и несгибаемый, с глазами, точно сверкающие угли, ещё тлеющие в прахе руин, Ахаб ровным шагом вышел в лазурную ясность утра, поднимая расщеплённый шлем своего черепа навстречу по-девичьи нежному челу небес.

О, бессмертное младенчество и девственность лазури! Невидимые крылатые создания, резвящиеся вокруг нас! Милое детство воздуха и небес! Вы совсем не замечали туго скрученного горя Ахаба! Такими мне виделись крошки Мириам и Марта, проказницы со смеющимися глазами, беспечно резвящиеся вокруг старика отца; играющие завитками опалённых кудрей, растущих на краю выгоревшего кратера его мозга.

Медленно пройдя от люка через всю палубу, Ахаб, облокотившись на борт, наблюдал, как его тень уходила всё глубже и глубже в воду, по мере того, как он всё пристальнее пронзал взглядом бездну. Но чудесные ароматы, витавшие в очаровательном небе, всё же на мгновенье рассеяли то, что разъедало его душу. Этот радостный, полный счастья воздух, это обворожительное небо теперь ласкало и гладило его; жизнь, которая так долго была ему мачехой, жестокой и отталкивающей, наконец, раскрыла свои любящие объятия, обвила руками его упрямую шею и словно заплакала над ним от радости, и как бы ни был он своенравен и грешен, она нашла место в своём сердце, чтобы спасти и благословить его. Из-под опущенных полей шляпы Ахаб уронил слезу в воду; и во всём Тихом океане не было сокровища драгоценнее, чем эта маленькая капелька.

Старбок заметил, как старик тяжело облокотился на борт; ему казалось, что он слышит своим истовым сердцем неизмеримую печаль, исходившую из самого центра простиравшейся вокруг безмятежности. Осторожно, чтобы капитан его не заметил, он подошёл ближе и остановился.

Ахаб обернулся.

– Старбок!

– Сэр.

– Ох, Старбок! Какой мягкий и тихий ветер, как мягко и тихо глядит небо. В такой день – такой же очаровательный как этот – я загарпунил своего первого кита – восемнадцатилетний мальчик-гарпунёр! Сорок, сорок, сорок лет назад! – о, да! Сорок лет постоянной охоты за китами! Сорок лет нужды, опасностей, свирепых бурь! Сорок лет в беспощадном море! На сорок лет покинул Ахаб мирную землю, сорок лет он ведёт войну с ужасами морских глубин! Да, Старбок, из этих сорока лет я не провёл и трёх на берегу. Когда я думаю о жизни, которую вёл – вся она была безнадёжным одиночеством; кирпичные стены капитанской неприступности, в которых был лишь малюсенький вход для какого бы то ни было сочувствия из внешнего зелёного мира – ах, как тяжко! рабство одинокого капитана почище рабства на берегах Гвинеи! Я думаю о том, о чём раньше я мог лишь смутно догадываться, чётко не осознавая – как я сорок лет питался только сухой солёной рыбой – подходящий символ для сухой пищи моей души! В то время как последний бедняк на суше каждый день ест свежие фрукты, и преломляет свежайший в мире хлеб, я ем заплесневелые сухари. Что я вдали, за целый океан, от своей молодой жены, ещё девочки, на которой я женился уже после пятидесяти, а на следующий день отплыл к мысу Горн, оставив ей лишь вмятину на свадебной подушке. Жена! Жена? – скорее вдова при живом муже! Эх, я сделал бедняжку вдовой, когда женился на ней, Старбок. А потом, безумие, неистовство, кипящая кровь и дымящийся череп, с которым тысячу раз старый Ахаб яростно, бешено преследовал свою добычу – бес, а не человек! Да, да! Каким же дураком – старым дураком был все эти сорок лет старый Ахаб! К чему все эти зверские погони? Зачем утруждать до паралича руки вёслами, гарпунами, острогами? Насколько богаче или лучше Ахаб стал теперь? Взгляни. Ох, Старбок! Не тяжко ли, что вдобавок к утомительному грузу, который мне приходится тащить, мне ещё отхватили мою бедную ногу? Откину-ка волосы, а то закрывают глаза, и кажется, будто я плачу. Такие серые волосы могли вырасти только из пепла! Но неужели я выгляжу старым, очень, очень старым, Старбок? Я чувствую смертельную усталость, словно я Адам, согнувшийся в три погибели под тяжестью веков со времён Эдема. Боже! Боже! Боже! – разорви мне сердце! проломи мне череп! Насмешка! насмешка! горькая, едкая насмешка седых волос! Прожил ли я столько радостных минут, чтобы носить вас и чувствовать себя таким нестерпимо старым? Ближе! Встань ближе, Старбок; дай мне взглянуть в глаза человека – это лучше, чем вперить свой взгляд в море или в небо; это лучше, чем созерцать самого Бога. Зеленеющая земля; яркий очаг! Это волшебное зеркало, друг; я вижу свою жену и ребёнка в твоих глазах. Нет, нет, останься на борту, на борту! – не спускайся за мной, когда я отправлюсь в погоню за Моби Диком. Ты не должен рисковать. Нет, нет! сохрани тот далёкий дом, который я увидел в твоих глазах!

– О, мой капитан! мой капитан! благородная душа! большое старое сердце! Зачем нужно гоняться за этой презренной рыбой! Оставайтесь со мной! Давайте покинем эти ужасные воды! Давайте пойдём домой! У Старбока тоже есть жена и ребёнок – жена и ребёнок его молодости, полной братской и сестринской дружбы и ребяческих игр; а у вас, сэр, есть жена и ребёнок вашей любящей, страстной, отцовской старости! Прочь! Уйдёмте прочь отсюда! – прямо сейчас, позвольте мне изменить курс! Как радостно и весело, о мой капитан, мы помчимся, чтобы снова увидеть Нантакет! Думаю, сэр, в Нантакете бывают такие же нежно-лазурные дни, как этот.

– Да, бывают. Я видел – каким-нибудь летним утром. Примерно в это время – да, это время его полуденного сна – мальчик живо просыпается, садится в кровати, и его мать рассказывает ему обо мне, старом каннибале, что я в далёких землях охочусь на китов, но скоро вернусь и поиграю с ним опять.

– Так же моя Мэри, милая Мэри! Она обещала мне, что каждое утро будет выходить с сыном на холм, чтобы он первым мог увидеть парус своего отца. Да, да! Хватит! Всё кончено! Мы держим курс в Нантакет! Пойдёмте, мой капитан, вы наметите курс, и мы поплывём прочь отсюда! Смотрите! Мальчик глядит из окна! машет рукой на холме!

Но Ахаб отвёл взгляд; словно больная яблоня он весь затрясся и сбросил последний, высохший плод на землю.

