Обсуждая коммунизм и марксизм, я вовсе не хочу уделять избыточное внимание теме орфизма, достаточно подробно обсужденной Лафаргом. Я, может быть, вообще бы не стал обсуждать эту тему, если бы ее не обсуждал Лафарг. Но поскольку обсуждение уже началось, необходимо сообщить определенные сведения читателю, который, в отличие от Лафарга или тех русских большевиков, которые кончали царскую гимназию, знали латынь и греческий и так далее, не сфокусирован на данной древнегреческой теме.

Вначале о том светлом и пронзительном мифе, благодаря которому Орфей является своего рода путеводной звездой для многих сотен поколений людей, живших в античные и постантичные времена.

Во Фракии жил гениальный певец и музыкант Орфей. Им восхищались и во Фракии, и за ее пределами по всей Греции. Красавица Эвридика, зачарованная песнями Орфея, полюбила певца и стала его женой. Однажды в лесу Орфей играл на своей семиструнной кифаре и пел, а Эвридика собирала цветы. Она отошла далеко от мужа и оказалась в густой чаще. Заслышав чей-то топот и треск ломаемых сучьев, Эвридика испугалась, бросила цветы и, не чуя ног под собой, побежала назад к Орфею.

Бежала она не выбирая дороги и случайно наступила на змеиное гнездо. Змея укусила Эвридику. Эвридика закричала от боли. На этот крик прибежал Орфей. И он увидел, как между деревьев мелькнули большие черные крылья. Он понял, что бог смерти Танатос унес его любимую жену Эвридику в подземное царство Аида, в страну, «откуда ни один не возвращался».

Орфей, тоскуя по Эвридике, стал странствовать, скитаться в одиночестве по лесам и полям. Он изливал свою тоску в песнях. И песни эти были так прекрасны, что деревья сходили со своих мест, чтобы послушать певца, звери выползали из нор, птицы слетались, покидая гнезда, чтобы послушать Орфея. И даже камни сдвигались с мест, подчиняясь чарам его гениального пения.

Орфей день за днем и ночь за ночью изливал свою тоску по любимой. Он звал смерть для того, чтобы встретиться с Эвридикой в подземном царстве. Но смерть не приходила. И тогда Орфей принял не просто дерзкое, а беспрецедентное решение. Он сам решил, до смерти, что называется «вживе», посетить это зловещее аидово царство.

Он долго искал вход в это царство. Читатель уже знаком с древнегреческой сакральной географией и знает, что таких входов было несколько. Орфей набрел на вход, находящийся в глубокой пещере Тэнар.

Эта пещера была расположена в южной части Пелопоннеса на юге Греции, в Лаконии. Столица Лаконии — легендарная Спарта. На севере она граничит с Аркадией, на западе с Мессенией. В древности Лакония была заселена лелегами, одной из древних автохтонных греческих народностей, которая наряду с пеласгами и другими населяла юг Балканского полуострова и острова Эгейского моря. Потом их вытеснили ахейцы. А ахейцев вытеснили дорийцы.

Пещера Тэнар, находившаяся в Лаконии, источала зловонные испарения. По этой или другим причинам она считалась местом входа в Аид и даже стала нарицательной. Тэнар — это как бы синоним Ада.

Войдя в глубокую пещеру Тэнар, Орфей нашел на ее дне ручеек. Он понял, что этот ручеек течет в подземную реку Стикс, и стал спускаться под землю по ручью. Он долго шел и наконец дошел до берега Стикса. За рекой находилось царство мертвых. Орфей услышал вздохи теней, ждущих, когда их перевезут в это царство. Он увидел, как с противоположного берега плывет лодка. Это перевозчик мертвых Харон плыл к ожидающим своей очереди для того, чтобы попасть в Аид.

Орфей стал просить Харона, чтобы он его перевез. Харон, поняв, что Орфей не умер, отказался это сделать. Но Орфей заиграл на кифаре и запел. От звуков его песни остановились холодные воды Стикса. Харон заслушался упоительным пением, и Орфей смог попасть в лодку с тем, чтобы переплыть на ту сторону, туда, где обитали мертвые.

Он шел по территории мертвых и пел. Тени мертвых слетались на это пение, а стражи пропускали Орфея.

Орфей дошел до дворца повелителя подземного царства Аида. Он остановился у золотого трона, на котором сидели Аид и его жена царица Персефона. Трон охраняли боги и чудовища — бог смерти Танатос, его прислужницы Керы, в стороне от трона сидели судьи подземного царства. За колоннами прятались воспоминания, державшие в руках змей, которыми они жалили тех, кого судили в этом подземном царстве.

Орфей увидел массу чудовищ, вид которых повергал в обмороки самых мужественных людей. Но он не упал в обморок. Он запел Аиду и Персефоне о своей любви к Эвридике. Персефона заплакала. Аид грустно задумался. А стоявший за его спиной бог смерти Танатос опустил свой меч. Аид пообещал великому певцу, что исполнит любую его просьбу. Орфей попросил отпустить Эвридику из царства Аида.

Аид согласился. Но предупредил Орфея, что тот не должен оглядываться назад, когда будет выводить Эвридику из страны смерти. Орфей принял это условие. Он шел, терзаемый сомнениями, идет ли за ним Эвридика. И чем ближе он подходил к выходу из Аида, тем больше терзали его сомнения. Наконец, он все-таки не выдержал и оглянулся. И тень Эвридики отлетела назад в Аид, растаяв во мраке. Орфей погнался за нею, но тщетно. Он вернулся на землю и продолжил свои скитания, свои тоскливые песни об Эвридике. Такова простая, незатейливая история.

Более сложные сюжеты, связанные с нею, мы уже обсудили. Мы обсудили Диониса-Загрея, его культ и роль Орфея в этом культе, гибель Орфея, растерзанного фракийскими менадами, последствия этого растерзания и роль Орфея в создании орфической школы.

Здесь бы мне хотелось дополнить это обсуждение самой этой простой и незатейливой истории, которая на самом деле совсем не такая простая и незатейливая, как это кажется. Будучи невероятно поэтической, пронзительной и понятной всем историей великой любви, эта история еще и посягала на определенные основания. Потому что никому не было дозволено выводить души умерших из царства Аида. Мало ли мужей, страдающих от потери любимых жен? Все они начнут искать входы в подземное царство и воскрешать умерших любимых? Почему одному Орфею это было разрешено?

В истории содержится ответ на этот вопрос. Орфею это было разрешено потому, что он был великим певцом и музыкантом. Он был человеком — и именно человеком. То есть смертным, который не имел права на вмешательство в роковые дела, определяющие человеческий удел. Но будучи великим певцом и музыкантом, Орфей силой своего гения разрушал те узкие рамки, в которых находились люди, не обладавшие его даром. Тем самым человечество, тысячелетиями восхищающееся величием Орфея, признавало за искусством некую воскресительную силу. А ведь, казалось бы, с какой стати древнему человеку, живущему в мире, где так поклоняются силе, и именно силе, вдруг возвеличивать искусство подобным образом?

Орфей — олицетворение силы искусства.

Геракл — олицетворение силы как таковой.

Будучи олицетворением силы как таковой, Геракл дерзнул сделать нечто, сходное с тем, что сделал Орфей. Он по просьбе своего друга царя Адмета, потерявшего любимую жену Алкестиду и мечтавшего о ее воскресении, вступил в схватку с богом смерти Танатосом, прилетевшим, чтобы забрать душу умершей жены Адмета.

Геракл победил Танатоса и вернул Адмету любимую жену, фактически воскресив ее. Но он вернул Алкестиду не из царства Аида. Танатос не успел забрать туда Алкестиду. Орфей же, будучи олицетворением не силы — этого главного объекта поклонения для древних — а какого-то там искусства, дерзнул на большее, чем Геракл. Он стал возвращать Эвридику, которая уже была унесена Танатосом в Аид. И чуть ли не преуспел в своем замысле. Повторяю, Орфей сотворил дальше большее чудо, чем Геракл. И это чудо сотворила не сила, а искусство, соединенное с беспредельной любовью, вскормленное этой любовью и фактически являющееся ее порождением и квинтэссенцией.

