Когда мне было девять, я написала обет целомудрия на клочке бумаги и съела его. Оранжевый фломастер от моего лица обещал, что я останусь девственницей, пока не окончу школу. Мне это казалось важным: во-первых, я знала, что маминым сроком было лето перед поступлением в колледж; во-вторых, Энджеле Чейз[4] пришлось туго в той ночлежке, куда старшеклассники бегали совокупляться. И если взять критерием отношение к печеночному паштету — а недавно я объелась им до рвоты, — то моя сила воли оставляет желать лучшего. Простой решимости могло не хватить, чтобы удержать меня от раннего вступления во взрослую жизнь, поэтому я задокументировала свою клятву на бумаге и попросила маму подписать. Она отказалась: «Ты не знаешь, с чем столкнешься в жизни, а я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой».

В итоге обет оказался излишней предосторожностью. Возможность нарушить его не представилась ни до окончания школы, ни даже на первом курсе колледжа Нью-Скул, если не считать почти удавшуюся попытку с коренастым и стремительным летчиком по имени Джеймс. Наша неудачная встреча зашла тем не менее так далеко, что на следующий день мне пришлось выуживать из-под общажной двухъярусной кровати неиспользованный презерватив салатового цвета. Все шло как положено, на мне уже не было трусов и футболки, и тут я призналась, что я девственница. Джеймс испугался (может, и не без оснований), что у меня возникнет слишком сильная привязанность к нему, причем безответная, и сбежал. На второй год я перешла в небольшой колледж в Огайо, известный тем, что первым допустил к обучению женщин и афроамериканцев, а его студенчество славилось разнонаправленной любвеобильностью. Я этим не отличалась, но сама по себе атмосфера благоприятствовала тому, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Любовным фантазиям в Оберлине было раздолье. Когда хлынул первый ливень в году, студенты выбежали во двор нагишом (я надела танкини) и кинулись обмазывать друг друга грязью. Люди общались в стиле «бывшие любовники, уже друзья». На студенческом семинаре, посвященном сексу, ежегодно выбирали юношу и девушку, которые должны были показать взволнованной толпе ревностных вестхаймерианцев[5] пенис и вагину соответственно.

Я чувствовала себя старейшей девой городка. Не исключено, что так оно и было. Правда, мне составляла компанию грудастая панкушка из Олимпии, штат Вашингтон: ее удручали те же мысли. Мы с ней частенько устраивали посиделки в пижамах и обсуждали отсутствие перспектив. Ни дать ни взять две Эмили Дикинсон с пирсингом на физиономиях, пытающиеся угадать, что готовит нам жизнь и не перешли ли мы случайно границу, отделяющую целомудрие от убожества.

— Джош Кролник просунул мне пальцы под резинку, вот тут! Как думаешь, что это значит?

— Он и мне просовывал…

Мы даже заметили к немалому своему ужасу, что парень, на каждое занятие являвшийся в багровом банном халате, имел связь с девушкой в пижаме с Суперменом, и она, похоже, его любила. Они прилипали друг к дружке сладкими взглядами, погруженные в свой (несомненно, сексуальный) пижамно-халатный мир.

Выбор был невелик, особенно для таких, как я — не бисексуалов. Не меньше половины традиционно ориентированных мужчин в кампусе играли в «Подземелья и Драконы», еще четверть полностью отказалась от обуви. Больше всех мне понравился длинноволосый скалолаз Прайван, но однажды в конце занятия он встал из-за парты, и оказалось, что на нем длинная белая юбка. Стало ясно: прежде чем я отведаю плотской любви, мне придется пойти на некоторые уступки.

Джона[6] мне встретился в закусочной. Он не придерживался никакого особого стиля, разве что одевался немного в духе стареющих лесбиянок. Невысокого роста, но сильный (похоже, мужчины ниже метра шестидесяти — моя судьба), он носил футболку с символикой своей школы (как оригинально — символика школы!), очень воспитанно вкушал земную пищу — мне это нравилось, потому что было нетипично для закусочной, где даже веганы постоянно так нагружали свои тарелки, будто завтра конец света, а потом ковыляли в общагу, заторможенные, силясь переварить съеденное. Мимоходом я пожаловалась на то, что не могу съездить в Кентукки для журналистского проекта, и Джона сразу же предложил мне свои услуги. Впечатленная его щедростью, я все же не решалась на пятичасовую поездку с незнакомцем. А вот пять или сорок пять минут секса пришлись бы кстати.

Разумеется, лучший способ этого добиться — устроить вечеринку с вином и сыром. И я ее устроила — в своей комнатке площадью два с половиной на три метра на «тихом этаже»[7] корпуса Ист-Холл. Чтобы добыть вино, мне пришлось сесть на велосипед и одиннадцать миль крутить педали по морозу до винного магазина под Лорейном, в котором не требовали удостоверения личности. В итоге я купила пиво и сыр, а также большую коробку крекеров с разными вкусами. Джона получил приглашение в общем письме, как бы заодно с прочими гостями, благодаря чему мне удалось выдержать непринужденный стиль: «Всем привет. По четвергам мне иногда ужасно хочется вечером расслабиться. А ВАМ?» И он пришел, и остался даже после того, как все собрали вещи и ушли. Я поняла, что мы как минимум должны продвинуться дальше поцелуев. Сначала мы весело болтали, потом начали обмениваться нервными восклицаниями, как бывает от робости, когда люди не решаются поцеловаться. В конце концов я сказала, что мой отец рисует огромные изображения пенисов на заказ. Джона спросил, нельзя ли найти их в интернете. Тогда я схватила его за шиворот и приступила к делу. Футболку я стянула почти мгновенно, как в тот раз перед летчиком. Джона был впечатлен. Продолжая в том же темпе, я рванулась к «аварийному комплекту первокурсника» за презервативом (хотя я училась уже второй год и вообще была уверена, что в случае катастрофы нам понадобится существенно больше, чем солнечные очки Ray Ban, причем поддельные, батончик мюсли и несколько пластырей).

А в это время на другом конце кампуса моя подруга Одри маялась в своем личном аду. Целый семестр она воевала с соседкой по комнате, поклонницей ролевых игр по эпохе Возрождения. Пылкую филадельфийку вожделел каждый ролевик и каждый фанат блэк-метала в кампусе. Одри всего лишь хотела спокойно читать «Нью Рипаблик» и чатиться с бойфрендом из Виргинии. Соседка же подцепила мальчика, который однажды попытался приготовить метамфетамин на общей кухне, результатом чего стал визит людей в защитных костюмах. Одри попросила соседку не держать в холодильнике контрацептивное кольцо, и девица восприняла это как тяжкое оскорбление своей чести.

Перед тем как отправиться на мою сырно-пивную вечеринку, Одри оставила соседке записку: «Я была бы признательна, если бы вы занимались сексом потише. Скоро экзамены». В ответ соседка сожгла записку, растерла пепел по полу и оставила собственную: «Фригидная стерва. У тебя из влагалища песок сыпется».

Рыдая, Одри побежала ко мне в надежде остаться на ночь. Акт сожжения записки напугал ее как предвестник более серьезных, телесных повреждений. К тому же Одри была абсолютно уверена, что я доедаю сыр в одиночестве, поэтому она распахнула дверь не постучавшись — и обнаружила лежавшего на мне Джону. Моментально поняв всю торжественность ситуации, она прокричала сквозь слезы: «Мазлтов!»

Я не говорила Джоне, что я девственница. Сказала только, что занималась этим «не так часто». И я была уверена, что порвала девственную плеву еще в школе, в Бруклине, когда перелезала через забор в погоне за котом, который не желал, чтобы его спасали. И все же боль оказалась сильнее, чем я ожидала, и другого рода, тупая — больше похожая на головную, чем от пореза. Мы нервничали, и, привет равенству полов — ни один из нас не кончил. Потом мы лежали и разговаривали, и мне показалось, что он хороший человек, что бы это ни значило.

* * *

На следующее утро я проснулась как ни в чем не бывало и занялась обычными делами: позвонила маме, выпила три чашки апельсинового сока, съела пол-упаковки острого чеддера, оставшегося с прошлого вечера, послушала песенки под гитару. Посмотрела красивые картинки в интернете и проверила, нет ли пикантных вросших волосков на линии бикини. Почитала почту, сложила свитера и снова разложила, чтобы решить, какой надеть. Укладываясь спать, чувствовала себя как обычно и легко заснула. Никаких открытых шлюзов, ни кладезей освобожденной женственности. Она осталась такой, какой была, — осталась собой.

Мы с Джоной занимались сексом только один раз. На следующий день он остановил меня и сказал, что мы слишком рано это сделали, надо было подождать несколько недель и познакомиться поближе. Потом он попросил меня быть его девушкой, надел мой ярко-розовый велосипедный шлем, заявил, что это «шлем верности», и с улыбкой маньяка поднял вверх большой палец. Я «встречалась» с ним полдня и положила этому конец в стиральной комнате его общежития. В рождественские каникулы он отправил мне сообщение в Facebook, очень краткое: «Ты супер».

Заниматься сексом оказалось явно проще, чем я воображала. Мне пришло в голову, что последние пару лет я обращала внимание на мальчиков, которых не интересовала, и все оттого, что сама не была готова. Мне, конечно, нравились фильмы про бедовых подростков, но в школьные годы я увлекалась домашними животными, сочинением стихов о тайной любви и отдавала свое тело во власть только собственным фантазиям. И я все еще не была готова расстаться с этим. Мне казалось, как только я позволю кому-нибудь в меня проникнуть, в моем мире произойдут трудноопределимые, но радикальные перемены. Я никогда больше не смогу так же невинно обнимать родителей и наедине с собой буду чувствовать себя совсем иначе. Как можно быть по-настоящему одинокой, если кто-то копался у тебя внутри?

Какой вечной кажется девственность, а потом — какой незначительной. Я с трудом вспоминала чувство утраты, неловкость и позыв в туалет после секса с Джоной. Я помню, как девушка-панк проплыла мимо, держа за руку своего бойфренда-старшекурсника, и мы с ней даже не кивнули друг другу в знак того, что прошли испытание. Наверное, секс у нее был каждую ночь, и ее пышная грудь вздымалась и опускалась в такт какому-нибудь хардкору. Опыт разорвал наши узы. Мы больше не были членами одного клуба, только частью большого мира. И слава богу.

Только позднее секс и личность стали одним целым. Я со всей точностью описала ту сцену дефлорации в сценарии к своему первому фильму «Художественный документализм», за исключением момента, когда Одри вышибла дверь в страхе за свою жизнь. Играя в этой сцене, я чувствовала себя изменившейся гораздо больше, чем во время первого сексуального опыта. Словно тогда был просто секс, а теперь — работа.

Довольно долго я не могла понять, нравится ли мне секс. Я получала удовольствие от всего, что ему предшествовало, от того, как люди приглядываются друг к другу, прощупывают почву, а их действия приобретают особый смысл. Мне нравилась неловкость разговора по дороге домой холодным вечером, нравилось смотреться в зеркало в тесном пространстве чужой ванной комнаты. Казалось, я могу заглянуть мимоходом в подсознание своего партнера, и может быть, это был единственный момент, когда я понимала, что существую не одна. И еще радостное чувство, что я могу вызывать и вызываю желание. Но вот секс оставался загадкой. Ничего сногсшибательного. Сам половой акт — все равно что запихивать мочалку в банку. А после наступала бессонница. Если мы расходились по домам, в голове у меня шумело, и не удавалось привести мысли в порядок. Если мы ночевали в одной постели, я поджимала ноги и лежала, уставившись в стенку. Как я могла уснуть, когда рядом человек, которому досконально известны мои слизистые?

На третьем курсе колледжа я нашла решение проблемы: надо спать друг с другом платонически. Ты приглашаешь понравившегося человека на ночь, и между вами происходит все, кроме секса. Вы смеетесь, обнимаетесь. И избегаете лишнего шума и всех унизительных вещей, сопровождающих любительский секс.

Я получила возможность красоваться в ночном белье, как домохозяйка пятидесятых, и испытывать дрожь возбуждения, не жертвуя своими внутренностями. Это помогало: я сравнивала себя с первопроходцами, которым надо согреться в ледяном ущелье. Вопрос был только в том, обниматься или нет. На следующий день меня грело воспоминание о том, что я была желанной, и перед глазами не вертелись картинки с участием члена, мошонки и плевка, как после настоящего секса.

Естественно, в то время я не отдавала себе отчет о своих мотивах и считала, что такова моя участь — платонические отношения в постели: я не настолько безобразна, чтобы от меня отшатывались, но и недостаточно красива для секса. Моя кровать служила приютом для одиноких, а я играла роль гостеприимной старой девы.

До семнадцати лет я спала в одной кровати со своей сестрой Грейс. Она боялась спать одна и каждый вечер часов с пяти спрашивала, можно ли ей лечь со мной. Я устраивала целый спектакль: нарочно отказывала, удовлетворенно слушала ее мольбы и наблюдала, как у нее портится настроение, но в конце концов всегда уступала. Влажное и теплое мускулистое тельце Грейс елозило рядом со мной каждую ночь, пока я читала Энн Секстон, смотрела повторы «Субботним вечером в прямом эфире», а иногда в задумчивости просовывала руку под ночную рубашку. Грейс оказывала такое же умиротворяющее, снотворное воздействие, как кошка или грелка.

Я всегда делала вид, что ее ненавижу. Я жаловалась родителям: «Только в САМЫХ БЕДНЫХ семьях тинейджеры спят вместе! Пожалуйста, заставьте ее спать одну! Она ломает мне жизнь!» Наконец у сестры появилась личная кровать, но спать в ней Грейс не пожелала. «Сама разбирайся», — сказали родители, прекрасно понимая, что я тоже извлекаю выгоду из сделки.

По правде говоря, я не имела права жаловаться. У меня с детства были серьезные проблемы со сном: отец говорит, что с 1986 по 1998 год ни одной ночи не проспал спокойно. Я приравнивала сон к смерти. Ты закрываешь глаза и теряешь сознание — что это, как не смерть? Что отделяет временное забытье от полного ухода в небытие? Я не могла примириться с этой мыслью и каждый вечер брыкалась и вопила, когда меня тащили в мою комнату, где я требовала исполнения целой серии причудливых увеселительных ритуалов. Удивляюсь, почему родители ни разу меня не побили (по крайней мере, больно).

А около часу ночи, дождавшись, когда они заснут, я пробиралась в их спальню, спихивала папу с кровати, устраивалась в тепле належанного им места и прижималась к маме. Радость от того, что я уже не одна, намного перевешивала мимолетное чувство вины за нарушенный папин сон. И только недавно я спросила себя: а не был ли это способ убедиться в том, что родители больше не занимаются сексом.

Бедный папа потерял надежду остановить холодную войну со сном в нашем доме и сказал, что если я буду уходить в свою комнату в девять часов вечера и лежать спокойно, то он будет просыпаться в три и переносить меня к себе. Это звучало разумно: мне не придется умирать в одиночку на всю ночь, а ему — столько кричать на меня. Он сдержал слово: честно вставал в три часа ночи и забирал меня.

Но однажды (мне уже было одиннадцать) он не пришел. Я этого не заметила и проснулась в семь утра от обычных утренних звуков. Внизу Грейс уже поглощала разогретые вафли и смотрела мультфильмы. Я ошеломленно огляделась. Из окна в комнату лился слепящий свет.

— Ты нарушил обещание! — сказала я папе.

— Да, и с тобой ничего не случилось, — ответил он.

Я не спорила. Он был прав. Какое облегчение — не видеть этого мира в три часа ночи!

Как только я избавилась от проблемы со сном, ее переняла Грейс, как будто продолжая семейное дело, переходящее от старшего к младшему. Я упрямо жаловалась на совместное спанье, но втайне дорожила им. Легкое сопение, привычка считать трещины на потолке, чтобы скорее заснуть, и издаваемое при этом попискивание (вот такое: «мип-мип-мип»), голый животик под задравшейся пижамкой… Моя малышка. Я охраняла ее до утра.

Все началось с Джареда Краутера. Он был первым, кого я заметила, когда поступила в колледж Нью-Скул. Он стоял, прислонившись к стене, и болтал с девчонкой, бритой под ежика. Глаза героя аниме, женские джинсы-клеш и густая шлемоподобная шевелюра принца Вэлианта. Первый мальчик, которого я увидела в кедах Keds, и это меня тронуло: какой нужно обладать уверенностью, чтобы носить изящную женскую обувь. Меня взволновал весь его облик. Будь я одна, я сползла бы вдоль двери и вздохнула, как Натали Вуд в «Великолепии в траве».

Фактически я видела Джареда не впервые. Типичный городской ребенок, он часто слонялся возле моей школы, поджидая приятеля по лагерю. Глядя на него, я каждый раз думала: «До чего классная задница».

— Привет, — сказала я, подойдя к нему бочком в своем коротком топике телесного цвета. — Кажется, я видела тебя около школы Сент-Эннз. Ты приятель Стефа, да?

Джаред оказался необычайно приветлив для такого смазливого парня. Он пригласил меня на вечер, послушать, как будет играть его группа. Это был первый из многих посещенных мною концертов — и первая из многих ночей, которые мы провели у меня в общежитии на верхней койке, прижавшись друг к другу, как сардины в банке, но даже не целуясь. Сначала причиной казалась робость. Ну как бы он джентльмен и дает нам привыкнуть друг к другу. Рано или поздно все произойдет, и мы будем со смехом вспоминать о своей стеснительности и неистово трахаться. Но дни перетекли в недели, недели в месяцы, а его расположение ко мне так и не приобрело сексуального характера. Я лежала, прильнув к его телу, и все равно томилась. Его кожа пахла мылом и метро, и когда он спал, у него подрагивали веки.

Несмотря на развязность инди-рокера и доступ к даровому алкоголю (благодаря работе вышибалой), Джаред тоже был девственником. Мы смеялись над одним и тем же (мексиканка из общаги как-то выдала: «Мои родители живут в кондоме во Флориде»), любили одну и ту же еду (луковые кольца — может, потому и не целовались), фанатели от одной и той же музыки (той, что он велел мне слушать). Он был моим щитом против одиночества, сражений с мамой, плохих оценок и вредных барменов, которые не верили моему липовому удостоверению. Когда я сказала Джареду, что перехожу в другой колледж, он расплакался, а через неделю бросил учебу.

В Оберлине я скучала по Джареду. По его животу, прижатому к моей спине. По кисловатому дыханию на своей щеке. Вспоминала, как мы согласно остались спать во время сигнала тревоги. Но прошло немного времени, и я нашла ему заместителей.

Первым был Дэв Коклин, учившийся по классу фортепиано. Я увидела его, когда он возвращался из душа, и дала себе клятву поцеловаться с ним. У Дэва было строгое лицо и немыслимо прекрасные волосы, как у Алена Делона, только слово «офигеть» он произносил несколько чаще, чем большинство французских актеров новой волны. Однажды вечером мы вышли погулять на поле для софтбола, и я призналась, что еще девственница, а Дэв сказал, что у него в комнате плесень и ему надо где-то переночевать. За этим последовали две недели совместного спанья, не совсем платонического, потому что мы два раза целовались. Все остальное время я извивалась, как течная кошка, в надежде на прикосновение, которое можно было бы наделить сексуальным смыслом. То ли мое безрассудство отпугнуло Дэва, то ли плесень вывели, но в середине октября он снова перебрался к себе. Несколько недель я оплакивала утрату, а потом переключилась на Джерри Бэрроу, студента-физика из Балтимора.

Джерри носил очки и сильно укороченные брюки и чередовал два виртуальных имени: Sherylcrowsingsmystory и Boobynation. Если Джаредом и Дэвом я любовалась, то роль Джерри была сугубо утилитарной: я знала, что мы никогда не влюбимся друг в друга, но его надежное физическое присутствие меня успокаивало, и неделю мы проспали с ним вместе. Чувство собственного достоинства заставило Джерри самоустраниться, когда я предложила его лучшему другу Джошу Беренсону спать с другой стороны от меня.

Валяй, брат.

Таких, как Джош, я называю «идеальный спутник в походе», и мне нравился его яркий и едкий юмор. Хотя я неоднократно пускала в ход прием «непрошеный гость», который состоит в том, что ты медленно, но верно вписываешь зад в промежность ничего не подозревающего мужчины, Джош не проявил ни малейшего интереса к физической близости. Однажды он свесил мне руку на левую грудь — самый интимный жест за все время, как будто инопланетянин брал уроки человеческой любви у робота.

И вот поползли слухи: Лина любит спать в компании.

Друзья мужского пола заходили ко мне позаниматься, подразумевая, что останутся ночевать. Ребята с другого конца кампуса просились на ночь, чтобы успеть на утреннюю лекцию. Люди знакомились с моей репутацией раньше, чем со мной, и не о такой известности я мечтала. (Пример: «Вы знаете Лину? Я никогда не встречал более непосредственной, оригинальной и сексуальной женщины. У нее такая гибкость в бедрах, что хоть в цирк отдавай, но она слишком умная».) Однако я не делила постель с кем попало: у меня были свои стандарты. Вот лишь несколько случаев, когда я отказала.

Николай, русский, носил черные остроносые туфли и читал отрывки из книги Уильяма Берроуза о кошках, почти вплотную приблизив свое лицо к моему. Двадцатишестилетний второкурсник говорил о лесбиянках «розовые», как будто на дворе стоял 1973 год.

Джейсон, будущий психолог, мечтал завести пятерых детей и брать их с собой на игры «Янкиз», а на их куртках написать буквы, из которых складывается название команды.

Патрик, такой маленький и милый, что один раз я все-таки пустила его к себе в постель, а на рассвете обнаружила, что он держит руку на весу, словно боится опустить ее на меня. С тех пор мы называли его Вислоруким, даже после того как он прославился на весь кампус тем, что через воронку налил себе водку в задницу.

Мастурбации я научилась летом после третьего курса, прочитав о ней в книге для подростков, где давалось следующее описание: «Ты трогаешь интимные места, пока тебе не станет очень приятно, так, будто ты всласть чихнула». Идея вагинального чиха вызывала в лучшем случае замешательство, в худшем — отвращение, но лето было таким скучным, что я решила проверить свои возможности.

Через несколько дней я провела клинические испытания в единственной ванной нашего летнего дома, которая запиралась на ключ. Лежа на банном коврике, я работала руками, меняя ритм и силу нажатия. Ощущение было приятное, когда трешь ступни, бывает похожее. Однажды, лежа на коврике, я подняла глаза и обнаружила визави: детеныша летучей мыши, повисшего вниз головой на карнизе для занавески. В полной тишине мы одинаково ошеломленно таращились друг на друга.

И вот на исходе лета я дождалась награды за тяжкий труд — пережила тот самый «чих», правда, он больше напоминал припадок. Полежав немного, чтобы прийти в себя, я встала и вымыла руки. Перед тем как спуститься вниз, изучила свое лицо — не застыла ли на нем какая-нибудь странная гримаса, но нет: я по-прежнему выглядела как дитя своих родителей.

Теперь я повзрослела, но иногда во время секса невольно припоминаю обстановку ванной. Сосновая обшивка потолка, сучковатая, изъеденная, как швейцарский сыр. Мамино фигурное мыло в ящичке над ванной, стоящей на изогнутых ножках. Ржавое ведро для туалетной бумаги. Чувствую запах дерева. Слышу, как плещут весла на озере и как моя сестра возит взад-вперед по веранде трехколесный велосипед. Мне жарко. Хочется что-нибудь съесть. А главное, я одна.

Окончив колледж и водворившись в родительском доме, я не перестала практиковать совместное спанье — Бо, Кевин, Норрис, — и оно сделалось предметом жарких споров. Мама страдала не только от того, что в дом зачастили незнакомцы, ее возмущало мое пристрастие к такой неблагодарной деятельности.

— Лучше бы ты с ними трахалась! — говорила она.

— Ты не обязана давать всем ночлег, — говорил отец.

Они оба не понимали сути. Совсем не понимали. Неужели им не бывало одиноко?

Помнится, в седьмом классе мы с моей подружкой Натали каждую пятницу и субботу ложились спать у нее в гостиной. До часу или двух ночи мы смотрели «Субботним вечером в прямом эфире» или юмористический канал, ели холодную пиццу и наконец вырубались на раскладном диване, а проснувшись на рассвете, наблюдали, как Холли, старшая сестра Натали, со своим парнем-альбиносом крадутся в спальню. Наше почти семейное блаженство продолжалось несколько месяцев и казалось незыблемым, но однажды в пятницу, после школы, Натали хладнокровно сообщила, что «нуждается в личном пространстве» (ума не приложу, где двенадцатилетняя девочка подцепила эту фразу). Опустошенная, я вернулась восвояси, и моя комната показалась мне тюрьмой. У меня было идеальное товарищество, и не осталось ровным счетом ничего.

Под влиянием момента я написала трагический рассказ в духе Карвера о девушке, которая приехала в город, чтобы стать актрисой на Бродвее, но дала соблазнить себя прорабу и попала в домашнее рабство. Целыми днями она мыла посуду, жарила яичницу и воевала с квартирным хозяином. В финале она тайком звонит из телефонной будки матери в Канзас-Сити (где я ни разу не была). Мать объявляет, что отреклась от нее, и героиня уходит куда глаза глядят. Я не запомнила ни одного предложения, кроме концовки: «Она хотела спать, не чувствуя тяжести его рук».

Очень недолго я состояла в отношениях с бывшим телеведущим. Пережив трагический провал на заре своей карьеры, он переехал в Лос-Анджелес, чтобы начать новую жизнь. Я снимала тогда номер в пансионе, в комнате с бежевыми стенами и окном в садик, принадлежавший двум пожилым нудистам, отчаянно скучала и была не прочь целоваться. Тот человек еще смутно напоминал телеведущего из моего детства, и когда мы куда-нибудь отправлялись вместе, я часто следила за официантками и таксистами, ловя проблеск узнавания на их лицах. Но дальше поцелуев мы не зашли. На его душе, как он мне признался, оставили шрамы прежняя любовь, смерть собаки и какое-то событие, связанное с войной в Ираке (в которой, насколько я знаю, он не воевал). Мне нравилась его квартира. У него были лампы со стеклянными колпаками, седеющий черный лабрадор и холодильник, забитый бутылками «перье». В рабочем кабинете царил порядок, единственным украшением его служила грифельная доска, чтобы набрасывать мысли. Однажды вечером мы неслись на глиссере сквозь ливень, и он крепко держал меня за ногу, как мог бы держать отец. Мы совершили вылазку в Малибу и делились друг с другом мороженым. Когда он заболел атипичной пневмонией, я ухаживала за ним, кормила горячим супом, методично поила имбирным элем и ладонью пробовала температуру, пока он спал. Он предостерегал меня от необдуманных поступков. Ранний успех — страшная вещь, говорил он. Мне было двадцать четыре, а ему тридцать три (возраст Иисуса, сообщал он несколько чаще, чем нужно). В нем была нежность, нежность и надломленность, и таким же мне заранее представлялся наш секс. Мне не надо будет притворяться, как с другими. Может быть, мы оба поплачем. Может быть, заниматься сексом окажется не менее приятно, чем просто спать вместе.

В Валентинов день я надела кружевное белье и умоляла его перейти наконец-то к сексу. Мне был выдан длинный список трагикомических извинений: «Я хочу узнать тебя получше», «У меня нет презерватива», «Я боюсь, потому что ты мне слишком нравишься». Он принял снотворное, обнял меня и уснул. У меня же сна не было ни в одном глазу, и кожа под бельем зудела. И тут мне пришло в голову: это унизительно, асексуально, хуже того — скучно. Это не покой, а паралич. Отчуждение под видом контакта. Я медленно десексуализировалась и превратилась в плюшевого медведя с грудями.

Но я и женщина, и профессионал. Можете меня целовать. Можете видеть во мне кусок мяса, но уважайте мой ум. А я могу позволить себе взять такси и уехать домой. И я вызвала такси; печальная собака с еврейским именем смотрела, как я перепрыгиваю ограду и прохаживаюсь по тротуару в ожидании машины.

Предлагаю перечень тех, с кем делить постель нормально.

Сестра (если ты девочка) или брат (если ты мальчик), мама (если ты девочка) и папа (если тебе меньше двенадцати лет или ему — больше девяноста). Лучший друг. Плотник, которого ты подсадила в машину у палатки с лаймовыми пирогами в районе Ред-Хук. Курьер, встреченный тобой в бизнес-центре отеля в Колорадо. Испанская фотомодель, щенок, котенок, домашний карликовый козлик. Грелка-подушка. Пустой пакет от пита-чипсов. Любовь всей жизни.

И перечень тех, с кем делить постель ненормально.

Любой, кто дает тебе понять, что ты вторглась на его территорию. Любой, кто говорит, что «сейчас просто не в состоянии остаться один». Любой, кто не дает тебе почувствовать, что спать вместе — это самое уютное и чувственное, что можно придумать (разумеется, кроме вышеозначенных родственников; тогда им следует быть нежными, но сдержанными или слегка недовольными).

А теперь взгляни на того, кто рядом с тобой. Соответствует ли он этим критериям? Если нет, прогони его или уйди сама. Одной тебе будет лучше.

1. «В колледже я получила прозвище Лина-Отсос, но именно потому, что я не отсасывала! Все равно что прозвать толстяка Заморыш Джо».

2. «У меня потеет только одна подмышка. Честно. У мамы то же самое».

3. «Однажды я очнулась в разгар секса с абсолютно незнакомым человеком!»

4. «Ага, давай встретимся, выпьем кофе. Только не „кофе“ кофе. Что-нибудь другое, от кофе у меня была кишечная инфекция, приходилось носить урологические трусы, которое мне дали в больнице».

5. «Звучит по-хипповски, но я вылечила вирус папилломы акупунктурой».

6. «Он был безногий и не был в меня влюблен. Но мы перестали дружить не поэтому».

7. «Я никогда не видела „Звездные войны“ и „Крестного отца“ — хороший повод побыть вместе».

8. «Я была ужасно толстощеким подростком, меня буквально покрывал слой жира. Серьезно, могу показать фотографию».

9. «Приходи к нам. У меня прикольный папа».

10. «Я, наверное, из тех, кому лучше встречаться с мужчинами постарше, но мне с их яйцами не сладить».

11. «Я в восторге от занавесок в твоем фургоне!»

12. «Приходи ко мне на вечеринку! Шуметь и разговаривать нельзя: мой сосед при смерти, но я потратила кучу денег на салями».

13. «Можешь посмотреть мой пупок? Это чесотка, опоясывающий лишай, то и другое или ни то, ни другое?»

14. «Один раз я думала, что глажу свою голую кошку, а на самом деле это был мамин лобок. Под простыней, конечно!»

15. «Извини, у меня изо рта пахнет как будто металлом. Это из-за лекарства. Представляешь, такую огромную дозу еще никому не давали».

16. «Мне правда все равно, воруешь ли ты в магазинах».

17. «Будь добр, не отмечай, как я сильно похудела. Очень утомительно, когда все спрашивают: „Как ты это сделала?“ И пошло-поехало».

18. «Моя сестра вернулась в дом, так что можно не волноваться. Хочешь, пересядем на камень без водорослей? Или с водорослями тоже нормально?»

Компьютеры появились неожиданно. Мы вернулись после каникул, а они тут как тут: семь серых ящиков на длинном столе в холле пятого этажа.

— Теперь у нас есть компьютеры! — объявила учительница. — И они помогут нам в учебе!

Народ оживился, а я засомневалась. К чему было портить холл уродливыми квадратными роботами? Почему все радуются как дураки? Что такого мы узнаем от этих машин, чего не могли бы узнать от учителей?

Особенно компьютеры притягивали к себе мальчиков. Каждую свободную минуту они стучали пальцами по клавиатуре, играя в простейшую игру, где надо было громоздить друг на друга и взрывать блоки. Я держалась от компьютеров подальше. Мое с ними знакомство произошло дома у моей подруги Марисы и повергло меня в растерянность. Было что-то зловещее в том, как на экране при загрузке вспыхивали зеленые буквы и цифры, и меня бесило, что стоит включить компьютер, и Мариса перестает отвечать на вопросы и вообще замечать меня.

У моей неприязни к компьютерам почти политический пафос: они меняют наше общество и, поверьте, к худшему. Давайте вести себя по-человечески. Общаться. Писать от руки. Я попросила освободить меня от занятий по компьютерному набору, где использовалась программа под названием «Мэвис Бикон учит печатать»: нам показывали, каким пальцем на какую букву надо нажимать. «Мизинец на М, — повторяла она. — Мизинец на М». Остальные старались угодить Мэвис, я же писала в тетради.

На родительских собраниях учительница говорила папе и маме, что я настроена «враждебно по отношению к технике». Очень жаль, что я не желаю «принимать новые технологии в классе». Когда мама заявила, что скоро компьютер появится у нас дома, я ушла к себе в комнату, включила маленький черно-белый телевизор, который купила когда-то на барахолке, и отказывалась выходить в течение часа.

И вот однажды вечером, когда я уже вернулась из школы, его привезли: компьютер Apple и монитор размером с коробку, в каких перевозят вещи. Длинноволосый парень установил его, научил маму пользоваться дисководом и предложил показать мне «предустановленные» игры. Я помотала головой: «Нет. Не надо».

Но компьютер, поселившийся посреди гостиной и издававший легкое гудение, притягивал к себе как магнит. Я наблюдала, как няня помогает сестре играть в «Орегонский путь» (в итоге все ее виртуальное семейство умерло от дизентерии, не достигнув брода), а мама набирает текст в Wo r d указательными пальцами: «Не хочешь попробовать?»

Искушение было слишком велико. Мне захотелось попробовать, понять, из-за чего шум. Но мне не хотелось притворяться. Я уже отказалась от вегетарианства и во время ланча со стыдом призналась девочкам, что у меня сэндвич с тофу и прошутто. Надо быть честной перед самой собой. Хватит перестраивать свою индивидуальность. А ненависть к компьютерам — часть моей индивидуальности. Улучив момент, когда горизонт был чист (мама разбирала свою обувь в спальне), я прошла в гостиную, села на холодный металлический офисный стул и медленно поднесла палец к кнопке «пуск». Послушала гудение и урчание загружающегося компьютера. И меня окрылило сознание того, что я переступила черту.

В пятом классе у всех нас появились виртуальные имена. Мы обменивались сообщениями друг с другом, а также заходили в чаты — сетевые посиделки с названиями типа «Тусовка тинейджеров» и «Место для друзей». Мне потребовалось некоторое время, чтобы переварить идею анонимности. Я не вижу людей, которые не видят меня. Я видна и не видна. Мы с Кэти Померанц придумали себе одного персонажа на двоих — четырнадцатилетнюю модель по имени Мэрайя. У нее были развевающиеся черные волосы, второй размер груди и широчайший набор смайликов. Сознавая необычайную силу Мэрайи, мы заманивали мальчиков описанием ее красоты, популярности и жажды любви, а также большими доходами. Мы печатали по очереди и хихикали, упиваясь своей властью. Как-то мы попросили мальчика из Делавэра прочитать название бренда на ярлычке его джинсов. «Это „ранглеры“, — написал он. — Мама в „Волмарте“ купила». Возбужденные своим успехом, мы вышли из чата.

В девятом классе у нас появилась новенькая — Джулиана. Она никого не знала, но обладала самоуверенностью девочки, которая привыкла быть лидером с детского сада. Джулиана — панк, ходила с пирсингом в носу и прической в виде шипов, носила футболку с самодельной надписью «Leftover Crack»[8], и лицо у нее было такое красивое, что иногда я невольно примеряла его к себе. Джулиана была веганкой по идеологическим соображениям и искренне умела наслаждаться музыкой без мелодии. Я неделю не могла прийти в себя, когда она поведала, что занималась сексом аж с двадцатилетним парнем в каком-то переулке.

— На мне была юбка, поэтому он просто сдвинул трусы, — сказала она так непринужденно, словно рассказывала, что ее мама приготовила на ужин.

Через два месяца нашего знакомства она сделала по фальшивому удостоверению личности татуировку на шее, в виде морской звезды, грубую и неаккуратную. Я попросила разрешения потрогать струпья, не в силах поверить, что это останется навсегда.

У Джулианы было много друзей-панков в Нью-Джерси, и по выходным она часто ездила туда на «шоу». За ланчем мы просматривали их самодельные сайты на Angelfire.com. Кто-то повесил на главной странице своего сайта изображение разлагающегося младенца. Но в основном помещали фотографии самих себя, потных, прыгающих в толпе перед сценой, собранной их же руками. Сразу и не поймешь, кто музыкант, а кто пришел оттянуться. Джулиана показала мне Шейна, симпатичного блондина, которым была увлечена. Его сайт назывался Str8OuttaCompton; только через десять лет я поняла, что имелось в виду[9]. На одной фотографии Шейна, запечатлевшей концерт в тесном подвале, я отметила мальчика — загорелого, щекастого, голубоглазого, с банданой на голове; ни на кого не глядя, он пританцовывал у края сцены.

— Кто это? — спросила я.

— Его зовут Игорь, — ответила Джулиана. — Он русский. И тоже веган. Очень славный.

— Он классный.

Вечером в чате выскочило сообщение от Pyro0001. Я приняла его.

Pyro0001: Привет, это Игорь.

* * *

В следующие три месяца мы с Игорем каждый вечер по несколько часов обменивались сообщениями. Я приходила домой около половины четвертого, а он в четыре, поэтому я запасалась едой и садилась ждать, когда появится его имя. Мне хотелось, чтобы он первым посылал «привет», но обычно у меня не хватало терпения дождаться. Мы говорили о животных. О школе. О несправедливости этого мира, чаще всего направленной против невинных животных, неспособных защитить себя от зла, которое приносят им люди. Игорь был немногословен, но я соглашалась со всем, что он говорил.

И я больше не возражала против компьютера. Он меня пленил.

В школе я не нравилась мальчикам. Одни не замечали меня, другие откровенно грубили, и никто не хотел со мной целоваться. Я еще не оправилась от разрыва, случившегося в седьмом классе, и отвергала приглашения на вечеринки, куда, как я знала, должен был прийти мой бывший бойфренд. К моменту знакомства с Игорем я лечила разбитое сердце в двадцать четыре раза дольше, чем длился последний роман.

Игорь хотел увидеть мою фотографию, и я отправила ему снимок, сделанный в спальне на фоне стены, где я нарисовала маркером деревья и обнаженные фигуры. Мои волосы висят, как выглаженная желтая занавеска; намазанные блеском губы сложены в полуулыбку. Игорь сказал, я похожа на Кристину Агилеру. Поскольку он панк, это была скорее оценка, чем комплимент, но я все равно была взволнована.

Наш обмен сообщениями не останавливал ни ужин, ни перебранки с родителями. Он писал, как тихо в доме, когда он возвращается из школы, ведь его родители приходят не раньше восьми. Краткое «brb»[10] означало, что курьер принес ему ужин, как правило, запеченные баклажаны. Игорь рассказывал, что в его школе есть лидеры и лузеры, меднолобые качки и фрики. Большая государственная школа и куча незнакомых людей в классе. Моя школа вроде бы совсем другая: маленькая, со своим лицом и более однородным составом учеников. Но и я иногда чувствовала себя в изоляции. Я стала писать про одноклассников «кисы» и «фальшивки» — слова, которые никогда не употребляла, пока не увидела их у Игоря. Слова, которые будут ему понятны и сблизят нас.

На каникулах мы с родителями уехали отдыхать. Я попросила служащих отеля пустить меня за компьютер, чтобы отправить Игорю валентинку. Он написал, что не пошлет новой фотографии, потому что у него как раз выскочило «несколько прыщей». Отец злился, что вместо пляжа я торчу в затхлом офисе в компании сотрудницы, курящей ментоловые сигареты, и пишу любовные письма мальчишке, с которым ни разу не виделась. Ничего-то он не понимал. У него даже электронной почты не было.

Джулиана сказала, что Шейн сказал, что Игорь сказал ему, что я ему очень нравлюсь. Я расхрабрилась и предложила Игорю созвониться. Он как будто бы охотно взял мой номер телефона, но так и не позвонил. Джулиана сказала, что, может, он акцента стесняется.

Trixiebelle86: Если ты не любишь говорить по телефону, давай увидимся?

Игорь согласился увидеться в субботу на Сент-Марксплейс. Он приедет на поезде и встретит меня на углу. Я надела брюки-карго, топ и короткий джинсовый жакет, хотя похолодало. От волнения я пришла на двадцать минут раньше. Игоря не было. Я прождала еще полчаса, но он так и не появился. Стараясь выглядеть непринужденно, я наблюдала, как мимо меня пробегают студенты Нью-Йоркского университета и азиатские девушки с розовыми волосами. Дома я включила компьютер, но Игоря и в чате не было.

На следующий день он прислал мне сообщение.

Pyro0001: Извини. Предки не пустили. Может, в другой раз.

* * *

Игорь писал мне все реже и реже. Да и если писал, то только в ответ. Никогда не начинал первый. Каждый раз, услышав сигнал нового сообщения, я бежала к компьютеру в надежде, что оно от Игоря. Но нет, это был Джон — мальчик из соседней школы, танцевавший брейк, или моя подруга Стефани с жалобой на строгие требования своего папы, перуанца, к длине юбки. Игорь больше не задавал мне вопросов. Наши отношения буквально кипели разными возможностями: встретиться, понравиться друг другу в реале еще больше, чем онлайн, полюбить друг в друге все, от глаз до кроссовок. Но они кончились, не успев начаться. Я даже сомневалась, что могу считать его своим «бывшим». В конце лета я получила сообщение от Джулианы.

Northernstar2001: Лина Игорь умер.

Trixiebelle86: Что???

Northernstar2001: Шейн прислал сообщение. Передозировка метадона. Подавился собственным языком. В подвале своего дома. Хреново. Он единственный ребенок. И родители не любят говорить по-английски.

Trixiebelle86: А Шейн не говорил, разонравилась я Игорю или нет?

* * *

Я не знала, кому рассказать об этом, кому будет не все равно. Объяснять все с самого начала не хотелось. Родители не понимали, что Игорь реален, пока он был жив, и тем более не поймут, раз он умер.

Через год мне пришлось сменить виртуальное имя, потому что один парень из школы, волосатый бугай, написал мне по электронке, что собирается изнасиловать меня и вымазать соусом барбекю. Он был единственным, кто положил на меня глаз, но лучше бы я ему не нравилась. Он вскользь упомянул, что у него есть мачете, и прислал мне фотографию котенка, которого втиснули в бутылку и оставили умирать. Папа законно разозлился, позвонил моему дяде-адвокату, и тот сказал, что надо привлечь полицию. В первый и последний раз в жизни меня забирали из школы полицейские. Когда они пришли к тому парню домой, оказалось, что он хранил распечатки всех наших сообщений, многие страницы. Один из копов намекнул, что мне не следовало поощрять переписку, раз парень мне «в этом смысле» не нравился. Я сказала, что жалела его и только. Они посоветовали мне впредь быть осторожнее. Мне стало стыдно.

Мое новое виртуальное имя включало в себя настоящее, и я поделилась им только с немногими друзьями и с родными. Но я оставила старые контакты, поэтому всегда видела, кто и когда вошел в сеть. И однажды в строке «Вошел в чат» появился он — Pyro0001. Мир завертелся у меня перед глазами и встал на место; так бывает ночью, когда встаешь пописать, а весь дом как будто шепчет: «Лина, Лина, Лина».

«Привет», — напечатала я.

Имя исчезло.