– Что это? Что за безымянная, загадочная, неземная сила ? Какой вероломный, тайный господин и мастер, какой жестокий, безжалостный властелин командует мной, так что против всех своих естественных пристрастий и желаний я всё время давлю, тесню, зажимаю себя? Он отчаянно заставляет меня быть готовым делать то, чего я сам, по своей натуре, никогда не осмелился бы сделать? Ахаб это Ахаб? Я ли, а может, Бог, или кто-то ещё поднимает эту руку? Ведь если великое солнце двигается не само, но к ак мальчик на побегушках в небе; и если ни единая звезда не может повернуться иначе, как под воздействием какой-то невидимой силы, то как может это маленькое сердце биться, этот маленький ум думать мысли, если не Бог создаёт это мышление, эту жизнь, но не я. Чёрт возьми, друг, нами крутят и вертят в этом мире, как вон той лебёдкой , а Судьба это её рукоятка . А тем временем , глянь-ка! небо улыбается, и молчит бездонный океан! Смотри! Видишь вон того тунца? Кто внушил ему поймать и растерзать летучую рыбку? Что бывает с убийцами , друг? Кто будет выносить приговор, если сам судья призван к ответу? Но сейчас такой мягкий, нежный ветерок , и такое мягкое, нежное небо; и воздух пахнет так, словно веет с далёких лугов; где-то у подножия Анд косят траву , Старбок, и косари заснули средь свежескошенного сена. Заснули? Да, как мы ни стараемся, всё равно мы все спим на поле. Спим? Да, и ржавеем в зелёной траве, как прошлогодняя коса, которую бросили посреди покоса, Старбок!

Но, мертвецки побледнев от отчаяния, старший помощник незаметно исчез.

Ахаб пересёк палубу, чтобы заглянуть в воду с другой стороны, но встретился с двумя отражёнными в море глазами, уставившимися на него. Рядом с ним, облокотившись на те же перила, неподвижно стоял Федалла.

Джулия выйдет из своей куколки в точности такой же просветлённой, как и большинство просветлённых людей когда-либо существовавших. Ни больше, ни меньше. Со стороны можно было бы заключить, что существуют уровни просветления: так, Будда – просветлённый высшего уровня, а Джулия – новичок где-то пониже, только начинающий; но в бесконечном пространстве неразделённого сознания такого спектра не существует. Пробуждён, значит, пробуждён.

Человек, которым я была, исчез, пропал, скончался. Даже в голове не укладывается, что когда-то я была кем-то. Теперь это не имеет для меня никакого смысла. Как я могла быть такой глупой? Такой коматозной? Такой обманутой? Такой тупой? Такой неосознанной? Я думала, что была духовной, а фактически была кем угодно, только не духовным человеком. С точностью до наоборот! Моя так называемая духовность была не связью с реальностью, а заслоном от неё. Я была чем-то вроде духовного фанатика, неотступно следующего за своим кумиром. Каждые пару месяцев мне казалось, что я освобождалась от иллюзий, совершив очередной духовный прорыв, отчаянно хватаясь за следующий. Один мираж за другим. Всё, что они продавали, я покупала. Деревенщина! Чокнутая! Чего я вообще искала? Сейчас я уже не знаю, потому что я не знала и тогда. Чего-то, что катапультировало бы меня в новое сказочное бытие, где исполнятся все мои желания, где есть ответы на все вопросы, где моя преисполненная счастьем жизнь будет вечно сверкать как алмаз. Все жалкие желания эго преувеличиваются до крайности, до гротеска. Какая всё это чушь, но, похоже, я и была этой чушью. Как ещё скажешь? Не могу этого понять сейчас, потому что и тогда не понимала. Всегда имелось в виду какое-то неопределённое, но значительно более прекрасное существование, либо какое-то возвышенное состояние сознания, либо какой-то уровень мастерства, о природе которого я не знала даже как начать строить предположения. Один месяц приносит новое удивительное средство, очищающее мою ауру. Следующий – новую чудотворную технику медитации, которая даст мне всё то, что я всегда хотела получить от медитации. Ещё через месяц все толпятся, слушая новоиспечённого гуру, который смог-таки всему этому придать значение. Выкрасьте дверь в красный цвет, спите лицом на север, читайте трудновыговариваемые мантры, ставьте клизмы, настройте чакры, читайте эту священную книгу, носите тот камень, сидите в такой-то позе, воскуривайте такое-то благовоние, созерцайте портрет этого святого, получите его благословление, купите эту книгу, посетите тот семинар. Не рискуйте, купите всего понемногу: священные камни, исцеляющие кристаллы, успокаивающие масла, очищающие благовония, поднимающие настроение свечи, цветочные гирлянды, ещё гирлянды… Моя квартира превратилась в склад индийских безделушек – ветряные колокольчики, статуэтки индуистских божеств, буддистские картины, колоды карт таро, астрологические карты, всевозможные светильники, лечебные ароматы, изображения янтр, подушечки для медитации, маты для йоги, полезная пища, очистительные продукты, несинтетические ткани, не выделяющие вредных испарений ковры, нетоксичные краски. Книги, сотни книг. И каждая с красивой обложкой и умной точкой зрения. Журналы – когда-то я так гордилась, что имею к ним отношение, а теперь слишком смущаюсь, чтобы даже думать об этом. Причуда за причудой, уловка за уловкой, а я как глупая школьница крутилась в этом бесконечном круговороте безрассудных духовных страстей. И это была моя жизнь! Если бы сейчас вошёл сам Бог, и сказал мне, что я должна вернуться и снова стать тем человеком, я попыталась бы его убить. И убила бы, или убила бы себя, но ни за что не вернулась бы в эту тюрьму, лишённую всякой жизни. Рядом с моей кроватью стоит дзен будильник, чёрт побери!

Я никогда не был приверженцем нью-эйдж. Я никогда не был духовным искателем. Большинство из того, что мне нужно было знать, я узнал во время своего двухлетнего курса "Разрушь и сожги". Всё это было для меня новым и фантастическим – путешествия вне тела, бестелесные сущности, распространяющие знания среди живущих, ошеломляющая глубина восточной мудрости, и смельчаки мужского и женского пола по всему миру, усиленно пытающиеся всё это понять. С тех пор я встречал много нью-эйджевцев, и узнаю стиль не прекращающегося круглый год поиска, о котором говорит Джулия. Она немного жёстко говорит об этом, что, вобщем-то, очень свойственно человеку – целеустремлённо ходить маленькими кругами – но ведь она в жёстких обстоятельствах.

Господи, я теперь вампир, блин. Как же я буду общаться с людьми? Я бабочка, а они все гусеницы, которым невдомёк, что существуют бабочки. Что мне теперь делать? Вновь начать играть роль Джулии? Обмениваться бессмысленными шуточками? Делать вид, что меня интересует их… что? Их выдуманные миры? Их выдуманные жизни? Их чётко определённые персонажи на крошечных сценах? Их приобретения и утраты, их самоукрашение и самолюбование? Их отчаянная нужда навязывать себя друг другу? Их… о, господи, боже мой… их мнения? Мне кажется, я и минуты не выдержу. Ни единой минутки. Вряд ли даже возможно оживить моё бывшее "я", но как иначе? Что мне делать? Говорить об истине? Я не смогу, это очевидно, но почему нет? Может быть, это простейший выход – просто сформулировать самое возможно простое и понятное выражение истины, и пусть всё будет, как будет. Но как истина вообще звучит? Наверное, мне придётся ограничить все мои будущие разговоры до нескольких простых замечаний: "Не знаю", "Меня это не волнует", "Не знаю, что сказать на этот счёт", "Ваши слова не имеют для меня значения", "Со мной разговаривать бессмысленно", "Разве вы не видите, что я не вполне присутствую здесь?". Но если мне придётся говорить такие вещи, ошибка уже сделана. Я начинаю очень ясно понимать, что значит одиночество. Это совсем не то, что я предполагала. Если я начинаю об этом думать, я придаю ему оттенок романтизма, но это совсем не романтично. Это не простое осознание того, что я одинока, но медленное отрывание всех и каждого, кто убеждает меня в обратном. Я начинаю видеть, куда в действительности ведёт этот путь. И думаю, что смогу там жить, потому что только отсюда это кажется таким ужасным, но дорога туда хуже любого ада. Знаю, всё это было в вашей книге, Джед, но только теперь я начинаю видеть, что всё это на самом деле значит. Я вне игры. Я больше не являюсь частью чего-то, и никогда уже больше не стану.