Итак, мы в истории с Орфеем сталкиваемся с великой, победительной силой любви. С такой силой любви, которая может даже победить смерть. Возможность такой победы любви над смертью была и остается величайшей мечтой человечества, возможно, самой мощной его мечтой — мечтой, сформировавшей человека и удерживающей его в определенном качестве на протяжении человеческой истории.

Мы уже обсудили сталинскую ремарку к произведению Горького «Девушка и Смерть»: «Эта штука посильней, чем «Фауст» Гёте. Любовь побеждает смерть». Тут можно сказать, что все истории о победе любви над смертью имеют в своем основании историю Орфея и Эвридики. С одной стороны — эта история, с другой — всё то, что задано в «Фаусте». И конечно же, такая история с победой любви над смертью имеет прямое отношение к христианству («смертию смерть поправ»).

Сошествие Орфея в Ад и сошествие в Ад Христа…

Вера орфиков в то, что все люди обладают высшим началом, которое можно освободить и вознести, и аналогичная вера христиан… Лафарг имел основания для того, чтобы тянуть нить от Прометея к орфикам и от орфиков — к христианам. А далее от христиан — к марксистам и коммунистам.

Ведь когда Лафарг говорил об Элевсинских мистериях и Эсхиле как посвященном в эти мистерии, он, образно говоря, «отвечал за базар». То есть им, в отличие от представителей современного поколения марксистов, были проработаны все основные источники, в которых содержатся необходимые сведения об Орфее.

Лафарг знал, что Орфей, по преданию, положил начало орфическим мистериям в городе Элевсин, взяв за образец египетские мистерии в честь Осириса.

Лафарг знал, что орфики помещали солнце в центр вселенной, утверждали, что планеты вращаются вокруг солнца, что сила притяжения солнца — источник всеобщей связи и гармонии, что исходящие от солнца лучи для орфиков являются причиной движения всех частиц, заполняющих космос. Что любовь и время создали, по мнению орфиков, из яйца Вселенную. Что божественная субстанция Диониса обитает, по мнению орфиков, в смертном теле и может быть очищена с помощью специальных ритуалов.

Лафарг знал о так называемой «иконографии доброго пастыря», знал о том, что на раннем этапе развития своей религии христиане изображали иногда Христа в виде юного безбородого пастуха, сидящего среди стада и держащего в руках лиру.

Он знал о том, что авторы этих изображений отождествляли Христа с Орфеем.

Лафарг знал о существовании тайной переклички между школами Орфея и Пифагора.

Он знал о сложном соотношении (подчеркиваю — сложном, а не буквальном!) между орфизмом и гностикой, орфизмом и алхимией.

Он знал о разработке темы Орфея и Эвридики в произведениях Беллини, Глюка, Монтеверди, Гайдна, Кардуччи, Тьеполо, Рубенса, Тинторетто, Брейгеля.

Он знал о том, что в древней Иудее Орфея отождествляли с библейским арфистом царем Давидом.

Он знал о том, что Эсхил, которому мир обязан образом Прометея, посвятил растерзанию Орфея свою трагедию «Бассариды». И что тем самым есть дополнительные основания для утверждения, согласно которому обращения Прометея к Эфиру являются частью орфического посвящения Эсхила, прекрасно сочетаемого с посвящениями собственно элевсинскими.

Он знал о том, что голова Орфея приплыла к острову Лесбос и там, на Лесбосе, пророчествовала и творила чудеса.

Он знал, что Орфея отождествляли не только с египетскими Осирисом, но и с египетским богом мудрости Тотом. Что евреи отождествляли его не только с Давидом, но и с Енохом.

А еще он знал о параллельных историях. Например, об индийской истории Арджуны, который спустился в индийский ад Паталу и нашел там свою возлюбленную. Ему были знакомы суждения Геродота о том, что мистерии были занесены в Грецию Орфеем из Индии.

Он знал о самофракийском посвящении Орфея. Он черпал сведения об Орфее у Эврипида, Аристофана, Алкея, Пиндара, Исократа, Платона, Аристотеля, Прокла, Павсания, Климента Александрийского, у неоплатоника Дамаския, Афеногора Афинского. Он сопоставлял орфический монотеизм с «Теогонией» Гесиода, он осмысливал борьбу Хаоса и Эфира.

Настоящие ученики и последователи Лафарга, они же — подлинные марксисты и коммунисты, знали наизусть сонеты Рильке, посвященные Орфею. Один из этих сонетов я процитирую:

Я не буду дальше развивать тему Орфея и ее связь с темой Прометея. Сказанного достаточно. В завершение этого сюжета, всего лишь одного из тех, которые надо обсудить, скажу только, что никакого будущего у марксизма и коммунизма не существует до тех пор, пока не будет преодолена зияющая бездна между теми знаниями, которыми обладал Лафарг, и теми знаниями, которыми обладают люди, пытающиеся сегодня выступать от лица марксизма и коммунизма.

(Продолжение следует.)

Вот что сказано в этом некрологе, который подписан Гедином:

Я привожу читателю неопровержимый исторический документ, свидетельствующий о позиции Свена Гедина. А значит, и о его мировоззрении. Для того, чтобы оценить этот документ по достоинству, надо мысленно вернуться в 1945 год, в те страшные для нацистов дни, когда было объявлено о самоубийстве Адольфа Гитлера. Нацисты потерпели жуткое поражение. Такое поражение оставляет раны даже в самых убежденно-гитлеристских душах. Оно ломает даже самых стойких нацистов. Но не Гедина. Гедин остается несокрушим, как скала. Мало таких примеров несокрушимости. Да, у особо выдающихся эсэсовцев, таких, как Отто Скорцени или перечисленные мною ранее борцы за неонацистский реванш, эта несокрушимость тоже была. Но она в тот час поражения не была присуща даже многим из избранных нацистов. А тех, кому она была присуща, можно назвать «избранными из избранных».

Такие «избранные из избранных» — люди, обладающие глубочайшей убежденностью, абсолютной мировоззренческой цельностью. Их можно и должно называть «псами ада». Но при этом нельзя не признавать наличия в них такой фантастической целостности и убежденности.

Нельзя не признавать также и того, что речь идет о целостности и убежденности, пронизанных неукротимой страстью. Такая страсть может жить только в душах людей, глубоко идеологичных и даже сверхидеологичных. Можно (а по мне, так и должно) видеть в этих людях величайших преступников и злодеев, когда-либо выходивших на сцену мировой истории, врагов человечества и своих врагов. Но нельзя не отдать этим людям должного. Это было бы глупо, пошло и унизительно. С врагом надо бороться, отдавая себе отчет в том, какими реальными качествами он обладает.

Написание Свеном Гедином приведенного мною выше некролога — это подвиг нацистского героя, человека, глубочайшим образом индоктринированного в святая святых нацистской, в том числе и оккультной, веры.

Те, кто считают иначе, в том числе и биографы Свена Гедина, бегут от неудобной правды, утверждая, что Гедин был просто блажным, упертым человеком, знающим о своей безнаказанности и желающим резать правду-матку. Не было таких людей в апреле-мае 1945 года. Были суперубежденные нацисты, сохранявшие верность не только идее, но и любимому фюреру. И были все остальные. Эти остальные, как бы они ни вели себя ранее, отпрыгивали от нацизма и Гитлера в момент сокрушительного, позорного краха. Повторяю, крах был так сокрушителен и так позорен, что не отпрыгнуть могли только избранные из избранных. Один из них — Свен Гедин.

Он не упертый знаменитый старик, решивший поблажить. Такие старики могли вести себя вышеописанным образом или до суперпоражения, или через несколько лет после него. Но не в момент поражения.

Он — рыцарь, сохраняющий верность черному ордену, черному рейху, а значит, и тому черному солнцу, которое мы обсуждаем. Но для того, чтобы сохранять эту верность в столь страшный момент, ею надо обзавестись раньше. Когда?