Остаток дня я ходила так, словно видела призрак. Я набрала имя и фамилию Игоря в нескольких поисковых системах, надеясь найти некролог или еще какое-нибудь свидетельство того, что Игорь существовал. Конечно, Джулиана его знала. Встречалась с ним. Слышала его акцент. Он был реален. И он умер. Ненастоящие люди не умирают. Ненастоящие люди даже не существуют.

Годы спустя я дала его фамилию одному персонажу своего телешоу. Сигналю тем, кому не все равно: знайте, он был добр ко мне. Ему было что мне сказать. В этом смысле я его любила. Да, да, да.

27 сентября 2010

А.[11]!

Прежде чем я снова начну писать, должна быстро черкнуть тебе вот что[12].

Последние шесть наших разговоров закончились серией долгих пауз, потом я что-нибудь говорила, потом поправлялась, потом как бы извинялась, потом брала свои извинения назад[13]. Будь это сцена из инди-ромкома[14], я бы посмеялась, ну, первые несколько раз. Но столько раз повторяться не пришлось бы, я бы могла повесить трубку со словами: «Хорошего дня, А., созвонимся». Я открыто набиваюсь в собеседники и объясняю это в перерыве между паузами.

Мне следовало бы прекратить извиняться, умом я это понимаю, хотя я действительно сожалею (не о своем поведении с тобой, о более глубоких вещах: о химии моего мозга и о том, кто я есть. Я делаю, что могу, и не употреблять же мне героин, чтобы измениться, но я родилась сверхбеспокойной и зацикленной на своих пунктиках, как это бывает у самых прекрасных детей[15]). Конечно, динамика романтических отношений захватила нас обоих, и творчески, и теоретически[16]. Секс — аналогично. Но встроиться в повседневную жизнь друг друга так, чтобы было комфортно, труднее[17].

Ты мне действительно очень нравишься. Не в пугающе депрессивном ключе[18], и я не медитирую над твоей фотографией (хотя и такое бывало)[19], но изо всех сил стараюсь сделать тебя частью своей жизни или хотя бы представить, как это могло бы быть. Я уже приготовилась провести четыре месяца в Лос-Анджелесе, раствориться в чужом городе, где непривычно мало зелени, принимать в гостях родителей, ходить в походы и, возможно, для полноты картины встречаться с каким-нибудь придурком[20]. За неделю до нашего знакомства я сострила в разговоре с кем-то, что «на данном этапе была бы ужасной подругой, потому что одновременно требую и не даю»[21]. Шутки — не просто шутки[22].

Встречаться с тобой очень здорово, и мне интересно регулярно делиться с тобой какими-то мыслями[23]. Но я — одно, ты — другое, поэтому все идет не так легко и естественно; я это я, я это выстрадала. Вот почему я пытаюсь представить, как прихожу домой и вижу тебя, и думаешь ли ты обо мне, когда дрочишь[24], и готов ли ты к тому, что кто-то будет все время болтаться рядом.

В тот вечер, когда мы познакомились в гостях, ты сказал, чтобы я ждала тебя на углу. Я была стопроцентно уверена, что ты меня обманул и пошел в другую сторону. На самом деле ты не пришел туда, куда сказал, но стоял неподалеку[25].

ОК[26],

Л.[27]

Меня всегда привлекали придурки. Они варьируются от развязных чудаков (по сути, неплохой народ) до сексуально озабоченных социопатов, но едины в том, что после первого свидания начинают вести себя свински и стремятся меня проучить.

Ребята! Вы нагрубили мне в магазине здоровой еды? Это интересно. Вы игнорируете меня во время общей беседы? И это я отмечу. Особенно мне нравится, когда поначалу мужчина грубит, объясняет это защитным механизмом, а узнав меня получше, становится еще грубее. Правда, отметив четверть века своего существования, я нашла по-настоящему хорошего человека, и все изменилось. Я считаю, что нахожусь в процессе излечения от любви к придуркам, поэтому вышеперечисленные примеры поведения для меня пока небезопасны.

Придурки увлекают меня очень давно. В раннем детстве я проводила лето в домике на озере, сидела с ногами на потертом диване в маминой футболке с надписью «Mind the Gap» и смотрела кино: «Тогда и теперь», «Человек на Луне» и тому подобное. Из этих историй о раннем влечении я вынесла только одно: если ты действительно нравишься мальчику, он обрызгает тебя из водяного пистолета и даст тебе прозвище Капля. А если он спихнул тебя с велосипеда, так что ты раскровенила коленки, не исключено, что в ближайшее время он собирается поцеловать тебя у бассейна.

Мое самое раннее воспоминание о сексуальном возбуждении связано с просмотром спортивной комедии «Несносные медведи», а конкретно с Джеки Эрлом Хейли в роли Келли Лика. Он носил короткую кожаную куртку, ездил без прав на мотоцикле, курил и проявлял такую непочтительность к старшим, какой я никогда не видела у мальчиков из квакерской школы. Более того, он раздевал глазами взрослых женщин, как ассистент Хью Хефнера[31]. Позднее я оценила мотив неподконтрольного влечения, желания вопреки желанию, как между Джейн Эйр и мистером Рочестером. Помните, каким взглядом Холли Хантер смотрит на Уильяма Херта в «Теленовостях»? Словно ей ненавистно все, что он поддерживает. Это было восхитительно. И даже «9½ недель» таят в себе жутковатый смысл. Все это, в общем, естественно: кого не зацепят превратности флирта и немного спорта? Однако должна признать, я часто перебарщивала с эмоциями.

Считается, что если у тебя хороший папа, то и мужа ты себе выберешь хорошего, а лично у меня самый замечательный папа в мире. Замечательный — не абстрактная оценка. Замечательный потому, что всегда уважал мою природную суть и искусно давал мне почувствовать свою поддержку и мою свободу одновременно. Он строгий, но великодушный лидер, со взрослыми говорит как с малолетними преступниками, а с детьми — как со взрослыми. Я не раз пыталась создать похожий на него персонаж, но выделить его суть так сложно. Со мной не всегда было легко, да и с ним тоже — в конце концов, художники любят запираться в мастерской на несколько дней и биться в припадках из-за плохого освещения, — но папино тактичное внимание и надежность всегда поддерживали во мне чувство защищенности. Самую неподдельную радость я испытала на детской вечеринке, когда в дверном проеме возникла фигура отца в твидовом пальто: он приехал спасать меня из неприятной компании.

Как-то раз меня пятилетнюю взяли на открытие выставки, где я разговорилась с чýдной подвыпившей англичанкой. Мне уже давно следовало лежать в кровати, и все происходящее начинало меня раздражать. Рядом стояла моя подружка Зои, ей было всего четыре года — досадно юный собеседник. Желая завязать разговор, англичанка спросила нас, что делают наши родители, если мы плохо себя ведем.

— Когда я плохо себя веду, я сижу одна в комнате, — сказала Зои.

— Когда я плохо себя веду, папа втыкает мне вилку во влагалище, — заявила я.

Рискованные слова, ведь окружающие могли затрубить тревогу. Нас учат прислушиваться к маленьким девочкам, особенно когда они упоминают об извращениях с использованием ножей и вилок. Вдобавок мой отец создает произведения с откровенным сексуальным содержанием, поэтому не исключено, что ФБР уже занесло его в список потенциальных вилковтыкателей. И вот лишнее доказательство отцовского добронравия: после того как англичанка повторила мою «смешнейшую» реплику в кругу взрослых, папа сгреб меня в охапку и унес наверх со словами: «Похоже, кому-то пора спать».

Существует и другая теория, нечасто обсуждаемая (возможно, потому, что я ее автор): если ваш отец исключительно добр, ты будешь искать полную противоположность ему, в знак протеста.

Ничто в моей биографии не предвещало влечения к придуркам. С трех лет я начала посещать встречи Коалиции борьбы за права женщин[32]. Мы, дочери активисток из даунтауна, сидели в задней комнате и раскрашивали портреты Сьюзен Энтони[33], в то время как наши мамы планировали очередную демонстрацию. Благодаря тому, что они обсуждали при нас, как держаться своего курса и преодолеть верховенство мужчин в мире искусства, я усвоила ценность принципов феминизма задолго до того, как поняла, что я женского пола. Мое феминистское воспитание укрепилось в частных школах, где поощряли прогрессивную мысль и где наравне с алгеброй изучалось неравенство полов; в лагере для девочек в штате Мэн; от просмотра бабушкиных военных фотографий (она всегда говорила, что «настоящим делом занимались санитарки»). И в довершение всего, отец требовал, чтобы мы с сестрой были самыми красивыми и умными «плохими девочками» в Готэме, и неважно, сколько раз мы описались или обкорнали челку тупыми кухонными ножницами.

Первая интимная история с республиканцем у меня произошла, кажется, в девятнадцать лет. В тот злосчастный вечер я собралась переспать со студентом-консерватором из нашего колледжа, обладателем лиловых ковбойских сапог и ведущим передачи «Разговор о главном с Джимбо» на радио. Нетвердым шагом следуя за ним после вечеринки, я могла бы сказать о нем только одно: мрачный, агрессивный тип и полный ноль в покере. Как это привело нас к соитию — клинический пример того, что под действием расслабляющих средств антипатия быстро превращается в желание. В процессе секса на плесневелом коврике я обратила взгляд на растение, принадлежавшее моей соседке Саре, и заметила болтающийся на нем предмет. Я попыталась представить его форму и тут сообразила, что это кондом. Мистер Радионяня кинул контрацептив в горшок с нашей пальмочкой, думая, что я слишком глупа, пьяна или слишком возбуждена и не обращу на это внимания.

— Извини… Это что, кондом? На пальме? — в изумлении пробормотала я.

— О! — он сделал вид, что шокирован не меньше, и потянулся к кондому, будто бы собираясь его надеть.

Но я уже поднялась и добрела до дивана, так как ничего другого, чтобы прикрыться, вблизи не нашлось. После этого я попросила его уйти и следом швырнула за дверь его толстовку и сапоги. На следующее утро я полчаса просидела в ванне, как героиня фильма про переходный возраст.

Днем он не поздоровался со мной, да я и не расстроилась. В декабре он окончил колледж, а вместе с ним 86 % республиканского населения Оберлина. Я излила свой стыд в экспериментальной короткометражке под названием «Кондом на дереве» (классика!) и твердо решила, что в следующий раз отдамся кому-нибудь в более достойных условиях.

И тогда я познакомилась с Джеффом.

Джефф был старшекурсник, светловолосый мечтатель. Однажды он лежал в гамаке моих родителей и плакал, потому что я его «принуждала к сексу», когда он просто хотел, чтобы его послушали. У него бывали спады[34], но в основном он меня опекал и поддерживал. Наша любовь была спокойной, ласковой, и мы в ней были равны. Джефф не придурок, но и не мой тип.

Мы расстались, как расстается большинство студенческих пар. После этого я месяц провалялась в кровати и не могла переварить ничего, кроме макарон с сыром. Даже терпеливый папа устал от моих преувеличенных страданий. Но потом я получила свою первую после колледжа работу — в одном из ресторанов даунтауна, и там я встретила любовь совсем другого сорта.

Хоакин родился в Филадельфии и был почти на десять лет старше меня. Он излучал самодовольство (что выглядит несообразно, если носить такой ширпотреб, как шляпа «федора»), был долговяз и тощ и одевался, как Марлон Брандо в фильме «Трамвай „Желание“». Циничный гурман, он обожал максимы вроде «хреново было бы жить после сорока пяти» и вел себя как мой повелитель. Вообще-то он встречался с одной девушкой, но мы флиртовали. Флирт состоял в том, что Хоакин тестировал мой общий интеллект и отмечал слабость пространственного мышления, а затем подмигивал в знак того, что все это шутка.

Однажды вечером кто-то нагадил перед дверью в туалет.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что убирать придется тебе, — сказал Хоакин.

Убирать я не стала, но получила некое удовольствие от самого распоряжения. Хоакин откровенно грубил. Притворно негодуя («А чего мне-то!»), я таяла. Он был Снайдли Уиплэш, а я — невинная девушка, привязанная к рельсам, только я совсем не ждала Дадли Справедливого[35].

Мы начали переписываться. Мои письма были длинные и замысловатые, я старалась показать Хоакину свою склонность к черному юмору (я могу шутить об инцесте!) и как много я знаю о Романе Полански. Хоакин отвечал кратко, в его письмах можно было вычитать и все, и ничего. Он даже ни разу не подписался. В день моего увольнения мы встретились после работы и раскурили травку, которую я по этому случаю достала. У меня не было бумаги для самокруток (на самом деле я не курю травку!), и мы использовали страницу из книжки «Final Cut Pro для чайников». Я попыталась поцеловать Хоакина. Он сказал, что не должен со мной целоваться, — не из-за подруги, а потому, что уже спит с другой официанткой. Мы пошли в круглосуточный пакистанский ресторан. Получив отказ, я впервые за много дней ощутила голод. Мы ели лепешки наан в полном молчании.

Этот вариант дружбы продержался до июня, а потом мы поцеловались на улице перед рестораном. Меня разочаровали слишком твердые губы Хоакина и манера замолкать, когда у него случалась эрекция. Последовали два года неопределенности, спорадических встреч ради секса, сопровождаемого все новыми извращениями и зачастую приемом средств, которые мои родители держали на случай сильной боли, а я таскала и припрятывала. Порой Хоакин игнорировал меня месяцами, и когда я сидела в поезде метро, такая девочка в беретике, на каждой остановке мне мерещилась в дверях его фигура. Дождавшись наконец приглашения в гости, я пропадала у него дома, как в черной дыре. Если мне случалось там заснуть, то наружу я выходила иногда лишь к полудню, продрогшая до костей, и на улице моргала от неяркого бруклинского солнца.

Кульминацией наших отношений стала поездка в Лос-Анджелес, хуже которой еще не бывало, разве что у Дэвида Линча. Мы провели четыре дня в отеле «Шато Мармон», где витает призрак Джона Белуши и оттого принимать ванну неуютно, и с вами крайне нелюбезны, если вы просите ложку. Основные факты: Хоакин ни разу не прикоснулся ко мне, я заснула голой в ботфортах моей мамы, Хоакин честно сказал, что понятия не имеет, как следует заботиться о другом человеке.

К тому времени мои творческие поиски уже получили некоторое признание, и я думала, что Хоакин меня зауважает. Но успех не принес мне ничего, кроме денег, чтобы во время ужина с друзьями я могла выскользнуть из-за стола, взять такси и приехать к нему домой. Я надеялась, что никто не спросит меня, куда я собралась, и мне не придется врать. После Лос-Анджелеса раз или два мы занимались сексом, но мое сердце в этом не участвовало. Если вообще участвовало когда-нибудь.

Перескажи я нашу историю тогда, она получилась бы сильно приукрашенной. Я бы написала, что Хоакина никто не понимает, а он такой же печальный, испуганный и одинокий, как и мы все. Я бы посмеялась, описывая сумасшедшие сексуальные выдумки, которые позволяла Хоакину, и его житейскую незрелость (входную дверь загораживает недособранный каркас кровати, наличные хранятся в ящике из-под сигар, по всем карманам рассованы презервативы). Подходя к его дому, я всегда повторяла себе: да, мое место не здесь, но ведь можно сделать привал на дороге жизни, не так ли? Я представляла себя шпионкой: отсутствие самоуважения я изображаю для отвода глаз, а втайне готовлю подробные разведывательные отчеты для девушек, чьи бойфренды выглядят как лесбиянки и предлагают посмотреть очередную серию «Ночных огней пятницы», поедая готовый ужин из коробки. Пусть у них будут уютные мирки и шаблонные любовные истории. Я не удовлетворюсь нормой, мне бы замутить что-нибудь в духе Сид-и-Нэнси. Я буду круче.

* * *

Я росла счастливой девочкой. Мне не всегда легко было ужиться с собственной головой, но меня окружала любящая семья, и беспокоились мы разве что о том, какую галерею посетить в воскресенье и помогает ли детский психолог побороть мои проблемы со сном. Только в колледже я начала понимать, что получила несколько «тепличное» воспитание. Однажды, когда я училась на первом курсе, под окнами моего общежития расположилась компания полуночников, они курили и громко смеялись; мне страшно захотелось присоединиться к ним, и я выскочила на улицу прямо в пижаме.

— Что у вас тут происходит? — спросила я.

— Оу, — протянул Гэри Прэлик, который постоянно носил свитер, связанный прабабушкой (потом я узнала, что ей всего семьдесят девять). — Не твое дело, барышня из Сохо.

Придурок и вредина. (Разумеется, потом я с ним переспала.) Я очень старалась выбросить из головы его слова, но они привязались ко мне, подкрались в те ночные минуты, когда я уже съела три куска пиццы, но еще не заснула. Чего я не понимаю? И как это понять, если не сваливать все на послевоенное расслоение общества? Я не могла отделаться от ощущения, что мне еще многое предстоит узнать на собственном опыте, многому научиться. Именно это ощущение легло в основу моего романа с Хоакином.

Так вот, друзья, узнавать «мир» не значит строить из себя шалаву перед уроженцем нью-джерсийской глубинки, который в четыре часа утра раздумывает, какую запись группы Steely Dan поставить. Тайна жизни приоткрывается не тогда, когда люди смеются над тем, что ты училась литературному мастерству. Ничего просветительного нет в том, что ты позволяешь лысому приятелю своего почти бойфренда класть руку тебе на бедро в сантиметре от промежности, потому что, кажется, влюбилась — иначе как объяснить такие траты на дорогу до его дома?

Мой и Хоакина первый секс был короток и оставил осадок грусти. Над нашими головами тихонько гудели лампы. Хоакин не смотрел на меня. Потом он быстро ретировался. Я гадала, не моя ли в том вина. Может, я была холодна как рыба, или вообще неизобретательна в постели, или меня парализовало, потому что я отчаялась понравиться. Может, это моя судьба — лежать бревном, пока не состарюсь для секса.

А в канун Дня благодарения я встретила Хоакина в одном из баров в Куинсе. На мне были колготки в сеточку и серый костюм с короткой юбкой из «Джей Си Пенни» — ни дать ни взять проститутка, переодевшаяся страховым агентом. Но что-то в моем наряде распалило Хоакина, новый голод, отраженный в его глазах, повлек нас к нему домой, он стал целовать меня на диване, решительно и немного зло. Потом он подвел меня к кровати и уложил на живот. Я была пьяна, испугана, заворожена, поэтому мои воспоминания туманны, но я точно знаю, что колготки были скомканы и засунуты мне в рот. Иногда я переставала понимать, где он находится, пока не кончила. На сей раз он говорил со мной и дал волю такой гнусной похабщине, какой я еще не слышала из человеческих уст. Я была впечатлена затейливостью изложения, но и устрашена его наклонностями. Вот, подумалось мне, лучшая игра, в какую я когда-либо играла.

На следующий день я шла по улице без колготок, пошатываясь, и не могла решить, пала я или воспряла.

Но я не стала ближе к правде жизни от того, что присмотрела бар в соседнем квартале и, посидев там, соврала Хоакину, что я на классной вечеринке «как раз неподалеку». Хоакин оказался занят. С другой своей девушкой, которая, по его словам, «так хорошо воспитана, что даже грязное белье у нее пахнет, как чистое». Почему я не перестала звонить ему? Ждала, что он изменится. Даже в самые скверные минуты ждала, что он заговорит со мной, как говорили отец или Джефф. Как ни увлекала меня новая разновидность неуважения, в глубине душе я хотела, чтобы меня уважали.

Мне было тяжело, одиноко, и казалось, что я очень далеко от себя настоящей, а это, наряду с сильной тошнотой без рвоты, я считаю верхом человеческих несчастий.

Развязка всегда наступает неожиданно. Худшее уже позади, ты успеваешь пройти десять шагов вперед, и тут тебя резко кренит влево. Мы с Хоакином съездили в Калифорнию, затем последовал долгий период охлаждения. А дальше мы влюбились друг в друга на целую неделю. По крайней мере, я чувствовала влюбленность. Стоял октябрь, было еще тепло, но почти все время моросил дождь. Я получила первый в жизни гонорар и купила кожаный блейзер с серебряными люверсами и широкими лацканами, в сочетании с которым любая одежда смотрелась как униформа из будущего. Мы встретились, чтобы вместе выпить, и Хоакин крепко меня обнял. Мы обсуждали Лос-Анджелес, как там стало уныло, и насколько все-таки нам лучше быть друзьями. Мы засиделись в баре, пропуская рюмку за рюмкой, а уже у него дома решили, что друзья могут заниматься сексом, только без поцелуев, как в «Красотке». Наутро он лег поближе ко мне, а не с краю. А через несколько часов написал мне в эсэмэске, что провел со мной прекрасный вечер. Это было как чудо.

Через два дня мы пошли в кино. Я снова надела блейзер, а Хоакин купил мне гамбургер — кстати, именно он положил конец моему вегетарианству, за что я по гроб жизни буду ему благодарна, потому что кровь животных придает мне сил. По улице мы шли близко друг к другу, и я вдруг осознала, что Хоакин впервые публично свидетельствует свое право собственности на меня. У меня в спальне (родители уехали) мы смеялись, болтали и опять начали целоваться. Вот таким мог быть наш роман. Но таким он никогда не был. И я разозлилась.

Ободренная новым статусом женщины, делающей важную работу, и покупкой красивого блейзера, я приказала Хоакину валить ко всем чертям. Ну, точнее, написала по интернету. После лучшей ночи из всех, первой ночи, когда Хоакин дал мне быть самой собой, я написала ему, что он причинил мне боль, злоупотребил моей привязанностью, из-за него я чувствовала себя доступной женщиной. Что не такого обращения я жду и больше не хочу иметь с ним дела. Потом я сидела и ждала письма с извинениями. У меня разболелся живот, но ответа я не дождалась.

После того письма я спала у Хоакина еще только раз, облаченная в спортивный костюм.

Первые шаги.

* * *

Играя какую-либо сцену, никогда нельзя формулировать ее посыл напрямик и скармливать в готовом виде: ведь отчасти драматизм состоит как раз в том, что твой персонаж сам еще толком ничего не понимает. Я хотела бы со блюсти это правило и здесь. Мне казалось, я обладаю достаточным умом и здравым смыслом, чтобы отделять оценку, которую давал мне Хоакин, от самооценки. Я полагала, мне удается терпеть равнодушие, граничащее с презрением, и сохранять нерушимое уважение к себе. Я подчинялась командам Хоакина, твердо веря, что могу исполнять эту роль без ущерба для той заповедной части своей природы, которая, я знала точно, заслуживает большего. Иного. Лучшего.

В реальности все по-другому. Если кто-то показывает, как ты мало значишь, и ты не бросаешь его, то начинаешь незаметно для себя падать в собственных глазах. Ты не состоишь из отделений! Ты цельная личность! Все сказанное и сделанное по отношению к тебе затрагивает тебя целиком. Позволять обращаться с собой как с куском дерьма — не забавная игра и не дерзкий интеллектуальный эксперимент. Ты принимаешь такое обращение, поддерживаешь и привыкаешь думать, что заслужила его. Очень просто. Но скольких усилий мне стоило все усложнить.

Я сказала себе, что сама виновата. В конце концов, Хоакин никогда не обещал порвать со своей девушкой. Он с самого начала дал мне знать, что по природе бунтарь и рубит правду-матку. Он даже звонить никогда не обещал. И все же я убеждена: вступая в интимную связь, мы обязуемся, чисто по-человечески, быть порядочными, выражать друг другу одобрение, уважительно изучать характеры друг друга. Недавно одна подруга пожаловалась мне на юриста, с которым у нее был роман: «Как человек, который постоянно заботится о социальной справедливости, может настолько мало заботиться о моих чувствах?» И я рассказала ей об этом обязательстве. Я верю, что оно справедливо и реально. Хоакин не выполнил свою часть договора. А я не узнала о жизни ничего такого, чему не научилась бы в своем Сохо.

Я ненадежный рассказчик.

Я добавляю вымышленные подробности практически в каждую историю о своей матери. Моя сестра утверждает, что каждое наше «общее» воспоминание придумано мной, чтобы произвести впечатление на публику. Я часто прикидываюсь нездоровой. Когда я хочу изобразить кого-нибудь из знакомых мужчин, то говорю низким голосом и с самоуверенной интонацией, а когда отца — имитирую интонацию «не приставай к старшим». Но главное, я описала в этой книге сексуальное недоразумение, произошедшее между мной и усатым республиканцем в колледже, как обидный, но поучительный промах неофитки в выборе партнера. На самом же деле никакого выбора не было.

Эту историю я пересказывала себе на все лады, и сейчас в моей памяти сталкиваются несколько версий, хотя природа событий такова, что они случаются лишь раз и их ход не изменить. День спустя каждая подробность еще виделась четко (насколько это возможно в тумане от теплого пива, ксанакса и неумело употребленного кокаина). Через несколько недель все они стали воспоминанием, которое я от себя отгоняла, как в свое время отгоняла мысли о дедушке, лежащем в гробу в морской униформе — таким я увидела его за поворотом коридора в похоронном бюро.

В последней версии я вспоминаю то, что могу вспомнить. Те вещи, которые я могу осознать. Не помню, как все началось, но дальше мы с Барри лежим на ковре (точнее локализовать место действия не могу), в пыльных сумерках съемной комнаты я различаю бледный и вялый пенис, приближающийся к моему лицу, чувствую прохладу воздуха и прикосновение губ там, где неожиданно для себя раздета. В голове снова и снова звучит рефрен, работает жалкий механизм самоуспокоения: «Так делают взрослые».

Два раза в жизни я чувствовала себя крутой, и оба раза в новой школе. В седьмом классе я сменила квакерскую школу на Манхэттене на бруклинскую общеобразовательную. В первой я слегка диссонировала, как ребенок из музыкальной богемы, только петь я не умела, а вместо этого, сидя в углу столовой и жуя бутерброд с прошутто, читала биографию Барбры Стрейзанд и наслаждалась одиночеством, как недавно разведенная женщина в римском уличном кафе. Новая школа увидела меня другой: мелированные волосы, туфли на платформе, джинсовый жакет и значок «Не писай кипятком». Мальчики подсылали ко мне других мальчиков с признанием, что я им нравлюсь. Некоему Чейзу Диксону, спецу по компьютерам и сыну двух лесбиянок, я сказала, что не готова к серьезным отношениям. Людям нравились мои стихи. Но прошло немного времени, блеск новизны померк, и я снова сделалась второ— или даже третьеразрядным представителем экосистемы своего класса.

Во второй раз я выдержала марку при переходе в новый колледж. Старый, расположенный в десяти кварталах от дома, мне пришлось покинуть из-за крупных неприятностей, и я перебралась в другой, общеобразовательный, находившийся среди кукурузных полей Огайо. Я снова осветлила волосы, купила стильный жакет, на сей раз клевый японский бушлат в зеленую и белую полоску, и снова купалась в знаках внимания со стороны людей, которым вроде бы нравились мои стихи.

Вскоре я сделала первую попытку самоопределения — присоединилась к участникам издания «Грейп», которые безмерно гордились тем, что выпускают альтернативную газету в альтернативном колледже. Я писала рецензии на порнографию («„Анальная Энни и усердные супруги“ — забавное кино, где героиня шепелявит»), обрушивалась с критикой на культуру Facebook («Журнал вечеринок Стивена Марковица заставляет первокурсников чувствовать свое одиночество») и провела независимое расследование по делу о потопе, произошедшем в общежитии корпуса «Африканское наследие». Мой интерес сразу же привлек Майк, один из редакторов газеты, старшекурсник ростом под два метра. Он носил очки, как у Наполеона Динамита[36], но в нем было самодовольство старожила и мрачноватое обаяние Райана Гослинга. Майк жил в Ренсон-коттедже — викторианском особняке, принадлежавшем кампусу и знаменитом тем, что в годы учебы там жила Лиз Фэр[37].

В начале моей карьеры в «Грейп» мы с Майком танцевали грязный танец на вечеринке, и в процессе он просунул колено мне между ног, о чем к следующему рабочему совещанию как будто бы совершенно забыл. Сотрудниками он правил железной рукой, сыпал ругательствами направо и налево, но я прошла испытание, и Майк часто приглашал меня посидеть в закусочной в компании с его подручным, маленьким евреем Гольдблаттом. На тарелках перед ними всегда высились горы ло-мейна, вегетарианские бургеры и несколько видов сухих-пресухих кексов. Мы с Майком все время вели словесные бои. Конечно, мы флиртовали, вовсю стараясь произвести впечатление, но еще больше — сохранять равнодушный вид.

— Я считаю, у моногамии нет будущего, — однажды сообщил мне Майк, когда мы сидели в закусочной и ели хашбрауны.

— Мне-то что. Я не твоя подруга.

— И слава богу, дорогая.

Я хихикнула. Ведь я была гораздо круче подруги. Репортер. Соблазнительная женщина. Второкурсница.

Той зимой я на месяц уехала домой лечиться от мононуклеоза. Все это время Майк регулярно выходил на связь под тем предлогом, что он «сражается», ему не хватает команды «А»[38] в моем лице и наш соперник «Оберлин Ревью» готов стереть его в порошок. Я вернулась, все еще с воспаленными гландами, и в тот же вечер отправилась в компании Майка и Гольдблатта в самый приятный ресторан городка, надев винтажное свадебное платье. Майк улыбался мне так, будто мы и вправду были парой (которая повсюду таскает с собой третьим маленького еврея).

Прошло несколько недель. Майк забрел ко мне, и мы стали смотреть «Соломенных псов». Я призналась, что меня взволновало изображение женской сексуальности в этом фильме, героиня которого и ненавидит тех, кто ее домогается, и желает, чтобы ею пользовались. Потом он лег на меня, и минут сорок мы целовались.

Итогом стала мучительная связь, к концу которой мы имели (в цифрах):

А еще однажды я явилась к нему на вечеринку с красным текущим носом и остаточными признаками мононуклеоза, умоляла отойти со мной в уголок и поговорить, после чего упала в обморок. Кайл, сосед Майка по комнате, повез меня домой и убеждал, что я должна себя уважать.

Я выучила слово «изнасиловать», когда мне было семь лет, но не совсем верно его поняла, при этом использовала где ни попадя. Однажды я сидела на диване с книжкой, и ко мне затопала моя двухлетняя сестра. Штанишки ее пижамы, разрисованной воздушными шарами, отвисли под тяжестью подгузника. О, как несправедливо, что приходится жить в одном доме с ребенком! Грейс ужасно хотелось поиграть, и она обхватила руками мои ступни и лодыжки. Не дождавшись реакции, она принялась карабкаться на меня, как на горку, по-малышовому булькая от смеха.

— Мам! Пап! — закричала я. — Она меня насилувает!

— Что она делает? — спросила мама, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.

С Майком у меня был первый опыт орального секса. Это произошло после благотворительного вечера в поддержку Палестины, у меня в комнате, на полу. Ощущение было странное, словно меня жует чужой ребенок. Наш первый секс числился всего лишь вторым в моей жизни. Майк поставил африканскую музыку и стал целовать меня так, будто с неохотой выполнял приказ надзирателя. Я вцепилась в него, полагая, что он даст мне знать, если секс должен быть другим. Кончая, он испустил серию испуганных вскриков, как попавший под дождь котенок. Я двигалась, пока он не велел мне остановиться.

Мы с Нони стоим у газетного киоска напротив детского сада Грейс и ждем, когда за нами приедут на машине. Мне девять лет. Исполнилась моя мечта — в тот день меня освободили от школы, но провести его так, как хотелось, не вышло. Нони — моя няня из Ирландии. В шестнадцать лет она попала в тяжелую аварию, из-за которой у нее плохо открывается рот. Ее волосы хрустят от лака, и она носит короткие леггинсы, обнажая загорелые икры. Мы листаем журналы и пьем холодный чай. Продавец останавливает на мне взгляд, и внезапно по моей спине бежит холодок. Я уже знаю, как произносится это слово.

— Нони, — шепчу я в панике, — Нони!

— Что такое?

— По-моему, он пытается меня изнасиловать.

Я помогала Майку и Гольдблатту покупать щеглов для художественной инсталляции. Из-за чьей-то неосторожности щеглы разлетелись по ванной Ренсон-коттеджа, и тут я вспомнила навыки, полученные во время волонтерства в Одюбоновском обществе: загнала птиц в темный угол и собрала по одной. Щегол трепыхался у меня в руках, а я думала, что чувствовать биение обнаженного сердца ближе может только хирург. Птица начала клеваться, но я не брезглива и просто сунула ее обратно в клетку. Много ли девушек могут вот так?

В мае Майк окончил колледж, а с ним и вся его шайка-лейка: Гольдблатт, Кайл (специалист по коста-риканской культуре) и Куинн, занимавшийся текстилем — его выпускной проект включал разработку моделей купальников с дырками в районе промежности. Остался только Барри. Теперь он считался старшим старшекурсником — избыточное определение для тех, кому предстояло отучиться еще один семестр.

Мы с Одри сошлись во мнении, что Барри — тип не из приятных. Его усы могли бы одинаково подойти нелепому моднику из Уильямсбурга[39] и охотнику на крупную дичь. Он носил белые кроссовки Reebok, модель из видеоролика детской гимнастики годов восьмидесятых. Подрабатывал в библиотеке, я часто видела его там: он крадучись ходил между стеллажами и наобум расставлял книги. В компании он привлекал внимание агрессивной маскулинностью и низким голосом, которому позавидовал бы Барри Уайт. Однажды на вечеринке он ударил девушку прямо в грудь. И еще он был республиканцем. Имелись все причины избегать его, и непонятно, почему его так привечали в гостиной Ренсон-коттеджа.

Начался второй «старший» семестр. Барри ходил как потерянный. Друзья уехали, и он стал мягче. Подолгу стоял перед дверью студенческого совета, курил сигарету и пинал камушки. Сидел на старом месте Майка в компьютерном классе, как собака, оставшаяся без хозяина.

Ну и кто теперь круче всех?

Вечеринка в помещении над видеомагазином была как никогда шумная. Одри одолжила мне наряд — шикарное платье с запáхом, мы с ней выпили по две бутылки пива, после чего удалились, чтобы поделить ксанакс, оставшийся у нее от перелета во Флориду в компании бабушки. Таблетка подействовала быстро и сильно, и когда мы вернулись к обществу, мною уже владел абсолютно чуждый мне тусовочный азарт. Одри, наоборот, почувствовала головокружение и после долгих колебаний отправилась домой, взяв с меня обещание осторожно обращаться с платьем. Мне ее остро не хватало, пока я не занюхала маленькую щепотку кокаина, насыпанного на ключ. После этого я целовалась с первокурсником, танцевала в очереди перед уборной и там же продемонстрировала народу, как легко распахивается платье Одри, попутно объяснив, какое «фуфло» отделение литературного творчества.

Все мои друзья разошлись. Я искала Одри, хотя она предупредила меня, что уходит, и я это наблюдала. И тут я увидела издалека своего приятеля Джои. Милый, неуклюжий Джои, диджей и лапочка, исполненный мичиганской гордости. Да, это его куртка фирмы Members Only. Высокий, теплый и точно меня спасет. Я подобралась сзади и прыгнула ему на спину. Он обернулся. Это был не Джои. Это был Барри. О боже. В голове пронеслось что-то похожее на звук, которым сопровождается неверный ответ в японских ток-шоу. Ау-оу.

— Давно тебя не видел, — сказал Барри.

— А мы и не знакомы, — сообщила я. — Мне надо пописать.

Барри ведет меня на парковку, и я прошу его отвернуться. Когда я спускаю колготки, чтобы пописать, он засовывает в меня пальцы, как будто решил закупорить отверстие. Не могу сказать, почему не останавливаю его: не могу или не хочу.

На обратном пути я вижу своего приятеля Фреда. Он следит за тем, как Барри ведет меня домой, держа за предплечье (видимо, я сказала ему, где живу), и выкрикивает мое имя. Я не обращаю внимания. Тогда он подходит и хватает меня. Здесь Барри на минуту пропадает из поля зрения, остаемся только мы с Фредом.

— Не делай этого, — говорит он.

— Не хочешь проводить меня — оставь в покое, — невнятно произношу я с выражением глубокой боли, которую раньше у себя и не подозревала. — Просто оставь меня в покое.

Фред качает головой. Что тут поделаешь?

Барри у меня дома.

Теперь мы лежим на ковре и занимаемся всем тем, чем занимаются взрослые. Не помню, как мы оказались на полу, но явно не по случайности.

Вот он вошел в меня, но еще не до конца возбудился. Я бросаю взгляд вниз, и рядом с бледным коленом Барри вижу брошенный презерватив. Я попросила надеть презерватив? Он был в моей аптечке. Я об этом знала, а Барри нет, значит, я до нее как-то доползла. Мое право. Почему он решил, что это нормально — взять и снять презерватив?

Я уже немного очухалась. Удостоверившись, что все это не сон, я прошу Барри снова надеть презерватив. Его член еще не достаточно напрягся, Барри придвигается и пихает его мне в лицо. Похоже на палец без костей.

Я издаю стон, как бы подтверждая, что мне очень нравится. Барри называет меня «детка». Или говорит «о детка», что не одно и то же.

— Ты хочешь довести меня? — спрашиваю я.

— Ахм? — спрашивает он.

— Хочешь меня довести? — повторяю я.

Я знаю, что и вопросы, и сами издаваемые мною звуки — опять же мое право и мой выбор.

Теперь мы лежим поперек комнаты, уже в другой позе. Я откидываю голову назад, как могу далеко, и внезапно вижу еще один презерватив. Или тот же самый. На пальме, принадлежащей соседке. Презерватив, который опять не надет, а возможно, и не был надет.

Тут уж я поднимаюсь на ноги, шатаясь, как новорожденный жеребенок, и вышвыриваю Барри и всю его одежду за дверь, которая ведет на парковку. Он застегивает рубашку, сражается с ботинком. Кажется, зимний воздух отрезвил его. Я захлопываю дверь и смотрю через стекло, как он гадает, в какой стороне его дом. Не хочу видеть его сейчас. Я прячусь в нашей маленькой кухне и жду, когда он уйдет.

Наконец-то я полностью проснулась. Моей соседки нет дома. Как я узнала позже, заслышав шум за дверью, она поднялась наверх и легла спать у подруги, чтобы не мешать мне.

Перед рассветом я прилежно открыла документ Word под названием «База интимных данных» и сделала запись: «Барри. Номер четыре. Мы трахались. В позе 69. Один раз. Секс был ужасно агрессивный. Оба не кончили».

Еще подростком я прочитала статью о десятилетней девочке, изнасилованной незнакомцем. Уже будучи сорокалетней женщиной, она вспоминала, как лежала на грязной земле, в полотняном платьице, сшитом мамой, и от страха притворялась, что получает удовольствие. Ее история одновременно ужасала, возбуждала и впечатляла как план самозащиты. Она жила в моей памяти всегда, но я долго не думала о ней, пока Барри меня не оттрахал. Оттрахал так жестоко, что потом я все утро просидела в горячей ванне, пытаясь прийти в себя. Тогда-то и вспомнила.

Назавтра мы с Одри встретились и решили пойти в компьютерный класс делать домашнее задание. Обе еще были в пижамах, поверх которых навертели кучу всего, чтобы не мерзнуть. Когда мы стояли в ванной и мыли руки, подолгу держа их под горячей водой, я проговорила: «Хочу тебе кое-что рассказать». Мы забрались на выступ над батареей, прижались друг к дружке, и я описала события той ночи, в заключение извинившись за платье.

Бледное личико Одри побелело еще больше. Она стиснула мою руку и прошептала, как персонаж семейной мелодрамы:

— Тебя изнасиловали.

Я расхохоталась.

В тот вечер мы с Майком болтали в чате Google. Майк жил в Сан-Франциско, работал в рекламном агентстве и встречался с обладательницей, как он сказал, «суперзада», которая баловалась таблетками. Ее сетевое имя в MySpace было Rainbowmolly[40].

00:30

Я: дурень я тебе звонила

Майк: я знаю был на вечер инке вечеринке

Я: я тоже

00:31

Майк: ДА ЧТО ТЫ

Я: жутко напилась

Майк: молодец я себя облевал

Я: буэ а сейчас ты как?

Майк: норм

00:32

не выходил из дома

Я: я совершила дебильный поступок будешь смеяться

Майк: расскажи

00:33

РАССКАЖИ

Я: привела к себе Барри твоего чокнутого приятеля

Майк: —

хаха

ХАХАХА

Я: сама знаю

Я взяла свою ярко-розовую «раскладушку» и набрала номер Майка, хотя не была уверена, что мне так уж хочется с ним поговорить.

— Это очень глупо?

— Ну, Барри звонил мне сегодня, сказал, что проснулся в коридоре своей общаги. И что крепко вставил одной девчонке, но не помнит, какой именно.

Майк закашлялся от смеха.

Это «крепко вставил» будет преследовать меня всю жизнь. Даже когда пройдет острая боль от глубокого фрикционного ожога. Когда я забуду горечь спермы и ругань, доносившуюся из-за толстого дверного стекла. Лишившись смысла, этот набор звуков будет значить одно: стыд.

Неделю спустя влагалище у меня все еще болело. И когда я ходила, и когда сидела. Я думала, утренняя горячая ванна мне поможет, а стало только хуже. Зимние каникулы я проводила дома и мерзла вся целиком, за исключением одного неуемно горящего места. Пришлось идти к маминой врачихе, той самой, которая приняла у нее вторые роды. Она осторожно меня осмотрела и сказала, что процесс заживления идет, только медленно. Так же медленно, как заживает ссадина на коленке, которая все время трется о джинсы.

— Видимо, случай был очень грубый, — сказала врач без осуждения.

В следующем семестре, когда Барри уже окончил учебу, моя подруга Мелоди рассказала, что однажды ее подруга Джулия занималась с ним сексом, и наутро стена была забрызгана кровью. Забрызгана, повторила Мелоди, как в детективе. Правда, Барри вел себя хорошо, купил Джулии противозачаточную таблетку и дал имя ребенку, который у них не родится. Джулия не сердилась.

— Но тебе стоит знать, — добавила Мелоди, — Барри потерял невинность с одной проституткой в Новом Орлеане.

И на что мне это запоздалое предупреждение? Оставалось смириться с фактом.

* * *

Я пообещала себе не заниматься сексом, пока не влюблюсь в кого-нибудь. Прождав полгода, я наконец нашла того, с кем решилась переспать, и он стал моим первым настоящим бойфрендом. Хоть он и был асоциален до крайности и в сексе робок, но смотрел на меня как на восьмое чудо света, и мы были лучшими друзьями.

Однажды мы валялись в постели днем, что позволительно только в колледже или во время сезонной депрессии, и я рассказала про Барри. Я плакала, отчасти из-за воспоминаний, а отчасти злясь на свою манеру изложения событий. Мой друг стал усиленно вспоминать, попадался ли ему Барри в кампусе, а я злилась, потому что не нашла правильных слов.

* * *

Даже на самом безобидном ток-шоу люди рассказывают ужасные вещи. Раскрывают свои истинные чувства по отношению к ближним. Вспоминают истории из детства, которые их родители охотно бы забыли. Обсуждают физические особенности других людей. Богатый материал, из которого сценарист мог бы скроить главные и второстепенные сюжетные линии, конфликты и комические ремарки. Интересно, сколько любящих людей смотрят телевизор и видят признаки собствен ного распада.