В этом состоит любопытная проблема, встающая перед человеком, который вышел из своей роли, но ещё носит костюм, т.е. умер заживо. Такой человек больше не в игре, больше не участник пьесы , но он не может сказать об этом другим, потому что для других пьеса это всё, что есть, нет ничего, кроме сцены, нет ничего за её пределами. Этот новый тип роли – не-роль – просто не входит в расчёт и интерпретируется как сумасшествие , а не как истинное здравомыслие. Джулия мертва, но у неё будет достаточно времени, чтобы объяснить это кому-то. Аналогия с вампиром верна. Она живой мёртвец, " не жить " , и только такой же , как она, с может понять, что это значит.

Единственным возможным решением будет порвать все связи и отдалиться от людей. Не знаю, как это сделать. У меня сильные узы со многими людьми, близкая дружба, продолжительные взаимоотношения. Семейные связи очень сильны, особенно с матерью и одной из сестёр. Что мне с этим делать? Они не способны понять, что Джулии, насколько я её помню, больше нет. Я не смогу их убедить, ни один аргумент не достигнет цели, так что же делать? Может, вести себя с ними настолько отталкивающе грубо, что это сможет разрушить чары материнской любви? Даже не могу себе представить, чего это будет стоить. Или просто уйти. Исчезнуть. Сменить имя, покинуть страну, пропáсть. Наверное, так будет лучше всего, поскольку все самые близкие мне люди придерживаются довольно традиционных взглядов и всегда считали меня немного распущенной. Мне даже не придётся далеко уезжать. Можно просто разослать всем короткие записки, где написать, что я, мол, дала торжественное обещание посвятить свою жизнь служению у ног Свами Салами, и уезжаю в его ашрам в далёких Гималаях, где нет ни телефона, ни интернета, всем пока. И хотя это, я уверена, в различной степени их опечалит, но большого удивления не вызовет.

Удивление вызывает то, что эта обречённость на вечное изгнание не висит тяжким грузом на мне. Это скорее некое рабочее затруднение, чем причина для эмоционального расстройства, какого можно было бы ожидать. Может, сейчас это кажется не совсем верным, но я вижу, что будет потом. Мне надо ещё многое сделать – прибраться на чердаке, впустить больше света, но новая реальность постепенно устанавливается. Всё это сон, а я проснулась, и больше никогда снова не поверю в сон.

Только что пробудившийся человек, наверное, мог бы прямо и открыто заявить о своём статусе, примерно так: "Я теперь нечто другое, вам не дано этого понять. Я реализовал истину. Я пробудился". Одна проблема в том, что люди не понимают того, чего не понимают, не знают того, чего не знают. Другая проблема в том, что это означает начать играть ещё одну роль, залезать вновь на сцену, играя просветлённого. Это странно и неестественно, и так же фальшиво, как всякая роль. Роль просветлённого человека это не настоящая роль просветлённого человека. Настоящей роли не существует.

Так что же делать Джулии? Умереть. Это очевидный ответ. Сбросить тело. Покончить с этим. Но почему? Почему бы не жить? Почему не остаться? Почему надо спорить с потоком вещей? По крайней мере, у неё впереди интереснейшие десять лет обучения тому, что значит быть тем, кем она стала. Нет причин выбрасываться из-за этого из окна.

Что же ей остаётся ? Она может усесться на горе где-нибудь в Индии и отвечать на дурацкие вопросы в течении следующих сорока или пятидесяти лет. Бессмысленные вопросы людей, которые желают оставаться в удобном окоченевшем состоянии, отвернувшись от истины, а не повернувшись ей навстречу . Люди будут притворно превозносить её, восхвалять бессмысленными речами, высокопарно одаривать её бессмысленными вещами. Можно прийти в ужас , представив себя исполняющим подобную интермедию , и сразу же начинают одолевать сомнения насчёт того , к то всё же это вы носит . Но какого чёрта, ты идёшь туда, куда идёшь. Я сам какое-то время занимался тем, что отвечал на вопросы. Я не выбирал этого – я, можно сказать, упал туда. Тогда я не мог видеть большего объединяющего паттерна, в котором это имело бы смысл, пока не осознал, что всё это было ради книги. Потом всё встало на свои места, открылась более широкая картина, и её части стали чётко различимы. Вселенной нужна была пара книг, и все эти сотни диалогов основали фундамент знания и опыта, опираясь на который я с мог на писать их. Я увидел, что вся моя жизнь была лишь процессом воплощения этих книг.

Когда я иду в магазин или еду в город, я неуклюже надеваю костюм Джулии. Дружелюбная, весёлая, но не слишком. Теперь я не хочу, чтобы что-то отражалось обратно ко мне. Более замкнутая, не такая общительная и открытая, не такая тёплая и обаятельная. В меру. Достаточно милая, чтобы получить, что мне нужно, и уйти. Я вне мнений. Я не нуждаюсь ни в своих мнениях, ни в чьих-либо ещё. Мне не доставляет удовольствия волноваться о том, что думают люди, и меньше всего, что думаю я сама. Я стараюсь потерять чувство собственного достоинства, но оно всё ещё есть. Оно хорошо приспособилось. Оно основывалось на дюжинах, сотнях факторов, а может и больше. Сейчас оно основано только на одном. Ничего больше не имеет значения. Единственная причина действовать "нормально" среди других это сохранить процесс. Ничто не имеет значения, кроме него.

***

Больше нет табу. Для меня нет ничего закрытого, нет ни одного места, куда бы я не могла пойти. Нет рамок. Я ничего не избегаю. Ничего не исключаю. Нет ничего подлого или отвратительного, нет ничего слишком. Единственный критерий, по которому я сужу о чём-то такой: имеет ли это какую-либо ценность для моего процесса пробуждения или нет. Не то, что я ничего не боюсь, просто я должна снести стены, все стены. Если мой глаз оскорбит меня, я вырву его. Если моя рука оскорбит меня, я отрежу её. Нет цены, которую я бы не заплатила. Нет цены слишком высокой.

***

Меня начинает интересовать, какой смысл во всём этом процессе, через который я продираюсь вот уже четырнадцать месяцев. Какой же в этом смысл, чёрт возьми? Кажется, что никакого. Наверное, в этом главный парадокс, его безумный юмор. Кто выигрывает? Никто. Джулии не осталось. Какой смысл в этом полном перевороте? Никакого. Сомнений нет – это абсолютно бессмысленно. Как может такое огромное, трансформирующее, ядерное быть таким бессмысленным? Но именно так и есть. Похоже, то же самое можно сказать обо всём.