Савитри Деви — одна из известных оккультных неонацисток. Она вошла в большой неонацистский клуб уже после краха Третьего рейха. Такие убежденные неофиты существуют у любого крупного рухнувшего начинания. Савитри Деви — это совсем не Свен Гедин. Это родившаяся в Лионе в 1905 году экзальтированная особа, наполовину англичанка, наполовину гречанка, разочаровавшаяся в христианстве в 23 года и сначала решившая поклоняться древнегреческим богам, а потом — в 1932 году — решившая поехать в Индию и причащаться великих индуистских таинств. Она и причастилась самых разных таинств, включая так называемые черные калькуттские таинства.

Влюбившись в Гитлера еще тогда и не имея, в отличие от Гедина, доступа к святая святых рейха, Савитри Деви была вынуждена уныло исполнять поденную оперативную работу, обслуживая интересы Третьего рейха и Японии в Индии. Крах рейха произвел на нее неизгладимое впечатление. Она вернулась в Европу и стала яростно работать на воскрешение рухнувшего рейха, восхваляя всех его героев и Гитлера прежде всего, развивая гитлеровский оккультизм и придавая ему окончательную завершенность. Савитри Деви — это жрица неонацистского оккультизма, обладавшая железным характером, несокрушимой волей, яростной ненавистью ко всему, что враждебно гитлеровской идее, и системой глубочайше антихристианских верований.

Но даже эта сверхстойкая жрица неогитлеризма чуть было не поддалась тому синдрому поражения, который разрушал черные души нацистских нелюдей. Кто излечил ее от этого синдрома и придал ей новые силы? Свен Гедин.

В мае 1948 года она приезжает в Швецию с тем, чтобы встретиться с людьми, сохраняющими верность нацизму. Ей удается встретиться с Гедином. Гедин высказывает надежду на то, что Гитлер жив. Он поселяет в душе Савитри Деви несокрушимую веру в победу неонацистского дела. Он укрепляет ее оккультную гитлеристскую религиозность. Всё это делает блажной старик, на причуды которого не надо обращать внимания? Полно!

Об убежденности Гедина, о его влиянии на неонацизм, о силе его идеологической оккультной неогитлеристской страсти говорят многочисленные документы. Это и обращение Свена Гедина к немецкой молодежи, и его переписка с младшей сестрой Гитлера Паолой Вольф, сохранившей верность брату.

Свен Гедин умер 26 ноября 1952 года. Перед этим он тяжело болел и постепенно слабел, впадая в некое особое состояние между жизнью и смертью. 22 ноября 1952 года, за 4 дня до своей смерти, он по просьбе своего давнего друга Нильса Амболта пишет письмо некоей Кайсе Стине Викман, 15-летней девочке, которая получила в школе задание рассказать об азиатских путешествиях Гедина и просит у него совета и помощи в составлении доклада. Гедин посылает ей свой портрет. Он пишет: «Передавай привет пустыням и горам, когда будешь рассказывать о них. И скажи им, что я тщетно стремлюсь увидеть их вновь отчасти потому, что мешают мои большие годы, отчасти из-за непроницаемой стены, которую красные в России и Китае воздвигли вокруг любимой страны приключений моей молодости».

Что ж, так вполне может написать человек, которого побуждала к подвигам только страсть к путешествиям и открытиям. И которому в принципе было безразлично, что открывать. Но дальше следуют совсем другие слова, адресованные этой же незнакомой девочке и написанные (обращаю на это внимание снова) слабеющей рукой за 4 дня до смерти, в момент, когда умирающий находится уже почти «там». Вот эти слова: «Ты и твои школьные товарищи в годы своего взросления узнаете гораздо больше об озере Лобнор, о руинах древних городов, которым две тысячи лет, о святом Тибете, чем я смог во время моих странствий».

Начнем с озера Лобнор. Это высохшее соленое озеро на западе Китая и юго-восточной части Кашгарской (Таримской) долины. Озеро находится на территории Синцзян-Уйгурского автономного района, на высоте 780 м над уровнем моря. Его площадь — 3100 квадратных км. Когда-то оно было таким же крупным соленым озером, как Аральское море. Но впоследствии резко «скукожилось». По имени озера называется страна Лоб, через которую в древнейшие времена пролегал караванный путь из Восточного Туркестана в Китай. Эту страну Лоб в XIII веке описал путешественник Марко Поло, не упомянув, правда, озеро, а повествуя только о некоей «пустыне Лоп».

В 1876 году, двигаясь по реке Тарим, великий русский путешественник Пржевальский натолкнулся на это озеро. Он замеряет его параметры, составляет карты. И, вернувшись из экспедиции в 1878 году, делает доклад по поводу озера Лобнор в Петербурге.

Высочайшую оценку докладу Пржевальского дает учитель Свена Гедина, председатель Берлинского географического общества барон Рихтгофен. При этом разгорается спор о том, действительно ли обнаруженное Пржевальским озеро является озером Лобнор. В своей новой экспедиции 1883–1885 годов Николай Михайлович Пржевальский доказывает необоснованность возражений Рихтгофена. Ну что еще сказать о Лобноре?

С 1964 года правительство КНР проводит на Лобноре ядерные испытания (кодовое название проекта — «596»). Озеро используется в качестве ядерного полигона. На нем КНР провело первые испытания не только ядерного, но и термоядерного оружия. Но мне представляется главным в предсмертном письме Гедина даже не Лобнор, с которым связано много разных тайн, включая оккультные, а те слова, которые следуют за упоминанием Лобнора — «руины древних городов, которым две тысячи лет» (имеются в виду тибетские города) и «святой Тибет».

Ну, ладно, руины. Тибет действительно богат историческими памятниками, которые при желании вполне можно назвать руинами древних городов. Но почему Свен Гедин говорит о «святом Тибете»? Почему Тибет для него является святым? Если он христианин (а считается, что он христианин), то Тибет для него может быть прекрасным, умопомрачительным или каким угодно еще, но не святым. Потому что никакого отношения к христианству Тибет, по определению, не имеет.

Между тем, слова написаны Гедином, находящимся в состоянии, которое я подробно охарактеризовал выше, ориентируясь на воспоминания медиков, осматривавших Гедина. Значит, у Гедина есть тайная вера, позволяющая ему говорить о том, что Тибет является именно святым. Что же это за вера?

Как известно, на Тибете боролись две религии — автохтонная религия бон и пришедший из Индии буддизм. Борьба закончилась победой буддизма в его ламаистском варианте. Некоторые исследователи, ссылаясь на обнаруженные в ХХ веке древние рукописи, которые были сокрыты в пещерах Тибета, утверждают, что на Тибете существовали религиозные верования более древние, чем бон.

Компетентный и достаточно близкий по мировоззрению к Гедину румынский религиовед Мирча Элиаде утверждает, что сокрытие тибетскими монахами древнейшей тибетской религиозности носило как прагматический, так и эзотерический характер. И что историки боялись говорить о тайных древних тибетских культах, поскольку «им претили кровавые жертвоприношения и эсхатологические воззрения, свойственные автохтонной тибетской религии». Надо же! Кровавые жертвоприношения, присущие всем наидревнейшим культам во всех регионах мира, историкам не претили, а вот как только речь шла о тибетской архаической кровавости, историки вдруг впадали в состояние, которое им в принципе было отнюдь не свойственно.

В мае 1938 года в Тибет по указанию Генриха Гиммлера была направлена немецкая научно-исследовательская экспедиция (закончившаяся в августе 1939-го), которой руководил Эрнст Шефер. Экспедиция действовала под эгидой общества «Аненербе». Шефера курировал лично интересующий нас Вольфрам Зиверс. Да, между Шефером и Зиверсом существовали достаточно сложные отношения, но в Третьем рейхе сложные отношения между различными нацистскими оккультистами — скорее норма, чем исключение. Шефер установил радиомост между Берлином и Лхасой. Он снял фильм «Таинственный Тибет». Участники экспедиции возвратились на территорию рейха в 1939 году. Они были встречены нацистами как национальные герои. Гиммлер лично вручил Шеферу кольцо «мертвая голова» и почетный кинжал СС. Позже на Тибет отправлялись и другие нацистские экспедиции.

Все они в условиях жесткой зарегулированности, свойственной нацистскому рейху, так или иначе курировались «Аненербе». А «Аненербе», как мы уже убедились, курировали Зиверс, Хильшер и… Свен Гедин.