Мы часто смеемся над вещами, которые объективно вовсе не смешны: разрыв отношений, передозировка, родители готовят малыша, больного ветрянкой, к своему разводу. Смеемся ради смеха. Как-то раз я состряпала историю, повторяющую случай с Барри. Сексуальный акт, не поддающийся классификации. Презерватив, который проветривается на комнатной пальме к негодованию оттраханной девицы. Щедрый пессимизм подруги.

Мюррей покачал головой.

— По-моему, изнасилование не бывает смешным ни при каких обстоятельствах.

— Да, — согласился Брюс. — Это чересчур.

— Но дело в том, — сказала я, — что никто не знает, изнасилование ли это. Просто непонятная ситуация…

Я умолкла.

— Но мне страшно жаль, что ты в нее попала, — сказала Дженни. — Просто кошмар.

* * *

Я случайно проболталась Джеку. Мы говорили по телефону о незащищенном сексе, особенно о том, как это опасно для людей нашего темперамента, проникнутых неискоренимой тревожностью. Джек спросил, был ли у меня когда-нибудь «настоящий стресс» от секса, и тут я выдала свою историю, не успев обдумать, как ее лучше преподнести. Джек расстроился и рассердился, правда, не на меня.

Я невольно всплакнула. Признание не очистило меня и не помогло доказать мое мнение. Я продолжала шутить, но слезы выдали мое состояние и показали мне самой то, что я отказывалась понимать: мне было очень больно.

Джек был в Бельгии, там уже наступила ночь, он очень устал, и вообще мне не следовало затевать тяжелый разговор.

— Ты не виновата, — сказал Джек, полагая, что именно это я хочу услышать. — Какова бы ни была версия событий, ты в этом не виновата.

Я же чувствовала, что есть сотня причин считать себя виноватой. Я поддалась своим фантазиям. Наелась таблеток, чтобы вести себя более непринужденно в обществе сверстников, сократить дистанцию между собой и другими людьми. Мне хотелось, чтобы меня заметили. С другой стороны, я знаю, что ни за что не согласилась бы на грубую манипуляцию. Я не позволяла Барри вести себя жестоко и втыкаться в меня без контрацептива. Точно не позволяла. В глубине души я в этом уверена, и уверенность помогла мне выплыть.

Я свернулась в клубок, носом к стене, сожалея, что призналась Джеку.

— Я так тебя люблю, — сказал он. — Ужасная история.

Жалостливые нотки в его голосе сменилась резкими.

— Мне надо тебе кое-что сказать, надеюсь, ты поймешь.

— Да? — пискнула я.

— Мне не терпится тебя трахнуть. Ты должна понимать, почему я это говорю. Ничего не изменилось. И сейчас я обдумываю порядок действий.

— Обдумываешь порядок действий?

— Все возможные способы.

Я заплакала еще горше.

— Ну конечно.

Мне пора было одеваться и ехать в студию «Ливайс Хаус оф Стросс», чтобы продемонстрировать джинсовую куртку на рекламном показе. Я сказала, что разговор окончен, и Джек запротестовал, как дитя, которого нянька отрывает от матери, нарядившейся для вечеринки. По голосу было слышно, что ему очень хочется спать. Переживания выматывают.

— Я люблю тебя, — сказала я и снова заплакала.

Повесив трубку, я подошла к зеркалу, ожидая увидеть растекшуюся подводку для глаз, борозды от слез на румянах и тональнике. Я в Лос-Анджелесе, так что держись, мироздание: мне остается только покатиться по наклонной, как Линдси Лохан. К моему удивлению, с лицом все было в порядке, оно даже как-то посвежело. Макияж нигде не пострадал.

Я выглядела хорошо. Я была самой собой.

Я говорила «люблю тебя» ровно четырем мужчинам, не считая отца, дяди и избранных невротиков, с которыми я ходила в кино из платонических чувств.

Первым был мой бойфренд из колледжа, но я достаточно терзала его на студенческих дебатах и не стану излагать обстоятельства нашего романа здесь. Достаточно сказать, что я призналась в любви первая и не услышала ответного признания. Несколько недель я лила слезы и умоляла его отреагировать, потом снова лила слезы, после того как он взял свои слова назад. Когда же он повторил признание, в словах уже не было прежнего шарма.

Второе «я тебя люблю» рикошетом отскочило к Бену. С ним я тоже познакомилась в колледже, и мы несколько раз спали вместе, пока Бен все не испортил. Однажды, выскочив из-под ледяного душа, он голым бросился на мою незастланную постель с криком: «Где лепреконское золото?» (Потом он и вовсе перестал со мной общаться.) А дальше я окончила колледж и осталась одна как перст, и первый раз мне стало скучно, и я взяла свою новенькую карту, ухнула все деньги на билет и полетела в Сан-Франциско, куда переселился Бен. В его квартале все дома были с эркерами, как в заставке к сериалу «Полный дом», на желтой стене его комнаты красовался постер с фотографией мексиканской дивы Селены. Четыре дня мы бродили вверх и вниз по холмам, катались на трамвае, держались за руки, выпивали с ребятами из веломагазина и жили в полном сексуальном согласии. Как-то за завтраком сосед Бена заявил: «Вы двое занимаетесь сексом как по часам: один раз утром и один раз ночью. Прямо супружеская пара».

Вечером мы садились на заднем крыльце и ели равиоли, которые Бен лепил с полудня. Времени на кулинарию хватало: Бен работал редактором газеты в некоммерческой организации, пропагандировавшей универсальный язык эсперанто, и график у него был весьма гибкий.

Когда наконец Бену понадобилось на работу, я поехала к друзьям на Телеграф-Хилл, где водятся дикие попугаи, а величественный вид на город сверху — бальзам на душу любого яппи. До того я не имела ни малейшего понятия о финансовом положении моих знакомых. Например, о приятеле, живущем в большом лофте в Вест-Виллидж, я легко могла бы сказать: «Он работает в „Еде вместо бомб“[41], наверное, там платят кучу денег». Позднее я сообразила, что ребята с Телеграф-Хилл, режиссер и поэт, только присматривали за домом и вообще вряд ли могли позволить себе особняк с душем на крыше. А пока что я пребывала в восхищении от того, какие возможности открываются перед людьми творческих профессий на рынке недвижимости Сан-Франциско. Если мы с Беном будем много работать, то сможем переселиться сюда, завести дворняжку, много книжек и маленький оранжевый «смарт».

Перед отъездом домой я в слезах подарила Бену диск, на который было записано несколько мутных кавер-версий песни «Я оставил сердце в Сан-Франциско».

Всю зиму я промечтала о новой жизни на Западе. Бен слал мне фотографии панкейков и солнечных очков из магазина «любая вещь за доллар», фотографии вечеринок у хиппи (посреди гостиной стоит хозяйская лодка), новых татуировок (знак доллара и коммунистическая символика), объявлений о приеме на работу в секс-шоп, программ обучения детей чтению и письму. Еще он прислал мне целую жестянку брауни, сопроводив ее иронической запиской: «С платоническим приветом, Бен».

И вот я вернулась. Была пятница, и Бен встретил меня в аэропорту. Мы поехали домой на BART, это почти как нью-йоркское метро, с той разницей, что в Сан-Франциско можно не переживать за обивку сидений: никто ее не портит. Мы сидели довольные и улыбались. Мимо прошла старая китаянка и харкнула на ботинок Бена. «Эй, сука!» — завопил он. Сама себе удивляясь, я втайне одобрила старушку.

В воскресенье, когда я шла по набережной, на меня выпрыгнул бездомный, замаскированный под куст. Я вскрикнула, а он рассмеялся и потребовал денег. Его изобретательность впечатлила Бена. Потом Бен снял со стены постер с фотографией Селены, чтобы нюхать аддералл с ее грудей. Я жутко простудилась, но не нашла во всей квартире ничего похожего на салфетку. В аптеке у нас обоих не приняли банковские карты.

Чему быть, того не миновать.

Как-то ночью, размякнув от выпивки, Бен признался мне в любви. Мы сидели у него в комнате, он на стуле, я сверху, слушали, как в гостиной гудит вечеринка, и тут Бен выдал свое признание. Я согласилась ответить только через десять минут, когда оказалась в постели и снизу, но он заявил, что «я люблю тебя» во время секса не считается. На следующий день мы объелись в «Ин-энд-аут Бургер» (вообще, мы оба растолстели, что по тем временам было прямо-таки революционно), улеглись рядышком на кровать, и я плакала, якобы вспомнив, как мне было тоскливо без него дома, а на самом деле от резей в желудке.

В каком-то смысле я и правда любила Бена. Он готовил мне еду. Он говорил, что мое тело прекрасно, что оно напоминает ренессансную живопись, а я так нуждалась в подобных похвалах. И еще у него была мачеха, его ровесница, и это по-настоящему грустно. А с другой стороны, я не любила его. Он из чистого чванства носил старомодные туфли и поэтому ходил с волдырями на ногах. И он заразил меня вирусом папилломы.

Когда я бросила его ради пуэрториканца по имени Джо с татуировкой «мама» шрифтом Comic Sans, Бен обругал меня страшными словами. Через несколько месяцев он съехался с девицей, которая работала в детском саду для особых детей, и, признаться, я тоже не была на высоте. После этого я два года не произносила слов «я люблю тебя» в романтическом контексте. О Джо я узнала, что он считает оральный секс проявлением женоненавистничества и может наврать, будто в доме пожар, чтобы отменить свидание.

В третий раз я сказала «люблю тебя» Девону.

Закончились съемки первого сезона «Девчонок», и я безумно устала. В процессе промелькнули два увлечения. Первое — тихий очкарик Том, ассистент реквизитора, при ближайшем рассмотрении оказавшийся существенно глупее, чем можно было судить по его внешности. Тогда я переключилась на актера, похожего на английского футбольного хулигана. Он повел меня в бар на Одиннадцатой улице, со слезами вспоминал свою бывшую невесту, потом целовал меня взасос, прижимая к фонарю, и в конце концов сообщил, что не хочет близости.

Эти увлечения не просто ускоряли бег дней и утоляли жгучую летнюю жажду. Их действие было гораздо глубже: они помогали мне чувствовать себя менее взрослой. Меня втолкнули в мир обязательств и отчетов, бюджета и контроля. Моя творческая работа, ранее проходившая в полном уединении, теперь стала предметом внимания десятков «взрослых», которые, казалось, только и ждали момента, чтобы крикнуть: «Вот! Вот почему мы не берем на работу двадцатипятилетних барышень!» Романы были лучшим способом забыть про обязательства, стереть свое «я» и притвориться кем-то другим.

Девон появился на площадке «Девчонок», когда я снимала финальную серию сезона. Кто-то привел его в качестве дополнительной рабочей силы, которая не помешала бы в трудный съемочный день. Низенький и насмешливый, с тяжелыми неандертальскими надбровьями, Девон с обманчивой легкостью бросал мешки с песком и мастерски сматывал кабель. Я заметила у него пирсинг в ухе (в хряще, по моде 90-х), и мне нравилось, что его джинсы собираются в уютные складки над идеально вычищенными рабочими ботинками. Улыбался он неприятной полуулыбкой, обнажавшей щель между резцами. Мы пересеклись на площадке несколько раз, и он успел поставить под сомнение мой авторитет и сделать вид, что не слышит меня. Было ясно — это мой тип.

В тот момент, когда пришел Девон, на съемочной площадке царил полнейший раздрай. Тревога, мой всегдашний злой попутчик, проснулась и мстительно набрала обороты, причем в новой форме. Я словно покинула свое тело и наблюдала за собой извне, не беспокоясь об успехе или провале работы и не вполне уверенная в том, что я настоящая. В перерыве между сценами я спряталась в ванной в надежде поплакать, чтобы вернуться к реальности. Мне были непонятны причины моего состояния. Такова жестокая логика тревоги: когда есть все основания психовать, я бодра и здорова, а в ленивый полдень сжимаюсь от леденящего страха. В тот день мне было из-за чего тревожиться: стресс, куча людей вокруг, напряженный спор с любимой коллегой, — но причин для благодарности было еще больше. И тем не менее все чувства как отшибло.

Три дня спустя Девон явился на вечеринку по случаю конца съемок. У него были маленькие мускулистые руки — как у куклы Кена. Я не обращала на него внимания: тусила с актерами и попивала красное вино (а я пьянею от одного-двух наперстков). Наконец, окосевшая и уверенная в том, что ничего больше вечер не сулит, я села рядом с Девоном и заявила: «Ты грубиян и наверняка в меня влюбился».

Несколько минут мы поддерживали малоинтересный разговор, после чего Девон наклонился ко мне и сказал, понизив голос: «Сейчас мы сделаем так. Я уйду и буду ждать на углу. Ты подождешь три минуты и тоже уйдешь. Ни с кем не будешь прощаться. Мы возьмем такси и поедем ко мне».

Я была сражена четкостью его плана. Я столько месяцев должна была принимать всякие решения, но какое же это облегчение — действовать по указке.

На улице я пыталась его поцеловать, но он удержал меня: «Не сейчас». В такси его кредитная карта не сработала, и я с пьяной торжественностью заплатила. В доме не было лифта, мы поднялись на четвертый этаж по лестнице. Девон открыл дверь и крикнул: «Нина? Джоанна? Эмили?» Соседки, объяснил он и включил свет. Тут же стало ясно, что он живет в студии и никаких девушек здесь нет, мы одни. Я очень громко смеялась.

Прежде чем целоваться, Девон собрал сумку на работу. Я смотрела, как он аккуратно укладывает в рюкзак инструменты, проверяет аккумулятор электродрели, читает перечень вызовов и заданий. Мне понравилось, с какой маниакальной тщательностью он готовится к работе. Я вспомнила, как папа учил меня мыть тарелки. Стены в квартире Девона были глухие и крашенные в красный цвет. Я села на кровать и стала ждать.

По ощущениям, прошло несколько месяцев. Девон присел с другой стороны кровати и долго глядел на меня, будто намеревался съесть, но не был уверен, вкусно ли это. Я не обиделась, ведь я тоже не была уверена, что существую. От поцелуя закружилась голова. Я упала на спину, смутно понимая, где я и что происходит, и только чувствуя, что беглая часть меня вернулась, и наше воссоединение почти болезненно — так Венди пришивала тень к Питеру Пэну. Меня изумила плавность движений Девона: скользнул за презервативом, скользнул ко мне, по дороге щелкнул выключателем.

Мы занимались сексом в тишине и мраке, и мне представилось, что в меня проникает инкуб. Возникло странное впечатление, словно Девон где-то далеко. Я попросила его повторить свое имя, но не получила ответа. Наутро я проснулась с ужасным чувством, что его зовут Дэйв.

Остаток недели мы провели вместе. После работы я ехала прямо к нему домой, и мы разговаривали — о фильмах, которые он ненавидел, о книгах, которые ничего, о людях, которых он избегал. Во всем, что он делал и говорил, был виден мизантроп.

— Ты мне нравишься, — сказала я на третью ночь, сидя меж его колен, хотя уже давно пора было спать.

— Я это знаю, — сказал он.

Конечно, Девон был странный. Он держал шапочку для душа под потолком, на специально закрепленном роликовом блоке, и при необходимости подтягивал к себе. В холодильнике водились только апельсиновый сок и шоколад «Херши» — «то, что любят девушки». В туалете лежали спички, которые полагалось жечь, покакав, что было и вежливо, и трагично, поскольку большую часть времени он проводил один. О своей бывшей подружке из колледжа он говорил с неутихающей горечью, более характерной для брошенного супруга, в одиночку воспитывающего выводок детишек.

Неделя закончилась, и мне пришло время уезжать. В Лос-Анджелес, работать. Наши отношения не давали причин менять планы, хотя Девон так не считал. Он проводил меня до метро и отправил, заплаканную, в аэропорт. Я снова стала собой, и мне это не нравилось.

Следующие пять месяцев наш роман медленно катился под откос. Критиканство Девона угнетало: он ругал мои юбки, моих друзей, мою работу. Он терпеть не мог романтические комедии, да и просто комедии тоже, тайскую еду, кондиционированный воздух и мемуары «нытиков». То, что я принимала за глубокую боль от женского равнодушия, оказалось презрением в женскому полу в духе Филипа Рота. Сейчас слишком часто швыряются словом «аутизм», это дурно и оскорбительно, я же скажу, что неспособность Девона видеть мои слезы граничила с патологией.

Мы проводили вместе мучительные выходные, вместе обедали и ходили в кино, как люди, которые хорошо друг друга знают. Но он так и не понял толком, что такого классного в моем отце, а на меня не произвел особого впечатления его приятель Лео, кукольник. Я сделала не меньше семи попыток порвать с Девоном, и каждый раз он плакал, умолял и проявлял гораздо больше эмоций, чем во время молчаливых сексуальных утех или совместного завтрака в постели. «Ты обо мне заботишься, — говорил он. — Ты раньше не испытывала таких чувств». Мне ли было ему возражать?

Я усиленно старалась включить Девона в свою жизнь, таскала обедать с подругами, смотреть на рождественскую елку в музей Метрополитен, даже взяла с собой на семейные каникулы в Германию. (Отец просил меня одуматься. По дороге туда я от страха приняла две таблетки клонопина, а во время пересадки прошлась по магазинам и купила себе новые чемоданы.)

Все это было совершенно лишним. «Не жди от козла молока», — сказала мама, и это было очень мягко, если учесть, что ей пришлось пасти его в течение примерно пяти часов, пока я сидела в номере и размышляла о своей судьбе. Если я порву с Девоном, не останусь ли навечно одна? Да, он терпеть не мог мои юбки. Да, он писал рассказы о том, что в J. Crew работают одни потаскухи. Но как быть с любовью?

Мои родители полюбили друг друга в 1977 году, когда им было по двадцать семь. Оба жили в даунтауне и вращались в кругу художников, которые носили китайские тапочки, только занимались теннисом, а не кунг-фу. Отец вставил картины в рамы, а мама должна была их забрать и попросила его помочь. Дальнейшее — история.

— Расскажи мне еще раз, как ты встретил маму, — прошу я.

— Не буду, если ты собираешься об этом писать, — отвечает отец, но в конце концов сдается и вспоминает, какое у мамы было необычное чувство юмора и какие сумасшедшие друзья: «Ходили и затевали драки на ровном месте».

В их истории было все: драма, ревность, пьянство, утрата друзей и коты в наследство. Отцу нравилась мамина манера одеваться и преподносить себя, в обоих случаях немного мужиковатая. Мама пересмотрела свое первое впечатление о нем («типичная мышь»). Мобильных телефонов еще не было, поэтому они загодя назначали свидания и являлись в срок или навещали друг друга без предупреждения и звонили в дверь, уповая на удачу. Иногда отец напивался, и тогда мама злилась. Иногда мама лезла драться только потому, что проголодалась. Иногда они ходили на вечеринки и восхищенно наблюдали друг за другом с разных концов прокуренного лофта. У них были разная генетика и культурная идентичность, но одна масть и почти один рост. Да и вес тоже. Как будто брат и сестра воссоединились после долгой разлуки. Мне очень нравится представлять их себе в тот период, когда они знали не больше моего: что им просто хорошо вместе.

Девон не смог запаять мой душевный разлом насовсем: чувство раздвоенности вернулось, причем стало еще сильнее. С седьмой попытки я порвала с Девоном. И еще одна попытка не в счет, потому что мне удалось выдавить лишь: «Я люблю тебя». «Я знаю», — ответил Девон и ошибся.

Дни напролет я лежала в кровати, терла ступни друг о дружку и шептала: «Ты настоящая. Ты настоящая. Ты…»

Я встала с одра похудевшей на шесть с половиной килограммов, но слабость помешала мне этому радоваться. Мне казалось, следующие восемь лет я могла бы провести, познавая самое себя, и этого было бы достаточно. Мысль о сексе привлекала меня не больше, чем перспектива сунуть туда живого рака.

А потом появился он. Щелочка между передними зубами, мягкие черты, мультяшные очки, подозрительная серьезность и устрашающее остроумие. Желтый кардиган и ссутуленная спина. Я увидела его таким и сразу подумала: «Это мой друг». Следующие несколько месяцев я училась раскрываться, не навязываться, быть доброй и храброй.

Начальные месяцы совместной жизни изложены мною во множестве небольших текстов: первый поцелуй, первый «мой сладкий», первый раз, когда я заметила, как он вытягивает рукав толстовки, чтобы не открывать дверь голой рукой. Я сочиняла фразы о том, как мы впервые занимались любовью, и чувствовала себя человеком, который вернулся из долгих странствий и бросил ключи на стол. О том, как мы бежали (я — в его кедах) через парк к моему дому, который когда-нибудь станет нашим домом. О том, как после ужасно тяжелого дня он взял меня на руки и отнес в кровать. О том, что он теперь — моя семья. Я все это записала. Я нашла верные слова, чтобы выразить свои чувства в тот миг: вторник, жара, 11 утра, ограда парка, рядом со мной человек, которого я начинаю любить. Перечитав эти слова, я поняла, что они мои. И он под моей защитой. Я всегда делилась столь многим и в результате так часто этого лишалась, но раньше никогда не грустила, ничем не дорожа по-настоящему.

* * *

Я разлюбила всех бывших бойфрендов. Не уверена, что вообще их любила и что верила в свою любовь. Мама говорит, это нормально: мужчины гордятся каждым завоеванием, женщины хотят их все забыть. По мнению мамы, здесь отражено фундаментальное гендерное различие, и ее теория не кажется мне беспочвенной. Чтобы не поддаться сильной антипатии и желанию получить как бы сексуальный развод, я думаю о том, что получила от каждого и чем пользуюсь до сих пор.

Мой друг из колледжа заставил меня обратить внимание на пищеварение (благо и проклятие одновременно) и задать ряд важных вопросов о Вселенной, которую я игнорировала в пользу сплетен из «Ас Уикли», этот еженедельник я покупала каждую среду, когда им завалены киоски.

От Бена я узнала о понятии «самореализация» и не просто оценила его, а поставила своей целью.

Девон смастерил для меня карандашницу со встроенной точилкой, одолжил свои часы, показал, как держать в порядке провода от всех устройств, и, наконец, изменил сигнал будильника в айфоне с «маримбы» на «тимбу», и с тех пор мое пробуждение стало более спокойным и радостным.

И вот теперь я встретила его, цельного и готового к всестороннему изучению. Жизнь долгая, люди меняются. Я не настолько глупа, чтобы не понимать этого. Ничто в мире не повторится. Произошедшие перемены кажутся банальными и едва ли не обидными, если излагать их за чашкой кофе. Я никогда не буду той, что раньше. Я могу лишь наблюдать за этой девушкой с пониманием, сочувствием и с некоторым трепетом. Вот она идет к метро с рюкзаком за спиной или едет в аэропорт. Старательно подвела глаза. Выучила новое слово и собирается испробовать на вас. Ее шаги неторопливы. Она в поиске.

В детстве я ужасно боялась анорексии. Мне попалась одна статья на эту тему в журнале для подростков, и я была шокирована фотографиями истощенных девушек с запавшими глазами и молитвенно сложенными руками. Слово «анорексичка» звучало устрашающе. Ты голодна, печальна и костлява, но глядя в зеркало на свои тридцать пять килограммов, ты каждый раз видишь толстуху. Если дело зайдет слишком далеко, тебя заберут у родителей и отвезут в больницу. Автор статьи назвал анорексию национальной эпидемией, как будто это вирус гриппа или кишечная палочка, которую можно подцепить, съев гамбургер в «Джек-ин-зе-Бокс»[42]. Сидя за кухонной стойкой, я наворачивала обед в надежде, что не стану следующей жертвой анорексии. Мама раз за разом пыталась объяснить мне, что анорексиком нельзя сделаться в одночасье.

«Ты замечала за собой интуитивное отвращение к еде?» — интересовалась она.

Нет. Есть мне нравилось.

И ничего удивительного: мой привычный рацион полностью состоял из органических бургерных котлет, равиоли со шпинатом и сыром (я называла их равиоли с травой) и панкейков в форме мышей и пистолетов, которые пек отец. Мне говорили, что нормально питаться — единственный способ вырасти большой, сильной и умной.

А я была маленькой. Очень маленькой. Хотя больше всего любила: кукурузные чипсы, стейки, фунтовый кекс «Сара Ли» (желательно не до конца размороженный), пиццу пепперони на французском хлебе «Стауфферз», картофельную запеканку по рецепту моей няни-ирландки и, в качестве перекуса, толстые ломти гусиного паштета, которые я брала прямо руками. Мама отрицает, что разрешила мне съесть сырой фарш и выпить чашку уксуса, но я-то знаю, что и то и другое правда. Мне хотелось попробовать все.

Родилась я ужасно толстой — весила почти пять килограммов (сейчас это и вовсе не вес). У меня было три подбородка, и живот свешивался за край коляски. Я не ползала, а перекатывалась — ранний признак того, что я буду сопротивляться любому упражнению или позиции в сексе, которые не позволяют расслабить спину. Но когда мне исполнилось три года, я начала меняться. Черные волосы выпали, вместо них выросли светлые. Подбородки растаяли. В детский сад я пошла миниатюрной загорелой феей. Я помню, что в детстве проводила перед зеркалом буквально часы, завороженная красотой своего лица, худых бедер, пушка на ногах, мягких золотых волос, собранных в хвост. До сих пор завидую себе восьмилетней, вспоминая, как уверенно я стояла на мексиканском пляже в бикини и запивала начос колой.

А летом после восьмого класса у меня начались месячные. Мы с папой гуляли за городом, и я почувствовала, как что-то щекочет меня с внутренней стороны бедра. Опустив глаза, я увидела тонкий кровавый след, бегущий к лодыжке.

— Пап? — тихо пробормотала я.

Его глаза наполнились слезами.

— У пигмеев ты бы незамедлительно начала рожать детей.

Он позвонил маме, которая уехала по делам, и та кинулась домой, купив по дороге коробку тампонов и саб с фрикадельками.

Очень быстро я набрала тринадцать с половиной килограммов. Переход в старшие классы труден сам по себе, а особенно — если все любимые ночные рубашки теперь едва прикрывают попу. Так и произошло со мной: тростинка внезапно превратилась в мишку гамми. Я не страдала ожирением, но один мальчик из последнего класса сказал, что я «похожа на шар для боулинга в шляпе». Мама говорит, отчасти виной тому гормоны. А отчасти — медикаментозное лечение обсессивно-компульсивного расстройства. Все это было неприятно и мне, и остальным.

В тот же год я сделалась веганом. Во-первых, мне очень нравились щенки, а во-вторых, когда мы всей семьей ездили отдыхать на Сент-Винсент и Гренадины, мне там подмигнула корова. Здравый смысл подсказывал, что за отсутствием рук она пыталась сморгнуть муху, севшую ей на веко. Но внешне подмигивание казалось абсолютно осмысленным и что-то во мне задело — страх причинить зло другому существу, проигнорировать его боль.

Я продержалась около десяти лет, время от времени сбиваясь на вегетарианство и коря себя за это. В семнадцать лет я даже устроила веганский обед, который удостоился заметки в «Нью-Йорк Таймс», в разделе о стиле жизни, под заголовком: «Хрустящее меню для энергичных людей!». Еду организовало заведение «Вег-Сити Дайнер». Я надушилась бабушкиным «Диором», заставила всех разуться (носить кожу — ни-ни) и объяснила репортеру, что война в Ираке не слишком меня интересует, зато я крайне обеспокоена тем, как в нашем государстве относятся к умерщвлению скота.

Начавшись как глубоко прочувствованная нравственная позиция, мое веганство, вместо того чтобы принести пользу, скоро вылилось в расстройство питания. Я никогда не воспринимала веганство как диету, но оно явно было способом сузить широкий диапазон некогда столь нежно любимых блюд. Я бы сошла с ума, если бы не ограничила себя. Как тот человек, что выпил море и не утолил жажды.

* * *

Однажды я сидела у бабушки, листала «Хартфорд Курант», и мне попались комиксы про Кэти. Я влюбилась в них с первого взгляда. «Нью-Йорк Таймс», которую читали у меня дома, их не печатала, поэтому каждую неделю бабушка аккуратно вырезала комиксы из своей газеты и посылала мне по почте, не прикладывая никаких записок. После школы, прихватив полкоробки печенья, я смаковала их, стараясь понять все шутки. Кэти любила еду и кошек. Не могла устоять перед углеводами и скидками. Не слишком интересовала мужчин. Мы были похожи. К концу школы я уже не читала комиксы про Кэти, но поступала как она. Особенно когда принимала душ: нижняя часть подставлена струям воды, верхняя лежит на банном коврике и жует кусок хлеба[43].

В колледже я объедалась соевым мороженым, туго набитыми буррито, поглощала скверную местную пиццу в три часа ночи и не волновалась ни о весе, ни о действии еды на желудок, ни даже о фигуре. У нас с друзьями была круговая порука обжорства:

— Ты ИМЕЕШЬ ПРАВО и ДОЛЖНА съесть это брауни.

— Ну-ка доедай ризотто!

Когда умер кто-то из маминых друзей, мало мне знакомый, я умяла здоровенное панини, оправдывая себя тем, что заедаю горе.

Только через год после окончания колледжа я встала на весы. Прежде у меня было детское убеждение, что взвешиваются только в кабинете врача и если в награду он даст леденец.

Периодически я выходила на кухню в одном белье, становилась к маме боком, чтобы ей было видно предполагаемый брюшной пресс, и замечала: «По-моему, я худею». Мама вежливо кивала, не отрываясь от подборки Сондхайма, которую систематизировала в библиотеке iTunes.

Во время ежегодного визита к гинекологу меня водрузили на весы.

— Наверное, я вешу в районе шестидесяти трех килограммов, — сообщила я медсестре. Та наклонила голову, улыбнулась и начала сдвигать гирьку. Глухо постукивая и пощелкивая, гирька ползла вдоль шкалы и на волоске от цифры 73 остановилась.

— Напишем семьдесят два с половиной, — сочувственно предложила медсестра.

Семьдесят два с половиной? Семьдесят два с половиной?! Не может быть. Это не я. Это не мое тело. Тут какая-то ошибка.

— Похоже, у вас весы сломались, — сказала я. — Дома было не так.

По дороге домой меня бросило в жар и в слезы. Я позвонила своей подруге Изабель.

— А вдруг дело в щитовидке? — плакала я. — Зайдешь ко мне?

Изабель сидела на кухне, ела готовую индейку из пакетика и терпеливо слушала, а я ныла, навалившись на мраморную столешницу:

— Я такая толстая. И становлюсь все толще и толще. Скоро не смогу пройти ни в один клуб, в дверь не пролезу.

— Мы не ходим в клубы, — заметила Изабель.

— А если бы ходили, ты бы несла меня на серебряном подносе под колпаком, как кусок свинины.

Тут мне захотелось оспорить собственный приговор.

— Вообще-то семьдесят три килограмма — не чересчур много. Всего на тринадцать больше, чем у высоких моделей.

* * *

И вот я сижу в приемной маминого диетолога Винни. Прошло столько лет, и мама победила.

Должна сказать, у родителей есть целый набор врачей, исповедующих принципы холистической медицины. Одно из моих самых ранних воспоминаний: меня крепко держит мамин экстрасенс Дмитрий, от него пахнет эфирными маслами, и он уже обошел весь дом, исследуя его «энергетику». Дмитрий говорит мне, что я проживу до девяноста лет с хвостом. Между тем я только-только начала смотреть TGIF[44].

Винни старался меня приободрить, рассказал, в каком замечательном доме на Статен-Айленд живут они с матерью, но объяснил без экивоков, что в моем случае капризы щитовидки не имеют никакого отношения к лишнему весу.

Нет, причина в избытке сахара — я сама сказала, что ем по одиннадцать танжеринов в день. А кроме того, у меня недостаток здоровых жиров, легкая анемия, и я постоянно переедаю. Винни изложил несколько важных базовых принципов питания (есть белки, обходиться без сахара, не пропускать завтрак) и дал ясно понять, что с каждым печеньем или куском багета в организм попадают бесполезные калории — лишнее топливо только приводит к сбоям в его работе.

Изабель, которая тоже решилась на техосмотр, узнала, что из алкогольных напитков легче всего усваивается шампанское и что оливковое масло можно употреблять в больших количествах без опаски. С моей точки зрения, Изабель не нуждалась в помощи диетолога. Однажды она сбросила девять килограммов, съедая по целому бисквиту «Пища ангелов» в день и ничего более. Но я все равно была довольна, что у меня есть соратник.

По настоянию Винни я стала вести учет съеденного (вплоть до орешков) в айфоне и за несколько месяцев похудела на восемь с лишним килограммов. Садясь работать, я выкладывала на столе перед собой дневную порцию лакомств и ждала, когда можно будет добавить их в журнал. О последнем кусочке (как правило, очередной миндальный орешек) я думала одновременно с трепетом и нежностью. Я не замечала перемен в своем теле, но весы и мама свидетельствовали о том, что оно уменьшается.

Каждые потерянные полкило вызывали радостное головокружение, но внутренний голос кричал: «В кого ты превратилась! Ты, пузатая феминистка! Неужели ты заносишь калории в приложение на смартфоне?!»

В течение года моя диета работала в режиме пинг-понга. Отсюда следующая запись в дневнике, конец 2009 года: «Я впервые задумалась о диете и весе. Он менялся так: 69 кг — 66–73–65 кг. В данный момент я вешу 67 кг, и моя цель — к февралю похудеть до 63 кг (а потом еще)».

Бóльшую часть года я представляла собой самый неудачный случай нерегулярной булимии. Я отлично понимала, что перегибаю палку, однако набивала живот тем, до чего проще всего добраться, — печеньем и соевым сыром, после чего впадала в оцепенение и забывала вызвать рвоту. А когда бралась за дело, могла выдать только рвотные позывы и ниточку сельдерея, съеденного девятью-десятью часами ранее, в более оптимистическом настроении. Я засыпала с опухшим лицом и ноющим животом, как ребенок, у которого начинается грипп, и пробудившись утром, смутно припоминала, что между половиной двенадцатого и часом ночи произошла какая-то неприятность. Отец однажды заметил сетку лопнувших сосудов вокруг моих зрачков и мягко спросил:

— Что за фигня у тебя с лицом?

— Долго плакала, — объяснила я.

Как-то раз я заявила Грейс, что намерена изблевать целую коробку пралине, и столько времени трудилась над унитазом, что сестра с плачем принялась колотить в дверь. «Ничего не вышло», — поведала я, прошествовав обратно в свою комнату.

По словам одного моего приятеля, тот, кто побывал в обществе анонимных алкоголиков, никогда не получит прежнее удовольствие от выпивки. Так и я после визита к диетологу поняла, что больше никогда не посмотрю на еду без чувства вины, не натягивая мысленно поводья. В этом нет ничего страшного, но годы учебы в колледже я теперь вспоминаю как блаженное время до изгнания из рая.

* * *

Ниже я привожу фрагмент из дневника за 2010 год как свидетельство попыток сбросить вес. До сих пор это был самый секретный и позорный документ в компьютере, спрятанный надежнее, чем список паролей и каталог сексуальных партнеров.

Суббота, 21 августа 2010

Завтрак, 11:00

2 безглютеновых тоста (по 100 калорий каждый)

с льняным маслом (120 калорий)

¼ греческого йогурта (35 калорий)

персик (80 калорий)

Ланч/перекус, 13:30

30 г салями (110 калорий)

стебли сельдерея (??)

Перекус, 15:30

хлопья «Меса Санрайз» (110 калорий)

рисовое молоко (110 калорий)

½ греческого йогурта (25 калорий)

с 8 орехами пекан (104 калории)

8 сушеных вишен (30 калорий)

Ужин, 20:30

цуккини на пару (бескалорийны?)

ок. 170 г стейка (не знаю точно, сколько калорий)

помидоры (60 калорий?)

руккола (3 калории?)

соус «Ньюманз Оун» (45 калорий)

Десерт

кусочек темного шоколада (30 калорий)

обезжиренное какао «Свисс Мисс» (50 калорий)

4:00

ломтик персика (10 калорий)

столовая ложка миндального масла с кусочками орехов (110 калорий)

Итого потреблено калорий: ок. 1560

Комментарий

Можно было съесть больше овощей. Я вижу, что выгляжу лучше, чем когда-либо, прямо излучаю здоровье, чего не было раньше. Работаю психологически над своим чувством вины за то, что ем. Меня преследует и сбивает с толку желание быть идеальной. Настоящая же цель — получать от еды удовольствие и внимательно относиться к своему телу, этот принцип меня не подводит. Дневник обязательно должен помочь. Я буду стараться и дойду до 1500 калорий в день или меньше и не стану взвешиваться до 22 сентября.

Воскресенье, 22 августа 2010

Завтрак, 12:00

хлопья «Меса Санрайз» (120 калорий)

рисовое молоко (110 калорий)

2 ореха пекан (26 калорий)

2 сушеных вишни (20 калорий?)

Ланч, 13:30

омлет из 2 яиц с соусом сальса (150 калорий)

руккола (3–7 калорий)

Перекус, 15:45

¼ зеленого яблока (45 калорий)

столовая ложка миндального масла с кусочками орехов (110 калорий)

5 сушеных вишен (30 калорий?)

Перекус, 18:40

⅔ пакетика смеси сухофруктов, кешью, грецких орехов (200 калорий)

Ужин, 21:00

2¼ кукурузных чипса с 2 ложечками гуакамоле (100 калорий?)

салат из свеклы, моркови, джикамы[45], шпината и перца халапеньо с заправкой (150 калорий?)

тако — кукурузная тортилья с жареной рыбой (300 калорий?)

кусок жареного плантайна[46] (50 калорий?)

Итого потреблено калорий: ок. 1411

Комментарий

В этом дневнике я записываю все сильные и противоречивые эмоции, которые вызывает у меня еда, и пытаюсь от них освободиться. Не одни калории важны. Я решила взвешиваться каждое воскресенье, так я буду знать, что приближаюсь к цели. Сегодня мамины весы (которые завышают результат) показали 68 килограммов. Я не хочу зацикливаться на своем весе, но было бы хорошо похудеть до 63-х к премьере «Крошечной мебели»[47] 12 ноября. Я приложу к этому все усилия (буду принимать витамины, прислушиваться к своему телу, постараюсь не употреблять глютен, рафинад, алкоголь, не есть много красного мяса и жиров, буду ходить в спортзал, даже несмотря на то, что все тетки там противные и с кем-нибудь помолвлены).

Понедельник, 23 августа 2010

1:00

Мягкодействующий слабительный чай

Ночной перекус, 4:45

Сухофрукты (100 калорий)

Завтрак, 10:15

1 печенье, похожее на «Орео», только с сырым шоколадом (100 калорий)

2 инжирно-финиково-миндальных шарика (180 калорий)

1 ст. л. льняного масла (120 калорий)

кусок безглютенового овсяного хлеба из пекарни «Ту-Лу» (120 калорий?)

2 кем-то недоеденных кусочка курятины по-китайски (100 калорий?)

Ланч, 13:30, в «Уайлд Джинджер»

½ чашки вегетарианского острого супа (100 калорий?)

салат с шелковым тофу и морковно-имбирной заправкой (200 калорий?)

брокколи на пару по-китайски (25 калорий?)

зеленый чай (0 калорий)

Кофе, 15:00

Кофе с ½ чашки соевого молока и капелькой кленового сиропа (50 калорий?)

Ужин, 18:30, в «Стрип-Хаус»

170 г говяжьего филе миньон (348 калорий)

½ порции шпината в сливочном соусе (100 калорий?)

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: именно так два кусочка жареного картофеля (50 калорий?)

кусочек тоста с костным мозгом (60 калорий?)

¼ улитки (43 калории?)

Напитки

2 минералки

Итого потреблено калорий: ок. 1576

Комментарий

Сегодня у меня было расстройство желудка. Наверное, из-за слабительного чая, на который я подсела. У него шоколадный вкус!

Вторник, 24 августа 2010

Завтрак, 10:30

2 засахаренных вишни из пирога (20 калорий?)

кусок безглютенового медово-овсяного хлеба из «Ту-Лу» (120 калорий)

с миндальным маслом (100 калорий)

минералка

Ланч, 15:00

фруктовый салат из киви, апельсина, яблока, винограда, ананаса и клубники (110 калорий)

творог (100 калорий)

чай

Ужин, 20:30

Соево-кокосовый пудинг с ягодным соусом (300 калорий?)

⅓ куска кукурузного хлеба с соевой пастой мисо (100 калорий?)

Ночной перекус, 00:30

¼ куска кукурузного хлеба с пастой мисо (150 калорий?)

¼ чашки имбирного пива (93 калории?)

Итого потреблено калорий: ок. 1093

Комментарий

У меня жар (39,4) и весь день гриппозная слабость. Тем не менее, как мне кажется, я здорово продвинулась в смысле питания, и психологически мое отношение к нему стало на 100 % здоровее, чем было долгое время. Я ни от чего не зарекаюсь и не впадаю в крайности. Соответственно, ни малейшего желания устроить попойку или пойти в какой-нибудь безумный ресторан. Совершенно иначе себя ощущаю!

Среда, 25 августа 2010

Завтрак, 11:00

2 глотка имбирного пива (10 калорий?)

2 чашки зеленого чая кусочек соевого пудинга с зеленым чаем (20 калорий?)

хлопья из коричневого риса (100 калорий?)

¾ чашки рисового молока (90 калорий)

Ланч, 14:00

3 глотка имбирного пива (20 калорий?)

¾ чашки коричневого риса с водорослями хидзики, белой фасолью и зеленью (300 калорий?)

заправка из кунжутной пасты (80 калорий?)

¼ куска тыквы кабоча (15 калорий?)

Перекус, 18:00

¼ персика (30 калорий?)

чашка соевого мороженого с шоколадом (250 калорий)

Ужин, 22:00

куриный суп с рисовой лапшой (400 калорий?)

¼ творога с ананасом (120 калорий)

3 ягодки малины (4 калории)

клюквенная вода (20 калорий?)

Итого потреблено калорий: ок. 1459

Комментарий

САМОЧУВСТВИЕ ДЕРЬМОВОЕ. Нелады с желудком и все симптомы гриппа. Аппетита нет. Зато пищевое поведение на высоте! Надо есть больше овощей и меньше сахара и углеводов.

Четверг, 26 августа 2010

Ночной перекус, 4:00

¾ баночки 2 %-ного греческого йогурта «Фейдж» (110 калорий)

малина (20 калорий)

Завтрак, 6:30

безглютеновый медово-овсяный тост (120 калорий)

с миндальным маслом (100 калорий)

9:30

30 ягод малины (35 калорий?)

13:30

странный апельсиновый сок / питьевой контраст для КТ (100 калорий?)

15:00

5 изюмин в шоколаде (38 калорий)

17:30

¼ бутерброда из ржаного хлеба с индейкой, салатом и горчицей (300 калорий)

2 бутылки зеленого чая

21:00

¼ маленькой баночки сааг-панира[48] с белым рисом (380 калорий)

½ баночки соевого мороженого с шоколадом (230 калорий)

зеленый чай минералка

Итого потреблено калорий: ок. 1433

Комментарий

Провела день в больнице. Диагноз: острый колит.

(Но не хронический! Может, от слабительного чая?) Куча впечатлений, запишу, когда не буду под присягой. То есть я имею в виду, под перкоцетом. Я хотела набрать «перкоцет», а набрала «присягой». Видимо, иногда я переоцениваю калорийность еды.

Пятница, 27 августа 2010

Завтрак, 10:30

2 ложечки десерта расмалаи (100 калорий?)