Как ребёнок щёлкает выключателем, который выключает мир, как свет. Что тут скажешь, когда то, что заканчивается, находится не внутри контекста, но является самим контекстом? Вряд ли можно даже пожать плечами.

За последние несколько месяцев несколько раз меня охватывало такое сильное ощущения счастья, что буквально казалось, я не с могу это вынести. Я никогда не испытывала ничего подобного этому счастью, и не понимаю, как можно что-то с ним сравнить. Казалось, что оно убьёт меня, и пусть, мне было на это наплевать. Теперь я вижу, Джед, чего вы не сказали в своей книге, и вижу, почему. В этом есть реальность, в которую вы не могли войти, и теперь, когда я знаю её, я знаю, почему. Есть место, где исчезают все парадоксы , и не остаётся больше вопросов, но нет смысла пытаться описать это место. Вы дали один совершенный ответ на все вопросы, на которые, казалось бы, нет ответа: иди и посмотри сам. И вот , я здесь. И я вижу . Всё время это было прямо здесь. Кажется, что цена истины – всё, но это не так. Как же я раньше не догадывалась ? Цена истины – ничто.

Мы с Мэри сидели в ресторане на вершине утёса с видом на море. Вероятно, это был наш последний подобный обед вместе, поскольку через пару дней я собирался уехать. Я приехал в Нью-Йорк в основном из-за кое-каких дел, которые можно было провернуть только здесь, но уже всё закончено, и мне хотелось поехать куда-нибудь ещё – в Орландо или Седар Пойнт, хотя вряд ли можно хорошо повеселиться, катаясь на лучших в мире американских горках в одиночку.

Мы обсуждали "Моби Дик". Мы часто о нём говорили. Этот интерес был общим для нас, также, как для них с Уильямом. На протяжении моего визита большинство разговоров крутились вокруг "Моби Дика" и бесчисленных примеров, показывающих, что книга оказывается гораздо более осмысленной, если читатель понимает, что она не об охоте на кита, не о добре и зле, не о Боге и Дьяволе, но о том, как прорваться сквозь стену, о чистоте намерения, о смертельной схватке человека за свою свободу.

Во всех этих разговорах маячила одна вещь, на которую я намекал, но не говорил о ней прямо – моё второе озарение относительно "Моби Дика", недостающая развязка . Не так важно выяснить , о чём в действительности эта книга, как осознать , насколько она триумфальна и восхитительно завершённа. "Моби Дик" это не один из шедевров, это Шедевр. Это величайшая история на свете, когда понимаешь уровень, на котором она фактически оперирует. Надеюсь, что Мэри достигнет этого уровня прежде, чем я покину её через несколько дней, но всё зависит от неё.

Мы обсуждали мою вторую книгу, эту, и как я планирую вплести в неё "Моби Дик", базируясь на моём понимании неизвестного архетипа Ахаба – "Архетипа Освобождения" – модели существа, в которое должен превратиться тот, кто захочет достичь необходимой скорости, чтобы вырваться на свободу.

– У меня тонны записей, – сказал я, когда прибыли мои мидии и макароны в оливковом масле, – но ещё несколько месяцев уйдёт на то, чтобы скомпилировать всё это в контексте книги.

– Ты действительно хочешь начать со слов "Зовите меня Ахаб"?

– Да.

– Очень смело, – сказала она, – и очень правильно. Я абсолютно согласна. Мне было очень приятно, что ты погостил здесь, и помог мне проникнуть в книгу немного глубже, – глаза её сверкнули. – Честное слово, мне будет не хватать тебя, этих обедов, разговоров о книге.

Это затронуло печальную струну. Уверен, ей было одиноко с тех пор, как она потеряла Вильяма. "Моби Дик" был их общей темой, и со мной она как бы заново переживала те времена. Она улыбнулась и немного оживилась.

– Ты ведь знаешь, что я не отпущу тебя, пока ты не расскажешь мне о своём втором озарении?

Я игриво улыбнулся.

– У тебя будет черновик книги. Возможно, ты найдёшь его там.

Она рассмеялась.

– Знаешь, если вдуматься, – сказала она скромно, – ты говоришь, "Зовите меня Ахаб", но в каком-то смысле ты больше Измаил, чем Ахаб.

Ахххх.

– Сейчас, ты имеешь в виду? – допытывался я. – Тот, кто я сейчас?

­ – Да, – сказала она, – с твоими книгами, рассказыванием истории, пересмотром всего путешествия, включая годы Ахаба.

Вот оно. Она поняла, только ещё не знает.

"Моби Дик" сам является серией масок, сквозь которые читатель должен прорваться. Был ли кто-нибудь, кто смог прорваться сквозь все его маски? Может быть, но я не обнаружил признаков этого. Некоторые могли догадываться об этом, но если ты не проделал работу, ты не получишь от неё выгоды. Любой может сказать "тат твам аси", и любой может усвоить концепцию "тат твам аси", но иметь "тат твам аси" в качестве своей живой реальности это совсем другое дело. И не важно, придём ли мы туда первыми или последними, смысл в том, чтобы добраться туда, а не заработать вымпел.

– " И только я остался в живых, чтобы поведать вам ", – процитировал я Измаила из эпилога. – Да, теперь Измаил было бы для меня более точным именем. – Я многозначительно посмотрел ей прямо в глаза. – Какое интересное наблюдение.

– Что? – сказала она. – Что такое? Ты, наконец, скажешь мне, что было тем вторым озарением?

– Мне уже не нужно говорить тебе. Это как красные туфельки. Ты сама прекрасно всё знаешь.

Она не желала, чтобы с ней играли в кошки-мышки.

– Джед, – сказала она строго.

– Как умер Ахаб?

– Как умер Ахаб? Верёвка. Верёвка от гарпуна. Он вонзил свой гарпун в Моби Дика, и верёвка обвилась вокруг его шеи и утащила его под воду.

– Означает ли это, что он умер?

– Означает ли…? Нет, нет, не думаю. Это лишь допускает, что когда он…

– Первые три слова в книге. Какая самая знаменитая начальная строчка в литературе?

– "Зовите меня Измаил", – процитировала она.

– Что это означает, Мэри? Какой смысл так говорить? Какой смысл говорить так в самых первых словах книги?

– Ну, – протянула она, размышляя. – Он хочет представиться…

– Какой подтекст?

– Подтекст?

– Этих трёх слов?

– Ну, полагаю, таким образом он хочет дать нам понять, что он на самом деле не… Он говорит…

– Что случилось с Пипом?

– С Пипом? Его тоже утащило…

Щёлк.

Её глаза округлились. Она на мгновенье замолкла, едва дыша, положив руки на грудь.

– О, чёрт, – прошептала она. – Чёрт.

В тот же момент её голос сорвался, и глаза наполнились слезами. Из груди вырвался глубокий стон. Она подняла к губам салфетку, и я занялся своими мидиями, чтобы не мешать ей.

– Извини, – сказала она, встала, взяла свою сумочку и быстро вышла из ресторана.

Ну, ладно, всё равно сегодня моя очередь платить.

***

Как я говорил в первой книге, в моём положении трудно встретить беспристрастного наблюдателя. Никто не находится вне игры. В горящей топке нет разницы между постоянным жителем и посетителем. Огонь не ведёт переговоров, и "ничто" не горит. Я – узкий специалист. Я не пускаюсь в пустые разговоры. Я заинтересован только в одном – сжечь все слои.