Так каков он, «святой Тибет» Свена Гедина?

Первой крупной фигурой, обратившей внимание на Свена Гедина, был, безусловно, Людвиг Нобель. Людвиг Эммануилович Нобель (1831–1888) — предприниматель, инженер, изобретатель и меценат, старший брат и деловой партнер Альфреда Нобеля, учредившего нобелевскую премию.

Нобель имел большие заслуги в сфере развития военной техники. Одновременно он был очень крупным нефтедобытчиком. Рассказы Гедина о том, как именно он заинтересовал Нобеля, убедив знаменитого шведа встретиться с ним в первый раз, его описания того, как развивались отношения с Нобелем, оставляют ощущение недосказанности. Но даже если считать, что эти описания являются полными и исчерпывающими, — нельзя не обратить внимание на перечень тех, с кем Свен Гедин пересекался в начале пути.

Все эти люди — Нобель, выдающийся шведский путешественник Норденшельд, другие столь же выдающиеся фигуры, тот же Фердинанд фон Рихтгофен, например, — не обращали внимание на молодых людей, не входящих в суперпривилегированное сословие, в случае, если эти люди не были чем-то особо примечательны. И эта особая примечательность не могла не быть связана с той или иной мировоззренческой экзотикой. Потому что вся великая путешественническая субкультура той эпохи была пронизана такой экзотикой. Потому что особо ею была пронизана норвежско-шведская субкультура, в которую так или иначе были вписаны великие путешественники. И наконец, потому что никакие экспедиции в Тибет не осуществлялись вне подобных мировоззренческих экзотик, тесно переплетенных с разведзаданиями.

Ощущение недосказанности усиливается, когда Гедин рассказывает о финансировании тех или иных его экспедиций. Ведь братья Нобели не просто поболтали с Гедином. Они финансировали его тибетские начинания. А братья Нобели никогда ничего не финансировали в случае, если не существовало какого-то фундаментального интереса. А какой интерес мог быть у этих братьев к Тибету? Ведь не промышленный же, не правда ли?

Один мог быть интерес — экзотический, мировоззренческий, субкультурный.

Кстати, о Лобноре. Гедин посетил это озеро в 1895 году. То есть через 19 лет после Пржевальского. Но кроме уточнения карт Пржевальского, у Гедина была еще одна задача — обнаружить эти самые древние города, о которых он говорит в своем предсмертном письме, приведенном выше. И он их обнаружил. Двенадцать лет спустя, пользуясь картами Гедина, английский археолог Аурель Шейн добрался до древних городов, обнаруженных Гедином и нанесенных им на карту, и раскопал эти города.

Так когда же закладывалась страстная установка Гедина, которая столь мощно проявилась в написании некролога на смерть Гитлера? Не в Тибете ли? Ранние тибетские путешествия Гедина, конечно, находились под опекой русской стратегической разведки. По этому поводу нет никаких сомнений. Как нет никаких сомнений по поводу того, что позже Гедин стал врагом сначала царской, а потом Советской России. Но мало ли кто находился под опекой русской стратегической разведки, имевшей, в отличие от братьев Нобель, вполне очевидные интересы в Тибете, а также в Китае, Монголии и Туркестане…

Разве этого достаточно для того, чтобы быть принятым императором Николаем II? А Гедин был принят Николаем II. Он с ним обедал, беседовал. Император особенно интересовался исследованием озера Лобнор. Собственно, что так могло особо интересовать в этом Николая II, который, если верить Гедину, бесконечно долго с ним разговаривал о русской восточной политике и многом другом?

Между тем, царь не просто однажды встретился с Гедином, он помогал ему в новых экспедициях, прикомандировывал к нему казаков. И это при том, что через несколько лет после такой опеки со стороны самого царя (вдумайтесь, речь идет о личной опеке самого царя!) Гедин станет просто яростным врагом Российской империи! Возникает личная переписка Гедина с Николаем II. И вновь — особым интересом Николая II является озеро Лобнор.

Кстати, особый интерес к Лобнору является чуть ли не основной долгоиграющей темой в отношениях Гедина и российской элиты. Лобнор интересует элиту военной разведки. Гедин обсуждает с этой элитой свою версию Лобнора, опровергает версию Пржевальского и поддерживает своего учителя Рихтгофена.

Особый интерес со стороны «хозяина земли русской» к одному озеру не может быть продиктован ни политическими, ни экономическими причинами. Тут возможны только экзотические мировоззренческие объяснения, которых ни Гедин, ни его биографы давать не намерены. Но которых просто не может не быть. Как говорил принц Гамлет — «что он Гекубе, что ему Гекуба?»

Что Николаю II Лобнор? А требует, чтобы ему лично писали и писали. Гедин проникает в Лхасу. И вновь это особо интересует императора. Гедин говорит, что он проникает в Лхасу из духа авантюризма. Но императора-то не может интересовать гединский дух авантюризма. Между тем, по завершении экспедиции в 1902 году Гедин снова встречается с императором, который щедро награждает сопровождавших его казаков. Гедин сообщает читателю (это вполне открытая информация), что из экспедиции он написал лично императору четыре доклада, и что император сказал ему о том, что не только сам прочитал внимательно послание Гедина, но и перечитывал их вслух императрице.

Кстати, столь же нетривиальный интерес к Лобнору проявляет другой собеседник Гедина — кронпринц Вильгельм, будущий кайзер Германии Вильгельм II. И тут тоже — и Лобнор, и походы Александра Македонского, и тайны древних городов. Став кайзером, кронпринц не теряет интереса к этой теме и к особым собеседованиям с Гедином. Но вернемся к Николаю II и его супруге.

Вдумаемся: ни император, ни императрица не являются учеными географами, специалистами по озерам, ледникам и так далее. Не являются они и особо открытыми людьми. Напротив, они являются людьми особо закрытыми. Так чем же объясняется их особый интерес к Гедину и Тибету?

Лично Гедин (которому мы не обязаны верить, но никаких особых оснований ему не верить ведь тоже нет!) объясняет этот интерес тем, что в Россию от имени Далай-ламы якобы трижды (в 1898, 1900 и 1901 гг.) приезжал буддийский монах, бурят по национальности Агван Доржиев.

Агван Лобсан Доржиев — бурятский буддийский лама, ученый, дипломат. Он настаивал на сближении Тибета и Российской империи. По его инициативе был построен первый в Европе буддийский храм — храм Калачакры в Санкт-Петербурге. Доржиев родился в улусе Хара-Шибирь (Бурятия). В 1872 году он отправился паломником в Монголию и Тибет. Учился в одном из главных монастырей Лхасы. Стал одним из ближайших советников Далай-ламы. В 1896 году Доржиев получает от императора Николая II часы с монограммой в знак признательности за помощь агентам Петра Бадмаева, путешествовавшим в Лхасу.

Пётр Александрович Бадмаев. 1870-е Свен Гедин в Тибете. 1907

Ну, вот и возникает цепочка: Свен Гедин — Доржиев — Бадмаев — Николай II. Мы выдумываем эту цепочку? Полно, мы просто собираем воедино систему фактов и обнаруживаем, что у этих фактов есть только одна возможная интерпретация: Николай II был безумно близок с Петром Бадмаевым. Петр Бадмаев заразил русского царя (и царицу тоже) темой Тибета вообще и ее особыми экзотическими мировоззренческими аспектами в особенности. Бадмаеву и царю Николаю II нужен был Доржиев для разработки этой темы. Царь несколько раз встречался с Доржиевым (в том числе и в 1900 году), царь лично продавливал строительство буддийского дацана в Санкт-Петербурге.

После краха Российской империи Доржиев общался с Лениным и Луначарским. В 1937 году он был арестован. В 1938-м скончался в тюремной больнице. Бытуют разного рода легенды про Доржиева. Но дело не в легендах, а в том, что связь между Доржиевым и Бадмаевым — это исторический факт. И речь идет о глубокой связи. Именно она породила и интерес Николая II к Тибету, и поддержку экспедиций Гедина. Но что же это за экзотический мировоззренческий интерес, проявляемый и царем, и царицей? Как этот интерес связан с Гедином, как он объединяет Николая II и Вильгельма II? И как он влияет на решительность Гедина в посмертной поддержке Адольфа Гитлера?