¾ безглютеновой пиццы с жареной курицей и рукколой (320 калорий)

16:00

остаток рас-малаи (300 калорий?)

20:00

½ неспелого персика (30 калорий?)

безглютеновый медово-овсяный тост (120 калорий)

¼ чашки риса, залитого супом с грибами и умэбоси[49] (250 калорий)

00:30

¼ веганского печенья с кусочками шоколада (65 калорий)

2 ложки веганского теста (280 калорий)

¼ чашки рисового молока (60 калорий)

безглютеновые колечки чириос (70 калорий)

Итого потреблено калорий: ок. 1595

Комментарий

Сижу на антибиотиках, до 10 сентября ни капли спиртного. Случайно встретила Илэйн — она решила, что я так заметно похудела из-за болезни. Но я-то знаю, что к чему. По-моему, у меня в жизни не было такого здорового и рационального графика питания!

Суббота, 28 августа 2010

11:00

2¼ рулетика из фучжу[50] (150 калорий?)

¼ чашки безглютеновых хлопьев (70 калорий)

¼ чашки рисового молока (60 калорий)

12:30

¼ яблока «гренни смит»

13:00

¼ ржаного хлеба с жареной индейкой, салатом и горчицей (250 калорий?)

16:30

большой кусок миндального масла, рисовое молоко, инжирный смузи (500 калорий?)

21:30

кресс-салат с хрустящими соевыми бобами (60 калорий?)

капустный салат (20 калорий?)

брокколи (40 калорий?)

зелень на пару (20 калорий?)

заправка из кунжутной пасты (90 калорий?)

азиатская кунжутная заправка (40 калорий?)

2 куска прошутто (70 калорий)

Итого потреблено калорий: ок. 1410

Комментарий

Сегодня вечером мне перепало немножко кокаина! Чисто случайно. В бар явился Хоакин, я сказала, что не могу пить, а он говорит: «Возьми тогда кокаин». Потом мы пошли в другой бар за гамбургерами, я разозлилась и вызвала такси. Питание меня по-прежнему устраивает — я не волнуюсь из-за еды, — и в баре мне наговорили комплиментов по поводу того, как я выгляжу. Все еще недобираю овощей и фруктов. Завтра начну день с разумной порции йогурта и нескольких фиников, а за ланчем и ужином буду налегать на овощи. Этого требует мое тело.

Воскресенье, 29 августа 2010

2:00

яблочный пирог (450 калорий)

пробиотик (45 калорий)

кленовый сироп (25 калорий)

13:30

вальдорфский салат с яблоками (350 калорий)

¼ жареной куриной грудки (150 калорий)

кусочек кукурузного хлеба (50 калорий)

16:00

кусочек молочного шоколада (50 калорий)

морковно-апельсиновый сок (120 калорий)

17:00

маленький десерт «Тейсти Ди» (80 калорий)

большой десерт «Тейсти Ди» (150 калорий)

18:00

порция лимонного пирога (300 калорий)

19:00

белое вино (100 калорий)

20:00

стейк, овощи (300 калорий)

22:00

снова лимонный пирог (300 калорий)

и снова (300 калорий)

миндально-злаковое молоко (250 калорий)

банан (120 калорий)

яблоко (85 калорий)

¼ банки арахисового масла (700 калорий)

Итого потреблено калорий: 4225

Комментарий

Я свихнулась и ем все подряд.

Моя мать изобрела селфи.

Конечно, автопортреты делали и раньше, но она довела до совершенства изображение беззащитной откровенности с неясным подтекстом. Мама снимала видеокамерой «Никон»: включала таймер и становилась в позу на фоне вишневых обоев своей спальни.

Это было в начале семидесятых. Мама приехала в город, вооруженная лишь упомянутой камерой и желанием творить. Она бросила своего бойфренда — славного плотника из города Роско в штате Нью-Йорк, лысеющего любителя фланелевых пижам, который умел добывать сок из деревьев. Что он славный — мое личное впечатление: однажды мы навестили его, вместе сидели за столом и пили лимонад, и я думаю, он не держал на маму зла за то, что она ушла, а наоборот, радовался ее успехам и моему появлению на свет.

Добравшись до Нью-Йорка, мама поселилась в том самом лофте, где я выросла. В нем немного больше места, чем нужно одинокой девушке, но маловато для семьи. Чтобы оплачивать жилье, мама бралась за самую странную работу: красиво раскладывала еду по тарелкам, продавала биллиардные шары, один раз — всего один — показывала ночную жизнь Нью-Йорка японскому бизнесмену. (У мамы есть уникальное свойство: когда ей неловко, она дает волю сильнейшему, неподдельному гневу. Подозреваю, японцу пришлось несладко.)

Далеко не на всех фотографиях, снятых в лофте, мама одета. Иногда на ней мешковатый свитер или шорты «сафари» с ремнем. Но в большинстве случаев она обнажена. Хотя бы отчасти. Джинсы, но голый торс, белые плечи ссутулены, колени соприкасаются. Блузка с круглым воротничком, толстые шерстяные носки, но нет трусов, колени подтянуты к подбородку, и видна тень между ягодицами.

Прошло какое-то время, мама сменила прическу: длинные прямые волосы на легкомысленный перманент. Короткая стрижка, кончики волос еще сырые после душа. Подмышки чаще всего небритые, что меня огорчает, а отцу нравится. Чтобы придать снимку фактурность, мама иногда ставила в кадр какое-нибудь растение, как студент-режиссер, который придумывает самодельные декорации к фильму о Вьетнаме.

Есть фотографии, на которых мамин объектив смотрит в зеркало, и верх ее лица скрыт неровным черным корпусом камеры. В фокусе оказываются сухие губы в форме сердца и большие резцы (те самые, что унаследовала я, а мама с тех пор спрятала под коронки). Но сильнее всего притягивает взгляд ее нагота. Вызывающе расставленные ноги. Это не считалось маминым искусством, но много для нее значило. Мама снимала на пленку, а не айфоном или полароидом, купленным в Urban Outfitters, как нынешние селфи, что придавало трогательную серьезность ее увлечению собой. Сам способ требовал целеустремленности. Ведь маме приходилось заряжать камеру, вручную печатать фотографии в темной комнате, развешивать их на просушку. Более опытным фотографом был мамин сосед по квартире Джимми, а в его отсутствие она звонила на горячую линию «Кодак», которую поддерживал один-единственный задерганный господин («У меня адски жарко, и я положила в проявитель кубики льда — это не страшно?»). Звонила мама часто и от стеснения придумывала себе разные акценты, чтобы он не узнал ее голос. Столько усилий ради одной цели: узнать, как смотрится твой лобок в центре между резиновыми сапогами цвета лайма и бликующими «авиаторами». Это гораздо сложнее, чем вертеть айфоном и выпячивать сиськи. Тут надо работать.

Моя мама стройна. У нее удлиненное туловище, длинные руки, ключицы как уступ скалы. Но камера уцепилась за ее недостатки: валики жира под ягодицами, острое шишковатое колено, огромная родинка на предплечье (мама удалила ее в честь своего сорокалетия). Представляю, как она проявляла эти фотографии, окуная в раствор салатными щипцами. Ждала, пока снимки нальются серым и наберут контрастность, чтобы увидеть, как она на самом деле выглядит.

Она уговорила сняться свою младшую сестру. Младшая сестра — студент-медик, блондинка с таким телом, что больше всего ей идут свободные позы на мокром песке. Королева красоты, всадница с развевающимися волосами. Камера поймала ее без майки. Оробевшую. Камера — великий уравнитель.

Мама интуитивно понимала ее силу. Видите эти бедра, эти зубы, эти брови, эти сползающие носки, собранные в гармошку на щиколотках? Запечатлеем их для вечности, они того стоят. Мне уже никогда не быть такой молодой. Или такой одинокой. Или такой волосатой. Это мое персональное шоу — приходите, смотрите все.

Потом на сцену вышел мой отец. Он тоже стал объектом для фотографий. То он сидит в ванне, то держит сковороду как щит. Но хотя откровенно кокетливая мина отца поднимает во мне противоречивые чувства, завораживают именно мамины автопортреты. Искра страха в ее глазах — или страстного желания? Жгучей потребности показать, какая она на самом деле, столько же другим, сколько себе.

Я часто раздеваюсь на телевидении.

Это началось еще в колледже. Мне не хватало актеров, способных выразить отчаяние от отсутствия секса, как требовалось, и я решила подключиться. Я не знала, как снимают сцены секса профессионалы, поэтому не обеспечила себе ни маскировочного белья, ни закрытой площадки. Просто стянула майку через голову и пошла напролом.

— Ты правда хочешь, чтобы я сосал твой сосок? — в замешательстве спрашивал мой партнер по съемкам Джефф.

Просматривая отснятый материал в медиа-лаборатории Оберлина, я не испытывала смущения. Результат не радовал меня, но и не огорчал. Мое тело — только средство рассказать историю. Это и не я вовсе, а рационально используемый реквизит в «бабушкиных» трусах. Я не была изящна, красива или искусна. Я показывала секс таким, каким его знала.

Эксгибиционизм был мне не в новинку. Нагота интересовала меня всегда, но больше в социологическом плане, чем в сексуальном: кто обнажается и зачем? Помню, между четвертым и пятым классами, на каникулах в Коннектикуте, мы с моим лучшим другом Уилли катались на велосипедах вокруг озера, на берегу которого наши семьи проводили каждое лето (семейный отдых, как в «Грязных танцах», только в округе было больше педофилов), и вдруг я отчетливо осознала, что на мне есть майка, а на Уилли нет. Какая несправедливость! Незадолго до того я узнала от мамы, что, с юридической точки зрения, женщина имеет полное право пройти по Манхэттену с голым торсом, хотя мало кто этим правом пользуется. Почему это Уилли можно подставлять грудь ветерку, а мне нельзя? Что плохого, если я сделаю то же самое? Я остановилась, сняла майку, и мы молча покатили дальше.

В 2010 году я получила возможность сделать телешоу. На телевидении мне сказали, что хотят увидеть представителей моей возрастной группы, услышать, какие проблемы волнуют моих друзей и врагов, во всех подробностях. Блефом это не казалось. А если ты собираешься честно написать о том, чем живут молодые люди за двадцать, к теме секса надо приступить с поднятым забралом. Между тем сцены секса в кино меня всегда коробили. Все те фильмы, что я видела в детстве, начиная с «Беверли-Хиллз 90210» и заканчивая «Мостами округа Мэдисон», заставили меня думать, что секс — это раздражающий процесс, в котором двое зануд с гладкой кожей и сиропным взглядом дышат друг другу в лицо, вследствие чего одновременно достигают оргазма. Когда я первый раз разделась при парне, это выглядело гротескно, однако я испытала огромное облегчение от того, что он не стал жадно вдыхать мой естественный запах и шарить руками по моему туловищу.

Подобные сцены секса не просто пошлы, но могут иметь деструктивный эффект. Все фильмы от порно до романтических комедий ясно и недвусмысленно дают нам понять, что мы действуем неправильно. У нас неправильные простыни. Неправильные движения. И неправильные тела.

Поэтому, когда мне дали шанс сделать свое шоу, я поступила так же, как поступала предыдущие пять лет в гораздо более «независимых» проектах: разделась и стартовала.

Поскольку людям всегда это любопытно, я расскажу, что значит лежать в постели посреди комнаты, где собралась толпа зрителей, и изображать половой акт с кем-то знакомым или незнакомым. Профессиональные актеры обычно уворачиваются от прямого ответа: «Это работа, не более, все происходит чисто механически»; «С ним было так здорово работать, он мне как брат» — но меня еще никто не обзывал профессионалом, ни даже актрисой, и я буду честна.

Дело это чертовски странное. Не более чем работа, конечно, но мало у кого работа состоит в том, чтобы прижиматься лобком к безвольному, в нейлон упакованному члену субъекта, которому щедро напудрили зад в попытке скрыть прыщи. Каких только я не вынесла унижений: заезжала партнеру коленом в пах, замечала в ярком свете студийных ламп толстый черный волос, растущий из моего соска, спустя семь часов после возвращения домой обнаруживала, что у меня между ягодиц застрял скользкий кондом из реквизита.

Трудно представить, что каждое твое движение в залитой светом комнате, где теснятся пожилые пижонистые итальянцы и разложены невкусные сэндвичи с тунцом, по телевизору увидят миллионы. По этой причине во время сцен секса я вообще всерьез не задумываюсь об аудитории. В иные дни раздеваться легче, в иные труднее. (Легко, если ты немного загорел. Трудно, если понос.) Но я это делаю, потому что так велит мой босс. А мой босс — я сама. Когда ты голая, хорошо сознавать, что у тебя все под контролем.

Мама всегда это понимала, оттого ее «Никон» поднят и целится в зеркало. Она чувствовала, что, документируя свое тело, составляет собственную историю. Красота. Нагота. Несовершенство. Благодаря ее частному эксперименту родился мой публичный.

Меня часто спрашивают, как я «отваживаюсь» обнажать свое тело перед камерами. Подтекст вопроса очевиден: такое несовершенное тело. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь стал допрашивать в том же ключе Блейк Лайвли. Я вынуждена регулярно вступать в разговор о своем теле с посторонними людьми. Один пьяный студент на Макдугал-стрит крикнул: «У тебя сиськи как у моей сестры!»

Отвечаю: не нужно отваги, чтобы делать то, чего не боишься. Я была бы отважной, если бы прыгнула с парашютом, посетила лепрозорий, выступила в Верховном суде Соединенных Штатов или пошла наконец в спортзал. Но изображать секс в собственном фильме, показав на миг распухший сосок, — это меня не пугает.

Несколько лет назад, после премьеры «Крошечной мебели» в Остине, у входа в кинотеатр ко мне приблизился крошечный юноша. Действительно крошечный. В его возрасте это наверняка предмет страданий. Он был похож на игрушечную мышку для персидской кошки.

— Простите, — робко начал он, — я только хотел сказать вам, как для меня важно, что вы показываете свое тело. Я сам теперь чувствую себя совсем по-другому.

Результатом нашей встречи стала, во-первых, фотосессия: я снимала его обнаженным, и это было тяжело. А во-вторых, беспредельная благодарность, ему — за щедрость и открытость, мне — за свежее восприятие внешности этого замечательного юного джентльмена (не зря же он допоздна смотрел образцово «женский» фильм, хотя утром надо было вставать и идти в школу).

— Спасибо тебе большое, — просияла я. — Ты супер.

1. Богатство — хорошо, а креативность — лучше. Именно она приводит в дешевый магазин, где вам попадается наряд, в котором не стыдно пойти на вручение «Оскара» (или на танец в честь окончания младших классов школы).

2. Тротуар не такой уж и грязный.

3. Барби — уродина. Помни об этом и играй на здоровье.

4. Если кто-то вызывает у тебя нехорошее чувство, не бойся быть грубой. Повернись и уйди. Попытаешься быть вежливой, потом глядь — сумочку похитили, а то и честь.

5. И опять же, если кто-то говорит тебе: «Я не хочу тебя обидеть» или: «Я не подлец», не исключено, что верно как раз обратное. Неподлецы не испытывают потребности напоминать об этом.

6. Никогда не ори на чужого ребенка. Говори гадости за спиной.

7. Если ты «творческая личность», можешь пренебрегать дресс-кодом. Люди подумают, что ты мыслишь шире, и внезапно смутятся.

8. Если кто-то не ответил на твой имейл в течение шести часов, значит, он тебя ненавидит.

9. «Засранец» — не ругательство. Даже если добавить «мелкий гребаный».

10. Лучше съедать всего понемногу, чем гору чего-то одного. Если так не получается, съедай гору всего.

11. Нельзя добиться уважения, запугивая и подавляя интеллектуально. Уважение формируется всю твою жизнь: обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы обращались с тобой, и оставайся предан своему делу.

12. Держись поближе к друзьям. Покупай врагам крутые вещи.

13. Зачем тратить 200 долларов в неделю на врачей, когда можно тратить 150 долларов в год на экстрасенса?

14. «Бывает, собака пахнет задницей другой собаки, вот ей и не нравится, как она пахнет».

15. На первом месте семья. На втором — работа. На третьем — месть.

1. Чековая книжка, грязная и потрепанная. На всякий случай.

2. Новый айфон. А заодно старый, сломанный, потому что вдруг кто-нибудь его найдет, сумеет починить и увидит все фотографии моего зада, сделанные мною в целях самовоспитания.

3. Карандаш для бровей. Как все дети девяностых, я слишком радикально выщипывала брови, и теперь, по выражению сестры, они похожи на лысеющих гусениц. Жидкие брови — это непредставительно и даже хуже плохого рукопожатия, потому что они прямо на лице[51].

4. Адвил, лексапро, муцинекс, клонопин, тамифлю. Исключительно для чувства безопасности. Если у вас есть ненужные таблетки, я их заберу, пусть будут ради разнообразия. Уточню: я редко принимаю эти лекарства, но предупрежден — значит, вооружен. Как-то так.

5. Визитки. Таких разных женщин, как Ингрид Заклинательница Мышц[52] и Сандра Флюк[53].

Как-то раз около девяти вечера я сидела в кафе при книжном магазине «Барнз энд Нобл» и ждала подругу, с головой погрузившись в чтение. Каким-то образом на столе передо мной оказалась визитка. На ней было написано от руки: «Хочу сделать тебе куннилингус. Ничего не прошу взамен. Приду, куда скажешь. Пожалуйста, позвони: 212 555 5555». Через какое-то время, сгорая от любопытства, я набрала *67 и номер[54]. «Алло!» — произнесли голосом Брюса Виланча[55]. Я живо представила себе умирающую мать на заднем плане. Визитку я порвала на мелкие кусочки, боясь даже думать, что могло бы случиться, сохрани я номер. При одной мысли об оральном сексе с этим типом мне становилось так худо, словно это был мой рок.

6. Информационный листок нашего дома. Средний возраст жильцов — восемьдесят пять лет. Когда я ночевала в квартире первый раз, мой сон прервался в семь утра от звуков, которые иначе как кудахтаньем не назвать. Посмотрев в угловое окно, я увидела на крыше трех или четырех пожилых дам (достаточно для шабаша). Накрыв головы белыми полотенцами и нахлобучив шляпы «сафари», они делали гимнастику с элементами танца.

Ближе всех ко мне по возрасту девятилетняя Элиз. В надежде стать писателем (или пекарем) она взялась делать информационный листок. В нем она перечисляет праздничные события, рекламирует частные распродажи, оповещает о ремонте лифта, отмечает самых интересных жильцов (переводчик в ООН! оперный певец!). Стиль ее листка свеж и минималистичен, оформление празднично. Единственное, за что ее можно покритиковать, — нерегулярность выпуска.

Элиз не имеет отношения к памятке, ходившей по дому в марте прошлого года: как правильно надевать подгузник для взрослых.

7. Кошелек. Я купила его в гамбургском аэропорту, одурманенная сильнодействующими лекарствами. Кошелек, разрисованный машинками, клоунами и таксами, одинаково радует детей и японских туристок.

С моей маткой что-то не так, я всегда это знала.

Я буквально чувствую, что вся половая система не в порядке. Когда мне было года четыре, я часто подходила к маме и жаловалась на рези «в этом месте». Маминой панацеей был вазелин, который она применяла с научной беспристрастностью. «Не забудь хорошенько вытереться», — напоминала она. Но я могла поклясться, что он не поможет. Я была благодарна маме за то, что она, в отличие от других мам, не употребляет дурацких кличек по отношению к интимным местам, типа «пися» и «пипка». В школе, когда мое тело готовилось к первой менструации, я чувствовала разряды тока, какую-то неправильную энергию, лучи боли, пересекающие таз и нижнюю часть живота.

Первые месячные случились летом после восьмого класса. А осенью мы с моей подругой Софи пошли на курсы танцев. Мама Софи была француженка и поэтому в качестве тренировки настоятельно рекомендовала балет. Каждый вторник мы садились в поезд и ехали в район Парк-Слоуп, где проводили полтора часа с тренером по имени Иветт. Пышная копна волос, как у героини фильма «Танец-вспышка», блузки с рукавами клеш и показной задор не могли скрыть того факта, что в свои почти сорок лет Иветт недовольна достигнутым положением. На истертом паркете танцкласса, в котором не было окон, мы разучивали основные движения современного танца: метались взад и вперед в такт песням «Daydream Believer» и «Nine to Five», а со старого постера за нами наблюдал Мерс Каннингем[56].

— Сегодня я не пойду, — сообщила я Софи как-то во вторник. — У меня месячные.

— Месячные — не повод менять планы, — раздраженно сказала Софи. — Делай все то же, что обычно, только с месячными.

Но в эти дни я чувствовала себя так, будто заболела гриппом. Не утихала тупая боль в спине. Хотелось согнуться и обхватить живот руками, чтобы полегчало. Влагалище и зад жгло, как от крапивы. Чем можно заниматься при таком самочувствии? И неужели мне суждено мучиться ежемесячно аж до пятидесяти лет? Пятьдесят было маме, и на ее ночном столике громоздились книги с названиями типа «Женский цикл» и «Вторая зрелость». Я спросила, страдала ли она когда-нибудь от таких же спазмов, как я. «Нет, — ответила мама, — месячные проходили без всяких проблем, пока не кончились». Теперь ей полагалось принимать разнообразные таблетки и пользоваться специальными кремами. Незадолго до нашего разговора я наткнулась на одно из ее лекарств, инструкция к которому гласила: «Введите таблетку во влагалище как минимум за пять часов до того, как принять ванну».

Время показало, что неприятности возвращаются не каждый месяц. Иногда держатся с первого дня до последнего. Иногда вроде бы пропадают, но в одно прекрасное утро я просыпаюсь с таким ощущением, что мне выстрелили в промежность. Спокойные месяцы меня не интересовали, пока я не начала жить половой жизнью и хранить в ящике с носками тесты на беременность.

В шестнадцать лет я первый раз пошла к гинекологу. Считается, что можно подождать до восемнадцати или до первого сексуального контакта, но помощь потребовалась раньше. Вся семья оказалась в заложниках моего менструального цикла и сопутствующих болей, неуравновешенности, предельного чувства отчаяния. Если отец спрашивал, не месячные ли у меня, я орала так, что у него тряслись очки. Хотя я еще была девственницей, гинеколог прописал мне контрацептив, который помог отрегулировать цикл, но ничто не смогло повлиять на мое настроение, которое портится за несколько дней до начала месячных. Как будто туча надвигается. Я становлюсь мрачной и пессимистичной, что для меня не характерно. Все норовят меня обидеть, вывести из себя, не пригласить на чай, посмеяться над моим телом и разрушить семью. Точно персонаж сериала «Даллас», я зацикливаюсь на интригах и мщении, в полной уверенности, что раскрыла неявные, но реальные козни, направленные против меня. Однажды во время острого ПМС я шла по бульвару Ла Сьенега и мне померещилось, будто меня преследует мужчина в черном пальто. «Полиция ни за что мне не поверит», — вздохнула я и стала разрабатывать план, как отделаться от него самостоятельно. В период месячных я воплощаю собой понятие бе зутешности. «Нельзя утешить». Моя подруга Дженни клянется, что зрачки у меня становятся кошачьими, а лицо бледнеет. Если кто-то выскажет предположение, что дело в гормонах, на него выльется поток брани, за которым последуют агрессивные извинения и мольбы о прощении. Слезы. Я ложусь вниз лицом и жду, когда это пройдет.

* * *

Менструации — единственное, что омрачает радость быть женщиной. Все остальное кажется удивительным, вызывающим зависть преимуществом, но это? Поначалу месячные были для меня болезненно притягательны, как будто у меня в панталонах каждые три недели случается автомобильная авария. Я обрадовалась вступлению в круг избранных, которые смотрят на автомат по продаже тампонов с уверенностью посвященных. Но скоро это стало утомительно, как истеричный друг или репетиция спектакля. Есть что-то унизительное в предсказуемости действия месячных: хочется шоколада; портится настроение; живот вспухает, как тесто. Когда-то я пообещала себе не использовать тему менструаций для комического эффекта или как риторический прием. Не плакаться на форуме, где обсуждают лучшие таблетки против спазмов. Говорить только одно: «У меня болит живот», не вдаваясь в подробности. Я нарушаю свое обещание по всем пунктам.

* * *

Прошлым летом у меня появилось жжение во влагалище. Первым, о чем я вспоминала при пробуждении, была моя промежность. Полностью проснувшись, я понимала почему. Уже начинался рабочий день, мы приветствовали друг друга, садились есть сэндвичи с яйцом и обсуждали, кого будем ненавидеть сегодня, а жжение не проходило. Как будто в меня капнули уксусом и добавили щепотку соды, и все это шипело, пенилось и разбегалось в стороны. Я решила, что проблема в кислотности мочи, и жадно пила воду. Начала принимать таблетки по совету своей парикмахерши («Хоул Фудс»[57], отдел с холодильниками). Сдала мочу и усомнилась в полноте данных анализа. Перебрала худшие варианты: я подцепила в Индии плотоядную бактерию, она добралась до уретры и скоро превратит меня в мешок с костями, у меня глубоко внутри сидит маленькая, как горошина, опухоль, или это микроскопическая царапина из-за песка, попавшего на тампон.

Хроническая боль во влагалище — один из моих многочисленных кошмаров. У Сюзанны Кейсен есть лирический мемуарный очерк под названием «Камера, которую дала мне мама» о лечении вагинизма — боли во влагалище, которую она не могла ни объяснить, ни игнорировать. Честное слово, более интересного чтения о женских половых органах вы не найдете. Кейсен мастерски иллюстрирует тот факт, что влагалище служит идеальным проводником эмоций в тех случаях, когда мы не способны прислушаться к сердцу и мозгу. Это самый эмоциональный орган, предмет научного и духовного изучения. В кульминации саги Кейсен пишет: «Я хотела вернуть свое влагалище… Хотела, чтобы мир вернулся к тем размерам, которые может воспринять только влагалище. Потому что влагалище — орган, обращенный в будущее. Он заключает в себе потенциал. Не пустоту, а возможности».

После прочтения ее книги боль во влагалище ассоциируется у меня с печалью и слабостью. Кейсен сделала себе карьеру, вывернув свое сумасшествие наизнанку, напоказ всему миру, и в этой книге объясняет появление боли далеко не одними медицинскими причинами. Более того, облегчение пришло, когда она положила конец неудачной связи; в ней проснулись воля к жизни и сила духа, а боли наконец отступили. Так что же я подавляла в себе, из-за чего меня наполняла боль? Амбивалентное отношение к сексу? Сексуальное унижение? (Если таковое действительно было, проясняется кое-что еще.) Или дело в том, что я не понимала, куда может завести меня карьера и не оторвусь ли я от себя самой настолько, что догнать уже не смогу? И вообще, точно ли я знаю, что болит влагалище, а не уретра?

Боль приходила и уходила, а тревога росла с каждым днем. К доктору я не шла, так как не сомневалась, что меня сочтут психопаткой. Но в конце концов катастрофическое мышление и бесконечно терпеливый бойфренд, которого все-таки доконала вечная песня о боли во влагалище, одержали верх, и я записалась к Рэнди.

Рэнди — мой гинеколог. Я ходила к разным гинекологам, и все они были по-своему хороши, но Рэнди — лучший. Он пожилой еврей, раньше играл в бейсбол за «Метс», пока не решил зарабатывать на жизнь обследованием дамского низа. В его энергии и решимости до сих пор виден питчер команды-аутсайдера. По мне, именно такому человеку можно доверить принимать роды или копаться у вас в гениталиях. Чем он и занялся однажды в четверг, сначала поговорив со мной о работе и о французском бульдоге, которого завел его сын.

— Во время секса больно? — спросил он.

Я кивнула. Он ввел расширитель и перешел к рассказу об увлечении жены велотренажерами, по крайней мере трижды повторив: «Я не зациклен на еде».

— Ну-с, мне кажется, все о’кей, — сказал он. Мой влагалищный канал был в полнейшем порядке, не считая маленького рубца непонятного происхождения. — Но давай взглянем поближе, чтобы убедиться.

Он позвал Мишель, врача УЗИ. Не снимая обручального кольца со смуглого толстого пальца, Мишель натянула резиновую перчатку. На датчик она надела что-то вроде дешевого презерватива.

— Это что, кондом? — спросила я.

— По сути, да.

— Но между ними есть разница? Как вы называете это изделие?

— Кондом.

Осторожно, но уверенно она сунула в меня датчик и начала двигать им в разные стороны, внимательно глядя на экран. Рэнди с интересом смотрел, как Мишель пытается отодвинуть толстую кишку, будто занавеску.

— Матка. Смотри. Очень далеко вправо.

Рэнди кивнул.

— А яичник?

— Прижат к стенке.

— Что с моей маткой? — спросила я.

— Сдвинулась вот сюда, — ответил Рэнди.

— Небольшой аденомиоз, — Мишель показала на мутно-серый контур. — Но не более того, никаких кист. Левый яичник…

— Да нет, это правый пошаливает, — возразил Рэнди и отнял у нее датчик, как нетерпеливый ребенок, играющий в видеоигру с приятелем.

Через некоторое время он успокаивающе потрепал меня по ноге и одним быстрым движением вытащил датчик.

— О’кей, вскакивай, одевайся и приходи в кабинет.

Они вышли, а у меня разболелось так, что я начала приплясывать, пытаясь перераспределить боль. Не помогло. Я скомкала голубой больничный балахон и прижала к промежности — как затыкают рану.

В кабинете, где стояли два непарных стула эпохи Регентства, а на стене висели боксерские перчатки и рисунок углем, изображавший беременную женщину, Рэнди объявил, что у меня эндометриоз. Достав заламинированный снимок приблизительно 1987 года, он разъяснил, что эндометриоз — это когда клетки, выстилающие матку, выходят за ее пределы, растут и набухают в зависимости от фаз месячного гормонального цикла. Отсюда большинство симптомов, которые я всегда считала своей личной патологией, показателем моей слабости перед тяготами этого мира. Боли в мочеиспускательном канале и в пояснице, жжение — все это из-за припухлостей величиной с булавочную головку, нарушивших былую чистоту моих органов. Сказать наверняка без хирургического вмешательства Рэнди не мог, но в его практике было достаточно аналогичных случаев, и он почти не сомневался в диагнозе. Аденомиоз (врастание эндометрия во внешний, мышечный слой матки) прослеживался четко. На рисунке он выглядел как проникновение сотен мелких жемчужин сквозь мягкий розовый бархат. Кроме того, Рэнди любезно показал мне фотографии, снятые им во время лапароскопических операций, в более тяжелых случаях, чем мой. Мне это напомнило следы свадебного торжества: рассыпанный рис, раздавленный торт. Немного крови.

— Я так устаю из-за аденомиоза? — спросила я с надеждой.

— В каком-то смысле да. Еще бы не устать, когда полмесяца мучаешься, — согласился Рэнди.

— А он может повлиять, ну, на способность иметь детей? — осторожно продолжала я.

— Не исключено, что зачать ребенка будет труднее, — сказал Рэнди. — Не обязательно, но возможно…

* * *

— У нас у всех есть матки? — спросила я маму в семь лет.

— Да, — ответила мама. — Мы рождаемся с маткой и всеми яйцеклетками сразу, но сначала они очень маленькие. И пока мы не повзрослеем, ребенка из них не получится.

Я посмотрела на сестру, стройную и крепкую барышню одного года от роду, на ее животик, и представила себе кокон с яйцами, как у паучихи в «Паутине Шарлотты», и матку размером с наперсток.

— А ее влагалище похоже на мое?

— Думаю, да. Только меньше.

И однажды любопытство одержало верх. Я возилась с игрушками на подъездной дорожке нашего дома на Лонг-Айленде, а Грейс сидела рядом, улыбалась и что-то лопотала. Я наклонилась пониже и осторожно раздвинула ее половые губы. Она не сопротивлялась. Увиденное заставило меня вскрикнуть.

Прибежала мама.

— Мама, мама! У Грейс там внутри что-то есть!

Не тратя времени на расспросы, зачем мне вообще понадобилось лезть в гениталии Грейс (это вполне укладывалось в общую картину моих поступков), мама опустилась на колени и посмотрела сама. Быстро выяснилось, что сестра запихнула туда шесть или семь камешков. Пока мама терпеливо извлекала их, Грейс хихикала в восторге от успеха своей проделки.

* * *

Сколько себя помню, я всегда хотела стать матерью. В раннем детстве это желание было настолько сильно, что я часто подносила к груди чучела зверей и делала вид, что кормлю. По семейной легенде, когда родилась моя сестра, я спросила маму, нельзя ли нам поменяться ролями: «Давай скажем ей, что я ее мама, а ты сестра. Она не узнает!»

С течением времени моя вера во многие вещи — брак, загробную жизнь, Вуди Аллена — пошатнулась. Но материнство устояло. Это мое, я знаю твердо. Бывает, лежа в постели, я выпячиваю живот и воображаю, что мой бойфренд оберегает меня, а я оберегаю нашего ребенка. Иногда мы обсуждаем, как было бы здорово, если бы все произошло случайно, и мы оказались перед фактом, что станем родителями, и не пришлось бы принимать решение самим. Мысленно я выбираю ребенку имя. Гуляю с ним в парке. Тяну его по магазину «Гристидис», мы оба простужены. Делаю привал «всего на пять минут, он совсем сонный». Первый раз читаю трехлетней дочери про маленькую Элоизу[58]. Бегаю и захлопываю окна перед грозой, объясняя: «Теперь нам будет тепло и сухо».

Моя тетя, доктор, узнав про эндометриоз, посоветовала мне поторопиться: «Это первое, чему нас научили в медицинском. Если тебе поставили эндометриоз — берись за дело немедленно».

Гинеколог мне такого не говорил. Он был спокоен — подозреваю, даже слишком. Все это время я была права, я знала лучше любого врача: во мне действительно что-то разладилось.

Значит, надо браться за дело немедленно. А почему бы и нет, спрашивается? У меня есть работа. Есть любимый человек. У нас есть лишняя спальня, сейчас в ней складируются ботинки, коробки и время от времени гости. Мне говорят, что моя собака потрясающе ладит с детьми. Черт возьми, я уже выгляжу как беременная. Так почему, черт возьми, нет?

Я их чувствую как наяву. Детей. Они не ползают по мне, не заблевывают мне волосы, не пищат. Они делают то, что обычно делают дети, а я помогаю им выжить. Но я на них обижена. За их навязчивость, за вторжение в мою личную жизнь, мое свободное время, мой сон, мои мечты и мое сердце. Они появились слишком рано, и я не успеваю сделать ничего из задуманного. Выживание — единственное, на что я способна.

Мне часто снится сон: я неожиданно вспоминаю, что у меня дома живет куча зверей, а я уже долгие годы за ними не ухаживаю. Кролики, хомяки, игуаны сидят в грязных тесных клетках у меня под кроватью или в шкафу. Я в ужасе открываю дверь, и впервые за много лет на них падает луч света. В полном отчаянии я роюсь в мокрых, слипшихся опилках. Я боюсь, что животные уже разлагаются, но они живы — исхудавшие, перепачканные, глядят мутными глазами. Я знаю точно, что когда-то любила их, и они знавали лучшие дни, пока я не ушла с головой в работу и собственные переживания и не бросила их прозябать, едва не уморила. «Простите меня, простите, — бормочу я, чистя клетки и наполняя бутылки свежей водой. — Как я могла так с вами поступить?»

Только однажды я по-настоящему увлеклась девочкой. Правда, этот глагол не советуют употреблять женщины, которыми я восхищаюсь (при том что сама не ориентирована на девочек). А поскольку моя сестра лесбиянка, выражение «увлечься девочкой» кажется и мне слегка гомофобским. Как будто я должна объяснять, что в моем увлечении другой женщиной нет ничего сексуального, есть только нежность и обожание. В общем, оно такое… девочковое.

Мое увлечение звали Ан Чу. Я была в третьем классе, она в четвертом. Она носила термофутболки, широкие джинсы и сдвигала резинку для волос почти на самый лоб, поэтому казалось, что выше начинается блестящий черный парик.

Сейчас, оглядываясь назад, я могу предположить, что она была лесбиянкой. Достаточно вспомнить, как она играла в кикбол — со щеголеватой самоуверенностью, не рассчитанной на успех у мальчиков, но все равно привлекательной для них в тот еще детский период, когда в девочке их возбуждает задор, а не грудь. Свою компанию избранных девочек Ан буквально гипнотизировала. Эффектная, как настоящая женщина, и непонятная, как мужчина. Энергичная, но спокойная. С медленной улыбкой. А голова у нее была непропорционально большая. Когда я смотрела на Ан, во мне поднимался беспокойный жар.

Мы не общались ни разу, но я видела ее совсем близко, когда наши классы пошли в поход с ночевкой. Я наблюдала, как она встряхивает дождевую флейту или изучает совиные погадки. Родители рано забрали меня домой (я наблевала) и отправили на выходные к бабушке; там я лежала в гостевой комнате и мечтала, как мы с Ан секретничаем в оранжевых сумерках чужого дома.

С тех пор я не увлекалась женщинами, если не считать неоднозначного отношения к Шейн из «Секса в другом городе»[59]. Быть с женщиной никогда не хотелось мне так сильно, как быть ею. Одни женщины восхищают меня своими карьерными достижениями, другие впечатляют красноречием, третьи раздражают и завораживают искусством светской болтовни. Я не испытываю обычной зависти из-за их любовников, детей или счета в банке — я жажду испробовать их стиль жизни.

Два типа женщин вызывают у меня особую зависть. Первые обладают кипучей энергией, не дают себе ни минуты покоя, умеют получать удовольствие от ланчей в большой компании и спонтанных поездок в Картахену с кучей подружек, радостно придумывают подарки знакомым, ожидающим малыша. Такие не мучаются экзистенциальными вопросами, спокойно чистят духовку и никогда не скажут себе: «В чем смысл? Она все равно станет грязной, а потом мы умрем. Сунуть туда голову и все…»

К первому типу относится моя бабушка Дотти. В свои девяносто пять лет она дважды в неделю укладывает волосы, всегда вооружена тюбиком коралловой помады и охотно дает советы жертвам безответной любви («Верь в лучшее, и пусть твои глаза говорят за тебя»). Всю жизнь она была маленькой и тоненькой. В конце 30-х годов один солдат сказал ей на военном балу: «Ты мелкая, как горошина» — бабушка сочла это огромным комплиментом.

Более современное воплощение этого типа — моя подруга Деб. Она все время ходит на разные занятия в спортзал и может работать над своими текстами каждый день по четыре часа в одном и том же кафе, что нисколько не противоречит понятию творческого процесса. Пока Деб жила одна, она постоянно устраивала ужины для друзей. Потом влюбилась, вышла замуж и ни разу не упрекнула мужа в том, что он «не понимает, каково ей». На выходные Деб регулярно планирует вылазки в «классные, потрясающие места» типа Палм-Спрингс или Тулума, и ей нет равных в организации праздничных ужинов или походов к врачу. Похоже, она вовсе не беспокоится о том, нет ли у нее рака или волчанки. Я легко могла бы из зависти приписать Деб легкомыслие, отсутствие глубины и интереса к происходящему в реальном мире. Но Деб умна, и, как уже сказано, я ей завидую.

Второй тип женщин, которым я безумно завидую, — депрессивные красавицы. Я знаю, что негоже рекламировать депрессию, но в данном случае речь идет о более-менее легком варианте меланхолии. Насколько это качество бесит в кассире супермаркета, настолько оно идет долговязым, длинноволосым одухотворенным девицам, похожим то ли на поэтесс, то ли на актрис. Однажды в воскресенье я вышла за рисовым пудингом и наткнулась на девушку своего близкого друга, которая трусила по Бруклину в старомодных беговых шортах, выбрасывая молочно-белые ноги на милю перед собой.

— Как дела, Линн? — спросила я.

Она посмотрела на меня сонно и произнесла с викторианским вздохом:

— Хреново.

Я была потрясена! Никто не отвечает честно на этот вопрос. Допустим, я иду покупать пистолет, чтобы из него застрелиться, и случайно встречаю знакомого пиарщика из H&M.

Линн медленно потрусила домой, а я глядела ей вслед и думала: как эффектна бывает рутина! Линн прекрасна в своей печали. Ее бойфренд годами будет гулять с ней по ночам, в надежде увидеть ее улыбку. Я всегда полагала, что ребятам нравятся веселые, контактные и остроумные девушки. Но, как правило, куда действеннее мрачно смотреть фильм о дикой природе и заставлять мужчину гадать, о чем ты думаешь после секса.

Я завидую некоторым мужским свойствам, если не самим мужчинам. С какой легкостью они пробиваются к своей цели в профессии: никогда не извиняются и не обернутся проверить, не доставляют ли окружающим неудобств. Эта мужская свобода от инстинктивного желания быть людям приятными казалась мне проклятием моего женского существования. Мужчины заказывают ужин, паршивое вино и еще хлеба с таким самоуверенным видом, какой лично мне в жизни бы не удался, а я смотрю на них и думаю: какое же это преимущество! Что не мешает мне считать принадлежность к женскому полу чудесным даром, священной радостью, и глубину этих чувств трудно выразить словами. Особенная удача и благо — родиться в том теле, в котором хотел, постигать суть своего пола, даже признавая его недостатки. Даже если есть желание что-то изменить по отношению к нему.

Я знаю, что, оглянувшись назад перед смертью, буду сожалеть о ссорах с женщинами, о попытках произвести впечатление на женщин, понять их, о тех женщинах, которые меня мучили. О женщинах, которых хотела бы увидеть снова, полюбоваться их улыбками, услышать смех и сказать: «Все прошло так, как и должно было».

В восьмом классе нас отправили на экскурсию в Вашингтон. Туда традиционно едут восьмиклассники со всей страны. Предполагается, что вы увидите исторические памятники, узнаете, как устроено правительство, и проведете заслуженный досуг в «Джонни Рокетс»[61]. В действительности день — лишь способ дожить до ночи, когда цирк шапито зажигает огни и начинается такое дебоширство, что учителя благоразумно предпочитают «проспать» этот этап. Дав полную волю своим внутренним дикарям, школьники носятся по всему «Марриотту» из номера в номер, их вопли перекрывают и звуки из телевизоров, и рэп, и шум невыключенного душа. Кто-то приносит выпивку во флаконе из-под шампуня. Кто-то целуется в ванной.

На вторую ночь поездки мы смотрели фильм с Дрю Берримор по бесплатному каналу и всем номером — Джессика, Мэгги и даже Стефани, у которой был НАСТОЯЩИЙ БОЙФРЕНД, — решили стать стопроцентными лесбиянками. Сначала немножко целовались на кровати, потом Джессика разделась до пояса и принялась трясти грудями, сжимать себе соски и немилосердно тыкать ими в лицо остальным.

От страха я дрожала как цуцик. Не потому, что не хотела участвовать. Собственно, я поучаствовала. Ну а если бы мне понравилось? Если бы я начала и не смогла остановиться? Как вернуться назад? Ничего против лесбиянок я не имела, просто не хотела быть одной из них. В четырнадцать лет я еще ничем не хотела быть.

Я свернулась калачиком и притворилась спящей, как наш учитель математики в соседнем номере.

Нелли — потрясающий драматург, британка, на два месяца младше меня. Знакомый актер, сыгравший в единственной нью-йоркской постановке по пьесе Нелли, сказал, что она похожа на фею Динь-Динь или на Аннабель Ли — или на Патти Бойд того периода, когда она писала кипятком из-за Джорджа Харрисона. Интеллектуалка, обожающая глубокие эмоциональные связи, пьяные танцы и носить винтажные пальто на одном плече.