Не каждое эго воспламеняется, когда человек спрашивает у меня время, но если ты готов на серьёзный разговор со мной и ты честен с собой, ты будешь другим человеком по окончании этого разговора. Такой разговор может занять минуту или год, но когда он будет окончен, ты вскочишь и побежишь, а так как твоя территория это ты, то с каждым новым шагом ты умираешь и рождаешься вновь.

Сначала я показал Мэри, что "Моби Дик" это история о сжигании слоёв, о прорыве сквозь маски. Прочитав "Прескверную штуку", она поняла, о чём я говорил, и увидела это сама. Мы провели много счастливых обедов вместе, обсуждая, как это замечание делает "Моби Дик" другой, на много более интересной и понятной, книгой, и почему это замечание ускользало от читателей и критиков на протяжении полутора столетий.

Теперь Мэри увидела вторую вещь, бόльшую, что "Моби Дик" это история не о сжигании слоёв, но история о человеке, который сжигает слои, о том, как он стал таким человеком, и о том, кем этот человек стал потом.

Мэри – чудесная женщина. Она одна из тех сердечных, скромных людей, которых мы все хотим иметь в своей жизни. Но каким бы чудесным и завидным это ни было, это всего лишь композиция слоёв, а все слои это лишь вуали, а все вуали очень огнеопасны.

Я говорил это много раз, и это правда – предпочтения здесь роли не играют. Не важно, чего вы хотите и почему вы здесь. Если вы стоите в топке, тот факт, что вы не намерены гореть, не защитит вас от огня. Или, говоря словами Мелвилла, единственный способ узнать, что такое кит, это отправиться в море, но таким образом вы подвергаете себя немалому риску в любой момент получить пробоину и пойти ко дну.

Здесь не выдают значков "посетитель".

Я приехал в гости Мэри, потому что мы заинтересовались друг другом после продолжительной переписки и телефонных разговоров. Она приглашала погостить. Она говорила, что у неё большой дом со множеством свободных комнат в прекрасном месте, к которому я и так испытывал глубокую нежность, и я согласился. Когда я приехал, именно Мэри была тем, кто заинтересовал меня "Моби Диком" – она говорила, насколько он прекрасен, что она любила его преподавать, и что он был для неё чем-то очень особенным. Она сказала, что пишет книгу о "Моби Дике", которую хочет посвятить памяти мужа. Вместе с Уильямом они обожали "Моби Дика" – наслаждались процессом расшифровки его символизма, читали книги о нём и его авторе. Всю свою супружескую жизнь они любили ездить в Нью-Бедфорд, Нантакет и Кэйп Код, делая покупки, обедая в ресторанах, посещая музеи. "Моби Дик" был объединяющей их общей страстью.

Стал бы я читать "Моби Дик" самостоятельно? Может быть, а может, и нет. Стал бы я читать его, только чтобы доставить удовольствие своей хозяйке? Наверное, нет. Но были и другие факторы, вложившие мне в руки эту книгу, поэтому я сделал то, что сделал, подчиняясь господствующим ветрам, лишь распознав их – я начал читать эту пугающую своей толщиной книгу об охоте на китов и одержимости, и вскоре мне пришло несколько очень интересных прозрений на счёт этой книги и её автора, и я стал чётко понимать, зачем её вложили мне руки.

Конечно, я не собирался преподавать Мэри урок, основываясь на книге, или с её помощью сопроводить её на следующий уровень. Так это не работает. Я не думаю и не планирую, я наблюдаю. Я не рулю, я лишь следую течениям – рулят они. "Моби Дик" совершенно ошеломил меня. Во-первых, я был поражён величием этой книги, говоря лишь о литературных достоинствах, бесшабашном юморе и весёлости. Это не та книга, которую прочтя с начала до конца, ты можешь сказать, что прочитал её. "Моби Дик" может потребовать от читателя большой самоотдачи, даже хотя бы чтобы достичь того неверного её понимания, в разумной степени ознакомившись с ней. Я был поражён глубиной и сложностью книги, её непростой, бросающей вызов философией и оригинальной символикой. Я также был потрясён её юмором. "Моби Дик" это очаровательно весёлая книга.

Далее, меня потрясло нечто настолько громадное и невероятное, что я провёл следующие несколько недель, пытаясь опровергнуть это. Но сделать этого я не смог, и, в конце концов, пришёл к обоснованной уверенности, что спустя сто пятьдесят лет со дня первой публикации, никто, за вероятным исключением Германа Мелвилла, не понимает "Моби Дик".

Читатели и критики, похоже, преуспели в понимании многого из того, что происходит внутри книги, но не книги в целом – не в объединяющем взгляде, где всё обретает совершенный смысл. На высшем уровне смысл книги ускользал ото всех. Я просмотрел сотни рецензий, комментариев, мнений и предисловий и нашёл, что критики, читатели и обозреватели , признают они это или нет, абсолютно сбиты с толку. Некоторые признают , что не поняли её. Другие утверждают , что её невозможно понять. Третьи пытаются втиснуть её в удобные теории, касающиеся в основном того, что олицетворяет собой конфликт между Ахабом и Моби Диком. Те, кто объявляют кита Богом или Судьбой, подходят ближе всех, если принять, что Бог ил и Судьба означают Воплощение Верхового Тюремщика, которого можно назв ать Майей – Госпожой Тюрьмы Двойствен ности. В конечном итоге, Бог, Судьба и Майа это лишь внешние символы внутреннего состояния . Моби Дик это Ложь.

Многие критики решили проблему, просто назвав Ахаба сумасшедшим. Понятно, почему они так могли подумать, но ведь если твой главный персонаж движим безумием, значит вся твоя история просто о чуваке, у которого съехала крыша. Вряд ли это возможно в данном случае. Некоторые пытались доказать, что Ахаб не был безумным, но без надлежащей перспективы это невозможно. Угаданный правильный ответ не в счёт.

С того момента я стал читать "Моби Дик" в совершенно новом свете. Ахабу не нужно было много говорить, чтобы я понял, что он отнюдь не сумасшедший. А как только я дошёл до места, где он призывает рваться сквозь маску, я был почти уверен, что держу в руках книгу, являющуюся шедевром неизвестной философии – Истины – и что Ахаб это набросок неизвестного архетипа – Архетипа Освобождения.

"Моби Дик" похож на картину, нарисованную художником, обладающим цветовым восприятием, которую анализирует, критикует и судит чёрно-белый мир. Невозможна никакая интерпретация без необходимой воспринимающей способности. Она написана в цвете, и рассматривать её нужно в цвете. Она не играет в чёрно-белом, не важно, как вы её подсветите, или насколько сощурите глаза. По той причине, что я обладаю способностью видеть цвета, и что она случайно попалась мне на глаза, я достаточно ясно увидел то, что другие не смогли. Неудивительно, что она оставалась в забвении семьдесят лет, и фактически лишь спустя ещё восемьдесят лет действительно увидела свет. Без такой воспринимающей способности "Моби Дик" может быть лишь серой неразберихой. Но, рассмотренный в верном свете, это американская Махабхарата.

Возможно, рассказывать людям о величии чего-либо, чего о ни сами не в состоянии увидеть, бессмысленно . Но к счастью, необходимая воспринимающая способность находится не в глазах, но за ними, и любой, кто захочет , сможет увидеть.