(Продолжение следует.)

Давайте обратимся к советской фантастике, к ее идейному наполнению. Например, прочтем несколько цитат из статей Кирилла Константиновича Андреева, советского писателя, критика, очеркиста, датированных 1962–63 годами.

«Великий гуманизм — это та черта советской фантастики, которая поднимает ее над фантастикой западной. И еще очень важная ее черта — социальный оптимизм», который состоит «в наличии цели и в показе высокой цены человеческой жизни».

«Научно-фантастическую книгу взял в руки <…> сам конструктор космических кораблей и строитель атомных электростанций, ученый-теоретик и инженер-экспериментатор. Это тот читатель, который не только своими руками создает мир будущего, но и хочет сейчас, сегодня видеть облик грядущего во всей его славе и великолепии!»

«Не всякий человек пригоден стать в центре научно-фантастического произведения. Его главный герой — это человек, который сейчас только вылупляется из куколки и становится бабочкой, вылетающей в мировое пространство».

Контраст этих высказываний с идеями, которые вкладывал в свои произведения Толкиен, очевиден. Вместо сиюминутной радости — бесконечная устремленность в будущее. Вместо переживания по поводу разрыва с природой — восхваление нового, грядущего человека. Вместо отрицания технического прогресса — некое даже преклонение перед этим прогрессом.

Из этого сравнения также можно заключить, почему толкиеновский идейный каркас так хорошо лег в головы постсоветских граждан. А всё потому, что полностью отрицал идеи предыдущего периода. Ведь если предыдущий период (а значит, и быт, и идейный багаж, и многое другое) проклят и отринут, значит, нужно создать нечто диаметрально противоположное. И тут идея антипрогресса — как нельзя кстати.

Тем не менее, всё происходило не резко, и клубы любителей фантастики продолжили жить, и сама фантастика никуда не испарилась с момента публикации «Властелина Колец» в СССР. Еще в 1988 году встречались высказывания типа: «Нынешний председатель совета клуба мечтает о научно-фантастическом театре, своего рода театральной студии. Кинолюбительская секция — о НФ-фильмах. Компьютерные игры — дайте только компьютер! — были бы не проблемой: в клубе полно профессиональных программистов. <…> давняя мечта — о НФ-педагогике: это что-то типа кружковой работы со школьниками на принципах воспитания гармонической личности. В работу с ребятами должны включаться специалисты самых различных сфер, а немалую роль получит игровое «космическое» начало» (статья С. Хвостенко «Костер на площади Стругацких». — Ленинец. Уфа, 20.8.1988).

Однако они быстро были сметены чем-то вроде «Но время утопий проходит, нет, время утопий прошло» (Статья С. Хвостенко «Звон деревянных мечей». — «Ленинец», Уфа, 26.8.1989).

А фантастика перемешалась с фэнтези, мистикой, хоррором, антиутопией… Почти полностью растворившись в этом вареве.

Так что теперь даже научно-фантастические произведения имеют внутри себя нечто сомнительное. Например, в кинофильмах, снимаемых в США, редко можно встретить историю про космических путешественников, в которой нет поедания этих самых путешественников какими-либо космическими тварями. А знаменитая киносага «Звездные войны» вообще, по сути, — фэнтези, ибо начинается с типичного сказочного «давным-давно» и повествует о полумистической «силе» джедаев и о туманных пророчествах.

Но кроме новых фильмов и книг современность, конечно, породила и новые жанры игр. В частности, компьютерные ролевые игры.

Первые компьютерные игры появились уже в 50-е, а развитие игровой индустрии стартовало в 70-е. Ныне же игропром — это индустрия, которая зарабатывает около 74 миллиардов долларов в год.

Согласно исследованию фирмы Wizards of the Coast (производителя настольных ролевых игр), на момент начала нулевых годов в США около 5 млн человек когда-либо играли в настольные ролевые игры, 2,25 млн играли на постоянной основе, хотя бы раз в месяц. В компьютерные ролевые игры играло когда-либо 7,3 млн человек, а на постоянной основе — 4,5 млн. А согласно мировой статистике данной фирмы, постоянно играют в настольные ролевые игры 30 миллионов человек.

В 2004 году вышла онлайн-ролевая игра World of Warcraft. Пик ее популярности пришелся на 2010 год — тогда у игры было 10 миллионов подписчиков. Всего же на момент января 2014 года было создано более 100 миллионов аккаунтов. Ныне число подписчиков у данной игры 5,5 миллионов; но дело не в падении популярности ролевых игр, а в большой конкуренции на рынке.

Кроме того, с ходом улучшения технологий облегчился процесс создания игр, и теперь новые наименования (именно ролевых игр, а есть еще стрелялки, стратегии и проч.) появляются чуть ли не раз в неделю. Конечно, качество — это не количество, но объем поражает.

Что мы имеем в итоге? Ролевые игры возникли на стыке тактических настольных игр и жанра фэнтези. Фэнтези предлагает человеку уйти в иллюзорный мир и предаваться там мимолетным радостям, либо же просто примерять на себя разные одежды… Что, кстати, возможно, и предполагает возвращение в реальность. Но…

Допустим, игрок облачился в плащ могучего мага, совершил много добра и вернулся в реальность. Поможет ли ему в жизни этот духовный опыт?

Если мы возьмем бизнес-игру или даже игру ребенка, то в них играющий может примерить халат врача или роль начальника, но он, тем не менее, остается самим собой и уносит полученный опыт в свою жизнь.

А побывав в шкуре могучего мага, игрок вернется в наличествующий мир, вновь в тело обычного человека, — и это станет прекрасным поводом не переносить полученный опыт из игрового мира в реальный. Мол, волшебник сильный, он может… А я? А что я? А я ничего.

Но даже если отказаться от иронизирования, то можно отметить, что духовный опыт, получаемый в ходе ролевой игры, — вещь случайная, зависит от огромного количества обстоятельств и, более того, не защищен тысячелетним опытом, которым обладают, например, религии. Кроме того — совершенно сомнителен духовный опыт, который получают люди в онлайн-играх, где почти всё время они тратят на повторение однообразных действий по уничтожению разных фэнтезийных тварей и проч.

Конечно, в интернете можно найти много трогательных историй о том, как люди в сетевых играх встретили друзей и любимых, но это лишь половина правды. Ведь есть и обратные истории, когда человек теряет связь с друзьями и близкими из-за игр. Это, конечно, требует отдельных исследований, но даже тут стоит отметить, что пока мы имеем дело с людьми, которые столкнулись с подобными играми в районе 10 лет. А те, кто начал безотрывно играть в 5 лет, а то и в 3 года — еще подрастают. И нам лишь предстоит увидеть — каким будет новое поколение.

Но вернемся к более ранней мысли — жанр фэнтези, а за ним и ролевые игры выросли из неприятия окружающей действительности, из разрушения картины будущего, связанной с поступью прогресса, которая раньше для молодых людей рисовалась в утопичной фантастике. А теперь превращена в антиутопию. И тут виртуальные миры оказываются как нельзя кстати, ведь чем антиутопичнее будет реальный мир, тем желаннее будет место, куда можно было бы из этого мира сбежать. Тем более, что техническая возможность полностью отрезать себя от реальности уже скоро будет создана. Ведь даже сейчас можно приобрести себе очки виртуальной реальности за вполне разумные деньги. И пусть они пока плохонькие — качество будет стремительно нарастать.

Итак, перед нами в полный рост встает борьба антиутопии и псевдоутопии с утопией. И пока перевес в сражении — на стороне постмодернистской пары. Которая то рисует нам картины хакслиевского победившего гедонизма в дивном новом мире, то изображает оруэлловский 1984 год, где смешивает с полускотские массы с одной стороны и угнетаемую касту клерков — с другой… И хотя в обоих произведениях не фигурирует концепция бегства в виртуальность от гнетущей главных героев реальности — идея этого бегства рождается одновременно с обеими антиутопиями и приобретает достаточно широкий размах параллельно с появлением продолжателей литературных традиций Хаксли и Оруэлла.