Поиск в интернете выдал фотографии бледного заморыша с копной обесцвеченных волос, одетого, как современная Жанна д’Арк, — лоскутья тусклых оттенков и андрогинного кроя.

Поиск в Гугле на имя Нелли дал мало результатов. У нее не было ни аккаунта в Твиттере, ни блога, ни какой-либо другой сетевой формы публичности. Сегодня такое скромное присутствие в интернете — редкость, что само по себе притягательно. Нелли избрала старинный способ рассказать о себе — театр.

Несколько месяцев я изображала ищейку, пока Нелли не объявилась сама на фестивале журнала «Нью-Йоркер», где мне организовали встречу со зрителями. Народ пришел строгий, не расположенный шутить, с серьезным видом задавал вопросы о моей позиции в отношении рас и полов, я недостаточно хорошо подготовилась, устала и отвечала неуверенно. Мы с Нелли встретились позже, в фойе. Я пожала ее хрупкую руку и поразилась глубине ее голоса: можно было подумать, что говорит престарелый англичанин. Нелли смотрела из-под полуприкрытых век, а воротничок застегивала на последнюю пуговицу. Она выглядела как Китс, Эди Седжвик или еще кто-нибудь из давно умерших знаменитостей.

— Я ваша большая поклонница, — сообщила я Нелли, хотя дальше поиска фотографий в Гугле дело не зашло. Ни единой строчки из произведений Нелли я не читала, но, глядя на ее лицо в форме сердца, желала только одного: произвести на нее впечатление. «Привет, я Лина, — телепатировала я, — обожаю театр, посиделки и вечеринки, на которых люди плачут».

— Благодарю, благодарю, — промурлыкала Нелли.

Когда мне было пятнадцать, моя подружка София научила меня одному приему, который, по ее словам, сводит мальчиков с ума. Она представила его как сложное действие, требующее инструкций мастера, хотя вся хитрость заключалась в том, чтобы пососать мочку уха. В сексуальных играх София смыслила гораздо больше меня, и я очень старалась притвориться, что проделывала это и раньше.

Час был поздний, на нижнем этаже завершался званый ужин, гости разбирали свои пальто, отец, не теряя времени даром, мыл посуду (его способ дать понять, что вечер окончен).

София объясняла мне, какие мальчишки идиоты: два-три приема, и через несколько секунд они у твоих ног. В тот день она надела обтягивающую белую футболку и джинсы-варенки, сильно врезающиеся в мясо на талии. Волосы у нее были блестящие и вечно выбивались из хвостика, лицо какое-то красноватое.

Свой прием София продемонстрировала на мне. Мы сидели на матраце в моем «кабинете» — закутке спальни, где хранились принадлежности для рукоделия и стоял кошачий лоток. Я почувствовала прикосновение ее зубов, а затем пульсацию во влагалище.

Я поехала в Лондон. Одна. Я не была в Лондоне с четырнадцати лет. Тогда я жутко злилась, потому что мама заставила меня прокатиться на колесе обозрения и, что хуже всего, мне понравилось.

Не зная толком, как провести время, я решилась написать Нелли. Я уже успела прочитать ее произведения и нашла их такими же выразительными и загадочными, как и она сама.

В ответном письме Нелли назвала меня «милая девочка». Я предложила встретиться за чаем, но ей хотелось выпить по стаканчику, и она пообещала «зарулить» за мной в отель к половине шестого. Ближе к делу она написала, что опаздывает, потом — что приехала раньше. Спустившись в холл, я увидела ее фигурку в узких кожаных штанах, длинном черном пальто и с сумкой, напоминающей пиратский мешок с деньгами.

Первую остановку мы сделали в ее клубе, расположенном на первом и цокольном этажах какого-то здания. Пыльная комната с деревянными панелями и низким потолком, курить разрешено. Нелли заказала красное вино, я тоже. Мои пальцы нервно перебирали завязки сумочки. Нелли представила меня нескольким персонажам в уайльдовском духе и в одной фразе упомянула Аристотеля, Ибсена и Джорджа Майкла (последний оказался ее соседом). Она попросила принести нам еще по бокалу вина, хотя я не допила и первого, потом сообразила, что мы опаздываем в «Джей Шики», где зарезервирован столик, взяла меня за руку и повела по Вест-Энду. По дороге она рассказала, что родители ходили с ней в этот ресторан, когда она получала хорошие оценки или когда надо было поговорить. Выдала различные секретные события и секретные проходы. Она любит ходить пешком, за день наматывает не одну милю.

«Джей Шики» — старинный рыбный ресторан, очень занятный. Пока вы не уселись, вас все время спрашивают, не пытаетесь ли вы пробиться в актеры. Нелли с видом знатока заказала белое вино, маленьких жареных рыбок, а также масло и сироп, которые я бы в другой ситуации в рот не взяла, но они оказались бесподобны. У меня разгорелось лицо, и я начала болтать лишнее. Через час я должна была встретиться с друзьями, однако Нелли умолила меня отменить встречу и поехать к ней домой: это необыкновенное место, она хочет познакомить меня со всеми, а все хотят познакомиться со мной.

В кэбе мы говорили о том, зачем мы пишем, в чем наша цель, ведь мир, по словам Нелли, «переполнен дерьмом, которое нам не разгрести».

— Мы создаем в своих текстах лучший мир, более чистый, — сказала я с энтузиазмом. — Или как минимум более осмысленный.

— Такое место, где хочешь жить, по крайней мере понимаешь друг друга. — Нелли удовлетворенно кивнула. — Ты умная.

Я вдруг подумала, что ни разу ни с кем не обсуждала эти предметы, тем более с женщиной одного со мной возраста. Беседы со сверстниками сводились к честолюбивым замыслам. Техника, страсть, философия — ничего этого мы не касались.

Нелли спросила, какое мое худшее качество, и я призналась, что иногда чересчур зацикливаюсь на своих проблемах. В свою очередь она сказала, что полностью погружается в придуманный мир и не может найти дороги назад.

Тем временем пейзаж изменился. Суетливый столичный центр остался позади, мы катили по зеленым улицам мимо роскошных особняков. Редко где горел свет. (Если интересно, погуглите «английские лужайки» и поймете, о чем я.) Доехав до дома Нелли, мы выбрались из такси в сырую ночь. Тяжело идти по булыжникам на каблуках — я схватилась за руку Нелли. В таком доме я еще точно не бывала. Он сочетал в себе великолепие сказки и драматизм фильмов Майка Ли. Я вдохнула уличную сырость и слабый запах дыма. Надо полагать, с шофером расплатилась Нелли.

Она открыла дверь в библиотеку. Обстановка внутри напоминала декорации к сериалу «Театр шедевров». Книги были разбросаны повсюду, даже из камина вываливались.

— Привет! — крикнула Нелли. Ее голос разбудил французского бульдога, который спрыгнул к нам с широкой лестницы, скаля зубы.

— Перестань, Робби.

Открылась потайная дверь, и оттуда выскочила девушка с какими-то звериными ушами на голове. Она обняла меня в знак приветствия, и мы прошли в гостиную, где за бутылкой красного заседали четверо или пятеро соседей-студентов. Мне их тут же представили: они учились кто на актера, кто на писателя, кто на актера и писателя сразу. Сестра Нелли, такой же озорной дух и обладательница идеально продуманной прически, смеялась забавным флегматичным смешком.

Я понимала, что мне стоит воздержаться от выпивки или хотя бы закусить горстью-другой чипсов, которые передавали по кругу. Никто не мог объяснить, почему остался здесь жить. Нелли вскочила, пожаловалась на холод и в тот же миг сбросила пальто:

— Пойдем, я покажу тебе дом.

Я разглядывала каждую мелочь, словно мне снова шесть лет и я читаю книгу, с интересом изучая картинки. Перед мраморным камином валялись номер журнала «Эль», рваный чулок, пустая пачка «Мальборо» и ополовиненный стаканчик пудинга. Все комнаты сообщались между собой. Это квартирная мечта ньюйоркцев: вы открываете потайную дверь и обнаруживаете за ней просторные комнаты, о существовании которых не подозревали. Я пролила немного вина себе на платье.

Посреди спальни Нелли стояла ванна на чугунных лапах. С уже притупленным вниманием я осмотрела все книги и журнальные вырезки. Нелли поведала, что накануне весь день пролежала в компании с одной безбашенной женщиной, приходя в себя после головокружительной ночи. Я в очередной раз призналась, как сильно мне нравятся тексты Нелли, и это чистая правда. Нелли работает с темами, мемами, метафорами. Использует труднопостижимые формальные приемы.

— В нашем поколении никто не пишет так, как ты.

— Благодарю, благодарю.

Мы вернулись в гостиную, где народ как раз принялся ругать олдскульный рэп, и мне снова наполнили бокал. Я была в юбке, в которой нормально не сядешь — обязательно ползет вверх. Хорошенькая Дженна, известная в Вест-Энде исполнительница роли Анны Франк, смачно поцеловала Нелли и сказала: «Привет, я дома». Больше всех мне понравился Айдан, бывший актером в детстве. У него была неопределенная сексуальность и мягкие манеры консультанта из цветочного магазина.

Меня научили массе британских словечек, например lairy в значении rowdy — «буйный», и тут же набросали массу ситуативных примеров, в том числе в контексте пьяных выходок: «Я выпила несколько бокалов и разбуянилась, дальше помню только, что качалась на люстре».

Мой бокал наполнили еще раз и еще. Мы смеялись, смеялись над лицами, звуками и предметами, как вдруг у меня перед глазами все поплыло, и в светлом поле сознания осталось одно: меня тошнит.

Едва я успела предупредить народ, как это случилось. На безукоризненно чистый кремовый ковер изверглись потоки рвоты. Горячие кислые остатки ужина бежали по моему подбородку и лились на пол. Мне стало так плохо, что я не могла сдерживаться, а облегчение было слишком велико, чтобы переживать из-за пола, который украсили все английские лакомства, съеденные мной в тот день, и все выпитое мной красное вино. Нелли гладила меня по голове, утешительно воркуя. Я откинулась назад и посмотрела вокруг. Все остались на своих местах, кроме Айдана, который принес швабру и совок и спокойно собрал мою блевотину, как будто это пенопласт или состриженные волосы. Дело привычное, повторял он. А я и не смутилась.

Нелли придвинулась ко мне поближе.

— У тебя такое прекрасное лицо, — сообщила она. — Такие изумительные глаза. И отличная фигура.

— Издеваешься? — промямлила я. — Вот ты само совершенство. И такая умная. Мне кажется… я тебя понимаю.

Она охватила мое лицо ладонями, задыхаясь, точно мы попали в метель. Глаза ее раскрылись широко-широко. Я поняла без слов, и она знала, что я понимаю: пустота; кто-то ее покинул. Она ударила себя в грудь кулаком:

— Мне очень больно. Ты не представляешь, как больно.

— Я знаю, — сказала я, и в тот миг так и было. — Знаю. Ты ужасно храбрая.

Она устроилась рядом. Теперь мы лежали друг к другу лицом. Над нами со смехом плясала Дженна, разоблачившаяся до спортивного топика.

— Мне трудно говорить об этом. Я счастлива, что узнала тебя.

Я стиснула Нелли в объятиях. Наверное, еще никогда я не чувствовала чужую боль так глубоко. Я сознавала, что мое дыхание смрадно, но сознавала также, что ей это безразлично. А мне безразлично, когда она пускает дым мне в лицо. Я взъерошила ее волосы, потом взъерошила свои, потом снова ее. Я не ждала, что она поцелует меня, но, казалось, она способна на это. Я уехала домой через час после того, как собралась уезжать. Сидела в такси, сжав в руке клочок бумаги с телефоном Нелли, и думала о том, что не успела увидеть ее пруд.

На следующий день я проспала до трех, убаюканная звуками улицы: к отелю под шум дождя подъезжали кэбы. Во второй половине дня мне предстояла не одна встреча, и я твердо решила никому не рассказывать, что меня тошнило. Но мой главный инстинкт — делиться новостями, и эта тема выскочила уже через десять минут после начала моей первой, профессиональной встречи. До шести вечера я цедила единственную чашку чая, потом решилась на корочку от жаркого под хлебной крышкой. Вытащив телефон, я принялась просматривать фотографии прошлой ночи. Как я их снимала — забыла начисто. На одной размытый Айдан атакует камеру. На другой Дженна целует мое потное лицо. На нескольких Нелли дико машет сигаретой, угрожая дому пожаром. На прочих мы лежим лицом друг к другу, закрыв глаза. Наши пальцы сплелись.

Если приглядеться, в верхнем левом углу видно мутное розовое пятно рвоты.

* * *

В колледже я целовалась с тремя девушками. Одновременно. Три гетеросексуальных девушки упражнялись во вселенской любви на мероприятии в поддержку Палестины, отыскав для этого укромный уголок, и предложили мне присоединиться. Я согласилась. Мы сели в кружок и по очереди начали целоваться, достаточно долго, чтобы как следует почувствовать губы друг друга. Я ощутила нечто мягкое и щекотное, не то что грубые края и резкие движения мужских губ, к которым я все никак не могла привыкнуть. Потом мы смеялись. В восьмом классе я боялась напрасно. Я не обернулась воинственной лесбиянкой во главе мотобанды, но и стыда не испытала. И даже не вздрогнула, когда мое фото в поцелуе с девушкой Хелен появилось на стене факультета искусств как часть диссертации юноши по имени Коуди, «вдохновленной Нэн Голдин[62]».

* * *

Я лежала в постели, почти оправившись от послервотного недомогания, и сосредоточенно рассматривала фотографию, на которой были сняты я и Нелли. Этот снимок не нуждался в обработке. Болезненные, потерянные девочки-заговорщицы на чьем-то уютном диване. Будь я немного другим человеком, провела бы так много ночей и забила жесткий диск вот такими фотографиями. Не люблю выражение «увлечься девочкой», но глаза не врут. Эту фотографию снял охотник за привидениями, который умеет делать видимыми духов и призраков, незримых для большинства.

— Ничего не выйдет, — говорит он. — Думаю, нам лучше расстаться друзьями.

Седьмой класс. Только что кончились зимние каникулы. На последнем свидании мы несколько часов ходили взад-вперед по улице, держась за руки, а потом пошли в кафе-мороженое «Хаген Дас» и стали ждать, когда за мной приедет мама. Я поняла, что он мне нравится, потому что мне было не противно смотреть на семечки от ягодного смузи, застрявшие у него между зубов. В следующую среду нашему роману исполнилось бы шесть месяцев.

— Хорошо, — пискнула я и уткнулась в плечо Мэгги Филдс, в ее синее меховое пальто. От Мэгги пахнет сахарной ватой, и она так мне сочувствует. Мы идем в женский туалет на двенадцатом этаже, она гладит меня по голове. Это был мой первый бойфренд, и я уверена, что последний. У Мэгги было уже трое, и все разочаровали ее.

— Сволочь какая, — говорит она. — Что мы с ним сделаем?

Когда Мэгги злится, в ее речи проявляется бруклинский акцент.

Это ее коронная роль.

— Я так больше не могу, — говорю я и съеживаюсь лицом к окну.

Он сидит за рулем своего зеленого джипа и гадает, что меня так расстроило, а я реву и прячу слезы за темными стеклами очков. В полном молчании он паркуется и ведет меня к себе домой, как ребенка, попавшего в беду. Мы захлопываем дверь, он наполняет графин водой и говорит мне, что я — единственная, кто для него что-то значит. Он уверен, я чувствую то же самое. На его лице неизменная гримаса, другого проявления эмоций я не наблюдала с момента нашего знакомства.

Для разрыва понадобилось еще три попытки (на пляже, по телефону, по имейлу). И вот я сижу в уличном кафе, где-то в районе Парк-Слоуп, со своей подругой Меррит. Мы обе в темных очках, снаружи прохладно, и мы кутаемся в худи. Пока я ковыряю оладьи, Меррит роняет: «Менять отношение — нормально». К чувству, к человеку, к любовной клятве. Нельзя стоять на месте из боязни противоречить себе. Не надо смотреть, как он плачет.

Поэтому я перестала отвечать на звонки, перестала просить разрешения, и вскоре он исчез — то ли отняли права до конца рождественских каникул, то ли случилось еще что-то не менее ужасное и, по всей видимости, непоправимое.

— Когда тебе будет столько же лет, сколько мне, ты поймешь, как все это запутанно.

Он говорит о любви. Между нами всего лишь восемь лет разницы. Можно было предвидеть: наш роман двух побережий развивался слишком хорошо. Он звонил мне каждое утро перед серфингом, по дороге на пляж. Я рассказывала, что вижу из окна своей новой квартиры: заснеженный соседский сад, пожарные лестницы, на каждой жалобно мяукает по коту. Мне не всегда удавалось вспомнить лицо своего друга, вместо этого я представляла себе собственные босые незагорелые ноги, прижатые к стене, и многочасовые разговоры.

— Жаль, что ты далеко, — говорил он. — Я бы повел тебя есть мороженое и смотреть на волны.

— Было бы здорово, — соглашаюсь я. Или мне просто хочется так думать.

И вот я на дне рождения его приятеля Уэйна, в мамином черном платье, с красным лицом и грязными волосами, мои каблуки утопают в песке, и я чувствую себя страшно неловко. У девушки-диджея волосы собраны в одиннадцать маленьких пучков. Мой друг стоит около большой ванны с горячей водой и болтает с девушкой в комбинезоне. Как никогда ясно я сознаю, что мой приезд — совсем не то, что он воображал, если он думал о нем вообще. Весь следующий день мы провели на побережье. Предполагалось, что это будет романтическая поездка, но она больше напоминала захват заложника. Стоя в очереди за тако с рыбой, я тщетно надеялась, что никто не услышит его слова, а если услышит, то не станет судить обо мне по ним. Больше всего на свете я хотела остаться одна.

После этого я перевернула страницу: уехала домой и впервые за много месяцев расслабилась. В конце концов, желание — враг покоя. Я залезла в ванну и позвонила Одри:

— Не срослось. Наверное, он считает своей заслугой, что встречался с такой пухлой девицей.

(Позднее мы узнаем, что параллельно он обхаживал актрису из телесериала «Западное крыло» и даже купил ей кактус.)

Одри рассмеялась:

— Что за кретин. Он даже не понял, как ему повезло с тобой познакомиться.

— Я по-прежнему люблю тебя, — говорит он, — но должен идти своим путем.

— Значит, расстаемся? — с дрожью спрашиваю я.

— Думаю, да.

Я падаю в обморок, как средневековая барышня при виде казни на городской площади.

Потом с какой-то вечеринки вернулась мама. Она обнаружила меня в оцепенении лежащей поперек кровати, щекой на варежках, подаренных им на Рождество, среди наших совместных фотографий. Меня сковало чувство, которое я сначала приняла за печаль, а позднее квалифицировала как подавленность. Мама сказала, что это отличный повод посвятить время себе, пореветь всласть, наесться углеводов с толстыми кусками сыра.

— Ты поймешь, сердечная боль — в каком-то смысле благо.

В последующие годы я много раз цитировала эту фразу, даря ее всем, кто в ней нуждался.

1. Ее тип полноты отличается от нашего.

2. Не волнуйся, после твоей смерти никто и не вспомнит об этом.

3. Нет, пожалуйста, не извиняйся. Будь у меня такая мать, как у тебя, я бы тоже выглядела кошмарно.

4. Все в порядке. Честность никогда не была твоим недостатком.

5. Может, откроешь магазин? Тебе бы подошла такая работа!

6. Холокост, расстройство питания — какая разница.

7. Я погуглила его, и в строке поиска автоматом выскочило «изнасилование».

8. Это разные вещи, у меня-то есть отец.

9. Да ладно, давай я заплачу за ланч. Пожалуйста, ты ж безработная.

10. В моей книге есть глава о тебе.

11. В моей книге про тебя ничего нет.

12. Слушай, твой бойфренд пытался поцеловать меня, пока ты ходила за смузи. Конечно, он мог просто наклониться понюхать, чем пахнет у меня изо рта.

13. Радуйся жизни, сука.

Я была единственным ребенком, пока мне не исполнилось шесть.

О размножении и планировании семьи мне было известно мало, но я знала, как бывает: дети в садике обсуждали, у кого есть братья и сестры, а у кого нет.

— Мама больше не может родить ребенка.

— Папа говорит, одного меня им достаточно.

В первый же день воспитательница спросила:

— У тебя есть брат или сестра?

— Нет, — ответила я. — Но моя мама беременная.

Мама ни капельки не была беременна, и ей пришлось объясняться, ибо воспитательница поспешила поздравить ее «со скорым прибавлением».

— Тебе хочется сестру или брата? — спросила мама тем же вечером, когда мы сидели за кофейным столиком и ели китайскую еду.

— Конечно, — отозвалась я, как будто она предложила еще один блинчик мушу.

Мне было невдомек, что мой голос перевесил чашу весов, и родители взялись за дело всерьез. Я жила себе спокойно и не подозревала о том, какая буря бушует в нижней спальне. Два года спустя, в один знойный июньский день, мама, сидевшая за рулем нашего «вольво», повернулась ко мне и сказала:

— Представляешь, скоро у тебя будет сестренка.

— Нет, не будет, — ответствовала я.

— Будет, будет, — мама широко улыбнулась. — Совсем как ты хотела.

— О, — произнесла я, — я уже передумала.

Грейс появилась на свет в конце января и как раз в конце выходных. Мы стояли перед лифтом, и тут на паркет хлынул поток: у мамы отошли воды. Она заковыляла обратно, отвела меня в комнату и уложила спать. В три часа ночи я проснулась. В доме было темно, и только в спальне родителей горел свет. Я прокралась через холл и увидела няню по имени Белинда, которая лежала на их кровати и читала, а рядом лежали мятные карамельки в фантиках и фарфоровая кукла (59 долларов 95 центов, выплата в пять приемов; я увидела ее в рекламе и потребовала купить).

Утром меня отвели в больницу на Бродвее. В детской комнате Грейс была единственным белым младенцем, остальные малыши были сплошь китайцы. Внимательно рассмотрев их сквозь стекло, я спросила: «Которая?»

Мама лежала на больничной койке. Ее живот выглядел таким же наполненным, как накануне, только сделался мягким, как желе. Я старалась не таращиться на ее покрасневшие груди, свисавшие между краями кимоно. Лицо у нее было бледное и усталое, но когда я села и папа положил мне на колени ребенка, она посмотрела на меня выжидающе. У девочки было продолговатое тельце, плоское красное личико и шишковатый череп, весь в чешуйках. Она была слабая и беспомощная. Сжимала и разжимала крошечный кулачок. Новая кукла нравилась мне куда больше. Папа взял полароид, и я подняла Грейс перед собой, как призового кролика на фермерской ярмарке.

Когда Грейс привезли домой, я целую ночь вопила: «Она чужая! Отнесите ее обратно!» — пока не уснула в кресле, выбившись из сил. Мне было так больно и горестно, что я до сих пор помню это чувство, хотя никогда больше его не испытывала. Наверное, примерно то же самое чувствуешь, обнаружив измену супруга. Или когда тебя увольняют с работы, которой ты отдала тридцать лет жизни. А может быть, так переживаешь утрату того, что ты считала своим.

С самого начала в Грейс таилось нечто загадочное. Она отличалась самообладанием, и по ее виду нелегко было понять, что у нее на душе. Она не ревела, как обычные дети, и свои желания высказывала неопределенно. Не была особенно ласковой, и если ее обнимали (по крайней мере, если ее обнимала я), начинала извиваться и вырываться, как капризный котенок. Как-то раз, ей было года два, она заснула прямо на мне. Я сидела в гамаке, не шевелясь, чтобы ни в коем случае не разбудить ее. Я прижималась носом к ее мягким волосам, целовала пухлую щечку, водила указательным пальцем по густым бровям. Наконец она все-таки проснулась и так подскочила, будто заснула в метро на коленях у чужого человека.

Манеж Грейс стоял посреди гостиной, между диваном и обеденным столом, на котором я вырезала свое имя. Вся наша жизнь вертелась вокруг Грейс: родители одновременно говорили по телефону, я рисовала «модниц» и «уродцев». Время от времени я становилась на коленки перед манежем, придвигалась вплотную к сетке и ворковала: «Грейси-и-и, приве-е-е-т». Однажды Грейс привалилась к сетке и прижала тонкие и твердые губы к моему носу.

— Мама, она меня поцеловала! Гляди, она меня поцеловала!

Я опять нагнулась — Грейс изо всех сил цапнула меня за нос двумя своими новенькими зубами и рассмеялась.

Когда Грейс подросла, я завела обычай покупать у нее время и любовь. Доллар монетками по 25 центов, если она позволит загримировать себя под байкершу. Три конфеты за пять секунд поцелуя в губы. Любая передача по телевизору, если она согласится просто «полежать на мне». Я перепробовала кучу приманок, как записной соблазнитель, домогающийся девочки из рабочего пригорода. А вдруг Грейс охотнее даст себя поцеловать, если я надену бабушкину медицинскую маску? (Ответ был — «нет».) Я хотела быть не только любимой, но и нужной: старшая сестра, которая ведет по жизни беззащитную младшую. С извращенным удовольствием я рассказывала Грейс о смерти дедушки, о пожаре через дорогу и других печальных событиях, в надежде, что страх заставит ее броситься в мои объятия и внушит доверие ко мне.

— Ты чересчур стараешься и делаешь только хуже, — сказал папа.

И я отступилась. Но стоило ей заснуть, я подкрадывалась и слушала ее дыхание: вдох — выдох, вдох — выдох, снова вдох — пока она не переворачивалась на другой бок.

Грейс всегда озадачивала окружающих. Она была очень умна, интересовалась самыми разными вещами, от архитектуры до орнитологии, причем в ее поведении не было раздражающих странностей вундеркинда: она мыслила скорее как взрослый человек. Я в детстве противно зазнавалась, раздражала всех самодовольством, могла заявить, что читаю словарь «для развлечения» или что «мои сверстники не любят серьезную литературу». Копировала «особенных» киногероев. А Грейс просто существовала, и в ней были ум и интерес к миру. То она, выйдя в ресторанный туалет, вызывала на разговор сорокалетнюю женщину, переживающую развод, то спрашивала, какой вкус у сигареты, то залезала в кладовку и с отвращением и любопытством глотала водку из самолетной мини-бутылочки.

Только один раз она повела себя слишком по-взрослому. Это было на заре развития социальных сетей, Грейс тогда училась в пятом классе и попросила меня создать ей аккаунт в Friendster. Мы вместе перечислили ее интересы (наука, Монголия, рок-н-ролл), написали, чего она ждет от общения (дружбы) и загрузили размытое фото, на котором Грейс, в купальнике неоновых оттенков, посылает воздушный поцелуй камере. И вот как-то ночью я забрала компьютер и обнаружила открытую страницу Friendster. На ней было около десятка сообщений, все от некого Кента: «Если тебе нравится Рем Колхас[63], нам обязательно нужно встретиться». Будучи изрядным паникером, я разбудила маму, и та утром, пока Грейс ела оладьи, приступила к ней с допросом. Грейс пришла в ярость и не разговаривала со мной несколько дней. Она не хотела знать, пыталась ли я защитить ее и что было на уме у «торгового представителя в рекламе» Кента. Я выболтала ее секрет, остальное не имело значения.

* * *

В колледже моя соседка по общаге Джессика начала встречаться с девушкой. Мне это решение показалось внезапным, поспешным и основанным больше на модной политкорректности, чем на природном влечении.

— Она пытается доказать, что она не просто богатая еврейская девочка, — говорила я людям. — Буквально две недели назад она порвала со своим бойфрендом! Все, что ее интересует, — платья и туфли.

Бучем в их паре была спокойная миловидная девушка в круглых очках, с кокетливой прической в стиле 50-х. Она уже окончила колледж и приезжала в Огайо по выходным. В эти дни мне приходилось выметаться из комнаты и ночевать у кого-нибудь еще, на полу, чтобы подруги могли предаваться любви до бесконечности.

Иногда я просила Джессику рассказать, как они занимаются сексом и не кажется ли чужое влагалище противоестественно большим.

— Нет, — отвечала она. — Вообще, мне это нравится.

«Это» означало оральный секс.

Однажды на выходных меня навестила Грейс, и я повела ее на вечеринку. Ей уже было пятнадцать лет: сплошные глаза, ноги и светлые веснушки, длинные и блестящие каштановые волосы и джинсы за двести долларов (каким-то образом ей удалось убедить отца, что они ей необходимы). Она стояла в уголке, бережно сжимая в руках бутылку пива, которую я обещала ей — только одну, и смеялась.

В Оберлине, прибежище свободомыслия, где правитель — оппозиция, самой крутой бандой считались лесбиянки-регбистки, поклонницы неоновых расцветок в одежде. Микстейпы Кейт Буш и тяжелого рока, абстрактная раскраска лиц, пансексуальная энергетика делали их центром любой вечеринки.

— Поцелуй — тоже танцевальное движение, — как-то объяснила мне Дафна, их главарь.

В тот вечер Дафна увидела Грейс, ее нос-пуговку, большие, волнистые, еще недооформившиеся зубы и вытащила ее на танцпол с криком: «Мы живые!» Грейс удивилась, но стала танцевать. Сначала скованно, потом увереннее, с увлечением, хоть и без полной отдачи. Я сидела на диване и гордо смотрела на нее: «Это моя сестричка. Она не заробеет».

— Твоя сестра лесби, — объявила на следующий день моя Джессика, складывая свежевыстиранное белье, брошенное поперек ее двуспальной кровати.

— Прошу прощения?

— Я имею в виду, ей нравятся девушки, — сказала Джессика обыденным тоном, словно давала мне совет, как выгодно застраховать машину.

Меня прорвало.

— Нет, она не лесби! Если ты вдруг сделалась лесби, это не значит, что все вокруг такие же, ясно? Мне вообще без разницы, лесби она или нет, но если бы это было так, я бы знала. Я ее сестра, ясно? Я бы знала. Я знаю о ней все.

* * *

Грейс открылась, когда ей было семнадцать, а мне двадцать три. Мы сидели в столовой и ели пад-тай. Родители уехали: мы выросли и могли сами о себе позаботиться, поэтому теперь они часто путешествовали. Я шумно всасывала лапшу, слушая, как Грейс описывает неудачное свидание с «придурочным» парнем из какой-то окраинной школы.

— Он чересчур высокий, — жаловалась она. — И приличный. И слишком старался казаться остроумным. Обернул руку салфеткой, как плащом, и говорит: «Смотри, хиромантия».

Она помолчала.

— И рисует мультики. И еще у него диабет.

— Звучит интригующе, — заметила я. И неожиданно для себя самой добавила: — Ты что, лесбиянка?

— Вообще-то да, — ответила она со смешком, не теряя своего фирменного самообладания.

Я расплакалась. Не оттого, что была против. По правде говоря, эта реакция полностью соответствовала моему представлению о себе как о самой непредсказуемой особе в нашем квартале. Периодически я даже начинаю думать, что родители взяли меня у иммигрантов из стран третьего мира и удочерили. Нет, я заплакала, потому что вдруг поняла, как мало знаю о проблемах, секретах и фантазиях, которыми полна голова Грейс, когда она ложится спать. О ее внутренней жизни.

Она всегда была для нас непроницаема — прекрасная темнобровая тайна на расстоянии вытянутой руки. Лично я с раннего детства ясно давала понять, чего хочу, родителям, сестре, бабушке, да любому, кто слушал. В моем мире отсутствие секретов — едва ли не обязательное требование.

Будучи трех лет от роду Грейс объявила, что влюблена в одну девочку из детского сада.

— Ее зовут Мэдисон Лейн. Мы собираемся пожениться.

— Вы не можете пожениться, — сказала я, — потому что она тоже девочка.

Грейс пожала плечами.

— А мы собираемся.

В семье очень любили эту историю и говорили: «год, когда Грейс была лесбиянкой»; «случай на Мэдисон-лейн». Грейс смеялась, как будто мы вспоминали обычный детский ляпсус. Мы же смеялись над шуткой. Но это была не шутка.

Признание Грейс воспринималось не как неожиданное откровение, а как подтверждение подозрений, которые мы не решались высказывать вслух. В старших классах она оставалась над схваткой: возглавляла дискуссионный клуб, состязалась с соперниками в риторике, затем бежала на теннис, переодевшись в хрустящую белую юбочку, — демонстрировала полное пренебрежение к гормональной истерии, охватившей ее одноклассниц. Мы считали, что она превосходит других в развитии и слишком необычна, чтобы тратить время на сердечные увлечения.

— В колледже она все наверстает, — говорили мы. — Будут и развлечения, и отдых, и поклонники.

Грейс отвечала на мои вопросы вежливо, твердо и невозмутимо, методично доедала пад-тай и каждые две минуты привычно бросала взгляд на мобильник. Главное, что я хотела знать: когда она поняла, страшно ли ей, нравится ли ей кто-нибудь. И еще кое-что я не решилась спросить: «Чем я тебя разочаровала или подвела? Почему ты решила, что ты одинока? Кому ты призналась до меня? Это я виновата, это из-за медицинской маски?»

Грейс рассказала, что у нее уже был роман, на летних курсах во Флоренции, с Джун — соседкой по комнате. Они почти каждую ночь целовались, но «никогда не обсуждали это всерьез». Я попыталась представить, как выглядела Джун, но в воображении возникал только белоснежный манекен в парике.

Я стала ждать, когда Грейс откроется родителям. Из-за моей нелюбви к секретам ожидание обернулось пыткой. Я молила Грейс признаться им ради нее самой, но знала, что на самом деле — ради меня. Я всегда терпеть не могла недомолвок и выкладывала все начистоту. Но Грейс еще была не готова, и я напрасно улещивала ее и пинала под столом за обедом. Мне удалось сдержать свой язык, хоть я и боялась, что меня настигнет болезнь Туретта[64] и я вдруг заору: «Грейс — лесбиянка!»

Однажды утром мама появилась на пороге спальни, все еще в халате, взъерошенная и с запавшими глазами.

— Я совсем не спала, — устало произнесла она. — У Грейс есть секрет, и я его знаю.

Я сглотнула.

— И что же это, по-твоему?

— Она поздно приходит из школы. Я спрашиваю, как прошел день, — ноль внимания. Ее мысли где-то далеко.

Мама с огорченным видом отхлебнула кофе.

— По-моему, у нее роман с учителем латыни.

— Мам, нет, — сказала я.

— Ну а как еще это объяснить?

— Подумай, — прошептала я сквозь зубы. — Просто подумай.

Я выждала, чтобы она могла догадаться, но хватило меня ненадолго.

— Грейс — лесбиянка!

Мама разрыдалась еще сильнее, чем я. Как потрясенный ребенок. Или мать, которая упустила что-то важное.

Через несколько лет Грейс призналась, что выдумала всю историю с Джун. Просто ей надо было как-то доказать, что она взаправду лесбиянка. Я испытала большое облегчение, убедившись, что Грейс не скрывала от меня никаких влюбленностей.

* * *

Скоро Грейс окончит колледж. За четыре года ее загадочность поуменьшилась, зато выросло самосознание. Она превратилась в нестандартную, странную женщину, временами еще впадает в угрюмую холодность, но при этом обожает хохотать и постоянно нуждается в энергичных развлечениях. Иногда она стискивает меня и щекочет, и меня раздражает прикосновение ее длинных холодных пальцев — оборотная сторона медали, которую когда-то я и не надеялась заслужить. Читая ее тексты (а пишет она нечасто), я испытываю нездоровую зависть к тому, как работает ее мысль, и к тому, что творит она исключительно ради удовольствия и не рвется стать знаменитой.

Одевается Грейс как гавайский уголовник: свободные цветастые рубашки и костюмы не по фигуре, мокасины на босу ногу. Отношение к сексу у Грейс более современное, чем у меня, и в нем есть тот радикализм, который я безуспешно искала. Она просыпается со спутанными волосами и так и выходит из дому, часто на весь день. Ее влечет к необычным женщинам, творчески настроенным, с крупными носами и кукольными глазами. У нее обостренное чувство социальной справедливости, и она отлично видит анахронизмы и противоречия. Она худая, но не любит физических упражнений. Мужчины от нее без ума.

1. Все суются не в свое дело, но любая история начинается со слов: «И вот я сижу, занимаюсь своими делами…»

2. Правила больше похожи на рекомендации.

3. Нью-Йорк — это больше чем Манхэттен или даже Бруклин. А Рузвельт-Айленд, Сити-Айленд, Рикерс-Айленд! Известно ли вам, что на Статен-Айленде существует коммуна, глава которой — карлик? Что в Бруклине есть особняк в колониальном стиле, где живут японский хирург и его слепая жена, по крайней мере так мне рассказывали? Что в Чайнатауне продают черепашек, от которых легко можно заразиться сальмонеллезом, но они такие прелестные, что вы пойдете на риск?

4. Таксисты. Я обожаю их и готова поспорить, что нет на свете более остроумного, пестрого, эксцентричного подвида человеческих существ, чем мужчины (и редко — женщины), нанимаемые нью-йоркской Комиссией по такси и лимузинам. В конце семидесятых мой отец несколько месяцев водил такси, и во втором классе я всем говорила, что он по-прежнему работает таксистом.

5. Все ненавидят костюмы. Даже деловые люди и чиновники.

6. Как ни бесят меня фильмы, где режиссер «признается в любви к Нью-Йорку», «Нью-Йорк — третий герой любовной истории», я признаю, что нет ничего киногеничнее уголка Среднего Манхэттена зимой или парома на Статен-Айленд в середине августа.

7. Круглосуточная аптека на углу Восьмой и Сорок восьмой улиц, где попросить клонопин в три часа ночи так же нормально, как жителю городка Бетесда прийти за молоком в пять утра.

8. Окружающие не всегда вежливы, но иногда больше чем вежливы — добры. Они дадут вам выпить чаю, когда у вас не найдется мелочи. Или пропустят в такси, которое поймали первыми, если вы плачете. Или разрешат посетить туалет, не заставляя ничего покупать. Бросятся на помощь, если вы на полном ходу угодили каблуком в выбоину. Помогут поймать перепуганного вислоухого кролика, который несколько недель жил на парковке в квартале Дамбо.

9. Здесь всем дают клички. Буквально всем. Если у вас есть влагалище, природное или искусственное, вас будут звать «mamí»[65], «сладкой» или «Бритни Спирс». Народ знает толк в кличках. Например, однажды моя сестрица шла по улице в толстых темных очках, и какой-то бездомный пробормотал ей вслед: «Займись со мной ботаникой».

10. Здесь я появилась на свет, Нью-Йорк мне родной. Он сидит у меня глубоко внутри, как застарелая болезнь. Случается, я иду по Сохо или Бруклин-Хайтс и вдруг останавливаюсь как вкопанная, уловив особый запах, особый букет духоты, и забываю обо всем прочем. Сколько всего заключено в этом запахе! Жаркий вечер, когда меня волокли домой с рынка Бальдуччи, потому что туфля из ПВХ натерла мне волдырь; каждый шаг я молилась о такси, ужасаясь тому, что дом совсем близко, его уже видно, а я все иду и иду. Тенистая улица: я смотрела на нее из окна стоматологического кабинета, пока врач не засунула свои толстые пальцы мне в рот. День, когда мы сильно опаздывали в школу, да еще шел ливень, так что мы залезли в кузов грузовичка, развозившего соевое молоко, — мама до сих пор это отрицает. Вот я сижу в переулке с мальчиками из другой школы и смотрю, как они курят. Жду, когда родители вернутся домой, потому что забыла ключи, и писаю в чей-то цветочный горшок. Опускаю глаза и понимаю, что каким-то образом по колено забрызгалась грязью. А еще был случай, я ехала на такси справлять свой день рождения, и машина сбила старушку. Она лежала на дороге, рядом валялась ее челюсть, таксист поддерживал ее окровавленную голову, а я съежилась в комок и дрожала, пока меня не заметил прохожий, которого попросили убрать машину с перекрестка, и тогда я произнесла, судорожно вздохнув: «У меня сегодня день рождения». Или другой случай: я выгуливала собаку, на мне был сарафан, и я поймала взгляд парня, который ехал мимо на велосипеде, и он врезался в припаркованную машину, а я сбежала. Что ни метр, то воспоминание. В этом смысле Нью-Йорк такой же, как все другие города на земле.

История, в которую никто не верит.

Шла моя третья школьная весна. Мы отправились на экскурсию в так называемую «Лабораторию природы». Проведя три дня в глухом уголке на севере штата Нью-Йорк, мы должны были научиться работать в команде и получить новые познания в истории и экологии. Меня мутило при мысли об этом целых два месяца, с тех пор как я принесла родителям бланк разрешения в тайной надежде, что они вернут мне его со словами: «Ни в коем случае! Чтобы наша дочь ушла в леса на трое суток? ЗАБУДЬ ОБ ЭТОМ».

Я ни с кем не дружила. По собственному выбору или по другой причине — я не могла объяснить ни себе, ни родителям, которых это явно беспокоило. Я тревожилась уже от того, что уезжаю из дома на целый день, на большой перемене обязательно звонила маме, и если она не брала трубку, у меня прихватывало живот. Я была бы счастлива, если бы родители решили перевести меня на домашнее обучение, избавили от необходимости изображать социализацию и позволили мне сидеть вместе с ними в мастерских, где я чувствовала себя на своем месте.

Кажется, я действительно возненавидела школу, как только туда попала. Отец часто вспоминает мое первое впечатление от детского сада. Когда я вернулась домой и плюхнулась за свой столик, папа спросил:

— Ну, как прошел день?

— Здорово, — ответила я, — но больше я туда не пойду.

Он мягко объяснил, почему так не получится: для детей школа — то же самое, что для взрослых работа. Это их занятие. Каждый день, дождливо на улице или солнечно, если я здорова — буду ходить учиться. Вплоть до восемнадцати лет. «Тогда, — сказал папа, — ты решишь сама, чем заняться дальше». Оставалось еще тринадцать лет. Я не могла представить себе тринадцать минут учебы, не то что тринадцать лет.

Однако же вот она я: третьеклассница, еду в микроавтобусе на север штата, нас пятнадцать человек, и Аманда Дилауро показывает мне стопку фотографий своей кошки по кличке Тень. Добравшись до койки, я бросила рюкзак на виниловый матрас, и тут меня вырвало.

В последующие дни нам давали разнообразные задания. Мы играли на бубне, взвешивали объедки, прежде чем пополнить ими компостную кучу, воображали, что яйца — это наши драгоценные дети, и носили их на шее, в мягких стаканчиках на шнурке. А под конец пришло время для сюжета о «Подпольной железной дороге»[66].

Как раз в эту часть истории никто не верит.

— Ни один взрослый человек не стал бы так делать, — говорят мне. — Ты наверняка неточно запомнила.

Но я все помню отлично. Вожатые связали нас скакалками по несколько человек, сказали, что мы — семьи рабов, скованные цепями, и в таком виде запустили в лес. С собой нам дали карту дороги «на север, к свободе», длина ее была метров сто, но казалось, что гораздо больше. Через десять минут за нами выехал верхом вожатый, игравший охотника за беглецами. Услыхав стук копыт, мы с Джейсоном Божеле и Сари Брукер скорчились в три погибели за большим камнем. Я умоляла их сидеть тихо, чтобы нас не поймали и не высекли. Я была еще маленькая, фокусировалась полностью на себе и не подумала, как все это может подействовать на моих чернокожих одноклассников. У меня в голове вертелось только одно: какая я несчастная. Стук копыт приблизился, из-за деревьев уже слышалась астматическая одышка Макса Китника. «Заткнитесь», — прошипел Джейсон, и я поняла: нам каюк. Когда охотник вырос перед нами, Сари заплакала.