Смотрите сами.

Ахаб не погиб. Ахаб это Измаил. "Моби Дик" это история не о путешествии одного корабля на протяжении нескольких месяцев, но это путешествие одного человека на протяжении жизни. Слова Ахаба:

"Сорок, сорок, сорок лет назад! – о, да! Сорок лет постоянной охоты за китами! Сорок лет нужды, опасностей, свирепых бурь! Сорок лет в беспощадном море! На сорок лет покинул Ахаб мирную землю, сорок лет он ведёт войну с ужасами морских глубин!"

Первыми тремя словами книги "Зовите меня Измаил" нам сообщают об этом. В сущности, нам говорят: "Я не скажу вам, кто я". Но почему нет? Почему рассказчик истории о китах желает скрыть свою личность от читателей? И зачем так нарочито сообщать об этом в самых первых словах?

Потому что Мелвилл ведёт честную игру. Он размещает это именно там, где мы сможем это увидеть. Он прячет это на самом видном месте. Ключ к "Моби Дику" спрятан в самых первых трёх словах.

Да, Измаил это Ахаб. Рассказчик это Ахаб. Ахаб был тем, кто остался в живых, два дня плавая в одиночестве на гробу Квикега, сирота. Мы не видели Ахаба мёртвым или умирающим. Верёвка обвилась ему вокруг шеи и утащила из лодки. Вот и всё. Означает ли это, что он умер? Нет, не физически. Мелвилл явно предвещает это, сначала отправляя на дно Пипа:

Море, как бы глумясь, удерживало его смертное тело на поверхности, поглотив между тем его бессмертную душу. Однако, поглотив не полностью. Оно унесло её живую в дивные глубины, где причудливые формы первозданного мира скользили туда и сюда перед его неподвижными глазами; где скупой водяной – Мудрость – раскрывал перед ним свои сокровища; где посреди радостной, бессердечной, всегда юной вечности Пип увидел бесчисленную множественность и божественную вездесущность коралловых насекомых, воздвигавших из могучих водяных сводов свои колоссальные аркады. Он увидел ступню Бога на педали ткацкого станка, и рассказал об этом; поэтому товарищи по команде прозвали его помешанным. Человеческое безумие это небесный разум. Отбившись ото всего смертного разума, человек, наконец, приходит к той божественной мысли, которая для рассудка совершенно абсурдна и безумна; и в благости или в горе он становится непреклонным и безразличным, как его Бог.

Он увидел ступню Бога на педали ткацкого станка. Нам показали это на примере Пипа, значит, то же самое произошло с Ахабом.

***

Неспеша закончив обедать, и хорошо прогулявшись по склону холма и по побережью, я взял такси и приехал домой спустя часа два после того, как Мэри ушла из ресторана. Я нашёл её сидящей за столом Уильяма в кабинете; небольшой островок света от настольной лампы создавал вокруг неё тёплое свечение. На столе стоял нетронутый бокал хереса. Перед ней лежали раскрытыми две книги: "Моби Дик" и Библия. Когда я вошёл, она держала ручку над жёлтым линованным блокнотом, делая заметки. Я остановился в дверях, не желая вторгаться в её процесс.

Она подняла голову и увидела меня.

– Мой красавчик, – сказала она ласково.

Я промолчал.

– Он будет между людьми, как дикий осёл, – сказала она.

– Прошу прощения?

Она зачитала из Библии.

– Кто будет?

– Измаил, – ответила она. – Так Бог сказал об Измаиле.

Я промолчал.

– Вот что писал Мелвилл Натаниелю Хоторну о "Моби Дике": "Я написал нечестивую книгу, и чувствую себя чистым как агнец".

Я кивнул.

– Библия нигилиста, – сказал я. – Настольная книга искателя истины.

– Да, – сказала она. – Полагаю, так оно и есть. Было бы абсурдом полагать, что Мелвилл не знал совершенно точно, что он пишет. Он только что назвал это.

– Не делай это заслугой Мелвилла, – сказал я. – Дело здесь не только в нём. Ведь есть другой автор, можно назвать его океаном. Мелвилл не получил, чего хотел от "Моби Дика", но другой автор всегда получает то, что ему надо. Если будешь пытаться рассматривать книгу через Мелвилла, ты упустишь суть. Океан – вот истинный автор, но у него нет рук. Он действует через нас.

Она кивнула.

– Думаю, я поняла. Входи, пожалуйста, – сказала она. – Всё нормально. Садись.

Я сделал, как мне было сказано, и сел в один из плюшево-кожаных стульев "Королевы Анны" напротив стола. Через минуту она перестала писать, положила ручку, сняла очки и заговорила.

– Да, Джед, спустя сто пятьдесят лет после того, как Мелвилл написал "Моби Дик", похоже, ты оказался первым, кто понял, о чём он. – Она подняла очки. – Поздравляю.

– Здорово, – ответил я. – За это я должен что-нибудь получить. Красивую грамоту, например.

– Мне кажется, что книга под названием "Духовно неправильное просветление", начинающаяся со слов "Зовите меня Ахаб", не привлечёт много внимания в литературном мире.

– Эх, плакала моя грамота.

Она слегка криво улыбнулась.

– Я тоже поздравляю тебя – ты второй человек, – предложил я.

Она закатила глаза.

– Серьёзно, – сказал я, – подумай о том, что здесь на самом деле произошло. Ты продемонстрировала намерение. Ты заявила вселенной единственно понятным ей способом, своими желаниями и действиями, что хочешь-таки раскусить громадную загадку этой книги. Попробуй признать это. Посмотри на нас с тобой. На ту неправдоподобность, с которой нас свели вместе. Я не организовывал это, ты же знаешь. – Я встретился с ней глазами. – Знаешь?

Она кивнула, размышляя. Она была всё ещё в небольшом шоке, но уже выходила из него.

– Ты получила, что просила, – сказал я.

Она опять кивнула и оглянулась на жёлтый блокнот, в котором делала записи.

– Его всегда считали неверно составленным романом, – сказала она, – но теперь, теперь я не знаю, что это. Если рассматривать эту книгу как воспоминания человека о своём жизненном поиске – не о китобое, не о ките, а о философском исследовании человека продолжительностью в целую жизнь, достигшем своей кульминации, как ты говоришь, в мономании, необходимой для того, чтобы прорваться сквозь последнюю маску. Это Ахаб чувствовал промозглый ноябрь в своей душе сорока годами ранее, это он отправился в море, чтобы убежать от убийственного отчаяния. Это Ахаб рассказывает свою историю, подробно излагая жизнь философского мореплавания. Это всё теперь так очевидно.

Она замолчала и постучала ручкой по жёлтому блокноту.

– За последние полчаса я обнаружила тридцать вещей, которые раньше не имели никакого смысла, а теперь имеют. Это просто льётся потоком . Можно продолжать снова и снова. И я буду продолжать. Теперь это совсем другая книга, или скорее, я вижу её другими глазами. Я выбрасываю ту книгу, на которую потратила десять лет , и начинаю с чистого листа.

Она записала что-то в блокнот, затем зачеркнула.

– Если всмотреться глубже, – сказала она, – можно находить подтверждение твоей теории снова и снова в жизни Мелвилла и в его работе до и после "Моби Дика". Теперь всё понятно.