И уже современный нам человек, видя в окружающей действительности то проблески победившего потребления, то блеск железной пяты большого брата, бежит от этих проявлений внешней среды в среду вымышленную и подконтрольную только ему, убежавшему. И здесь средством убегания могут послужить не только те или иные игры, но вообще любая навязчивая тематика.

Однако из всех возможных «отдушин» именно виртуальность видится наиболее угрожающей человеческому осознанию действительности. Поэтому для вытаскивания человека и человечества из подобных «дыр» важно вернуть внутрь — в сознание молодого поколения в первую очередь — идею прогресса как всеблагого начала, образ человека как покорителя галактики. Показать не того человека-полузверя, который щеголяет своей потребительской звериностью с любой рекламной картинки, а человека, отбросившего в сторону принцип «поедания» своего ближнего и заменившего его… представьте, принципом любви! Послужить этому может возвращение на литературное, кинематографическое и игровое поле полноценной научной фантастики, не отравленной постапокалиптикой, мистикой, ужасами и прочим, такой фантастики, которая будет безальтернативно устремлена в будущее.

Подробный обзор слушаний со всей их богатой полемической противоречивостью надо будет сделать отдельно. Расскажу пока только о нашем участии в слушаниях. От нас было два из четырех основных докладов — М. Р. Мамиконян и Ж. К. Тачмамедовой, выступление А. В. Коваленина. Кроме того, законопроект, вынесенный на обсуждение от имени Временной рабочей группы при КС, прокомментировала один из его разработчиков, член Общественной палаты РФ Л. Н. Виноградова.

Председатель РВС М. Р. Мамиконян рассказала о непреодолимой разнице между традиционным, отечественным подходом к семейной политике, который состоит в защите самой семьи как неотъемлемых, сущностно человеческих отношений, от западного подхода, который говорит о защите отдельно прав ребенка, когда само право ребенка на существование в родной семье и на любовь не слишком принимается во внимание. Слушателям были представлены материалы социологического опроса АКСИО-4, которые доказывают, что общество в целом ожидает традиционного подхода и не приемлет те новшества, которые внедряются вопреки декларациям о приверженности традиционным ценностям и «сохранению кровной семьи». Для иллюстрации характера беззакония, которое набирает силу, был представлен фрагмент журнала горячей линии РВС, на которую поступают обращения за помощью или консультацией. Этот живой, эмоциональный материал показывает, с одной стороны, бесцеремонность органов, осуществляемую ради отобрания детей или желания «поработать с семьей», с другой стороны — возмущение, страх и недоверие к государству, которые при такой политике поселяются в обществе, и которые могут иметь политические последствия.

Мария Рачиевна Мамиконян раскрыла манипуляцию, из-за которой уровень насилия в семьях преувеличивается в тысячу раз, что используется для пропаганды вмешательства в пределы семьи, рассказала о ключевом перекосе текущей семейной политики: «Все делается для того, чтобы детей, особенно маленьких, из семей забирать, передавать в замещающие семьи». Важной иллюстрацией к этому тезису была предложенная слушателям «Схема незаконных действий по реализации спроса на чужих детей», выявленная активистами РВС как типичная по делам из многих регионов. Схема иллюстрирует, 1) что служащие действуют в соответствии с интересами, и эти интересы достаточно сильны, чтобы взламывать законность, 2) что законодательство не было рассчитано на эти интересы, 3) что вектор этих интересов, взламывающий законность, направлен на добычу детей для замещающих семей. В итоге нужно и укреплять законодательство против таких лазеек, которое вовсе не должно быть обслугой семейной политики, и срочно исправлять ключевой элемент семейной политики.

Доклад Жанны Тачмамедовой, психолога из Санкт-Петербурга, был посвящен последствиям разлучения ребенка с матерью для его психики. Это было важно, так как правоприменители сплошь и рядом относятся к разлучению слишком легко, относясь к отобранию как воспитательной мере — как залогу «исправления» родителей. О травматичности этой меры для ребенка, особенно маленького, у которого нет навыка справляться с таким острым переживанием утраты, Жанна Курбановна Тачмамедова рассказала со ссылками на научные исследования. Почти все нарушения, которые отмечают исследователи — умственная отсталость, задержки психического развития, депрессивные расстройства, специалисты РВС наблюдали у отобранных детей, родители которых обращались к нам за помощью. «Мы видели, как младенцы, или дети до года, которые уже научились ходить, после того, как их отняли и поместили в приют, переставали ходить и начинали ползать. Или есть дети постарше, которые научились говорить, но как только их поместили в приют, они перестали говорить, сильно деградировали в своем речевом развитии». По данным ученых, происходящие при этом нарушения в интеллектуальном развитии, нельзя полностью, до конца не ликвидировать, если разлука длится больше трех месяцев.

У детей старше трех-четырех лет переживание психотравмы, связанное с разлукой с родителями, может стать причиной невротических, психических и психосоматических нарушений. Тяжелый стресс, пережитый в детстве, по мнению отечественных психиатров, может спровоцировать также и соматические болезни: сердечно-сосудистые, эндокринные заболевания, болезни нарушений обмена веществ. Американскими психиатрами проведено несколько исследований, направленных на изучение связи психопатологий, диагностируемых у взрослых пациентов, с пережитой разлукой с родителями в детском возрасте. Выводы ученых сводятся к следующему: у людей, переживших в детстве разлуку с близким взрослым, повышен риск развития депрессивных и тревожных расстройств. Исследования американского психиатра Кеннета Кендлера в 1992 году показали, что разлука оказывает более тяжелые последствия на психическое развитие ребенка, чем даже смерть родителя.

А. В. Коваленин представил Законопроектную программу РВС. Документ, который также был предложен собравшимся, представляет в виде пояснительной записки те из законодательных предложений РВС, которые уже сформулированы как нормы закона и могут быть предоставлены субъектам законодательной инициативы. Они оформлены в виде единого законопроекта, каждый раздел и даже каждая статья которого могут рассматриваться как готовые для внесения в парламент отдельные законопроекты. Предложения представляют собой изменения в Семейный кодекс и в необходимой связи с ними изменения в другие законы. Они написаны практиками в области защиты семьи, знакомыми не только с законодательством, но и с тем, как по-разному его понимают правоприменители. По этой причине в них уделяется серьезное внимание понятийному аппарату Семейного кодекса, который в Кодексе не вынесен в глоссарий, из-за чего смысл некоторых выражений на практике понимается по контексту документов семейной политики, в свою очередь использующих трактовки понятий Семейного кодекса, не соответствующие его духу. Это, в частности, касается понятий семьи, семейного устройства, интересов детей. Выступающий конкретно остановился на предложенном способе укрепления двух основных составляющих «родительских прав» — права на неразлучность и права определять интересы ребенка.

Завершала список выступающих Л. Н. Виноградова, которая прокомментировала вынесенный на слушания законопроект, основанный частично — на ее предложениях, частично на предложениях О. Ю. Баталиной. Она поблагодарила участников слушаний за благожелательную реакцию на законопроект и дополнительные предложения.

Е. Б. Мизулина в заключительном слове высказала надежду, что законопроект успешно пройдет все необходимые обсуждения и будет внесен в Госдуму уже в весеннюю сессию. Это будет означать, что наша более чем трёхлетняя борьба за прекращение произвола при отобрании детей закончится конкретным положительным результатом.

А то, что наше государство, сложившееся к 30-м годам, было якобы тотально несправедливым и кровавым. Методичка пестрит обвинениями: «определяющая роль насилия в идеологии и практической деятельности большевиков», «подмена правовой системы властным произволом», «использование насилия в качестве универсального управленческого инструмента», «жестокость большевистских руководителей (Ленина и Сталина) по отношению к собственному народу», «тотальный обман народа». И т. д., и т. п.

При этом, разумеется, о красном терроре упоминается, а о белом — нет. О жестких методах наведения порядка большевиками упоминается, а о развале страны до и после Февральской революции, задолго до прихода к власти большевиков, — нет. Мобилизационная экономика и стахановское движение причисляются сами по себе к преступлениям — но не сообщается, как без мобилизации можно было в короткие сроки создать военную промышленность и подготовиться к войне.