На обратном пути вожатый, уже выйдя из образа, рассказывал, сколько американцев прошло по этой дороге и сколько из них не выжило. Вещая, он подглядывал в таблицу с основными датами Гражданской войны, а я все думала: как это глупо. Просто ужасно глупо.

Нас связали и пачками погнали в лес охотники на пони — и что это нам даст? Мы должны в красках представить мучения американского раба и проникнуться сочувствием к нему?

Через месяц после поездки в «Лабораторию природы» моего собрата по рабству Джейсона Божеле хотели исключить за употребление слова «ниггер». Урок пошел не впрок.

Пятый год учебы означает переход из младших классов в средние и появление новых привилегий: занятия по выбору, по пятницам пицца на ланч, свободные уроки, которые разрешается проводить в библиотеке. Когда мы учились в четвертом классе, наша аудитория располагалась ровно напротив кабинета истории, где занимались пятиклассники. Учитель истории Натан иногда оставлял дверь в класс открытой, и нам было слышно, как он рассказывает про Месопотамию группе смеющихся учеников. Я рассмотрела Натана со всех сторон: типичный дылда, с редеющими волосами, одевается в том же стиле, что Боб Сагет. Но бодро скачет по классу, имитирует смешные голоса, как мой любимый Дэна Карви[67], и проводит конкурсы: кто дольше всех удержится от слова «как бы». Все пятиклассники говорят, что он самый крутой учитель.

Однажды у Нины, подшефной хомячихи нашего класса, родились детеныши. Шесть штук. Выглядели они как прожеванные помидоры, о чем я и сообщила учительнице, которую подозвала к клетке: «Кажется, ее вырвало фруктами или чем-то таким».

Дети толпились перед клеткой до полудня, после чего потеряли к хомячатам интерес. Я же была от них без ума, особенно от самого слабенького, размером с боб, черно-белого, которого назвала Перчиком. Когда Перчик подрос, стало ясно, в чем беда: его задние лапки соединяла какая-то пленка, похожая на сильно растянутую жевательную резинку розового цвета. Из-за этого уродства Перчику приходилось тащить себя вперед одними передними лапками, и он постоянно от всех отставал. Наша учительница Кэти забеспокоилась: его в любой момент могли отпихнуть от миски или начать травить, если не хуже. Натан, сказала она, большой знаток хомячков. У него самого дома живут пятнадцать зверьков. Не отнести ли мне Перчика в класс напротив, вдруг Натан поможет.

Во время перерыва на ланч я посадила Перчика в обувную коробку и осторожно понесла через коридор. У входа в класс я остановилась и с минуту разглядывала Натана, сгорбившегося над сэндвичем, соком и серьезной книжкой.

— Здравствуйте, можно?

Натан поднял глаза.

— Здравствуй.

Я сбивчиво описала бедственное положение Перчика, стараясь донести суть дела и одновременно прочувствовать, что нахожусь в аудитории для пятого класса. Натан протянул руку к коробке, заглянул в нее и уверенным движением вынул кроху, держа под мышки. Обследовав ее нижние конечности, Натан достал из ящика стола маникюрные ножницы и у меня на глазах разрезал пленку.

— Это девочка, — сказал он.

Детеныш мяукал и дрыгал освобожденными лапками.

— С ней все будет в порядке.

* * *

На следующий год я стала учиться у Натана. Мы сразу почувствовали себя давними знакомыми, а еще он увидел, что я люблю читать, писать и играть в спектаклях и что у меня нет друзей. Он предложил проводить большую перемену вместе, чтобы мне не пришлось торчать во дворе среди ненавистных одноклассников и ежиться от холода в уголке, пока более спортивные товарищи потеют и стаскивают свитера. От ланча мы обычно переходили к беседе: о книгах, о грызунах, о моих страхах. Натан рассказал, что его жена умерла после рождения дочери, и теперь у него новая жена, но она нравится ему меньше, чем первая. Он сказал, что трудно найти человека, с которым хотелось бы проводить так много времени вдвоем. Его настроение часто менялось: в иные дни он был спокойным и милым, а в иные — каким-то напряженным, дерганым, каждые несколько минут останавливался, чтобы закапать в левую ноздрю назонекс: «Дурацкая аллергия».

Ни один учитель не разговаривал со мной, как Натан. Он видел во мне полноценную личность и уважал мои мысли и чувства. Он был не просто добр ко мне, а принимал меня такой, какой я сама себя ощущала: необычайно одаренная, непонятая, в голове всегда полно стихов, сюжетов и удачных шуток. Он говорил мне, что всеобщие любимцы никогда не вырастают интересными людьми, а интересные дети никогда не бывают всеобщими любимцами. Впервые в жизни я стала с нетерпением ждать школы. Того мига, когда я войду в класс, поймаю взгляд Натана и пойму, что сегодня меня выслушают.

Он звал меня «моя Лина», что со временем превратилось в «Малину». В какой-то момент он взял привычку гладить мне шею, объясняя что-либо классу. Если у меня вырывалось «как бы», он рисовал мне на доске сердечко, а не галочку, как остальным. Я с ужасом думала о том, что могут вообразить себе другие дети, и с трепетом — о статусе избранной. Однажды Натан привел в школу дочку. Во время ланча она сидела у него на коленях, пила сок из коробочки и болтала ногами, слегка задевая пол. Она была похожа на отца до такой степени, словно это сам Натан надел парик. Я бы ее убила.

Как-то раз той зимой Джейсон Божеле (похоже, ему простили «ниггера») заявил, что не сделал домашнее задание.

— Ничего хорошего, — сказал Натан, скрестив перед ним руки.

— А вот Лину вы никогда не заставляете делать уроки, — парировал Джейсон.

Я похолодела. Натан медленно приблизился и потребовал открыть рюкзак. Я расстегнула молнию, боясь вывалить все содержимое: незаконченные упражнения и сочинения, которые он сам перестал у меня спрашивать, а вместо этого предлагал почитать мои рассказы.

— Сделай-ка все это к завтрашнему дню.

Я стояла и мяла во влажной руке долларовую купюру, которая выпала из рюкзака. Натан выхватил ее у меня.

— Заберешь после урока.

Когда класс опустел, я подошла к Натану.

— Вы не могли бы отдать мне доллар?

Он улыбнулся и прижал купюру к груди.

— Ладно, он мне больше не нужен, — хихикнула я в надежде разрядить обстановку.

Натан бросил купюру мне.

— Боже мой, Лина. У тебя столько слов, а когда надо действовать…

Прошли годы, прежде чем я поняла, что он имел в виду, но уже тогда мне не понравилась его интонация, и я рассказала обо всем маме. У нее сделалось такое выражение лица, будто она увидела шествие призраков.

— Черт, вот извращенец, — пробормотала она и набрала папин номер. — Сейчас же бросай работу и езжай домой.

Наутро мама не попрощалась со мной возле школы, как обычно, а прошла внутрь. Я сидела перед кабинетом директора, ловя обрывки ее сумбурных, но отчетливо гневных фраз, разглядывала линолеум и гадала, попадет мне или нет. Через некоторое время мама вылетела в коридор и схватила меня за руку.

— Сейчас же убираемся из этого гадюшника.

Пятнадцать лет спустя я встретила человека, чья дочка училась в классе Натана, уже в другой школе и в другом районе.

— О, будьте осторожны, — сказала я деловито, стараясь не выдать волнения. — Со мной он вел себя непристойно.

Мой собеседник стал мрачнее тучи.

— Это очень серьезное обвинение.

— Да, знаю, — сказала я и ринулась в ванную, чтобы скрыть слезы.

Мне снова напомнили, как часто причиняют боль самые нужные вещи — ножи, машины, взрослые. И никто по-настоящему не прислушивается к детям.

* * *

В седьмом классе я перешла в другую школу, гораздо ближе мне по духу и запросам. В течение шести лет мне было настолько хорошо в школе, насколько это вообще возможно. Я писала стихи, пространные эпические полотна с ругательствами и регулярными упоминаниями суицида, и никто не посылал меня к школьному психологу. (Я даже не знаю, был ли в этой школе психолог.) Мы ставили пьески, то о лесбиянках, то о заводчиках кошек, то о тех и других вместе. Учителя затевали с нами бурные дискуссии и не стеснялись сказать «не знаю», когда чего-то не знали. Однажды мне позволили встать рядом с лестницей и раздавать брошюры о веганстве. А когда у меня случился небольшой конфликт с одним из учителей, мы обсудили проблему и пришли к согласию. И это не казалось ненормальным, это было в порядке вещей.

Училась я не блестяще. Меня закормили медикаментами, задергали, я стала ходить в трикотажном костюме и старомодной шляпке с вуалью. Боролась со сном на уроках по истории искусства. Портила отношения со школьным начальством. Но я жила в мире, где детей понимали и дорожили тем, что они несли в себе. Мне разрешили взять с собой на урок физкультуры щенка. Мой лучший друг принес в школу купленный через интернет диджериду[68] и сыграл на нем. Мы попали в лучшую версию худшего сценария, суть которого в том, что государство обязывает нас ходить в школу. И когда пришло время покинуть ее, оказалось, что я не готова.

* * *

Я перескочила в Оберлин и, воодушевленная тем, что меня приняли, настроилась на учебу с большой буквы. Я жаждала стать звездой во всех жанрах литературного творчества и подготовила «портфолио» своих стихов и рассказов для декана. Я оделась в академичный вельвет и в часы приема встала под дверью ее кабинета, ожидая разговора.

— Что ж, судя по всему, пишете вы много, — сказала декан.

— О да, спасибо! Каждый день! — с жаром ответила я, словно это была не констатация факта, а большущий комплимент.

— Интересные моменты есть, но вы не чувствуете себя уверенно ни в одном жанре. Ваши стихи похожи на рассказы, а рассказы — на пьесы.

Я кивнула, как бы подтверждая: очень верное наблюдение.

— Да! Пьесы я тоже пишу.

— А история про «Подпольную железную дорогу»… Это вообще сатира, что-то в духе «Онион»[69]. Слишком очевидно, в лоб.

— Но все так и было, — выдавила я.

Она кивнула, явно без особого интереса.

Мне дали дорогу, но с оговорками. Ярость, испытанная мною от короткой встречи с деканом, сработала как хорошее горючее, и я стала самым видным бойцом всех литературных мастерских. Тем самым, который картинно вычеркивает целые предложения на глазах у автора текста, отчеканивая неотразимый аргумент: «все-это-полная-хрень». Я молила, чтобы меня впустили, а теперь хотела быть вне. Но сначала я хотела показать всем, что с нами делают наши преподаватели: выкачивают из нас индивидуальность, учат писать, как их любимые поэты — или, что еще хуже, как они сами. Мне нравились только три преподавателя. Первого вообще интересовали другие вещи, второй курил и матерился, а третий привлек меня тем, что его бывшая жена написала в воспоминаниях (успешно продаваемых), как он изменял ей с преподавательницей французского, и теперь он жил с другой преподавательницей французского, носил в ухе серьгу с бриллиантом и держался как ни в чем не бывало.

* * *

Мои родители тоже портили отношения со школьным начальством. Мама во втором классе попыталась организовать акцию протеста против дресс-кода, на которую все девочки должны были явиться в брюках, а не в платьях, как полагалось, и ее отправили домой. Учителя не просто казались ей скучными, а отталкивали, особенно те, кто силился приручить контркультуру. Они носили длинные волосы на прямой пробор, надевали янтарные бусы, употребляли слово «драйв», но маму этим было не обмануть. Сейчас она сама преподает на неполной ставке, но по-прежнему не может без ужаса представить, что можно указывать, как действовать или думать. К неформальному общению со студентами она тоже относится отрицательно: ее уязвляет мысль, что ей могут приписать желание считаться «крутым преподом». «Нет ничего поганей, чем оказаться старше всех на вечеринке», — любит говорить моя мама.

А вот отец начал свой трудовой путь как звезда школы в Саутбери, штат Коннектикут: староста класса, руководитель читального клуба, лучший ученик месяца (подросток с кроличьими зубами и в галстуке — фото на школьном плакате). Но в Эндовер[70], куда его по семейной традиции отправили в пансион, прибыл уже пятнадцатилетний юнец, лохматый и злой, противник посещения церкви, а также уроков. Когда я открыла «Над пропастью во ржи», это был эффект мгновенного узнавания, словно передо мной продолжение историй, которыми отец развлекал нас в долгой дороге. Превращение типичного отличника учебы в махрового лоботряса — сюжет классический, но все равно впечатляющий. Я с гордостью представляю себе момент, когда отец понял: фуфло это, мэн, — и смело поплыл против течения. Однажды зимой, прогуливая урок, он забрел в лес, вышел на застывший пруд и провалился в ледяную воду. Ценой неимоверных усилий он сумел уцепиться за края льда, подтянуться, выбрался на поверхность и, весь промокший, побежал в теплую общагу. Но жизнь промелькнула-таки у него перед глазами. Ведь он мог погибнуть. И никто даже не знал, где его искать.

* * *

В моей студенческой жизни были короткие периоды хорошей учебы. Взяв с собой кружку чая, я рано приходила на семинар, где записывала главное механическим карандашиком, ходила, прижав книги к груди, как девица из фильма о Рэдклифф-колледже[71]. Мне нравилось быть правильной: учиться без напряжения и ставить перед собой ясные цели, а именно — понимать и излагать свое понимание.

Но затмение наступало неизбежно. Через месяц после начала семестра я снова являлась на занятия с опозданием в двадцать минут, прихватив пакет сырных чипсов и мисочку холодной кукурузной каши, а тетрадь для записей оставив дома. Оценки не служили достаточной мотивацией к выполнению заданий, да и жизнь увлекала больше. Мои мысли стремились к будущему, когда я окончу колледж и сама займусь составлением своего расписания, и оно будет отвечать моей потребности плотно перекусывать каждые пять или пятнадцать минут. У преподавателя недовольное лицо? Не могу и не хочу об этом задумываться.

К церемонии вручения дипломов я опоздала на пятнадцать минут. Мама забыла привезти шелковое платье персикового цвета, которое я рассчитывала надеть, поэтому я купила винтажное сари и высоко заколола волосы. Прошествовав к мемориальной арке в парке Таппан, я остановилась в ожидании музыки. Мой бойфренд уже получил диплом и валялся на траве. Отец недоумевал, зачем было надевать костюм. Студенты выбирали: обойти арку, если ты не поддерживаешь миссионеров империализма[72], которые ее установили, или пройти под ней, если ты не определился или тебе все равно. Не помню уже, какой вариант я выбрала, помню только, что вдруг с удивлением заметила беременную гобоистку в переднем ряду оркестра. Когда мы шагали к лужайке, я посмотрела на преподавателей, которые в полном праздничном облачении в десятый, тридцатый, пятидесятый раз изображали Хогвартс. «Чао, дятлы».

* * *

В следующий раз я приехала в Оберлин глубокой зимой, чтобы произнести речь перед «благородным собранием» в капелле Финни, самой грандиозной и исторически значимой постройке в кампусе. У меня произошел какой-то подсознательный крен в студенческое прошлое, и я забыла положить в сумку колготки и нижнее белье. В результате все выходные мне пришлось разгуливать без трусов, в шерстяной юбке и гольфах. Девушка, которая даже не училась в Оберлине, провела мне экскурсию по школе. Мы зашли в новенькое сверкающее кафе выпить чаю с булочками. Моя провожатая спросила, не желаю ли я осмотреть общежития — нет, я поброжу тут одна и, быть может, всплакну.

Не верится, что я окончила колледж целых шесть лет назад. Народ постарше смеется над моей наивностью: шесть лет, по их мнению, — ничто в масштабах жизни. Но сейчас я еще взрослее, чем в ту зиму, и скоро студенческий период останется так же далеко позади, как летний лагерь.

Я направилась к Бертон-Холлу. В цокольном этаже корпуса мне организовали встречу с журналистами из числа местных студентов. Они расселись передо мной неровным полукругом, и я старалась сидеть нога на ногу, чтобы потом не появился заголовок: «Выпускница блеснула промежностью». Большинство задавало любезные нейтральные вопросы: «Какое, по-вашему, самое красивое место в Оберлине?»; «Если бы вы могли снова пройти один из курсов, что бы вы выбрали?» Кое-кто задавал вопросы порезче, как будто рассчитывая на сенсацию: «Что чувствует человек, став героем бесчисленных историй об избранничестве и угнетении?»

Не зная, как ответить, я обвела взглядом своих слушателей в поисках сочувственного лица и промямлила:

— Бывают люди и похуже меня.

Одна студентка предупредила, что сегодня вечером, по окончании моей лекции, планируется акция протеста, но не смогла толком объяснить, в чем ее суть. Я вспомнила тот случай, когда присоединилась к студенческому бойкоту: в середине занятия по истории мы поднялись и пошли к выходу, и я всю дорогу надеялась, что кто-нибудь скажет мне, куда мы идем и зачем.

Вечером я вышла на сцену капеллы напряженная и неуверенная, как будто мне предстояло что-то доказать, а сил на это не было. Я собрала волосы на затылке и теперь чувствовала, как сырые пряди медленно, но верно сползают на шею. Мой любимый преподаватель задавал мне серьезные вопросы, я отвечала, как могла, вставляя фразы, которые в прошлом срабатывали.

— Я считаю нелишним затронуть некоторые вопросы, породившие полемику вокруг вашего творчества, — сказал он.

— Конечно, затрагивайте!

Мне хотелось, чтобы в моем голосе прозвучала спокойная сила, но получилось скорее визгливо.

— Затрагивайте, и пригласите сюда протестующих, поговорим как взрослые люди, а не оболтусы с плакатами! Выскажем друг другу свои мысли и исчерпаем конфликт! Конец дня, мы все устали как собаки, причем по одной причине, не так ли? Потому, что целый день отсидели в школе.

Преподаватель посмотрел непонимающе, аудитория заерзала от неловкости, замешательства или от того и другого вместе. Мне тотчас же стало ясно, что нет никакой акции протеста, а может, и не было. Если ее и планировали, то передумали. Здесь только я и мои собеседники. Лицом к лицу.

На следующий день в восемь утра я уехала. Руля по заснеженным улицам, я как наяву увидела картины, сохранившиеся в памяти. Вот я бреду в длинном пуховике на занятие: утро вторника, и я опаздываю на двадцать минут. А вот бывший видеомагазин, я выхожу оттуда с полными руками кассет. Вот закусочная, я заказываю сэндвич с яйцом — нет, два сэндвича. Я в спортзале, кручу педали на старом велотренажере начала 80-х и читаю книжку под названием «Сексуальное насилие в Боснии».

Весенней ночью, напившись, я выдергиваю из себя тампон и забрасываю в кусты у этой церкви. У этой стоянки для велосипедов я чувствую, что влюбилась. Уже позднее стою на том же месте и медленно осознаю, что моего велосипеда нет: его украли, пока я спала. Звоню отцу, сидя на ступенях Художественного музея. Вполуха слушаю профессора, она внушает мне, что я должна аккуратнее посещать занятия. А вот мы с художником по декорациям тащим ободранный диванчик в наш экспериментальный театр.

Если бы знать, что мне будет так не хватать этих ощущений! Я бы переживала их совсем по-другому, ценила их простое очарование и прислушивалась к тиканью часов, отмеряющему срок моего опыта. Я бы плюнула на свои обиды и защитную реакцию. Я могла бы получить элементарное представление о европейской истории или экономике. Или, более общо: я могла бы по-настоящему почувствовать, что я здесь была и была открытой, всеми порами впитывала знания. Ведь мне всегда хотелось чувствовать себя студентом, и теперь я смогу повторить это лишь на закате жизни, если пойду в муниципальный колледж учиться делать бумажные книжки или чему-нибудь в том же духе.

У меня всегда был талант распознавать то мгновение, которое потом захочется ностальгически вспоминать. В детстве бывало так: мама возвращается домой после вечеринки — ее волосы холодны от ветра, духи почти выдохлись, помада стерлась — и ласково говорит: «Приве-ет! Ты еще не спишь!» А я думаю, что она очень красивая и что мне хочется запомнить ее такой: она выходит из лифта в ярко-зеленом шерстяном пальто, и ей тридцать девять лет. Другая картина: мне шестнадцать, мы с моим бойфрендом из летнего лагеря лежим ночью на причале и маленькими глотками пьем водку из бутылки. Но вот школа вызывала у меня такое глубинное отторжение и так прочно была связана с деланием себя, что отчасти по этой причине мне до сих пор невыносимо ее видеть.

Я не наслаждалась атмосферой класса. Не писала конспекты разборчивым почерком и не танцевала всю ночь, как Элиза Дулитл. Я думала, что выйду замуж за своего бойфренда, состарюсь и он мне надоест. Что я буду дружить все с теми же людьми и у нас появятся новые общие воспоминания. Ничто из этого не сбылось. Получилось лучше. Но тогда почему мне так грустно?

Девять месяцев я проработала в детском магазине.

Вскоре по окончании колледжа я спонтанно и с треском уволилась из ресторана. Отец вопил:

— Это просто недопустимо! А если бы у тебя были дети?

— Слава богу, не имеется! — вопила я в ответ.

Я поселилась в чуланчике в задней части родительской квартиры. Они обставили его специально для меня, полагая, что после выпуска я стану жить отдельно, как нормально развивающаяся личность. В комнатке не было окон, и чтобы туда проник день, я приоткрывала дверь в просторную и светлую комнату сестры.

— Иди отсюда! — шипела она.

Я сидела без работы. У меня была крыша над головой (родительская) и еда (строго говоря, тоже их), но дни протекали как попало, и все ощутимее становилось разочарование тех, кто меня любил (родителей). Я спала до полудня, огрызалась, когда меня спрашивали о планах на будущее, и набирала вес так последовательно, точно это перспективная профессия. Я превращалась в тот тип взрослого человека, который заставляет родителей беспокоиться: а выйдет ли из него что-нибудь.

Когда-то у меня были амбиции. В колледже я только и делала, что искала литературные журналы с малопонятными названиями, ставила пьесы в экспериментальном театре и вступала в разные команды (даже по регби на день-два). Мной руководили энтузиазм и жажда — жажда нового искусства, новых друзей, секса. Несмотря на мое двойственное отношение к академической среде, учеба в колледже была для меня чудесным этапом пути. Тысячи часов — чтобы взращивать себя, словно сад. Но теперь счет обнулился. Семестры, оценки, чтение адаптированной классики, когда времени в обрез — все осталось в прошлом. Я потеряла нить.

Это не значит, что я не строила планов. Строила, еще как. Конечно, мелким умишком их не понять. Сначала я хотела пойти в помощники к частному детективу. Меня всегда обвиняли в чрезмерном любопытстве — так почему бы не обратить это свойство в холодную и звонкую монету? Однако, зайдя на Craigslist[73], я быстро пришла к выводу, что большинство частных детективов предпочитает работать в одиночку, а если им и требуется помощник, то с чувственной внешностью, в качестве приманки для неверных супругов. Вторая идея была пойти в пекари. Я же люблю хлеб и все мучное. Но нет: одним из условий был подъем в четыре утра каждый день. И еще умение печь хлеб. А как насчет уроков творческого развития в детском саду? Оказалось, увлечения бусами из сухих макаронных изделий далеко не достаточно. Не нашлось для меня готовой работы, как бывает в ромкомах.

Единственным плюсом в моем положении было то, что я снова начала общаться со своими самыми давними подругами — Изабель и Джоаной. Мы подружились еще в детском саду, и они тоже вернулись в наш район, в Трайбеку. Изабель заканчивала учиться на скульптора. У нее дома жил старенький мопс Гамлет; однажды грузовик переехал ему голову, но Гамлет остался жив. Джоана только что окончила художественный колледж и щеголяла платиновой шевелюрой, в которой угадывалась бывшая стрижка маллет. Я порвала с бойфрендом-хиппи, планировала вернуться к здоровому и полноценному образу жизни и монтировала на лэптопе полнометражный фильм. Изабель жила в старой мастерской своего отца, которую украсила собственными находками: вешалкой с детскими костюмами на Хэллоуин и телевизором 1997 года. Когда мы наконец собрались втроем и я увидела ногти Джоаны с узором из листьев конопли и мотивов Моне, я почувствовала умиротворение.

Изабель работала в «Пич-энд-Бэбке» — дорогущем магазине детской одежды, в нашем же квартале. Изабель — истинный эксцентрик: не закомплексованный коллекционер перьев и стеклянных шаров со снежинками, а личность, полностью рассинхронизированная с мейнстримом, которая приковывает внимание сама по себе, своими приоритетами и склонностями. Однажды Изабель наудачу заглянула в этот магазин и справилась, нет ли вакансий: ей вдруг показалось, что более забавного способа заработать на жизнь не найти. В тот день ее наряд составляли мужская сорочка и гольфы, поэтому она даже пришла в некоторое смятение оттого, что ей сразу дали место. Через несколько недель, в сумасшедший период ежегодной распродажи образцов, когда не хватало рабочих рук, к ней присоединилась Джоана.

— У нас весело, — сказала мне Изабель.

— И ничего сложного, — добавила Джоана.

В «Пич-энд-Бэбке» продавали детскую одежду так дорого, что многие покупатели громко смеялись, взглянув на ярлычок. Кашемировые кофточки, траченные молью балетные пачки, костюмчики из вельвета в мелкий рубчик для детей в возрасте от шести месяцев до восьми лет. Если вы хотите, чтобы ваша дочка выглядела героиней фоторепортажа Доротеи Ланж[74], а сын — веселым кондуктором прежних времен, в мешковатой форме и лихом шерстяном кепи, идите в «Пич-энд-Бэбке». Очень сомневаюсь, что хоть один мужчина, в детстве носивший их одежду, способен на устойчивую эрекцию.

В обеденный перерыв мы забирали Изабель в местную кофейню «Пекан» и тревожили сидевших за лэптопами яппи своей неумолчной (и неприличной) трескотней.

— Никакой работы, самой говенной, а для стриптизерши я слишком жирная, — сказала я, доедая черствый круассан.

Изабель задумалась, как будто над сложной теоремой, затем ее лицо просветлело.

— В «Пич» нужна еще одна девушка! Есть, есть, есть!

Работа пустяковая, и у нас получится прямо секретный клуб.

— Навалом бесплатных ленточек!

Все очень просто: складываешь, заворачиваешь, вручаешь богатым и знаменитым.

— Вспомни, как надо было вести себя в детстве: улыбаться коллекционерам, чтобы родители смогли оплатить твое обучение, — объясняла Изабель. — Ты справишься на отлично.

На следующий день я появилась в магазине с распечатанным резюме и пошла говорить с менеджером. Фиби производила впечатление беспредельно несчастной четверокурсницы; на самом же деле ей было тридцать два года, и это нисколько ее не радовало. Она отличалась красотой гибсоновского[75] типа: круглое бледное лицо, тяжелые веки, розовые губы.

Вытерев руки о передник из шотландки, Фиби спросила:

— Почему вы ушли с предыдущей работы?

— Я влюбилась в одного человека, который работал на кухне, а главный по десертам взбеленился.

— Могу платить вам сто долларов в день, наличными.

— Звучит неплохо.

В глубине души я ликовала: зарплата и возможность каждый день видеться с самыми классными старинными подругами!

— И ланч за наш счет ежедневно, — сказала Фиби.

— Ланч бесподобный! — поддакнула Изабель, раскладывая на витрине, вокруг сломанного винтажного фотоаппарата (цена по запросу), малюсенькие кожаные перчатки по 155 долларов за пару.

— Согласна, — сказала я.

Фиби протянула мне двадцать пять долларов за собеседование, почему — я не пойму никогда, а спрашивать не стала.

Вот так «Пич-энд-Бэбке» получил самый убогий в мире штат сотрудников.

* * *

Дни в «Пич-энд-Бэбке» проходили в определенном ритме. Окно было только одно — витрина, поэтому течение времени почти не ощущалось, и жизнь стала хотя и приятной, но замедленной, и крутилась вокруг больших порций ризотто и детских одежек. Попытаюсь восстановить дневной график, насколько смогу.

10.10. Вальяжно входишь в магазин со стаканчиком кофе. Если настроение хорошее, приносишь еще один кофе, для Фиби. Говоришь: «Извините, что опоздала», — и сбрасываешь пальто с плеч, прямо на пол.

10.40. Идешь в заднюю комнату и принимаешься за обычную работу: складываешь леггинсы из высококачественного хлопка (цена 55–65 долларов), заворачиваешь горловину у свитеров (175 долларов).

10.50. Отвлекаешься, чтобы рассказать Джоане про бездомного, который вместо шляпы надел сушилку для салата.

11.10. Звенит колокольчик: пришел первый посетитель. Либо это прохожий, который замерз и хочет обогреться перед следующим марш-броском, либо непристойно богатый человек, решивший накупить подарков племянницам на пять тысяч долларов.

11.15. Заводишь разговор о ланче: голоден ты или нет, вкусен ли он будет, когда попадет наконец тебе в рот, или же в последнее время ты мало думаешь о еде.

11.25. Бежишь в соседнюю закусочную и берешь дежурное блюдо.

12.00. Прибывает Изабель. У нее так называемое «расписание принцессы». Когда ты спрашиваешь, можно ли тебе тоже работать по такому расписанию, Фиби отвечает: «Нет, оно для принцесс».

12.30. Изысканный ланч из трех блюд. Фиби пробует твой кускус, это как минимум. Багет ты делишь с Изабель, если она отдает половину тыквенного супа-пюре. В заключение съедается баночка свежей рикотты.

13.00. Джоана уходит к психоаналитику.

13.30. Приезжает курьер. Выгружает коробки с тряпичными куклами, сшитыми из старых занавесок (цена 320 долларов). Ты спрашиваешь, как дела у его сына. Он отвечает, что сын сидит в тюрьме.

14.00. Изабель уходит к психоаналитику.

14.30. Заходит Мег Райан в широкополой шляпе. Ничего не покупает.

15.00. Фиби просит немного помассировать ей голову. Она ложится на коврик в уголке и постанывает от удовольствия. В дверь звонит покупатель. Не обращай внимания, говорит Фиби, а после массажа посылает тебя в кафе за углом купить брауни и капучино.

16.00. Забираешь свои сто долларов и уходишь к психоаналитику.

18.00. По идее, именно в это время заканчивается рабочий день, но ты уже дома, сонно ждешь, когда Джефф Руис (ландшафтный дизайн) освободится, вы сядете на крыше его дома, выпьете пива и потискаете друг друга.

За все девять месяцев Фиби один-единственный раз упрекнет тебя в безответственном отношении к работе, после чего почувствует себя такой виноватой, что в перерыве на ланч перебежит через улицу и купит тебе ароматизированную свечку.

* * *

Фиби управляла магазином совместно со своей матерью Линдой. Но Линда большую часть времени жила в Пенсильвании, а когда приезжала в Нью-Йорк, почти не выходила из квартиры над магазином, курила и поедала попкорн из большой металлической миски. Насколько Фиби отличалась склонностью к размышлениям и внутренним конфликтам, настолько же ее мать была законченной дикаркой. Фиби держала в своих руках всю практическую часть бизнеса, Линда придумывала умопомрачительные фасоны и расцветки. Не трудясь их зарисовывать, она выкладывала контуры будущего свитера или пачки: ленты и лоскутки так и летали вокруг. Стычки между Фиби и Линдой часто перерастали в битвы, причины варьировались от мелких рабочих вопросов до глубинной сути характеров.

— Все мои подруги делали аборт! — кричала Линда.

Она часто вспоминала свою бездетную жизнь в Сан-Франциско — утопию, персонажи которой вязали одежду, увлекались новомодной йогой, поддерживали и вдохновляли друг друга. С деньгами все было хорошо, а с сексом еще лучше.

Во время таких схваток мы с Изабель (или Джоаной, сразу втроем мы работали редко) нервно переглядывались, пожимали плечами и отправлялись мерить все детские платья размера М, которые как раз прикрывали нам зад (иными словами, были впору). Мы испробовали не один способ отвлечься: распределяли по всей голове заколки с кроличьим мехом (цена 16 долларов), обматывали друг дружку лентами, как бы в подражание Хельмуту Ньютону[76].

Иногда я заставала Фиби плачущей. В такие минуты она садилась в уголок под кондиционером, опускала голову на стол, где стоял ее старенький компьютер, и неподвижно смотрела на груду неоплаченных счетов. Торговля шла плохо. Рецессия набирала обороты, а в период экономических трудностей конечно же, только и думаешь, что о дорогой детской одежде. Глубокая, беспросветная печаль охватила нас, когда банк отклонил оплату по кредитке одного короля хип-хопа — это было зловещее предзнаменование для «Пич-энд-Бэбке», да и для всего мира в целом.

Каждый день мы надеялись продать побольше и каждый день наблюдали, как Фиби хмурится над бухгалтерскими книгами, и каждый вечер без колебаний забирали по стодолларовой купюре.

* * *

Работа оставляла массу времени для тусовок. Мы втроем открывали свой Нью-Йорк, очень похожий на Нью-Йорк наших родителей. Мы ходили на открытия выставок, чтобы даром выпить вина, и на рождественские вечеринки, чтобы бесплатно поесть. Потом отчаливали к Изабель, устраивались на диване, курили марихуану и смотрели повтор сериала «Сайнфелд». Мы ходили в гости к незнакомым людям, надевали юбки вместо топиков, вместо брюк — колготки. Порцию спагетти болоньезе на троих в шикарном ресторане предпочитали полноценному обеду в скучном. Каждая ночь кутежа приносила новые ощущения, и я думала: да, наверное, это и значит быть молодым.

После колледжа на меня навалилось уныние: казалось, легкая жизнь кончена. Но как все обернулось! Мы жили взахлеб и были не просто упаковщицами, которые зарабатывают сто долларов, пересушивают волосы краской, покупают пережаренную еду. Все виделось нам в романтической дымке: вскочивший прыщ, поедаемый пончик, потекший нос. Никаких трагедий, одна сплошная шутка. Я долго ждала, когда стану женщиной, оторвусь наконец от родителей. Теперь у меня был секс с двумя парнями, по разу в неделю с каждым, и я похвалялась этим, как разведенка, которая снова пустилась во все тяжкие. Однажды после бурной ночи, проведенной в светских развлечениях, я стояла в душе и смывала грязь, заляпавшую мне ноги до колен, а Изабель смотрела на это и приговаривала: «Давай-давай, смывай грехи!»

Я еще не знала, что это называется счастье. Я была счастлива, когда заворачивала подарки, вилась вокруг апатичных жен банкиров, запирала ржавым ключом дверь за несколько минут до конца рабочего дня. Или когда с едва уловимой снисходительностью обращалась к обладателям платиновых карт, наслаждаясь статусом консультанта, который знает больше, чем говорит. В будни мы сидели в своей пещере и глядели через широкое окно на Трайбеку, а по выходным курсировали по Вест-Сайд-хайвею в красных платьях и дули пиво, готовые на секс и оборону, и под конец засыпали вповалку.

Но амбиции — странная штука: пролезают на первый план, когда этого совсем не ждешь, и заставляют двигаться вперед, даже если ты определенно хочешь остаться на месте. Я скучала по творчеству, оно придавало смысл длинному марш-броску под названием жизнь. Как-то вечером мы собирались на очередное мероприятие, куда нас точно не звали, и вдруг меня осенило: нашла. Надо попробовать не просто прожить историю, а рассказать ее. Историю детей богемы, которые пытаются (безуспешно) соответствовать своим успешным родителям, толком не понимают, к чему лежит душа, но стремятся к славе. Почему бы нам не сделать веб-сериал (в то время сериалы в интернете позиционировались как замена кино, телевидению, радио и литературе) с еще более жалкими персонажами, чем мы?

В тот вечер мы так и не добрались до вечеринки. Вместо этого мы заказали пиццу, свернулись калачиком в мягких креслах и всю ночь перебирали разные имена, места и сюжеты. Мы обшарили шкаф Изабель в поисках составляющих для костюмов (расшитое бисером платье в стиле двадцатых, шляпа Дадли Справедливого). Джоана придумала своей героине фирменную прическу: гладкий «улей», внутрь которого для высоты ставилась бутылка из-под шампуня. Вот так, взяв деньги от «Пич-энд-Бэбке», мы приступили к созданию картины, отражающей маниакальную энергетику той минуты.

Название звучало так: «Дикие Дивы Даунтауна». Мы были недовольны им, но ничего лучше не родилось. Изабель играла Агнесс, честолюбивую бизнесвумен, поклонницу строгих костюмов. Джоана — загадочную Суонн, артистку закрытого перформанса. Мой персонаж — Уна Уайнгрод, амбициозная писательница, в действительности не написавшая ни слова. Все три без ума от молодого художника Джейка Фэзанта. Мы закончили десять серий, во многих задействовали родительских друзей, попросив их сыграть самих себя. Они все еще видели в нас детей, которые выполняют интересное школьное задание.

Сейчас, пересматривая эти видеозаписи, я понимаю, что они оставляют желать лучшего. Недостатки цифровой съемки прямо-таки бьют в глаза: камера дрожит, изображение кренится. Мы бестолково одеты и хохочем над собственными шутками, приятно возбужденные новизной своего замысла. Фразы типа: «Если задаться целью, можно войти в феминистское художественное сообщество, и тогда мы уж точно станем частью бомонда!» — слишком реалистичны для пародии.

Отцу я первый раз показала видео, когда мы сидели за обеденным столом. Отец медленно отхлебнул чаю и спросил:

— Ну и зачем вы это делаете?

Да, наш сериал был любительский, прямолинейный, пошловатый, без проработанного сюжета и каких бы то ни было кинематографических достоинств. Но я до сих пор помню головокружительную радость творчества и катарсис, который мы испытывали от того, что посмотрели правде в глаза. Эти чувства почти осязаемы. Дурацкое, банальное, на коленке состряпанное — наше кино все-таки не пустышка. Мы сделали шаг вперед.

Нашлись люди, которые в отличие от отца вроде бы его оценили, и нам предложили устроить презентацию в маленькой галерее на Грин-стрит, в Сохо. Мы решили не посрамить знамя концептуализма и воспроизвести интерьер квартиры Изабель: транспортировали по Канал-стрит свое добро, включая беговую дорожку, диван Изабель и ряд фамильных ценностей. Мы не спали ночей, любовно украшая помещение, причем я упорно одевалась как художник, чтобы дополнить свой новый образ творца.

Вечер «премьеры» остался одним из самых удивительных событий на моей памяти. Когда я приехала (с опозданием, потому что мама заставила меня принять душ), в галерее было полно народу, толпа выливалась наружу, по улице бродили люди в пиратских сапогах, в туфлях на флюоресцирующих каблуках и пили вино из кружек. Некоторых мы и знать не знали — лишнее подтверждение идеи о том, что энергия притягивает энергию, ибо родители, ясное дело, нас не рекламировали. Кто-то попросил разрешения сделать фото. Мы с Джоаной и Изабель прижались друг к дружке, не веря своей удаче. После презентации мы пошли в бар, и тамошний диджей дал мне свою визитку с таким видом, что это вполне мог быть намек на интим.

Мы это сделали!

* * *

Пребывание в «Пич-энд-Бэбке» утратило свою прелесть. Работа вызывала нездоровую сонливость, и я спрашивала себя, не поискать ли мне другое место в одиночку. Джоана получила заказ на иллюстрации и урезала свой рабочий день. Изабель все чаще находила повод не появляться. Пройти по Гудзон-стрит и открыть магазин — это уже была маленькая трагедия.

А потом случилось так, что я проштрафилась на рассылке рекламы. Мне поручили отправить тысячу открыток, возвещающих начало летней распродажи образцов. Замечтавшись, я не заметила, что напечатала пятьсот карточек с адресом одной и той же семьи и почти все успела приклеить. Моя оплошность шокировала Линду; она кричала на меня, раздувала ноздри и брызгала слюной.

— Простите, — сказала я, — мне надо успеть на автобус.

И отправилась в Итаку автобусом «Грейхаунд» повидать бывшего однокурсника. Когда человеку исполняется двадцать пять, он перестает совершать такие бесцельные путешествия. Все выходные мы гуляли на природе, снимали одноразовым фотоаппаратом старомодные неоновые вывески, смотрели на икру карпа в реке. Питались одним хумусом и пили только пиво. Побывали на похоронах соседа: на службе уселись в последнем ряду, где нас разобрал смех, и пришлось пулей выскочить наружу. Болтались по саду, за которым ухаживала мама моего друга, и давили ботинками мелкую живность.

— Как работа? — спросил он.

— Босс такая стерва, — ответила я.

Его жизнь показалась мне такой приятной, ничем не усложненной, и в ней был драйв, который серьезные люди назвали бы чудачеством. Мне понравилась его квартира в цоколе обветшалого дома. Понравилось, что в городке был всего один китайский ресторан и что на тамошних вечеринках можно было не бояться встретить более успешных людей, чем ты сам. Мне стало завидно, захотелось жить так же. Бросить все к чертовой бабушке.

В последний вечер я выпила полстакана имбирного виски и шмякнулась оголенным телом на своего приятеля, осыпая его бестолковыми, но горячими поцелуями. Он ответил на мои ласки с печальной улыбкой, и мы перепихнулись в голубом свете экрана, под фильм о зверствах полиции. После этого мы не разговаривали год, но я все время вспоминала его дом.

* * *

В сентябре 2009 года Дикие Дивы Даунтауна получили первое серьезное предложение: провести первую ежегодную церемонию вручения премии Гуггенхайма в области искусства. Родители не верили, что наша безделка способна привлечь хотя бы отдаленно серьезных людей, и были потрясены; я же всегда считала, что людей заводит, когда над ними смеются, и мир искусства — не исключение. Нам дали полную свободу действий и гонорар в пять тысяч долларов на троих. В тот же день с радостным облегчением, как победители лотереи, мы уволились из «Пич-энд-Бэбке».

Нам нужна была официальная штаб-квартира. Я сняла 30-метровый офис в ближайшем здании, и мы сели за работу. Соседние офисы населяли молодые и красивые режиссеры, носившие шляпы «порк-пай», и профи, которые с трудом могли объяснить, чем, собственно, занимаются. Люди сооружали хаф-пайпы[77] прямо в помещении, обожали устраивать вечеринки на несколько офисов сразу и веселились до утра. Все без исключения покупали себе ланч в дели под названием «Нью Фэнси Фуд». Наш арендодатель, китаянка по имени Саммер Вайнберг, с милой улыбкой спросила, не проститутка ли я. В холодильнике у нас не было ничего, кроме пирога «три молока».

Мы готовились несколько месяцев: снимали новые серии, писали для церемонии обязательные шутки про знаменитостей («Джоан Джонас[78] — мать Jonas Brothers?»). Записали видео в самом Музее Гуггенхайма, и нас едва не выставили, после того как я подбила Изабель сесть, свесив ноги в лестничный пролет, и крикнуть: «Давайте сюда Карла Андре![79]»

Само вручение наград прошло как в тумане. Мы рано встали и поехали в другую часть города к парикмахеру-стилисту, впервые в жизни. Все прошло как по маслу, наши голоса отдавались эхом в ротонде музея. Мы видели Джеймса Франко; сейчас кажется, что в этом нет ничего особенного. В перерыве мы с Изабель поругались до слез. Я сказала гримеру, что Изабель следовало бы открыть магазин.