Она посмотрела на жёлтый блокнот и покачала головой.

– Измаил, Илия, Мэйпл, Федалла, шрамы Перта, огонь, молния, сон Стабба, стада китов, квадрант, пророчества! Как же я могла этого не видеть? Боже, да один Пип!

Когда что-то становится ясным, трудно понять, как ты не видел этого раньше. Она зачитала отрывок, где Ахаб изливает свой гнев, в сущности, на Майю – олицетворение его пленителя. Мэри читает прекрасно. Я закрыл глаза и позволил словам свободно проникать в меня:

"Теперь я знаю тебя, о ясный дух, и я знаю теперь, что правильное поклонение тебе это неповиновение. Ни любовь, ни почтение не вызовут твоей милости, и даже за ненависть ты можешь только убить; и все убиты. Но не бесстрашный идиот стоит сейчас перед тобой. Я признаю твою бессловесную, неуловимую силу; но до последнего издыхания своей сотрясающей землю жизни я буду противостоять этой безусловной, безраздельной власти, господствующей во мне. Посреди воплощённого безличия здесь стоит личность. И хоть я всего лишь ничтожество, но когда бы я ни пришёл, куда бы ни пошёл, пока я живу на земле, королевская личность живёт во мне, и она чувствует свои королевские права. Но война это боль, а ненависть это мука. Проявишь ты низшую форму своей любви, и я преклоню перед тобой колени и расцелую тебя, а высшая – просто божественная сила; и хоть пошли ты флотилии полностью нагруженных миров, есть здесь тот, кто останется равнодушным. О, ясный дух, ты создал меня своим огнём, и, как истинное дитя огня, я выдыхаю его обратно тебе".

Она закрыла книгу и покачала головой.

– Господи, – сказал она. – Никто даже близко не подошёл. Однако, не совсем всё сходится. Это требует особенно тщательного исследования.

Рассмотренный верно, "Моби Дик" это совершенно другая книга, чем обычно полагали, и Мэри теперь нужно прочитать его заново, с новым взглядом. Его всегда считали приключением в открытом море со вставками философских размышлений. В действительности же, это величайший философский трактат, противопоставленный охоте на кита на заднем фоне. Это наиболее важный и наименее понятый документ в архиве человечества. Это план побега, нарисованный тем, кто уже совершил побег.

– Да, кое-что не сходится, – сказал я. – Мелвилл назвал "Моби Дик" черновиком черновика, верно? Он не знал, когда начинал, куда это ведёт, куда это его заведёт. Я бы сказал, что он выяснял это в процессе написания. Это объясняет множество противоречий, и мне понятно, почему он не хотел переписывать его. Мы можем предположить, что Измаил это Ахаб, но можно сказать наверняка, что оба они это Мелвилл. Он обнаружил Ахаба в процессе написания "Моби Дика". Понимаешь, о чём я?

– Да. Написание "Моби Дика" было для Мелвилла процессом "духовного автолизиса", и когда он закончил, он был "готов". Правильно?

– Да, я думаю, так и есть. Ты никогда не поймёшь "Моби Дик", так как это не реальная история. Это не приключения в погоне за китом, как долгое время полагали, и это не история Ахаба, как "Архетипа Освобождения", который мы обсуждали, и не имеет большого смысла говорить, что выдуманный автор Измаил это в действительности Ахаб, когда мы знаем, кто истинный автор.

– Это ведь даже не роман, да? – спросила она. – С какой-то стороны это его…

Я ждал, пока она думала.

– Дорогой мой, бедный человек. Я всегда чувствовала такую симпатию к нему. Всё это время никто не знал. Это его процесс, верно? Это не запись его процесса, это и есть его процесс.

– Да. Герман Мелвилл решил идти, и продолжал идти, чего бы это ни стоило. Вот чем является эта книга. Она не о выдуманном Ахабе и Измаиле, но о реальном человеке, который проделал реальный путь. Это реальное освобождение реального человека.

– Это так много объясняет, – сказала она, – не только о книге, но о нём самом, о его последующей жизни, его здравомыслии или отсутствия такового, о "Пьере", его следующей книге, о его письмах.

Несколько мгновений она сидела молча, печально качая головой.

– Это объясняет всё.

***

Мы продолжали сидеть, почти не разговаривая. Она размышляла об огромных разрушениях в её внутреннем ландшафте, а я думал свои глубокие, просветлённые мысли. Спустя некоторое время она снова начала говорить.

– Мне очень нравится твоя книга, Джед, то есть, она была очень сильным толчком в моей жизни, но почему-то я никогда не думала, что это можно применить ко мне. Я никогда не проводила связи. Когда ты сказал, что величайшие мужи и жёны, когда-либо жившие на земле, были лишь детьми в песочнице для тебя, когда ты говорил, что твоя жизнь это жизнь единственного взрослого в мире детей, я думала, ты имеешь в виду, э, других людей. Я как-то исключила себя из этого, будто я тоже была взрослой, и сочувствовала тому, о чём ты говоришь. Знаешь, я по-прежнему вижу тебя семилетним мальчишкой – истинный маленький джентльмен в своём твидовом пиджачке и кепке, вы стоите с моей дочерью, держась за руки, перед крутящейся Рождественской ёлкой в русской чайной, столько лет назад.

Я улыбнулся, но она не могла видеть этого, поскольку я сидел за пределами лужицы света от настольной лампы. Хотя, вобщем-то, она говорила не со мной.

– Весь широкий спектр интерпретаций "Моби Дика" за все эти годы олицетворяет множество способов интерпретации человеком своего мира – маски, которые он на него надевает , но "Моби Дик" это прорыв сквозь все маски. Это то, что ты имел в виду под словом "дальше"? Ахаб прорвался сквозь все маски, и только такой, как Ахаб, способен понять это. Чтобы понять Ахаба нужен Ахаб. Чтобы создать его, нужен был Мелвилл, и нужен был ты, чтобы увидеть. Мне вдруг пришло в голову, что твоя книга будет Розеттским камнем , который позволит мне расшифровать "Моби Дик".

Я прилип к стулу, оставаясь совершенно неподвижным, чтобы не испортить торжественность момента одним из тех нелепых звуков, в которых придётся обвинять стул. Через минуту она заговорила снова.

– Ахаб не умер. Он не проиграл. Он не потерпел неудачу.

– Нет, – сказал я, – он достиг цели. Его успех абсолютен.

– Это не трагедия. Это не печально.

– Нет. Это победа. Свобода. Истина. Красота. Всё хорошо.

­– Чёрт побери, – пробормотала она.

– Вот тебе раз. Разве ты, э, не преданная католичка?

­ – Я уже ни черта не знаю, кто я есть.

Я рассмеялся. Видимо, такое влияние я оказываю на людей.

– Значит, когда он вернулся, – спросила она, – верхом на гробу, он больше не был Ахабом, так ведь? Мономания прошла. Безумие, неистовая одержимость…? Их больше нет? Он просто… что?

Я подсказал слово.

­– "Готов".

– "Готов", – повторила она.

– Посмотришь ли ты на Мелвилла или на Ахаба, ответ один и тот же. Его поиск окончен. Его гарпун, спаянный как клей из расплавленных костей убийц, выпал из его руки, как ручка из руки Мелвилла. Моби Дик убит, хоть и уплыл – кит от Ахаба, книга от Мелвилла. Ахаб убит, но продолжает плыть. Мелвилл убит, но живёт и дальше. И с тех пор он, как говорит последнее слово книги…

На этот раз слово подсказала она.