Прибегает пермская методичка и к прямой лжи. Так, в контексте темы «вселенского масштаба репрессий» утверждается о «сознательном допущении массовой смертности от голода 1932–1933 гг. (погибли более 6 млн человек)»… О фантастической цифре «6 миллионов» профессор истории В. Земсков, добросовестно исследовавший архивы, писал: «Приводятся абсурдные цифры — от 6 до 10 млн погибших; среди них — от 3 до 7 млн на Украине. Однако благодаря демографической статистике мы знаем, что в 1932 году на Украине родилось 780 000 человек, а умерло — 668 000, в то время как в 1933 году родились 359 000, а умерли — 1,3 млн»… И вот теперь эти абсурдные цифры — в школьной методичке? Заявление же о «сознательном допущении» массовой смертности от голода — это просто российский вариант украинского «голодомора». (Историческая ложь уже привела Украину к бандеровщине. Ждем аналогичных результатов?)

Много внимания в своей методичке авторы посвящают методам подачи материала.

Как известно, лучший способ убеждения в отсутствии фактов — воздействие на эмоции. Именно это и рекомендуется делать.

Так, учителям истории предлагается просматривать на уроках «Исторические хроники» Н. Сванидзе — передачи, известные своим ненаучным характером и избирательной подачей материала.

Делать выставки о родственниках — само собой, только о тех, кто репрессирован.

Устраивать ролевые игры по мотивам политических процессов.

Читать стихи о репрессиях.

Зажигать свечи.

Петь песни Михаила Танича «Черный ворон» и «Следователь Ланцов»… (И добро бы еще Галича, а то ведь бесталанного автора, имитирующего блатной стиль.)

Методичка предлагает целый набор психологических приемов, нацеленных на погружение учеников в атмосферу ужаса и на создание у них однобокой картины советской действительности.

Так, учащимся предлагается «написать свою жалобу на раскулачивание».

Сочинить «письмо о раскулачивании» от лица деревенской матери уехавшему в город сыну.

Представить себя «в роли бывалого заключенного, который дает советы только что осужденному, как выжить в лагере».

Ну и, наконец, «составить набор из 10 предметов, которые сын (дочь) положит в посылку отцу — заключенному ГУЛАГа»…

Последнее — уже явно запрещенное давление на детскую психику путем запугивания.

Далее авторы методички переходят к критике официальных учебников истории: «…Как правило, общий контекст изложения приводит читателя к выводу о том, что генеральный вектор прогресса примерно соответствовал пройденному советским народом пути, а все издержки, включая людские судьбы и жизни, были вынуждены и необходимы».

Да, действительно, до «высоты» либерального замысла — превратить советскую историю в один сплошной ГУЛАГ — современные учебники «не дотягивают»… Более того, в Федеральном государственном образовательном стандарте основного общего образования есть слова о «воспитании чувства ответственности и долга перед Родиной», а в ФГОС полного общего образования — о воспитании «уважения к своему народу». Г-да либералы в своей методичке упоминают об этих ФГОС, пытаясь — очень неубедительно — доказывать, что их текст им соответствует (да и вообще, если верить их собственным уверениям, они «настоящие патриоты»). Есть и недавно принятая Концепция преподавания истории в школе, в соответствии с которой уроки истории «должны укрепить «чувство родины», истинного патриотизма»… Но какой уж тут патриотизм, если всё наше прошлое — «один сплошной ГУЛАГ»?

Не преминули авторы методички заняться и пропагандой «Мемориала».

Так, учителям предлагается пользоваться материалами «Мемориала» для проведения конкурсов о репрессиях.

Зовут и в специфические музеи «Мемориала»: «В 2010 году «Мемориал» создал в небольшом пространстве сохранившегося тюремного коридора Просветительский центр «История тюрьмы НКВД № 2»… Планируя посещение Просветительского центра, следует предусмотреть <…> предварительную подготовку учащихся к мероприятию… Это может быть мемориальное действие, например, зажжение свеч, а также подготовленное заранее чтение стихов или рассказов о семейных историях, связанных с эпохой террора…»

Призывает методичка и проводить экскурсии по местам памяти репрессированных. При этом утверждается, что «в России трудно отыскать территорию, где нет мест, связанных с политическими репрессиями… Осознание того, что окружающая городская или сельская среда насыщена местами памяти о терроре, производит мощное эмоциональное воздействие». (Ну, еще бы!..) «Самым простым способом может быть экскурсия, проведенная учителем или волонтерами (в ряде городов волонтеры «Мемориала» проводят такие экскурсии). Однако <…> желательно поставить учащегося в субъектную позицию…»

Далее же — самое удивительное — следует призыв к учителям брать с собой детей на митинги, посвященные Дню памяти жертв политических репрессий:

«Согласованное с организаторами включение учащихся в символические действия на самом мемориальном митинге: зажжение свечей, возложение венков и т. д. <…> По итогам посещения митинга необходима рефлексия, во время которой учащимся надо предоставить возможность рассказать о своих эмоциях…»

Отметим, что организаторами данных митингов являются, как правило, «Мемориал» и другие политизированные организации. Да это и не скрывается. Конкретно в Перми учителям предлагается сказать детям следующее: «Вот уже несколько лет у памятника на Егошихинском кладбище собираются люди, чтобы почтить память жертв политических репрессий. Проводит это мероприятие организация «Мемориал». Я хотел(а) вам предложить принять участие в митинге памяти»…

А вот это — уже совсем нехорошо. Заниматься агитацией в школе, призывая детей на митинги политизированных структур (а многие отделения «Мемориала», кстати, как и ЦГО, признаны иностранными агентами), у нас строго запрещено.

Далее учителям предлагается перейти к обсуждению тем явно не исторических, а политических, как-то: «Нужны ли действия по преодолению тоталитарных практик?»; «Сохранились ли сегодня практики, присущие сталинизму?».

Заодно детей призывают ответить на вопрос «Является ли Сталин преступником: нужна ли сегодня юридическая оценка?». Отметим, что такая юридическая оценка, безусловно, не может ограничиться одним Сталиным — тем более что при этом задается вопрос с подковыркой «Почему советские люди не видели, как их обманывает власть?» Всем понятно, что осуждение сталинизма быстро превратится в суд над советским народом. В тот самый «Нюрнберг-2», к которому либералы призывают со времен перестройки, стремясь окончательно уравнять СССР с фашистской Германией.

Ну, и напоследок авторы методички срываются на сведение политических счетов с организацией «Суть времени», чье существование не дает им покоя. При этом они прибегают к прямой лжи:

«Есть общество «Мемориал», которое занимается сохранением исторической памяти и оказывает помощь жертвам политических репрессий (этих людей всё меньше остается в живых). А есть другие общественные силы — некоторые коммунисты, движение «Суть времени». Они считают, что репрессии были оправданы, что уничтожение своих граждан для достижения великих целей, к примеру, для осуществления индустриализации, вполне допустимая и даже единственная приемлемая политическая практика». Обвинение «Сути времени» в оправдании репрессий является вопиющей ложью, не согласующейся со статусом ни преподавателя, ни, тем более, автора учебных пособий.

Вполне возможно, представители пермского Минобразования сами не читали методички, которую рекомендуют. В таком случае мы надеемся, что они с ней ознакомятся. И что учащиеся наших школ будут быстро ограждены от пропаганды этого странного документа. Прямое искажение исторических фактов, давление на детскую психику, политическая агитация и клевета на политических оппонентов — в школе недопустимы.

Но вскоре характер его творчества существенно обновился. К середине 1900-х годов он стал лидером группы художников-символистов, организовавших выставки «Алая роза» (1905, Саратов) и «Голубая роза» (1907, Москва), на которых общее внимание привлекали его нежные и в то же время драматичные томительно-неясные картины «Утро», «Голубой фонтан», «Материнство» и пр., принесшие ему признание не только в России, но и в Европе (он был избран членом жюри парижского Осеннего Салона).

При этом, хотя в «голуборозовских» работах Кузнецова присутствовали столь присущие русскому искусству после 1905 года признаки «тоски о несбыточном», они отнюдь не являлись (как это бывало) плодом грез и фантазий потерявшегося перед лицом грубой действительности эгоцентрика и эстета.