— Ты не веришь в меня, — обиделась Изабель. — По-твоему, я не способна ни на что стоящее. Иначе никто не предложит человеку открыть магазин.

— Нет, верю! — закричала я. — Посмотри вокруг!

— Да, но мы же не собираемся заниматься этим всю жизнь, — вмешалась Джоана.

Прошли месяцы, мы разбежались кто куда: я уехала в Лос-Анджелес, Изабель — на север штата, Джоана снова поступила в колледж. Изабель встретила мужчину по имени Джейсон, у него была приятная улыбка, и он не имел ни малейшего отношения к миру искусства. Свое кино мы удалили из интернета: некоторые вещи перестали казаться нам такими уж глубокими, и нас это смущало.

Во время интервью и на вечеринках мне часто задают вопрос:

— Где вам работалось хуже всего?

— Однажды я получила нагоняй от босса за то, что дала Гвинет Пэлтроу детские леггинсы не того размера, — говорю я, содрогаясь при воспоминании об этом.

Но я не говорю, что в магазине чувствовала себя как дома, что оттуда мы стартовали, там ели самые вкусные ланчи в моей жизни. Не говорю, как мне его не хватает.

1. Все мы смертны.

2. Нет дурных мыслей, есть дурные поступки.

3. «Мужчины, берегитесь: дамы охотятся за вашими причиндалами».

4. Если ты уверен в себе, тебе можно все, даже носить сандалии с носками.

5. Все дети гении. Беспокойство вызывают взрослые.

6. Вечеринка пришлась не по вкусу? Скажи, что хочешь проверить машину, и быстро сматывайся. Никому не смотри в глаза.

7. Не верь эмоциям пьяного.

8. Батат, если запечь его в микроволновке, а потом окунуть в льняное масло, — потрясающая закуска.

9. Учиться никогда не поздно.

10. «„Вольво“ — дрянь машина. Я не собираюсь пускать пыль в глаза».

11. Прилив поднимает все лодки.

12. Учитывая последнее, ужасно, когда ненавистные тебе люди получают то, чего хочешь ты.

13. Творческий кризис? Прервись и посмотри фильм про полицейских. Они всегда преодолевают препятствия, преодолеешь и ты.

14. Можно не быть ярким в жизни, но быть ярким в творчестве.

15. Если идешь в автоинспекцию, надевай костюм, это немного ускорит процесс.

16. Не надо в шутку рассказывать полицейским и сотрудникам Администрации транспортной безопасности, что ты прячешь наркотики, оружие и валюту. Арестуют — будет не до смеха.

17. Главное — показать товар лицом.

Так я назову мемуары, которые напишу в восемьдесят лет — дождавшись смерти всех, с кем познакомилась в Голливуде.

Это будет взгляд назад, обращенный к той эпохе, когда женщина в Голливуде значила не больше, чем бумажные штуки, которые кладут под стаканы в гостиничных ванных: вещь нужная, но одноразовая и легко заменимая.

Это будет серия публикаций в «Вэнити Фэр», с фотографиями: я на премьере в далеком… году, смеюсь; я с помпоном на тесемке вместо шляпы; я пью клюквенную водку с газировкой; я с едва заметным животом, в ожидании первой партии двойняшек.

Это будет документ, рекомендованный для чтения президентом-женщиной, я вознесусь на гребне славы, и студентки будут цитировать меня в курсовых по истории гендерного неравенства.

Жду не дождусь, когда мне стукнет восемьдесят.

Я смогу предъявить свои «труды» — или хотя бы «фильмографию».

Я смогу демонстрировать внукам свою коллекцию брошек.

Я смогу не стесняясь отсылать назад еду в ресторане и ездить по аэропорту в кресле на колесиках.

Я смогу шокировать людей, упоминая в непринужденном разговоре лизание ануса.

Я смогу носить ярко-оранжевую стрижку под горшок.

Еще я смогу называть вещи своими именами. Мстительно и с наслаждением. И я не стану трепать себе нервы разборками из-за недвижимости, потому что мне будет восемьдесят, и, вполне возможно, к тому времени моим домом станет психиатрическая лечебница.

Я расскажу всем, что говорили мне мужчины, с которыми я познакомилась в Голливуде в тот ураганный год.

— Мне хочется тебя оберегать.

— Да, мы недавно знакомы, но я считаю тебя близким другом.

— Ты забавная девочка.

— А ты умна, малыш.

— Держу пари, ты никогда не говоришь «нет».

— Тебе надо быть хоть немного благодарнее.

— Ты не даешь себе выглядеть такой симпатичной, какая ты есть.

— Надеюсь, ты счастлива со своим бойфрендом. У тебя ведь есть бойфренд?

— Знаешь, многим мужчинам трудно иметь дело с сильными женщинами…

— Ты стала такой красоткой с тех пор, как мы в последний раз встречались.

Я подробно изложу каждый случай, когда мужчина плавно переводил многообещающий разговор о профессии в монолог на тему своей сексуальной неудовлетворенности по причине того, что его некогда страстная жена лечится от бесплодия, или неожиданно вспоминал о подружке из колледжа, которая трахалась, не снимая ботинок, и заключал, что «брак — нелегкий труд».

В переводе это значит: «Жена меня больше не заводит; ты не модель, но по крайней мере молода. Возможно, с тех пор как я женился (в 1992 году), появились новые смелые сексуальные приемы — мы можем их испробовать, после чего ты вернешься к работе, а я — к „специалисту по экологичному оформлению интерьеров“. И больше никогда не буду смотреть твои фильмы».

Я расскажу, что ни разу ни с кем из этих людей не трахалась. Я спала с мужиками, которые жили в фургонах, или нелегально делили лофт с бывшей подружкой, отбывшей на Коачелла-фест, или увлекались местной флорой, или смотрели программы PBS.

Но с теми я не трахалась никогда.

Они испарялись, едва лишь поняв, что я не намерена становиться чьей-то протеже, собачкой, личным фан-клубом, спутницей на приемах.

С оттенком обвинения:

— Тебя не поймаешь.

Мягкий допрос:

— Зайка, в чем дело?

Гневный приговор:

— Черт возьми, ну ты врунья. В твоем распроклятом поколении хоть кто-нибудь знает, что такое манеры?

Моя подруга Дженни называет таких мужчин «похитителями огня». Они заигрались в плохих парней и устали, но не могут сойти с дистанции. Они ищут новые источники энергии и одобрения. Это связано не только с сексом. Им недостаточно сорвать с тебя стринги на заднем сиденье «лексуса», все гораздо хуже: им нужны твои идеи, твой интерес к миру, легкий подъем и рабочий настрой по утрам.

— О, очередной похититель огня, — комментирует Дженни мое упоминание о единственном собеседнике на скучном ужине.

— Вон тот старпер — похититель огня, — определяет она с виду обаятельного идеалиста.

В свои восемьдесят я напишу, как мы с одним режиссером сидели у него в номере и он уверял, что девушки обожают, когда ими «руководят» во время минета.

— Надо же, — ответила я. А что мне было сказать?

— Ну не знаю, они прямо тащатся.

Я опишу псевдосвидание с человеком, работами которого я восхищалась. В тот день я была в белом платье, испачканном всего лишь в одном месте; такси мчало нас по даунтауну, я откинулась на спинку сиденья, обитого рваным кожзамом, и думала: свершилось, теперь я настоящая взрослая тетка. А в четыре утра, когда я потянулась за поцелуем, человек сделал каменное лицо. Я ударила его по сжатому рту, круто повернулась и побежала по улице так быстро, как не бегала ни до, ни после. Мне было жутко стыдно. Оступившись единственный раз, я дала повод говорить о себе: «Она отдается так же легко, как все остальные. Только одного и хочет».

Я опишу другого режиссера, еще старше предыдущего; однажды по дороге из бара я заметила, что он без видимой причины прихрамывает. После того как я отказалась работать над его фильмом, сославшись на создание собственного шоу, он отправил мне мейл (им я тоже поделюсь): «Как ты могла упустить возможность стать частицей фильма, на котором студенты будут учиться годы спустя, ради типичной однодневки для „TV Pilot“?» В кавычках! Он поставил название в КАВЫЧКИ!

Потрясенная, я читала и перечитывала это письмо, не в силах издать ни звука: мне челюсть сводило от ярости.

А потом вообразила ту же боль и злость, увеличенную пятидесятикратно — так должен был чувствовать автор письма, человек, думающий, что жизнь — игра, в которой выигрыш одного означает проигрыш другого, девушки — твой реквизит, а творчество других — всего лишь побочные ветви грандиозного божественного замысла: продвижения твоих собственных планов. Как же это, наверное, больно и душно терпеть. И я решила, что никогда не буду завидовать. Никогда не буду мстить. Не потерплю угроз ни от старых, ни от молодых. Каждый день буду раскрываться навстречу утру, как маргаритка. И делать свою работу.

Представляю себе такую картину: «похитители огня» собрались за длинным переговорным столом, как министры, и обсуждают меня. «Она хитра и умеет манипулировать», — говорит один. — «Она готова на все, лишь бы добиться своего, — говорит второй. — Надо быть во сто раз красивее, чем это, чтобы прорваться вверх через постель». — Вступает самый старый из них: «Знаете, пару раз мы с ней неплохо развлеклись, милая девочка, интересно, что из нее выйдет».

Но больше всего меня пугала другая мысль. Она-то и заставляла меня поддерживать общение даже тогда, когда мне уже давно было от него не по себе, самоутверждаться перед этими людьми снова и снова. Я продолжала отвечать на их звонки, с готовностью принимала приглашения выпить вместе в тот час, когда мне уже полагалось видеть сны, участвовала в скучных разговорах и принуждала себя еще долго оставаться за столом, несмотря на чувство неловкости. Я бдительно следила за тем, чтобы не дать им повода сказать: «Она глупа. Ее можно не бояться».

Одна моя подруга, чей независимый характер меня всегда восхищал, призналась, что ситуация ей знакома:

— Я сняла свой первый фильм, и все эти мужики повылезали из щелей… на что-то рассчитывая.

Когда-то она была панком, настоящим, а не из тех, кто покупает одежду в торговом центре.

— Им было невдомек: я не затем пришла, чтобы дружить. А затем, чтобы уничтожать.

Я сказала ей, что уже вышла из группы риска, но тут (было два часа ночи) мой телефон зазвонил, и меня на миг охватил ужас. Кто еще знает мой номер, но не знает, как им следует пользоваться? Сообщение, надиктованное тихим голосом: «Если у тебя есть минутка, буду рад поболтать. Ты хорошо слушаешь».

А знаете, почему я слушала? Потому что мне это было необходимо. Я хотела выучиться, вырасти и удержаться.

«Смотрите-ка, — говорили они себе, — какое маленькое, хорошенькое режиссерообразное нечто».

Погодите, вот будет мне восемьдесят!

Мне восемь лет, и я всего боюсь.

Вот неполный список того, что мешает мне спокойно спать: аппендицит, тиф, проказа, мясо нечистых животных; еда, которую я не видела до извлечения из упаковки; еда, которую сперва не попробовала мама, чтобы в случае чего мы умерли вместе; бездомные, головная боль, изнасилование, киднеппинг, молоко, метро, сон.

Учитель пришел в школу с покрасневшими глазами — наверняка заразился Эболой. Я жду, когда у него из ушей польется кровь или он просто упадет замертво. Я больше не прикасаюсь к шнуркам (слишком грязные) и не обнимаю взрослых, не принадлежащих в моей семье. В школе нам рассказали о Хиросиме, я прочитала «Садако и тысяча бумажных журавликов» и тут же поняла, что у меня лейкемия. Один из симптомов лейкемии — головокружение, а у меня оно бывает, если я слишком быстро сажусь в кровати или кружусь по комнате. Поэтому я готовлюсь умереть примерно через год, все зависит от того, как быстро будет развиваться болезнь.

Родители забеспокоились. Растить ребенка и так нелегко, а особенно — если он заставляет обследовать все продукты и лекарства в поисках повреждений на шве упаковки. Жизнь до страха я помнила смутно. Каждое утро за пробуждением следовал миг блаженства, но потом я окидывала взглядом комнату и вспоминала свои дневные кошмары. Я спрашивала себя, неужели это навсегда, на веки вечные, и пыталась вспомнить те минуты, когда чувствовала себя в безопасности: воскресное утро, я лежу в кровати рядом с мамой; я играю со щенком Изабель; я в гостях и должна остаться на ночь, но прямо перед сном меня забирают домой.

Однажды вечером я доконала папу своим поведением, он ушел и три часа гулял по улицам. Пока его не было, я принялась планировать, как мы будем жить без него.

В четвертом классе моей лучшей подругой была учительница Кэти, хорошенькая полная женщина с волосами как желтые ершики для курительных трубок. Ее одежда походила на бабушкины простыни: ветхая, в цветочек, а пуговицы все разные. Кэти сказала, что я могу задавать сколько угодно вопросов: о приливных волнах, о своих носовых пазухах, о ядерной войне. Отвечала она расплывчато и обнадеживающе. Сейчас я понимаю, что ответы объяснялись ее религиозностью, конкретно — подразумевали веру в христианского Бога. Кэти чувствовала, когда я начинала нервничать на уроке, и бросала мне взгляд, говоривший: «Не волнуйся, Лина, сейчас все пройдет».

Кроме Кэти я общалась с Терри Манджано, школьной медсестрой. Терри стриглась под ежика и любила ходить в новогодних свитерах независимо от сезона. К здоровью она относилась по-деловому, и это меня успокаивало. Делилась данными статистики (только у 2 % детей возникает синдром Рейе на фоне лечения аспирином), рассказала, что полиомиелит искоренен. Она серьезно выслушала мою историю о том, что я ехала в метро с краснолицым мальчиком и могла заразиться от него скарлатиной. Порой она разрешала мне полежать в задней комнатке на верхней койке, в темноте и прохладе. Прижавшись щекой к клеенке, я слушала, как она прописывает старшеклассницам пилюли и тесты на беременность. Вдруг мне повезет, и она не отправит меня обратно в класс.

Жизнь никому не дается легко, и наступает момент, когда вам предлагают наведаться к врачу. Я уже привыкла, что мне все время надо к кому-то ходить: к аллергологу, к мануальщику, к репетитору. Я стремилась чувствовать себя лучше, и это помогло мне преодолеть страх перед испытанием, которое вообще-то назначают психам. У моих родителей тоже есть лечащие врачи, а родители мне ближе всех. Папиного врача зовут Рут. Я с ней не встречалась, но однажды попросила папу ее описать. Он сказал, что Рут старше него, но моложе бабушки, и у нее длиннющие седые волосы. Я представила себе ее кабинет: коробка без окон и два стула. Интересно, что Рут думает обо мне. Папа точно что-нибудь обо мне говорил.

— Можно мне тоже к ней ходить? — спросила я.

Папа объяснил, что так не делается: у меня должно быть свое место, где я могу высказывать сокровенные мысли. И вот мы поехали в другую часть города к моему личному врачу. По какой-то причине сложилось так, что на все консультации, связанные с психикой, меня отвозил папа, а физическим здоровьем занималась мама.

Мой первый доктор, бабушкина ровесница, с фиолетовыми волосами и каким-то немецким именем, задала мне ряд легких вопросов, после чего предложила поиграть в игрушки, разбросанные по полу. Я угадала ее намерение получить таким образом побольше разной информации и нарочно постаралась подчеркнуть свое одиночество и склонность к рефлексии. Устроила гражданскую войну между человечками из «Лего» и аварию кабриолета, в котором сидели поддельная Барби и, справа от нее, такой же липовый Кен с дробовиком в руках. Вдосталь понаблюдав за мной, доктор спросила, какие мои три главных желания. Я ответила: одиночество у реки, и сама впечатлилась своей поэтичностью. Этот ответ должен был показать ей, что я не такая, как остальные девятилетки.

— А еще? — спросила она.

— И все.

Под конец я уже чувствовала себя хуже обычного. Ничего, сказал папа, мы будем перебирать врачей, сколько понадобится, пока тебе не станет легче.

И в следующий раз мы пришли к другой женщине, даже старше первой, но звалась она совсем не старушечьим именем Энни. Ее кабинет, он же гостиная, находился на четвертом или пятом этаже. Теперь папа остался со мной и помогал объяснить, что меня беспокоит. Энни слушала внимательно, у нее был чудной звонкий смех, и когда мы с папой вышли на вечернюю Банк-стрит, я заявила, что это и будет мой врач.

Но мы приехали сюда только за направлением, сказал папа. Энни уходит на пенсию.

Третьим кандидатом стала Робин, она практиковала в двух шагах от нас. Мама, почуяв мою тревогу, отвела меня в сторонку и сказала: представь, что ты пришла поиграть; понравится — придешь еще, нет — будем искать дальше. Я кивнула, прекрасно понимая, что обычно смысл игры не в том, чтобы выяснить, псих ты или нет.

На первом же приеме Робин села на пол рядом со мной, поджав ноги, как подружка, которая забежала в гости. С виду — типичная сериальная мать семейства с огромной шапкой кудряшек и в шелковой блузке. Робин спросила, сколько мне лет; в ответ я задала тот же вопрос ей самой — в конце концов, мы же обе сидим на полу. Тридцать четыре, сказала она. Моей маме было тридцать шесть, когда я только родилась. Робин многим отличалась от мамы, начиная с одежды: юбочный костюм, глянцевые колготки, гладкие черные туфли на высоком каблуке. Совсем не похоже на маму, для которой норма — одеться, как в Хэллоуин.

Робин позволила расспрашивать ее обо всем, что мне хотелось знать. У нее две дочери. Она живет в спальном районе. Она еврейка. Ее второе имя Лора, а любимая еда — хлопья. Пожалуй, она способна привести меня в порядок, думала я, уходя домой.

Мизофобия, потом ипохондрия, потом сексуальное беспокойство, потом тоска и боль при переходе в среднюю школу… Постепенно мы разработали условные обозначения для тех вещей, о которых я слишком стеснялась говорить: «мастурбация» — «М», «сексуальность» — «уальность», мои увлечения — «он». Мне не нравился термин «серая зона» (например, «серая зона между страхом и возбуждением»), и Робин придумала «розовую зону». Со временем мы перебрались в кабинет, где Робин принимала взрослых, но по-прежнему садились на пол и часто съедали на двоих коробочку хлопьев или круассан.

Робин научила меня вышивать по канве абстрактные геометрические узоры осенних расцветок. На мой тринадцатый день рождения она закатила мне частную атеистическую бат-мицву — мы праздновали только вдвоем и съели триста граммов прошутто.

Однажды вечером я увидела Робин в метро, и наша радостная, но бестолковая встреча вдохновила меня на стихи, заключавшиеся так: «Но мне не назвать тебя матерью. Никогда ты не будешь мне матерью». Я подарила ей рисунок: большеглазая девочка в духе Маргарет Кин, плачущая фиолетовыми слезами, — и она сказала, что повесит его у себя в ванной рядом с моей же гуашевой ню. Я принесла одноразовый фотоаппарат и запечатлела, как мы по-приятельски общаемся и рисуем.

Наша совместная работа помогала мне, однако даже трех утренних встреч в неделю было недостаточно, чтобы преградить путь пугающим мыслям, страху перед сном и перед жизнью вообще. Пытаясь прогнать непрошеные образы, я нарочно представляла себе, как родители совокупляются в замысловатых позах, составляя наборы по восемь картинок, пока меня не начинало тошнить.

— Мам, — говорила я, — отвернись, чтобы я не думала о сексе.

Как-то раз, сидя с мамой в косметическом салоне, я наткнулась на статью про обсессивно-компульсивное расстройство. Женщина описывала свою жизнь, отягощенную навязчивыми действиями, как то: лизать картины в музеях и передвигаться по тротуару на четвереньках. Симптомы были ненамного хуже моих: ее самый ужасный день, описанный в журнале, соответствовал моему среднему дню. Я вырвала статью и принесла Робин. Та состроила сочувственную гримасу, как будто наступил наконец момент, которого она всегда боялась. Я чуть не запустила ей в лицо набор для вышивания. Мне что, все делать самой?

Мне уже было четырнадцать, и однажды Робин предупредила, что во время нашей встречи ей, возможно, придется ответить на важный звонок. Ей так неудобно, без крайней необходимости она бы себе ничего такого не позволила. Минут через десять она вернулась со смущенным видом. Глубокий вдох:

— В общем…

— Где твое обручальное кольцо? — спросила я.

— Увидимся в среду, Лин, — сказала Робин.

Я надела свою оранжевую парку и пошла к лифту. В приемной стояли два подростка: светловолосый мальчик — есть такой типаж, в тринадцать лет уже красавчик и при росте метр сорок сводит с ума семиклассниц, — и бледная девочка с отдельными зелеными прядями в волосах. На ней я задержала взгляд, так как узнала: Робин носила ее фотографию в ежедневнике, который иногда оставляла на столе открытым. Это была ее дочь Одри.

Я вышла из офиса на минуту раньше, но они нагнали меня у лифта. Пока мы втроем ехали вниз, я задержала дыхание и попыталась сделать так, чтобы видеть Одри, не глядя на нее в упор. Жаль, что она не была картинкой в журнале, тогда я могла бы рассмотреть ее как следует, поворачивая так и эдак страницу.

Знает ли она, кто я? Ревнует ли? Я бы ревновала. Когда мы спустились на первый этаж, Одри посмотрела мне прямо в лицо.

— Он считает, ты супер, — кивнула на своего друга и выскочила из лифта.

Я вышла на Бродвей, сияя от радости.

События следующих нескольких месяцев напоминали сюжет какого-нибудь детского фильма, где собака находит хозяина, преодолевая всевозможные каверзы судьбы и географии, и все в таком духе. Проведя дотошное расследование, Одри выяснила, что ее подружка по летнему лагерю Сара — это моя школьная подружка Сара, и стала передавать мне записки. Это были плотные конверты, раскрашенные объемными красками и залепленные звездочками. Первое письмо было написано смешными подростковыми каракулями, как в сериале «Спасенные звонком»: «ПРИВЕТ! ТЫ ПОТРЯСАЮЩАЯ! Мы должны подружиться. Мама говорит, подружились бы, если бы встретились. Мне нравится шопинг, саундтрек к „Фелисити“ и… да, шопинг! На фотографии я у Стены Плача, это после моей бат-мицвы. ОТВЕТЬ ПОСКОРЕЕЕЕЙ».

Я ответила в том же порывистом стиле и после долгих раздумий приложила фотографию, где лежу на кровати сестры в коротком топе с надписью «Супер Дебби»: «Я тоже обожжжжаю саундтрек к „Фелисити“, животных, играть роли и ДА, ШОПИНГ! В сети я LAFEMMELENA».

Сознавая, что так переписываться — не дело, я рассказала обо всем Робин, которая подтвердила, что это неуместно.

— А жаль, потому что вы очень похожи и могли бы стать хорошими друзьями.

* * *

Я перестала заниматься у Робин, когда мне было пятнадцать. Сказала ей, что могу больше не говорить о своих проблемах постоянно, и она не спорила. Чувствовала я себя хорошо. Мое ОКР не прошло, но пройдет ли оно когда-нибудь окончательно? Может, оно уже часть меня, часть моей внутренней работы, моя ноша. И пока что меня это устраивает.

На последнем занятии мы много смеялись, ели всякие вкусности, говорили о будущем. Я призналась, как мне было обидно, когда она скривилась при виде серьги у меня в пупке. Робин попросила извинить ей неуместную откровенность. Я поблагодарила ее за разрешение принести на занятие кошку, за то, что с помощью плоскогубцев вынула из меня ту самую серьгу, когда пупок воспалился, а главное — за то, что руководила моим выздоровлением. Впервые за много лет у меня появились секреты. Мысли, которые предназначались мне одной.

Я скучала по ней так же, как скучала в седьмом классе по старой квартире: сначала очень сильно, а потом совсем перестала. Слишком много вещей надо было разобрать после переезда.

* * *

Через полгода я забросила домашнее задание, стала прогуливать уроки и целыми днями возилась со своим ручным кроликом Честером Хедли. Родители думали, что у меня депрессия; я думала, что они идиоты. Из-за лекарств мне все время хотелось спать, и в школе я прославилась тем, что клевала носом, низко натянув капюшон, и только когда учитель называл мое имя, вздрагивала: «Я не сплю».

Дочерью Робин я восхищалась по-прежнему. Время от времени наши пути пересекались, поэтому я представляла себе, где она и как живет. Мне рассказали, что она проколола себе нос в летнем лагере и встречается с граффитчиком по имени SEX. Однажды благодаря общему другу мы созвонились, и я впала в ступор.

— Привет! — крикнула она.

— Это ты, — выговорила я.

* * *

Со мной стало невозможно сладить, и папа отправил меня к Маргарет — специалисту по «обучаемости и организованности». Я уже была у нее несколько раз — когда родители обнаружили, что в течение полугода я запихивала все несделанные домашние задания под кровать. Маргарет я вспоминала с теплотой, в основном потому, что сначала она угощала меня апельсиновым соком с печеньями «Чессмен», а уже после мы садились готовить математику. В этот раз обошлось без печенья, но внешне Маргарет не изменилась: рыжий волнистый боб, причудливо скроенное платье и ведьминские башмаки. Больше похожа на маму, чем на Робин, но с австралийским акцентом.

Ее кабинет был собранием любопытных и приятных глазу вещиц: ракушки в рамке, сухие ветки вербы в асимметричных вазах, украшения из перьев и керамические подставки для чашек на журнальном столике. Несколько недель подряд мы садились и сосредоточенно наводили порядок в моем рюкзаке, который выглядел так, будто в переднем кармане поселилась наркоманка с кучей барахла и пятью карапузами на руках. Маргарет показала мне, как вести записи в ежедневнике, группировать материалы в скоросшивателе и отмечать сделанные задания. Поскольку Маргарет была еще и психиатром, после занятия я часто видела грустных детей и несчастливые пары, которые ждали своей очереди в приемной. Я же приходила не за тем, чтобы говорить о своих чувствах. Нас интересовали исключительно практичность, ясность и расстановка приоритетов.

Но однажды я пришла к Маргарет, раскисшая от навязчивых мыслей и тошнотворного молочного привкуса лекарства. Моей силы воли не хватило даже на то, чтобы очистить скоросшиватель. Придуманная Маргарет система работы, острые карандаши и шуршащие тонкие папки приносили мне огромное удовлетворение, однако в качестве универсальной метафоры своего ухудшавшегося состояния я покрыла девственно-чистые страницы бессмысленными каракулями.

Я легла головой на стол.

— Не хочешь ли сесть на кушетку? — спросила Маргарет.

* * *

О себе Маргарет не рассказывала. С самого начала она дала понять, что говорить мы будем обо мне. Все личные вопросы Маргарет старалась игнорировать. Она не смущалась, а озадаченно улыбалась, точно я перешла на непонятный ей язык.

— Просто интересно, у вас есть дети? — спрашивала я.

— А как ты думаешь, что тебе даст знание ответа на этот вопрос? — спрашивала она, совсем как мозгоправы в кино.

Ее скрытность привела к тому, что я начала развивать собственные теории. По одной из них, Маргарет — умеренный и благоразумный едок, не способный понять мою борьбу с обжорством. Однажды я заметила в корзине для мусора пустую, но аккуратно закрытую крышкой коробочку, в которой когда-то был йогурт из козьего молока. По другой теории, ей нравилось принимать горячие ванны. Я была уверена, что она любит полевые цветы, поезда и задушевные разговоры с мудрыми старухами. Как-то она рассказала, что в школьные годы ее заставляли надевать канотье на экскурсию. Я уцепилась за эту картинку, представляя себе длинную вереницу шагающих девочек в шляпах и среди них крошку Маргарет.

Потом наступил тот осенний день, когда Маргарет предстала передо мной со свеженьким, сияющим синяком под глазом и, прежде чем я успела выразить свое изумление, показала на него и рассмеялась: «Маленький казус при работе в саду». И я ей поверила. Маргарет никому не позволила бы себя ударить. Она никому бы не позволила ходить по дому в уличной обуви. Она всегда защитит себя, свои полы, свои цветы.

Папа сказал, что его приятель Берт знавал Маргарет в девяностые. Она была «какое-то время популярна» и имела легкий роман с художником видеоарта. Я представила себе их свидания: он проскальзывает за столик напротив нее и спрашивает, как прошел день. А она только улыбается и кивает, улыбается и кивает.

* * *

Мы с Одри попали в один и тот же колледж. Среди всех странных поворотов моей жизни этот едва ли не самый странный, но все так и случилось. На первый взгляд, неудивительно, что двух девочек из Нью-Йорка со схожими баллами по тестам и одинаковыми проблемами с начальством неизобретательные администраторы направили в одно русло — доступного либерального образования. Но в глубине души мне верилось в другое. Столько лет разлуки — и вот мы снова вместе.

Сошлись мы сразу же, и больше в антипатиях, чем в пристрастиях. Обе ненавидели копченую лососину и парней в брюках-карго. Обеих тошнило, когда мальчики с Лонг-Айленда заявляли, что они из Нью-Йорка. Первые несколько недель мы занимались тем, что разъезжали по городку на своих новеньких красных велосипедах, в неподходящей для этого обуви и густо намазав губы помадой, не желая расставаться со стереотипом девочек из мегаполиса. Мы едва сдерживали хохот, когда юноша по имени Зенит явился на вечеринку в рубахе с надписью «Крутой как яйца». Мы взяли на прицел старшекурсников, которые издавали иронические литературные журналы и старались не пользоваться ванной одновременно с теми, кто был не из их компании.

Одри — интеллектуалка, любила поговорить о Феллини и читала толстые книги старых бородатых авторов про оскандалившихся президентов. При этом она гораздо увереннее, чем я, владела сленгом, а на ее джинсовой миниюбке красовались заплаты с картинками из хардкор-шоу. Она сама стригла себе волосы, наносила свою особенную подводку для глаз, могла есть печенье сколько влезет и весить те же 45 килограммов. Мы придумывали друг другу глупые и забавные прозвища: Сквидли-Ду, Лути, Бубер.

Через три недели мы впервые поцапались. Я считала, что ее мизантропия тормозит мое становление как личности.

— Я приехала сюда, чтобы вырасти, а ты мне мешаешь, — сказала я Одри.

Она с рыданиями бросилась в дебри нашего дендрария, упала там и ободрала коленку. Я хотела помочь, но Одри закричала:

— Зачем я тебе нужна?!

Я позвонила маме, которая как раз сидела на снотворных и потому весело посоветовала «взять и купить билет домой». С ужасом я подумала, что Одри наверняка тоже звонит маме и Робин страшно зла на меня.

Через несколько дней мы помирились. Сидя за бранчем с однокурсниками, я вдруг поняла, что всех ненавижу. Даже свою новую подругу Элисон, которая организовала радиостанцию, и Беки, которая пекла веганские маффины и сшила одеяло из футболок с принтом группы Clash. Студенческие дискуссии сводили меня с ума: показная политкорректность в отсутствие реальных политических взглядов. Одри была права, никого лучше друг друга мы с ней не найдем.

Порой, когда мы с Одри вместе ели хлопья или сушили волосы после душа, передо мной мелькал образ ее матери. Моя подруга Робин, нагая и юная, стояла рядом.

* * *

Маргарет была в отпуске, и тут произошла катастрофа. Мы с мамой разругались, страшнее, чем когда бы то ни было. Как раз такие ссоры испытывают на прочность концепцию безусловной любви, не говоря уже об элементарных приличиях. И главное, мы были неправы обе. Мы обе дали волю эмоциям и не смогли удержаться от жестоких оскорблений.

Я попыталась дозвониться Маргарет, но поскольку формально случай был не опасный, сообщения ей не оставила. Потом я позвонила тете, в надежде хотя бы от нее не услышать, что я только похожа на человека, а на самом деле — ведро помоев.

— Мать твоя не подарок, да и ты сама тоже, — сказала тетя. — Не знаю как, но вы обязаны помириться.

Она дала мне телефон своей подруги, «специалиста по взаимоотношениям» доктора Линды Джордан.

— Линда что-нибудь придумает, — пообещала тетя. — У нее ты сразу получишь дельный совет.

Совет? Маргарет никогда ничего не советовала, но всегда делала так, чтобы я сама давала себе совет.

Итак, я решилась на второе крупное предательство после того, о котором могла бы в красках рассказать моя мама, и обратилась к чужому психоаналитику.

Специалист по взаимоотношениям доктор Линда Джордан уехала с коллегами в Вашингтон, поэтому говорила со мной, сидя на скамеечке в окрестностях Смитсоновского института. Оказалось, мы уже встречались несколько лет назад на чьей-то бат-мицве, и я смутно припомнила медовую копну волос и гроздь крупных бриллиантовых перстней.

— Так что у нас случилось? — спросила Линда с дружеской, но решительно-деловой интонацией многоопытного адвоката по разводам.

Я вывалила на нее все. Что сделала я и как ответила мама. И что мы обе натворили потом. Линда понимающе хмыкала. Наконец я выдохнула:

— Вот так. Я жуткий человек, да?

Следующие двадцать минут говорила Линда. Для начала она объяснила некоторые «азы» отношений между матерью и дочерью («Ты ее собственность, но также и личность»), затем сказала, что наше поведение абсолютно понятно, хоть и малоприятно (любимая фраза: «Это ясно»), и заключила:

— Итак, у тебя есть шанс перейти в новую фазу отношений, если ты дашь себе это сделать. Я знаю, что ты можешь стать сильнее, чем была, если скажешь ей: ты моя мать, и ты мне нужна, но не так, как раньше; давай меняться вместе.

Повесив трубку, я впервые за все эти дни почувствовала, как паника отступает. Специалист по взаимоотношениям доктор Линда Джордан помогла мне. И помогла сразу. С Маргарет все было по-другому: я болтала, она кивала, мы обсуждали какой-нибудь роман Генри Джеймса, прочитанный мною лишь частично, после чего плавно переходили к моей бабушке и страху перед сном, и наконец я хвалила как всегда великолепные туфли Маргарет. Теперь же я задала вопрос и получила ответ. Доктор Линда Джордан дала мне инструменты, чтобы я исправила дело.

Я набрала номер мамы.

— Я тебя люблю. Ты моя мать и нужна мне, но не так, как раньше. Пожалуйста, давай меняться вместе.

— Что за бредятина, — сказала мама.

Очевидно, она была в магазине.

* * *

Той зимой Одри пятнадцать раз болела синуситом, и по предписанию врача ей сломали нос, выпрямили носовую перегородку, удалили аденоиды и миндалины. Отрядом из пяти человек мы отправились домой к Робин, где Одри выздоравливала. Перед дверью мы нацепили очки Граучо Маркса с носами и усами, подняли вверх банку с супом и позвонили. Открыла Робин в штанах для йоги.

— К пациенту сюда, — сказала она.

Одри с перевязанным носом лежала на кровати под пологом и казалась еще миниатюрнее. Робин забралась к ней:

— Как ты себя чувствуешь, малыш?

Другие девочки пошли на кухню и стали выкладывать журналы и коробки печенья, купленные в метро по дороге. А я залезла на кровать к Одри и Робин, как будто мы одна семья и уже сто раз так лежали. Всем нам иногда нужна забота.

* * *

Откуда только я не звонила Маргарет. Я говорила с ней, сидя на пляже или в машине, мчащейся через западные штаты, скрючившись за мусорным контейнером на парковке перед общежитием, лежа в своей комнате в десяти кварталах от кабинета Маргарет, если не хватало сил доползти до ее кушетки. Из Европы, Японии, Израиля. Шепотом рассказывала ей о мужчинах, спящих рядом со мной. И всегда звук ее голоса, ее спокойное, но выжидательное «привет» приносило мне облегчение. Она отвечала со второго гудка, и все мои мускулы и жилы расслаблялись.

Как-то во время каникул я позвонила ей из аризонской пустыни, лежа в одном белье около маленького бассейна и поджариваясь на солнце. Говорила я в основном о том, как мы с бойфрендом утром покупали мебель. Это был наш первый совместный эстетический выбор как пары, и мы успешно обзавелись журнальным столиком, двумя бронзовыми оленями и парой барных стульев с рваной ледериновой обивкой. Я не устояла и дополнила набор глиняной кошкой в кубистическом стиле.

— По-моему, у нас реально похожие вкусы! — захлебывалась я, игнорируя нотки неуверенности, которые появились в голосе Маргарет при упоминании о китчевых металлических зверях для гостиной.

— Чудесно, — сказала она. — У нас с мужем всегда были похожие вкусы. В таких случаях обустройство дома — сплошное наслаждение.

Она выговаривала «сплофное наслафдение».

Умолкнув на секунду в изумлении, я ответила:

— Так и есть!

Она это сказала. Она это сказала. Она это сказала.

Дальше она мимоходом коснулась поездки в Париж: «Мы довольно часто ездим туда, мужу надо по работе». Прямо как в Рождество: подарок за подарком! Теперь я знаю не только о том, что у нее есть муж, но и о том, что он, вполне возможно, француз или хотя бы его наниматели — французы. Тут уже есть с чем работать. В следующий раз она расскажет мне о бывшем бойфренде из «Черных пантер»[81], выкидыше и лучшей подруге Джоан.

— Потрясающие новости! — сообщала я направо и налево. — У моего психоаналитика есть муж. И возможно, он француз.

Почему именно тогда Маргарет решила, что я готова? Какое испытание я прошла, в чем проявила зрелость? Существует ли у психоаналитиков система показателей, по которой они оценивают нашу способность рационально обрабатывать информацию? Интересно, не пожалела ли Маргарет о своей откровенности, когда повесила трубку, нахмурилась и сложила свои изящные руки — на каждом пальце золотое колечко, как будто нарочно, чтобы тайна осталась нераскрытой.

Может быть, мне удалось передать адекватность и надежность своих романтических отношений, поэтому она решила включить меня в круг уверенных, уравновешенных женщин, с которыми делится чем-то личным. А может быть, у нее развязывается язык при обсуждении мебели середины прошлого века. Или она случайно проговорилась. На минуту забыла свою и мою роль — мы просто две женщины, две подруги, болтающие по межгороду. Рассказываем друг другу о том, что изменилось у нас дома, о мужьях, о жизни.

Изрядная доля моих мыслей — о том, что все мы умрем. Они являются в самые неподходящие моменты. Например, я стою в баре, мне удалось рассмешить привлекательного собеседника, я тоже смеюсь, может быть, даже пританцовываю, и тут все на миг замирает и вспыхивает мысль: сознают ли эти люди вокруг, что в конечном счете все мы там будем? Я могу плавно вернуться к разговору и подумать, что это мгновенное напоминание о нашей смертности служит приправой к происходящему и внушает: смейся, ходи растрепанная, говори напрямик, потому что… черт возьми, а почему нет? Бывает так, что это чувство длится, и я вспоминаю себя ребенком: меня обуревают страхи, но я еще не знаю слов, чтобы успокоиться. Наверное, когда дело доходит до смерти, никому не хватает слов.

Жаль, что я не из тех молодых особей, которые словно и не ведают о том, что их сияющие, налитые тела в общем-то не вечны. (Может быть, как раз и надо иметь сияющее, налитое тело, чтобы так чувствовать.) Прекрасный самообман: не в нем ли правда молодости? Считаешь себя бессмертным, пока однажды, ближе к шестидесяти годам, тебя не настигает неизбежное; ты видишь бергмановский призрак смерти, начинаешь размышлять о душе или даже усыновляешь какого-нибудь несчастного ребенка. И принимаешь решение прожить остаток жизни так, чтобы было чем гордиться.

Но я не из тех молодых особей. Мысли о смерти преследуют меня с самого рождения.

В раннем детстве меня часто охватывал непонятный страх. Страх не перед чем-то зримым — тиграми, грабителями, бездомностью, — и его нельзя было унять обычными способами — прижаться к маме или включить Nickelodeon[82]. Это ощущение было холодное и поселялось ровно под животом. Все окружающее казалось нереальным и небезопасным. Нечто подобное я испытала в три года, когда ночью попала в больницу с внезапным раздражением кожи. Родители отправились в путешествие, и со мной была Флавия, няня-бразильянка. Она схватила меня и ринулась к врачу. Врач посадил меня на высокую койку и прижал холодный стетоскоп к спине, между лопатками. Я была уверена, что до этого видела в коридоре человека, спавшего в почтовом мешке. Сейчас я думаю, что он лежал на каталке, укрытый темным одеялом, возможно, в коме или умерший. Пока доктор снимал с меня футболку и осматривал подмышки, я парила где-то высоко и отстраненно наблюдала за нами обоими.

Такие цепочки наблюдений и толкований повторялись в моем детстве не раз, в ситуациях, когда проявлялся этот непонятный страх; я стала называть его «больничным чувством» и решила, что от него может вылечить большой глоток грейпфрутового сока.

На более тонкий подход я оказалась способна только когда умерла моя бабушка. Мне было четырнадцать, я только что покрасила волосы и купила обтягивающий атласный топ в знак того, что вступила в пору зрелости. В последний раз я пришла к бабушке в узком пальто без воротника, которое схватила на распродаже в Banana Republic, и с густым слом коричневой помады на губах. Ногти своей умирающей бабушки я аккуратно покрыла перламутровым лаком Wet n Wild и пообещала вернуться на следующий день, чтобы вместе пообедать. Но следующего дня не случилось: она умерла в ту же ночь на руках у моего отца. Утром он сообщил нам о ее кончине, и я в первый и последний раз увидела, как он плачет.

Лет до двенадцати я считала бабушку своим лучшим другом. У Кэрол Маргерит Рейнолдс — я называла ее Бусей — были короткие вьющиеся белоснежные волосы и только одна бровь, виной чему недостаток знаний о вреде ультрафиолета. Отсутствующую бровь она обычно рисовала иссиня-серым карандашом Maybelline, хотя эта линия даже отдаленно не напоминала натуральную растительность. Носила брюки из магазина для беременных, в которые удобно помещался раздутый живот, и практичные ботинки фасона, недавно опять вошедшего в моду у бруклинцев. Ее дом пропах шариками от моли, тальком и земляной сыростью переполненного подвала. Я звонила ей каждый день в четыре часа.

Вид у Буси была очень традиционный, даже провинциальный. Бывший риелтор, пенсионерка из Олд-Лайм, штат Коннектикут, поклонница Дэна Рэзера[83], вечно забивавшая морозильник запеченной говядиной в нарезке, — нашей городской жизнью она интересовалась слабо. (Собственно, я помню только один ее визит к нам, которого я ждала с таким нетерпением, что вынула молоко для чая уже в десять утра, и к четырем часам, когда приехала бабушка, оно успело скиснуть.) Однако теперь я вижу, что внешние атрибуты домашнего быта скрывали ее подлинный радикализм. Буся окончила школу, которая вся состояла из одного помещения, в маленьком городке «болотных янки»[84]. Ее семья первой в округе обзавелась машиной, и зимой они пересекали по льду замерзшее озеро. Но, оставив тихую гавань, Буся уехала в колледж Маунт-Холиоук, затем поступила в Йельскую школу медсестер и оказалась в армии. Ее посылали в Германию и Японию. Она вытаскивала шрапнель и зашивала раны немецким солдатам, вопреки строгому приказу не мешать им умирать. Она крутила романы с врачами (среди них были и евреи!) и пригрела таксу по кличке Котлета, которая рылась в помойке рядом с ее палаткой.

Излагая подробности своих приключений, Буся смотрела невозмутимей Плимутского камня, но даже мне девятилетней было ясно, что она видела намного больше, чем хотела рассказывать.