– Сирота.

36. Монреаль

Только они сами могут понять себя, и себе подобных, Как душа понимает душу.

– Уолт Уитмен –

Я мог бы научиться ненавидеть Канаду.

Прошло два с половиной месяца. Я сидел в Монреале за уличным столиком одного из тех атмосферных маленьких кафе, которые люди находят очаровательными, однако, насколько я могу судить, это в основном просто сидение за столиком на улице. Передо мной стоял бокал, но из-за не очень понятных объяснений с не очень очаровательным официантом, я не вполне понимал, что в нём. Я был занят изучением странного меню, когда услышал голос, которого не слышал почти два года.

– Ну, как идёт жизнь просветлённая?

Я поднял голову и улыбнулся.

– О, прекрасно, спасибо. Выжимаю все соки, – продекламировал я. – А у тебя?

– О, я тоже абсолютно довольна, да, – ответила она. – Точно вовремя, я смотрю.

– Вежливость королей, – ответил я.

Она оставалась стоять. На глазах у неё были тёмные очки, но нетрудно было заметить, что она несколько измотана.

– Добро пожаловать, – сказал я, указав на стул, за которым она стояла.

Эти слова подействовали на неё тяжело. Она невольно издала звук, похожий одновременно на икоту, смех и плач, но не села.

– Как новый вампир должен обращаться к создавшему его вампиру? – спросила она, по-прежнему оставаясь стоять.

Обычное приветствие, но это хороший вопрос, важный.

– В твоём случае, – ответил я, – как Джулия.

Она поднесла руку ко рту, всхлипнув, и кивнула головой.

– Кажется, её больше нет, – проговорила она сквозь еле сдерживаемые слёзы.

Когда ты "готов" – ты "готов", это правда, но это также начало. Как я уже говорил, новопробуждённый может потратить десяток лет на то, чтобы приспособиться к жизни, и это совсем не то, что ты мог бы себе представить.

– Понимаю, – сказал я мягко, – но поскольку она исчезла, тем самым позволив тебе сейчас быть здесь, ты могла бы почтить её память, взяв её имя.

На этот раз рыдание вырвалось из неё, и она стремительно пошла прочь. Я уткнулся в меню, и никто не догадывался, что я думаю глубокие, просветлённые мысли. Прошло около десяти минут, прежде чем она вернулась. Я поднял глаза и увидел её снова стоящей за спинкой стула.

– Ты сядешь на этот раз, – спросил я, – или опаздываешь на какую-то встречу?

– Нет, – ответила она, слегка улыбнувшись, садясь, и снимая очки. – Я свободна.

Духовно неправильное просветление это не один из видов просветления – это единственный вид. Не существует просветления во сне, и освобождение из сна это грязное, кровавое дело. Это плохая новость. Хорошая же новость состоит в том, что просветление это не то, чего кто-либо вообще может хотеть.

Присмотритесь повнимательней к капитану Ахабу – Архетипу Освобождения. Вы готовы сыграть эту роль? Не имеет значения, каков будет ваш ответ, потому что мы не выбираем эту роль. Ахаб не выбирал эту роль. Джулия не выбирала её. И я тоже. Кто мог бы её выбрать? Это невозможно, и более того, глупо.

Однако, то, что в этой книге я назвал "Человеческой зрелостью" , является именно тем , что мы можем выбрать. Все искатели на самом деле хотят "Человеческой зрелости", и это не глупо.

"Кто я?" – вот в чём вопрос. Этот вопрос находится в самом центре нас. Жизнь крутится вокруг этого центра, и всякий, кто ещё жив, движется в одном из двух направлений: к нему или от него. Двигаться к нему абсолютно просто, от него бесконечно сложно.

Двигаться к нему может быть просто, но не легко. Спросите у Джессики. Умереть для плоти и родиться для духа это не то же, что просветление, но на каком-то отрезке пути они едут в одном такси. Если вы хотите в своей жизни совершить этот переход – пробудиться внутри сна, сбросить путы эго – я бы предложил вам сочетать духовный автолизис с горячей молитвой, используя одно для продвижения другого. Использовать записи, чтобы установить местонахождение и осветить свою ложность, таким образом, развивая презрение к самому себе. Сила этой эмоции затем придаст больше сил молитве, которая в свою очередь должна быть направлена на смелость и способность находить и высвечивать ложность, и так далее.

Импульсная пара.

***

Спустя месяц, как я попрощался с Мэри, я получил от неё посылку. Там было письмо, где она говорила, что чувствует себя обновлённой, и что теперь она подходит к жизни и к работам Мелвилла с совершенно другого уровня, с пониманием, которое распространилось на все области её жизни. Она говорила, что не знает, будет ли публиковать новую книгу, над которой работает, но она продолжает работать, как если бы собиралась это сделать, потому что это придаёт всему предприятию некий контекст.

Она сообщила, что Кертис нашёл работу на оставшийся период лета – должность в отделе потребителей, которая борется с низкооплачиваемой работой. Также, несколько часов в неделю он помогает Мэри, выполняя дополнительные задания и поручения. После того, как я уехал, Мэри передала ему конверт, который я оставил ей, содержащий короткую записку, оплату за последнюю неделю, и дарственную с документами на джип.

Когда Ахаб сплотил свою команду для охоты на белого кита, он прибил золотой дублон к грот-мачте как награду тому, кто первым увидит Моби Дика. В посылке Мэри была также самодельная металлическая дощечка с золотым дублоном, прибитым в центре. В надписи на ней я был отмечен, как первый, кто заметил белого кита, а под надписью, большими буквами было выгравирован совершенный алмаз в сердце персонажа Ахаба, книги "Моби Дик", автора Германа Мелвилла и читателя:

Истина не знает границ.

***

Вся человеческая наука скопом может быть выброшена всяким, кто понимает Первый Закон Объективной Реальности, который гласит: Ничего Не Существует. Вы не можете, однако, рассказать об этом учёным. Они работают над созданием всеобщей теории, не имея ни малейшего представления, что значит "всеобщий". Они говорят о "Большом Взрыве" – теории о начале вселенной, как о вазе, разбитой на миллионы крошечных осколков, но это также неверно. Я вижу это, как нечто больше напоминающее фильм об их разбитой вазе, прокручиваемый в обратную сторону – все эти миллионы мельчайших осколков стремятся по неподдающимся расчету траекториям обратно к целостности, складываясь вместе с такой удивительной и безошибочной точностью, что наблюдая совершенство каждой частички, мы можем узнать о совершенстве целого.

Джулия называет это поэтической чушью, и правильно делает, но позволю себе оправдаться. Когда ты ведёшь сражение своей жизни, поэтическая чушь это одно дело; и это нечто совсем иное, когда ты раскачиваешься в гамаке с надвинутой на глаза шляпой. Что не является чудом? Какая частичка вазы меньше, чем другая? Всё подходит, всё на своём месте, ничто не утеряно. Все, в конце концов, достигнут.

Единство является источником множества, возвращение это движение Дао, и друзья учёные всё перепутали. Вселенная не разлетается на части, она слетается в единое целое.