Буся вышла замуж только в тридцать четыре года, в 1947-м. Будь она Лайзой Минелли, к тому времени жила бы уже со своим пятым мужем-геем. Дедушка, тоже Кэрролл, был впечатляюще толст и происходил из очень богатой семьи. Впрочем, капитал он растратил в результате серии неудачных вложений, среди прочего — в птицеферму и фирму по продаже «универсальных клеток». Но Буся что-то в нем разглядела, и через две недели они обручились. В этом союзе родились мой отец и его брат Эдвард, или Джек.

На следующий день после смерти Буси мы с папой в последний раз поехали к ней домой. В машине я слушала диск Эйми Манн и смотрела на проплывавшие мимо индустриальные пейзажи. Эти поездки — непременный атрибут моего детства: заброшенные больницы и железнодорожные пути; знаки с названиями городов, пережившие сами города; остановка в Нью-Хейвене — заправка и пицца. Помню, я думала: всему этому пришел конец. До сих пор в моей жизни еще ничто не кончалось.

Папа и дядя Джек разбирали Бусины вещи, готовя дом к продаже, а я с плачем бродила по комнатам, накинув ее халат, нащупывая в карманах скомканные бумажные платки. Те двое продолжали работать, казалось, совершенно невосприимчивые к важности минуты.

— С ума сойти, она хранила все эти идиотские квитанции, — шипел отец. — А в погребе стоит консервированный суп 1965 года.

— Она только что была здесь! — заорала я бесчувственным взрослым. — А теперь ее нет! В холодильнике еще лежат ее продукты!!!

Когда я возникла на пороге ванной, нюхая бабушкин гребешок, дядя отвел отца в сторонку и попросил успокоить меня.

Взбешенная его словами, я отступила к бабушкиному шкафу и переключилась на обнюхивание пижам. В голове моей пульсировали вопросы: где сейчас Буся? сознает ли она что-нибудь? одиноко ли ей? и что все это значит для меня?

Остаток лета я ощущала жаркий страх, глубоко затаившийся ужас, который заливал мертвенным светом все, что я делала. В каждой палочке фруктового льда, каждом фильме, каждом моем стихотворении отдавалось чувство неизбежной утраты — не кого-то из близких, а собственной жизни. Это может случиться завтра. А может — через восемьдесят лет после завтра. Но случится непременно со всеми, и я не исключение.

Так чего же мы добиваемся?

Наконец настал день, когда я не выдержала. Папа сидел на кухне; я пришла туда, легла головой на стол и спросила:

— Как можно проживать день за днем, зная, что умрешь?

Он взглянул на меня, явно огорченный этим проявлением наследственной болезненности, поскольку в детстве был таким же: ни дня без мыслей о предстоящем упокоении. Со вздохом откинувшись на спинку стула, он ответил, не в силах наколдовать что-нибудь утешительное:

— Просто живешь и все.

Отец иногда ударяется в экзистенциализм. «Одиноким рождаешься и одиноким умираешь» — его любимая фраза, мне особенно ненавистная. И еще: «Возможно, реальность — чип, вживленный каждому в мозг». Однажды, неотрывно глядя на пейзаж перед собой, он спросил: «Откуда мы знаем, что все это и правда здесь?»

Видимо, я это унаследовала. Я думала о Бусе, о ее долгой и сложной жизни и о том, что от нее осталось: куча просроченных консервов на помойке и старомодный свитер Pucci, который я уже заляпала томатным соусом. Потом я представила себе все, что хотела успеть за свою жизнь, и поняла: пора засучить рукава, срочно. Я больше никогда не смогу убить полдня, глотая один за другим выпуски шоу «Отбор» на MTV, если все заканчивается вот так.

На самом деле я начала прокручивать в голове тему смерти еще раньше, на уровне подсознания. Мое детство прошло в Сохо конца 1980-х и начала 1990-х годов, поэтому я прекрасно знала о СПИДе и его жертвах среди богемы и интеллигенции. На каждой вечеринке заходил разговор о болезни или смерти, обсуждалось, кто займется творческим наследием, имуществом и счетами за лечение. Среди друзей моих родителей заболевали многие, и я научилась узнавать страдальцев по внешнему виду: впалые щеки, странные пятна на лице, повисший на худых плечах свитер. Это значило, что скоро человек превратится в памятный знак, имя на призе для студентов, отдаленное воспоминание.

Когда я родилась, начал умирать лучший друг моей мамы Джимми, смуглолицый гей и культовый фотограф. Одно из моих самых ранних воспоминаний: бледный, немощный человек, полулежащий на кушетке возле окна у нас дома; слабым голосом он ведет шутливый разговор с мамой о семье, моде, о разных слухах. У него были талант, харизма и мрачноватый юмор. Мама помогала ему привести в порядок дела, нашла друзей, которые его давно не видели, чтобы они могли попрощаться. Когда в Нью-Йорк приехала мать Джимми, побыть с сыном в последние дни, мама ездила с ней по городу. Мне до сих пор очень стыдно за то, что я накричала на Джимми, потому что он съел припрятанный мною банан, и это было всего за несколько недель до его смерти.

На каникулах перед третьим курсом колледжа я убедила себя в том, что тоже умру от СПИДа, после того как опрометчиво согласилась заняться сексом с одним миниатюрным поэтом-математиком. По окончании процесса он снял презерватив, положил его под подушку и аккуратно вытер член о собственные занавески.

— Открыть тебе секрет? — спросил он, вернувшись в постель.

— Выкладывай!

— В общем, на прошлой неделе я гулял поздно вечером и случайно зашел в гей-бар, познакомился там с одним филиппинцем и пригласил его к себе, он трахнул меня в зад, презерватив порвался, а потом этот тип украл мой кошелек.

— Очень печально, сочувствую тебе, — сказала я после паузы.

* * *

В Нью-Йорке было 38 градусов. В такую жару слипаются ляжки и взлетает число убийств. Я провела остаток лета в собственноручно созданном аду: воображала себе, что стала жертвой вируса и ничего не успела, не родила детей, и мама проливает слезы, потеряв из-за СПИДа очередного любимого человека. О вирусе я прочитала достаточно и знала, что заражение может несколько месяцев не проявляться при обследовании, поэтому сидела, ждала и задавала себе вопросы: хватит ли мне сил стать активистом? каково это — представлять больных СПИДом в развитом мире? или лучше спрятаться от всех и дожидаться смерти? Я попросила удалить мне зубы мудрости, чтобы провести несколько часов без сознания. Зная, что скоро все изменится, я старалась наслаждаться каждой ложечкой десерта, каждой секундой смеха, разделенного с сестрой. Я переспала с программистом и гадала, заразился ли он от меня. К концу лета я уже официально «жила со СПИДом».

Внимание, спойлер: я не заболела.

Как ни хотелось мне верить, что Вселенная карает сношение с малюткой-бисексуалом, вирус я не подцепила. Но леденящий душу призрак моей смерти отнимал столько сил, что я решилась на стоматологическую операцию.

* * *

— Я не возражаю против самой идеи умирания, — говорит моя подруга Элизабет, — меня угнетает логистика этого процесса.

Если мы реинкарнируемся, как обещает моя мама, то как долго нам приходится висеть в ожидании, прежде чем вселиться в нового младенца? А очередь длинная? Как бесконечный ряд японок перед новым магазином Topshop? А что если у нового младенца будут мерзкие родители? По буддийской логике мы становимся частью величия Вселенной, одного огромного разума — слишком тесная сплоченность, на мой вкус. Совместный проект я даже во втором классе завалила. Как же я смогу делиться разумом с целым мирозданием? Если все это окажется правдой, для смерти я слишком упрямая одиночка, но в то же время боюсь быть одинокой. Куда же меня занесет?

* * *

Мой друг Мэтт, прочитав раннюю версию настоящего сочинения, спросил:

— Почему ты так торопишься умереть?

Вопрос меня шокировал и даже слегка разозлил. Речь не обо мне! О несовершенстве миропорядка, которое видится мне исключительно ясно, ибо я не способна закрыть на него глаза, как делают некоторые простаки!

Я никогда не рассматривала вопрос под таким углом, а ведь Мэтт был прав. Ипохондрия, сильная реакция на любое упоминание о смерти и полная неспособность переключиться с этой темы в общем разговоре, потребность разъяснять всем и каждому, что смерти никому не избежать, потребность размышлять об этом — может быть, под видом страха скрывается инстинктивное сопротивление собственной юности? Юности со всеми сопутствующими ей рисками, унижениями, метаниями, пинками: успевай все, пока не поздно! Нет ли прямой связи между чувством надвигающейся смерти и желанием оставить какое-то наследие? Однажды я написала короткий сценарий (фильм так и не сняла): пышные похороны — мои собственные, я слушаю, что говорят обо мне близкие, а потом выскакиваю из гроба и кричу: «Сюрприз!»

Мне еще нет тридцати, и страх смерти, по большому счету вполне обоснованный, в то же время иррационален. Большинству людей удается разменять четвертый десяток. И пятый тоже. Многие живут так долго, что уже самим неинтересно. Поэтому каждый раз, когда я думаю о смерти, когда, лежа в кровати, воображаю свое разложение — как моя кожа стягивается, волосы слипаются в ком, из чрева прорастает дерево, — это попытка увернуться от действительности, перенестись туда, где нет неясностей сегодняшнего дня.

Если я проживу достаточно долго и мне будет дано перечитать эти строки в старости, наверное, я ужаснусь своему нахальству. Неужели я думала, что имею хотя бы малейшее представление о смысле смерти: чтó она проясняет, каково жить, сознавая ее приближение. Пока самым большим ущербом твоему здоровью была кишечная инфекция из-за кофе, что ты можешь знать о конце жизни? Пока ты не потеряла отца или мать, любимого человека или лучшего друга, есть ли у тебя хотя бы смутное представление о том, что это значит?

Как любит говорить мой отец, который отлично выглядит в свои шестьдесят четыре года: «Это, Лина, хрен представишь». Великое событие видится ему очень далеким (отчасти благодаря робототехнике, он в нее верит). «Не дрейфить, — говорит он. — Все это дико любопытно». Готова признать: я ничего не знаю. И тем не менее питаю надежду, что я будущая испытаю гордость за себя нынешнюю, за попытку постичь непостижимое и внушить вам, что все мы перед ним едины.

* * *

Сестра Буси еще жива[85]. Доуд сто лет, но энергии у нее как в восемьдесят с хвостиком. На многие действия она уже не способна, однако по-прежнему вяжет, вырезает по дереву и играет на органе. В ее характере есть специфическая для янки черта — принимать вещи такими, какие они есть. Для Доуд что раковая опухоль, что торговый центр по соседству — одинаково неудобно и некстати, но ничего не попишешь. Она никогда не слушала Дипака Чопру[86], не кидалась пить миндальное молоко, не медитировала. И все же она здесь, сидит в кресле у окна, в доме, где появилась на свет, пережила мужа, братьев и сестер, племянников и друзей.

Мы с отцом навещаем ее примерно раз в год. Я интересуюсь ее мнением о последних событиях («Кажется, Обама неплохой мальчик и к тому же красивый») и историей ее дома («Один туалет и пятеро детей, обхохочешься»). Она употребляет выражение «пес его знает!» там, где в XXI веке говорят «ну как бы». Мой отец в компании женщины с такой же сухой и отрывистой речью и такой же шапкой седых волос, как у его родительницы, по-детски замыкается в себе. Он ходит, едва подымая ноги, как на могиле матери или в суде автоинспекции, от его радикализма не остается и следа.

Семнадцать лет назад, уже будучи изрядно старой, Доуд написала воспоминания. Она фиксировала жизнь своего городка в первой половине ХХ века: первую машину, первый телевизор, первый развод. Школу, в которой был один класс на всех, своего одинокого чернокожего друга и тот случай, когда ее брат забрался по лестнице в маске черта, заглянул к ней в окно и она с перепугу описалась. Все это она заносила в скрижали не для славы, а для потомков. Ее экономная, практичная проза создавалась исключительно как источник информации и доказательство того, что Доуд жила и еще живет в этом мире. Она гордилась тем, что в свои годы может без посторонней помощи одеться в клетчатую рубаху, легкие башмаки без задника и светлый джинсовый комбинезон.

При нашей последней встрече она вручила нам охапку шарфов собственной вязки, коротковатых и неровных, с вылезающими петлями. Когда мы уезжали, она сказала, что надо было побыть подольше, и мы пообещали вернуться и взять с собой мою сестру. Я обняла Доуд на прощание, и мои руки до сих пор помнят ее сгорбленную спину, каждый выступающий позвонок.

Обратная дорога была «гаже некуда», как выразился отец. Мы еле-еле ползли по шоссе, он расслабил руки на руле и погрузился в размышления.

— Надо бы ездить к Доуд почаще. Она же не в маразме и понимает, что мы сидим у нее только сорок пять минут.

Я решила опробовать на нем свою новую мысль, хотя она была еще под вопросом:

— Вообще-то я больше не боюсь умереть. Во мне что-то изменилось.

— Твое отношение к смерти наверняка будет развиваться. Ты становишься старше, люди вокруг умирают, твое тело меняется. Но я надеюсь, ты всегда будешь относиться к ней так, как сейчас.

Я знала, что отец любит поговорить о смерти и воодушевляется моментально.

— Понимаешь, смерть просто не может быть чем-то дурным, — сказал он. — Потому что она есть во всем.

Мы поговорили о просветленных: что значит пройти стадию обычного человека?

— Я хотела бы просветлиться, но это так скучно звучит, — сказала я. — Мне так много всего нравится на земле — сплетни, мебель, еда, интернет.

А потом я произнесла такие слова, от которых Будда, наверное, перевернулся бы в гробу:

— Думаю, что могла бы просветлиться, но пока не настроена. Вот чего я хочу, так это разобраться в смерти.

Во влажной темноте мы поднялись на вершину холма и увидели перед собой неподвижную вереницу машин и красные огни, насколько хватало взгляда. До дома было еще несколько часов езды.

— Охренеть, — сказал отец. — Полный бред. Такое вообще бывает?

1. Все мы боимся рака. Насколько я понимаю, это угроза, которая таится в нашем теле постоянно, но только созревши становится проблемой. Она селится где угодно, от печени до соблазнительной родинки на бедре, может убить вас, а может усадить за мемуары. Я боюсь ее не настолько, чтобы проделывать 10-километровые прогулки, но боюсь порядком.

2. Я много думаю о синдроме хронической усталости. Его симптомы ужасны: все равно что без конца болеть гриппом, который изматывает человека и делает непосильным бременем для семьи и друзей, пока он не превратится в воспоминание. (Уверена, мое определение оценят и светила медицины, и сами страждущие.) Хуже того, иные врачи полагают, что это вопрос душевного здоровья, и на самом деле больные страдают от психотической депрессии. Другие же подозревают проявление мононуклеоза, которым я однажды болела так тяжело, что от усталости даже перестала вытирать слезы. Много раз в течение дня я спрашивала себя, а не поспать ли мне прямо сейчас, и отвечала твердым «да».

3. Я постоянно думаю о том, что, если разнообразить рацион, чаще есть овощи и реже тосты с маслом и солью, во мне произойдет такой безумный взрыв энергии, что даже трудно представить. И если я захочу изменить свою жизнь и выберу верное направление, то стану лучше, сильнее и продуктивнее. Свидетельства моей продуктивности у меня перед глазами, но люди, которые мне об этом твердят, не догадываются, как мне иногда бывает трудно шевельнуть хотя бы пальцем. Сюда примешивается еще один страх: похудев на десять килограммов, я пойму, что всю жизнь ходила с мешком жира, а теперь могу делать «колесо» и прочие трюки. Правда, один гомеопат мне сказал, что мы должны есть масло «для смазки синапсов» и в Голливуде столько разводов именно из-за того, что абсолютно все недостаточно промаслены.

4. Из той же области: боюсь воздействия сотового телефона на мозг, но гарнитуру носила меньше полудня. Вот что ужаснее всего: мы сами отказываем себе в помощи, и часто наш безвременный уход связан именно с пассивностью по отношению к здоровью. Как подумаю об этом, сразу хочется поспать.

5. Пробки в миндалинах. Вам что-нибудь известно о пробках в миндалинах? Спрошу иначе: вам случалось выкашлять маленький белый камушек, воняющий хуже самых загаженных сточных труб Нью-Йорка? Если да, уверена, вы были потрясены тем, что из вас такое вышло, смыли его и постарались забыть. А это была пробка. Они возникают в отверстиях миндалин, где скапливаются и разлагаются частицы пищи, омертвевшая кожа и прочий мусор. В итоге образуется самая отвратительная вещь, какую может произвести ваше тело (а это говорит о многом). Вдобавок, это безобразие является источником инфекции и причиняет большие неудобства. У меня самой была одна-единственная пробка, и врач, обследовавший мои миндалины, назвал их «рассадником болезней». На мою же просьбу их удалить не обратил внимания, а посоветовал две недели отдохнуть и сбросить минимум семь килограммов. Но меня так просто не остановить. Скажите, как вообще можно допустить, чтобы в вашем собственном горле творились такие ужасы? А вдруг окружающие почуют мои пробки и в случае катастрофы бросят меня давиться ими и помирать?

6. Я живу в постоянном страхе, что у меня зазвенит в ушах. Непрерывное гудение в ухе сводит меня с ума, не дает заснуть, мешает разговаривать, и даже когда наконец проходит, я еще долго слышу его злорадную тональность. Ночью, лежа тихо-тихо, я могу очень хорошо представить себе этот звук — так гудит жук, попавший в крутой кипяток.

7. Меня очень пугает пыль от ламп. У меня с ней большие проблемы: стоит мне положить под лампу какую-нибудь вещь, и в считаные минуты она покрывается толстым слоем пыли. В связи с этим добавлю, что моя левая ноздря никогда не закупоривается, а однажды ухогорлонос откачал насосиком всю слизь из моих пазух, и я почувствовала, что моя жизнь стала качественно лучше, процентов на сорок пять — так продолжалось три часа, пока они снова не наполнились.

8. Я боюсь адреналиновой усталости. Она связана с хронической усталостью, но это не одно и то же. Западные доктора не верят в адреналиновую усталость, но если вы человек, и человек работающий, любой адепт холистической медицины поставит вам диагноз «адреналиновая усталость». По сути это опасное истощение сил, причина которого — современная жизнь и амбиции. У меня оно в тяжелой форме. Прошу, почитайте о нем в интернете — у вас оно тоже есть.

9. У меня что-то с языком. Его поверхность отдаленно напоминает лунный пейзаж. Это не может быть нормой.

10. Я боюсь бесплодия. У меня матка сдвинута вправо, и это может быть неблагоприятно для ребенка, которому нужна матка, направленная вперед. Тогда у меня будет приемный ребенок. Вот только красивой, игнорирующей генетику лав-стори, как в светской хронике журнала «Пипл», не выйдет: ребенок мне попадется с недиагностированным алкогольным синдромом плода. Он будет ненавидеть меня и прибьет нашу собаку гвоздями к доске.

И мама, и ее мама ездили в лагерь «зелено-белых» — так они прозвали респектабельный летний пансион, куда обеспеченные еврейские родители, отбывая в круиз, посылали своих дочерей. Форменной одеждой в лагере были жесткие зеленые шорты и белые рубашки.

Из описания мамы и бабушки следовало, что с шести до семнадцати лет они проводили по восемь летних недель в раю для девочек. Укромный уголок в лесах на юге штата Мэн, где жарят на костре маршмеллоу, делятся секретами и учатся стрелять из лука. Даже моя мама, которая была настолько замкнутым и раздражительным подростком, что не выходила к ужину со всей семьей, в лагере ожила. Дома она все время злилась: отец бесил ее водевильным юмором, мать — зацикленностью на приличиях. Она ненавидела свою белокурую сестрицу за стремление вписаться в нормы общества, а горничную — за то, что та нуждалась в деньгах и оставила родных ради заработка. Но в лагере у мамы была целая комната сестер — девочки, которые друг друга понимали и ждали встречи всю одинокую студеную зиму. Такой энергичной и воодушевленной ее никогда не видели дома. Конец лета был для нее настоящей трагедией.

В детстве я часто засыпала под мамины рассказы о конкурсах, где каждая команда защищала свой цвет, о сплаве на байдарках, о бесконечных проделках. О воспитательнице, которая раз в неделю рьяно намывала всем волосы и накручивала прядки на бигуди. О вечной дружбе, об идиллическом царстве юности, чьи границы не нарушал ни один мальчик. Мамины истории навсегда слились у меня в голове с сюжетом «Ловушки для родителей»[87], и с тех пор я представляю себе ее каникулы в цветопередаче «Техниколора».

Когда мне было десять лет, мы поехали к друзьям в штат Мэн, а по дороге сделали остановку в закрытом уже лагере «Винона». Со своего места я могла разглядеть опустевшие домики и теннисный корт с обвисшей сеткой. Мама в радостном возбуждении выскочила наружу — наверное, с таким же восторгом она каждое лето вылетала из машины родителей. Нынешнего роста 1 метр 78 сантиметров она достигла годам к тринадцати-четырнадцати, поэтому я легко могла вообразить ее долговязым подростком, который выпрыгивает из кровати, чтобы успеть на утреннее построение и поднятие флага.

И вот она, теперь уже дама под пятьдесят в убийственной соломенной шляпке, повела нас вверх по склону травянистого холма. С вершины открылся вид на серое озеро и бьющиеся о берег лодки. На этом самом месте, говорила мама, устраивались совместные мероприятия для девочек из «Виноны» и мальчиков из соседнего лагеря «Скайламар». Кажется, вон в том домике занимались разными ремеслами — теперь об этом уже ничто не напоминает.

Внезапно она заплакала. Я впервые видела маму плачущей, поэтому стояла и смотрела на нее во все глаза, не зная, как реагировать.

— Хватит пялиться, — сердито сказала она. — Я не подопытное животное.

На мой вопрос, продолжает ли она общаться с подругами из «Виноны», мама ответила, что нет, но все равно по-прежнему их любит, ведь это ее сестры.

Тогда я тоже начала мечтать о лагере. Не то чтобы меня тянуло уехать из дома. Мне нравились моя кровать, лысая кошка и столик, который папа поставил для меня, но хранил там свое научно-фантастическое чтиво. Нравились лифт, окрашенный в салатово-зеленый цвет, малайское бистро с едой навынос и нью-йоркский август, освежаемый только ветерком от пронесшегося поезда метро. Но этого было мало: я хотела завести друзей, выйти на новый старт в компании людей, которые не видели, как я описалась во время игры в вифл-бол или стукнула папу на выходе из дели. Хотела таких ярких впечатлений, чтобы, вспоминая, плакать. А как я хотела зеленые шорты!

Три лета подряд я провела в лагере для девочек «Фернвуд-Коув».

«Фернвуд-Коув» был ответвлением старого лагеря «Фернвуд», давнего соперника «Виноны» в спортивных играх. В «Фернвуд-Коув» принимали только на месяц, поэтому туда отправляли девочек, которые боялись уезжать из дома на два месяца. Или были слишком избалованными, чтобы так долго жить без электричества. Или слишком распутными, чтобы жить без мальчиков. Я решила, что два месяца будет чересчур, когда моя двоюродная сестра, ездившая в «Фернвуд», рассказала о ритуальном обезглавливании плюшевого зверя, принадлежавшего одной слюнтяйке.

— Ну кто же привозит в лагерь игрушки, — сказала моя кузина непререкаемым тоном.

Первый раз я попала в «Фернвуд-Коув», когда мне было тринадцать. Я весьма успешно окончила седьмой класс: встречалась даже не с одним, а с двумя популярными мальчиками и сделала мелирование у профессионального стилиста по имени Беата. Эта редкая для меня полоса побед слегка омрачалась лишь одним событием: готовясь к пробам на роль сестренки Дрю Берримор в «Сильной женщине» Пенни Маршалл, я сама обкорнала себе челку. (Роль отдали другой девочке, после того как я сообщила мисс Маршалл, что не смогу улыбаться по заказу. «Это и называется актерская игра», — раздраженно сказала она.)

Так что я села в автобус, который должен был довезти меня от Бостона до «Фернвуд-Коув», как никогда преисполненная надежд и радостного ожидания. Мы ехали три часа, и я успела познакомиться с соседкой, девочкой по имени Лидия Грин Хамбергер, которая уже через три минуты сообщила, что знает Линдси Лохан. Мы с Лидией были совсем разные: она оживленно болтала о школьных танцах, лакроссе и магазинах, — но прекрасно поладили. Вот что значит лагерь! — подумала я. Это знакомство с другими, немножко непохожими на тебя белыми девочками.

Но когда мы свернули на пыльную подъездную дорогу и я увидела столб для игры в тетербол, во мне проснулся страх.

Если бы мое поведение в то первое лето было единственным материалом обо мне для психиатра, он поставил бы диагноз «быстроциклическое биполярное расстройство». Меня швыряло между радостью, отчаянием и презрением к окружающим. Новая подруга Кэти поминутно вызывала у меня то восторг, то твердую убежденность, что мозг у нее величиной с горошину. Я могла наслаждаться моментом и совершенно забыть о родных, но вдруг, по дороге от скалодрома к театральной студии, меня накрывало такой волной тоски по дому, что хоть ложись и помирай. Казалось, родители немыслимо далеко — может, вообще умерли. Побороть это чувство было уже не так легко, и с течением времени я скучала по дому все сильнее, что полностью противоречило папиным предсказаниям.

Развернуть мои мысли в другую сторону смогло только одно: разрешение поставить мою пьесу о женщине, которая держала тринадцать кошек и искала родственную душу. Под впечатлением от этой работы моя руководительница Рита-Линн определила меня на главную роль в собственной пьесе о «женщинах Великого койота», написанной для диссертации в Йельской школе драматического искусства. Я воодушевилась, но потом узнала, что мне надо будет уронить между ног картофелину и прокряхтеть: «Уф, какие каки». Можно ли требовать от серьезного артиста, чтобы он произнес подобную чушь?!

Однако на генеральной репетиции фраза вызвала смех, и я тут же признала ее гениальной.

Это был ад. Это был рай. Лагерь как он есть.

В нашем домике на площади 300 м² жили десять полным ходом созревающих девиц. Перебор гормональной активности для помещения любого размера, поэтому у нас царила взрывоопасная атмосфера эмоциональной неустойчивости и пахло, как в магазине косметики.

В лагере не было мальчиков, но это не значит, что не было романтических мыслей. Дважды за лето происходили вечеринки, точно такие, как рассказывала мама, и мы готовились к ним заранее: подбирали наряды, выменивали друг у друга тюбики помады, все в налипших песчинках, и флюоресцирующие заколки для волос.

Спортивная блондинка Эшли, подруга наследника фирмы Utz (картофельные чипсы), одолжила мне свой неоновый топ и начесала маленькие модные дреды. Чтобы не остаться в долгу, я предложила нарумянить ей и без того розовые щеки. «Ой, ресничка», — сказала я, распределяя румяна, хотела смахнуть ее кисточкой и поняла, что длинный черный волосок на самом деле растет из щеки.

Мы все находились на разных стадиях созревания. У Шарлот уже выросли полноразмерные груди, которые отбрасывали тень в форме полумесяца посередине торса. Марианна словно не замечала, что у нее подмышками растут волосы, а может, в ее родной Колумбии на это не обращают внимания. Я была плоская, как доска, и ничем не зарастала, что меня полностью устраивало, но не могла заставить себя не глазеть на других: рассматривала круглые попы в раздевалке и темные волосы, вылезавшие из-под купальников. «Тебе нравятся и девочки тоже?» — крикнула мне вожатая Лиз, заметив, что я пялюсь на ее болтающиеся сиськи, пока она переодевается.

На запахе пота я буквально помешалась и чуяла его повсюду: в ванной, в воздухе при игре в кикбол, на щетке для волос, которую мне одолжила Эмили, потому что моя старая покрылась какой-то плесенью. Я не представляла себе, как можно жить, источая подобный запах. Все равно что вонять луком. Но вот однажды я почувствовала его, сидя на собственной кровати в час отдыха. Я могла поклясться в этом: не очень сильный, но явственный, и пахла моя футболка. После недолгого обследования я пришла к выводу, что источник — справа подмышкой. «Это я обнималась с Шарлот», — решила я совершенно искренне и тут же настрочила письмо домой, описав весь ужас ситуации. «Как мне поговорить с Шарлот, чтобы ее не обидеть?» — вопрошала я.

В ответном письме папа деликатно объяснил, что запах пота трудно передать, и, быть может, для собственного спокойствия мне стоило бы купить натуральный антиперспирант, когда мы в следующий раз поедем в «Уолмарт».

* * *

На первую вечеринку нас привезли в «Скайламар», лагерь в сорока минутах езды от «Фернвуд-Коув». Большое похожее на амбар помещение заполнили прыщавые мальчики в рубашках с коротким рукавом и мягких туфлях. Из слабенькой стереосистемы пели *NSYNC и Брэнди. Девочки нервно танцевали в центре, мальчики слонялись по периферии, наливаясь фруктовым пуншем. Уже вечером я отправилась в ванную и застала там подростка, который бешено мастурбировал над унитазом.

В сумерках я разговорилась с одним четырнадцатилетним юношей из Нью-Джерси по имени Брент. Он был статным, на голове бейсболка, а нос как у боксера, немного приплюснутый. Я сказала, что хожу в школу в Бруклине, но он не понял, где это, потому что «не силен в геометрии». Через двадцать самых долгих минут в истории Брент спросил, не хочу ли я выйти с ним на заднюю веранду — как я поняла, это было закодированное приглашение по-птичьи потереться клювиками.

— Извини, но мне кажется, мы недостаточно хорошо знакомы, — ответила я. — Если хочешь, я дам тебе свой адрес, а как пойдет дальше — посмотрим.

И ушла. По словам Эмили, он показал мне вслед средний палец.

Весь вечер меня не отпускало необъяснимое чувство, будто все вокруг мне знакомо, такое постоянное дежавю. Когда-то я уже побывала в «Скайламаре» и знаю это место: холм, усыпанный домиками, и кафе на въезде. Ночью, лежа в постели, я сообразила: это же «Винона». «Скайламар» построили ровно там, где когда-то находился мамин лагерь.

Именно сюда мама десять лет подряд приезжала как домой, здесь она познакомилась с теми, кого до сих пор называет сестрами, несмотря на разделяющие их пространства и идеологии. Здесь она сыграла Ретта Батлера в летнем театре, узнала райский вкус макарон с сыром быстрого приготовления и подцепила вшей, из-за которых ее криво и коротко остригли. Здесь родители ее высадили и, надев свои лучшие шляпы, укатили в семинедельную прогулку по рекам Европы.

* * *

Родители были полностью уверены, что я больше не поеду в «Фернвуд-Коув». Несмотря на светлые моменты, звоня домой, я каждый раз истерически рыдала и ныла: «Ну пожалуйста, заберите меня, я очень прошу!» Мне казалось, что соседки недолюбливают меня, а вожатые не понимают. У меня развилась «аллергия на дерево». Я прогуливала общие игры, танцкласс, еврейскую школу.

Никто не мог предположить, что я проявлю стойкость. Но в декабре, когда приблизился крайний срок подачи заявок, неожиданно для родителей (и самой себя) я сказала:

— Хочу дать лагерю еще одну попытку.

— Точно? — спросил папа. — Тебе вроде бы не слишком понравилось.

— Вот именно, — согласилась мама. — Ты можешь ходить в дневной лагерь. Или вообще обойтись без лагеря.

— Точно, — ответила я. — По-моему, мне это нужно.

* * *

Часть моих воспоминаний о лагере на самом деле принадлежит маме. Некоторые вещи я представляю очень живо, но они взяты из маминых рассказов на ночь. Например, я никогда не жарила тесто на палочке и не заполняла получившееся отверстие маслом и джемом. Это делала мама. Я никогда не подглядывала, как девушки-вожатые целуются на площадке для стрельбы из лука, прижимаясь к мишени и засунув руки друг к другу в шорты. Это в лагерь «Винона» мальчишки, одетые в короткие курточки, приплывали по озеру на лодках, причаливали в сумерках и штурмовали берег, как вражеское племя. И хотя в нашем случае мальчиков привозила вереница церковных автобусов, я до сих пор вижу как наяву: вот они привязывают лодки и врассыпную несутся к вершине холма, готовые захватить нас в плен.

Случается, в компании я рассказываю одну из этих историй: про любовный акт лесбиянок, про то, как приготовить на костре вкуснейшее лакомство, — и в какой-то момент внезапно осознаю, что вру. Самые дорогие воспоминания, лучшее, что было в «Фернвуд-Коув», — было вовсе не со мной. Это воспоминания другого человека. Мои истории из рук вон плохи. Кому понравится слушать о том, как я пряталась в ванной, чтобы принять лекарство от ОКР? Или валялась дома с мигренью, когда остальные уехали на матч? Не то воспоминание, которым интересно поделиться с публикой. И не каждому расскажешь о приступе поноса, застигшем меня во время долгой прогулки по каньону. А песен я никаких не запомнила.

* * *

Как и дома в Нью-Йорке, моими «лучшими друзьями» в лагере были взрослые — те, кто там работал.

Вожатые представляли собой очень пеструю группу, идеальный материал для первых сезонов «Реального мира». Девушки с пирсингом в пупках и татуировками на щиколотках. Парни-мормоны в пролетарских майках, фанаты гангста-рэпа. У всех, даже у толстых, были мускулистые загорелые ноги. Все как будто околдовали друг друга, покорились собственной красоте и молодости. Я поняла это однажды ночью, лежа на втором этаже кровати и наблюдая в окно, как они кувыркаются на причале, сверкая большими белыми задами, вместо того чтобы «обеспечивать нашу безопасность».

В первое лето меня влекло к студенту по имени Будду Бенгей из Западного Массачусетса, носившего веревочные сандалии, как Иисус. У него были рубцы от угрей и чудовищные большие пальцы ног, но он говорил почти как Мэтью Перри — так бесстрастно, что даже обычные слова звучали смешно. Мы общались мало, но как-то раз, во время набега на кухню, он взял меня в охапку и отнес в дом. Я колотила его в грудь, потрясенная тем, что он ко мне прикасается. Кажется, от него пахло дезодорантом — настоящим, а не органической мутью, которой пользовался мой папа.

— Ничего не выйдет, барышня, — произнес Будду, опустив меня на землю перед дверью Дома Зимородков. У меня так дрожали ноги, будто я несколько недель не вставала.

Еще я кокетничала с Рокко, вожатым-австралийцем, который утверждал, что когда-то переспал с дочерью Дайаны Росс — Чадни (совершенно неправдоподобное имя). Вожатым-мужчинам разрешалось входить в наши домики только в сопровождении как минимум двух вожатых-женщин, но Рокко часто сидел у нас на крыльце после ужина и болтал до захода солнца. Меня он называл Данни, что у австралийцев, по его словам, означает «туалет».

Но самую что ни на есть истинную любовь я нашла на второе лето. Его звали Джонни. Джонни Макдафф, блондин без малого двадцати двух лет из Южной Каролины. Он носил практичные футболки Dickies или Morrissey и очки Wayfarer. Играл на гитаре, сочинял и пел песни с названиями типа «Девушка Бугимэна» и «Ангел меня хранит», опаздывал к обеду и входил в столовую развязной походкой любимого сыночка. Поговаривали, что Джонни втрескался в Келси (она вела кружок рукоделия), но я не верила. Келси носила на щиколотке браслет из пеньки. Специально ложилась позагорать. Она была обычная.

Джонни несколько раз ходил с нами в походы. Под его неусыпным надзором мы катались на автодроме, смотрели «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», жили в трейлерах (в этом кемпинге я слышала, как муж заорал на жену: «Ты меня затрахала!» — и умчался в темноту на мотоцикле). Мы сплавлялись на плотах по речным порогам с инструктором по имени Беар, который научил меня слову «чаловс» (аббревиатура выражения «чао, лох, выгребай сам»). И совершили четырехчасовую поездку к скале высотой двенадцать метров, чтобы с нее прыгнуть.

По дороге туда я решила, что прыгну первая, но держала свое намерение в секрете. Нужные для жизни в лагере навыки у меня были, мягко говоря, слабо развиты. Я по-прежнему боялась темноты. Я выиграла звание «худшего заправщика постели». По веревочной дороге я прошла только один раз, с посторонней помощью. Карен и Джоджо придумали игру: надо было повалить меня на землю и засечь время, как долго я буду подниматься, после чего толкнуть снова. Прыгнуть раньше соседок — это был бы сильный ход, я могла исправить свою репутацию первой слабачки и плаксы в команде Зимородков. Пока другие девочки будут ахать, охать и изображать страх, я подойду к краю, легко оттолкнусь и разрежу поверхность воды, сложив руки домиком, как показывал нам инструктор.

Когда автобус подъехал к месту назначения, я не выдержала и объявила:

— Как только мы поднимемся, я прыгну.

— Ага, конечно, — сказала Джоджо.

Пока девочки доставали полотенца и поправляли купальники, я подошла к обрыву. Охренеть как высоко. От такого вида сводит внутренности.

— Далеко лететь, да?

За мной стоял Джонни, загорелый и раскрасневшийся, в голубых плавках. Он выглядел, как солдат Первой мировой в увольнении.

— Мне холодно, — сказала я. — Еще минутку.

— Легче прыгать не станет.

— Я в курсе. Могу вообще не прыгать.

И я попятилась в сторону девочек, готовая к тому, что меня поднимут на смех. Плевать, лишь бы подальше от обрыва. Это противоестественно — бросаться с огромной скалы в мутный водоем.

— Знаешь что, я прыгну с тобой.

Прошло почти пятнадцать лет, но даже сейчас у меня сердце переворачивается, стоит вспомнить.

Я посмотрела на Джонни.

— Правда?

— Зуб даю.

— Считай.

— О’кей.

Он встал рядом, немного ближе к краю.

— Начинаю. Готова? Раз… два…

И мы прыгнули. Красивого входа в воду, как я мечтала, не получилось. Я запаниковала и изогнулась в воздухе, как новорожденный котенок, пытаясь выцарапаться назад. Не успев распробовать чувство падения, я ударилась о поверхность воды, тяжело и под неправильным углом. Холод смягчил силу удара, а удар смягчил страх. Джонни погрузился секундой позже. Мы вынырнули, и пока я кашляла, отплевывалась и вытягивала края трусов, застрявшие между ягодиц, Джонни спокойно поздравлял меня, откидывая со лба соломенные пряди.

На обратном пути мы остановились у придорожного магазина поесть мороженого, я купила одно со вкусом жвачки, и Джонни попросил дать ему попробовать. Он обвил язык вокруг моего рожка — как мне помнится, немыслимо толстый и красный, — и у меня внутри снова все затрепетало, еще больше, чем во время прыжка. Я поняла, он посылает мне тайный сигнал. Мы можем подыгрывать остальным, веселиться с группой, но мысленно мы далеко.

Ночью, лежа в своем домике, я рисовала в воображении, как сбрасываю одежду, подхожу к Джонни и позволяю гладить свое тело. Мы встретимся снаружи, или в какой-нибудь из палаток, или на лесной тропинке. Я рационалистично представила, что он возьмет с собой презерватив.

* * *

В третье лето, уже получив некоторые привилегии как старшеклассники, мы отправились всей командой в Нью-Хэмпшир: поход с ночевкой и кино. Нашу экскурсию возглавляли Рита-Линн, Шерил и Рокко, и было невозможно определить, кто на кого запал в этой троице. Пятнадцатилетние подростки, мы в общем уже напоминали взрослых, поэтому атмосфера царила вполне свойская и вожатые общались с нами на равных. Они почти забыли, что должны руководить нами, и мы развлекались как могли, сгруппировавшись на задних сиденьях автобуса: листали журналы, сплетничали и во все горло распевали песни Бритни Спирс.

В последний вечер поездки лил дождь, и мы заселились в мотель, воспользовавшись кредитной карточкой лагеря. Все собрались в комнате Риты-Линн и стали играть в карты, есть арахисовое масло и мармелад. Я увидела краем глаза, что Рокко открывает пиво. Потом еще одно для Риты и одно для Шерил. Отхлебывает свое.

Я поднялась и поманила Риту за собой в ванную.

— Можно тебя на минутку?

— Что случилось, — спросила она, — тебе нужен тампон?

— Нет. Честно говоря, меня беспокоит, что единственные взрослые среди нас пьют алкоголь.

Она посмотрела на меня непонимающе.

— В моей семье были неприятные случаи, связанные со злоупотреблением алкоголем, и мне это небезразлично, — сделала я еще одну попытку.

— Подруга, — проговорила Рита, глядя на свои сандалии. Неясно было, сердится она или чувствует себя виноватой. — Я думала, тебе с нами нравится.

Вечером накануне возвращения домой мы все оделись в белое, старшие пустили по озеру маленькие плоты со свечками и спели «Я буду помнить тебя» Сары Маклахлен. Все всхлипывали, крепко обнимались, обещали писать письма и никогда друг друга не забывать. Я тоже плакала: мне казалось, что все могло получиться по-другому и я сама могла быть другой. Я провожала взглядом свою свечку, пока не заболели глаза и она не скрылась во мраке.

* * *

Недавно мне приснился сон о лагере, такой живой, что я целый день не могла выкинуть его из головы. Я вернулась в «Фернвуд-Коув» еще на одно лето, чтобы получить от него максимум возможного. Наш домик остался в целости, как и моя девственная плева. Я не думаю ни о мужчинах, ни о письмах домой. Все девочки собрались вместе, и между нами нежная дружба.

В этом сне у меня длинные-предлинные волосы, все в перьях и бусинах, и я стою нагая на причале. Мое длинное, узкое тело больше похоже на мамино. Я ныряю спиной вперед и идеально вхожу в воду, без брызг.

Однажды наша футбольная команда отправилась на матч. Все мои соседки укатили, а я осталась.

Как прекрасно побыть одной, когда стихает гудение среднезападных акцентов, шорох расчесываемых волос и чавканье резиновых шлепанцев. Я решила пропустить занятие по водным лыжам, написать несколько писем и вздремнуть. А что тут такого? Толком потренироваться все равно не получалось. Учеников было слишком много, и большую часть времени они мерзли на причале в спасательных жилетах, слушая, как хнычет Клэр Б., из-за того что ее отцу исполняется девяносто. Правда, те редкие случаи, когда я все-таки вставала на лыжи, запомнились как нечто неземное: я летала. Чаще это были секунды, но один раз — минуты, не меньше трех. Мир проносился мимо: лодки, дома, смазанные сосны, — а дальше я влетела в участок сильной ряби и по неопытности здорово грохнулась. Лыжи разъехались, я исполнила пару шпагатов, что для меня сверхъестественно, и ударилась о воду, сначала задом, потом носом.

Проснулась я на закате, было жарко, и зудела кожа. Меня разбудили соседки: они вернулись счастливые, с победой.

— Мы их размазали! — крикнула Мэдлен, швырнув грязные носки на нижний этаж моей кровати.

— Они тормозные и жи-и-ирные, — визгливо протянула Эмили, разоблачаясь до лифчика.

— Сюпэркру-уто, — поддакнула Филиппин на ломаном английском, с выражением идиотичной гордости на тупой французской мордашке.

У костра тренер по водным лыжам спросил, чем я занималась.

— Все остальные ездили на матч. Ты целый час могла делать что хочешь.

Как вы думаете, какой была бы сейчас моя жизнь, если бы так и случилось?