В этих «бестелесных» образах, перекликающихся не только с работами французских символистов и живописными элегиями и идиллиями В. Борисова-Мусатова, но и лирикой русских романтиков (Ф. Тютчева), жила подлинная поэзия и тоска по идеалу. «Устремление к заре, в чем бы она ни проявлялась» (А. Белый) и мечта о том, «чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью» (А. Блок).

В начале 1910-х годов это стремление воплотилось и в цитированном в 5-й части нашего цикла «манифесте» Кузнецова (в сборнике «Куда мы идем?») и — главное — в серии просветленных «степных» картин, созданных художником во время поездок в заволжские степи (ныне — территория Казахстана). При этом, хотя художнику с детства был интересен и реальный быт и природа Востока, его изображения степных пространств и жизни кочевников имели не «этнографический», но символический характер. Они позволяли создать своего рода «поэтические схемы» мироздания, проявить вечные основы бытия трудящегося человека на прекрасной земле, так часто заслоняемые и деформируемые суетой и несправедливостью современной цивилизации.

Стремлением прозреть и воплотить на холсте некие «всевременные» основы мироздания были проникнуты и поэтичные и в то же время конструктивные натюрморты Кузнецова тех лет, родственные исканиям не только К. Петрова-Водкина, но и радикального русского авангарда.

И естественно, что когда «в терновом венце революций» пришел 1917 год, Кузнецов оказался в гуще обновлявших страну и ее культуру событий.

Как писала выдающаяся исследовательница символизма в русской живописи Алла Александровна Русакова (1923–2013), «было бы не совсем точным говорить, что он, как многие представители русской художественной интеллигенции, принял революцию, стал честно трудиться на пользу революционной России. Для Кузнецова не вставал вопрос, «в каком идти, в каком сражаться стане». Этот живописец-романтик…ощущал себя частью революционного народа, сметающего старое и воздвигающего новое… его мироотношение было пронизано гуманистическим пафосом, верой в красоту и действенную силу человеческого духа. И путь его — не в революцию, а в революции — был таким же «путем энтузиаста», каким был путь его друга Василия Каменского» (поэта-футуриста).

Находясь в связи с Мировой войной в рядах армии, он принял активнейшее участие в работе Совета солдатских депутатов, был художественным редактором издававшегося при содействии М. Горького журнала «Путь освобождения», оформлял революционные празднества (в 1918 году он исполнил панно «Стенька Разин на стругах отбивает натиск контрреволюции», помещенное на фасаде Малого театра). Заведовал художественной секцией Моссовета, с большим подъемом работал и в Комиссии по охране памятников, и в отделе ИЗО Наркомпроса (1918–1924), и во Вхутемасе — Вхутеине (1918–1930), при этом не прекращая интенсивно заниматься художественным творчеством.

Стоит упомянуть, что все эти годы рядом с ним находилась и разделявшая его общественные и художественные взгляды и стремления жена — княжна Елена Михайловна Бебутова — сама обладавшая незаурядным художественным дарованием.

Этапным в их жизни стал 1923 год, когда по инициативе А. Луначарского и В. Ленина, глубоко чтимого художником (в 1925 году он первый в советском искусстве написал картину — «Ленин среди детей»), в Париже открылась выставка картин Кузнецова и Бебутовой, имевшая целью «опровергнуть циркулирующие там слухи о полном одичании нашей страны и крахе искусства». Причем, по воспоминаниям Кузнецова, выставка прошла очень успешно, а политически — сенсационно, вызвав большой интерес и симпатии и крупнейших художников, и простых парижан.

В 1925 году Кузнецов возглавил вновь созданное общество «Четыре искусства», в которое вошли и многие лучшие мастера предреволюционного времени — архитекторы Жолтовский и Щусев (создатель Мавзолея), скульпторы Матвеев и Мухина, живописцы Петров-Водкин, Сарьян, Истомин и другие, в том числе, между прочим, и практически все художники серовского, «домоткановского» круга — Н. Симонович-Ефимова и ее муж И. Ефимов, В. Фаворский (муж дочери В. Дервиза) и упоминавшийся нами ранее ученик Серова и зять В. Мамонтовой («девочки с персиками») Н. Чернышев.

Отнюдь не «заглядывая в рот» руководству страны, и в то же время искренне разделяя высокие идеалы, лежавшие в основе строительства нового государства, члены «Четырех искусств» сознательно поставили себе задачу — не снижая художественного качества «связать искусство с новым массовым зрителем», «создавать произведения, полнокровно отражающие всё значительное, всё новое в жизни советского общества».

При этом, высоко оценивая достижения современной живописи Франции и в каком-то смысле равняясь на них, Кузнецов и его товарищи подчеркивали, что в условиях русской традиции наиболее соответствующим актуальным задачам искусств является реализм, поскольку «рост искусства и развитие его культуры находится в таком периоде, что его специфической стихии свойственно с наибольшей глубиной раскрываться в том, что просто и близко человеческим чувствам».

Естественный же для искусства поиск нового должен носить не абстрактно отвлеченный характер, но «возбуждать эмоции и находить доступ к сердцу человека». «Художник должен всемерно расширять свой кругозор впечатлениями от окружающей жизни с ее строительством, производством и опытом и, выражая ее действенную романтику, возвышать и подымать дух народа»!

Надо сказать, что возвращение к реализму, живой природе и опоре на классику после «взрыва» авангардного новаторства и урбанизма наблюдалось тогда и в Европе, но особенно естественным оно было для Советской России, с ее новым бытом и необходимостью самопознания и утверждения вектора движения (как говорил Петров-Водкин) в будущее.

Отказ от крайностей словно потерявшего из виду живого человека и увлекшегося «организацией элементов» авангарда переживали тогда и многие крайне «левые». Реальностью было отнюдь не мифическое «сбитие на лету» (или «остановка на бегу»), а собственный кризис авангарда. Так, бывшие члены общества «Бубновый валет» в своей переписке уже в начале 1920-х годов посылали «к черту левую половину сезанновского творчества» (Лентулов), стремясь вернуться к живой жизни, даже к «Шишкину».

Никоим образом не навязывался «начальством» и «фотографический» реализм, свидетельством чему может служить предпочтение А. Луначарским документалистскому характеру живописи художников АХРРа (Ассоциация художников революционной России) творчества мастеров «Четырех искусств» и лично Кузнецова, к каталогам персональных выставок которого нарком дважды писал восхищенные и проникновенные вступительные статьи.

При этом стоит особо подчеркнуть, что основой отношения советской власти к искусству исходно была отнюдь не манипулятивная прагматика (это гораздо более присуще нашему времени), а вера в то, что «цели революции и искусства совпадают», что «революция никогда не была, не есть и не будет целью, революция есть средство, средство к созданию гармонической культуры, к бесконечному росту сил и красоты человека» (Луначарский).

Действительно, в работах Кузнецова (как и его товарищей по обществу «Четыре искусства») чувствовались и подлинное мастерство и искреннее чувство причастности к судьбе страны, стремление к жизни «со всеми для всех» и желание «внедрить пластические искусства в жизнь… участвовать в строительстве, облагораживая быт народов, доставляя им радость эстетического восприятия окружающего…, приобщать зрителя к красоте природы, так как красота облагораживает и пробуждает фантазию, столь необходимую в любой деятельности человека» — (слова художника).

Много путешествуя по стране, работая в Крыму и в Закавказье, на Донбассе и в Мариуполе, в Прибалтике и Подмосковье, Кузнецов умел с одинаковым одухотворенным мастерством и присущей его творчеству «звучной нежностью» многоцветной живописи запечатлеть и спортивные состязания, и «космическое действо» строительства новых городов, «самые разнообразные моменты, увлекающие меня в окружающей жизни. От индустрии до портрета, от садоводства до цветоводства, от процессов колхозного труда к праздникам урожая».

Как писала лично знавшая Кузнецова А. Русакова, он «с полнейшей искренностью и увлеченностью стремился ответить своей живописью на всё — и частные, и общие запросы, которые он воспринимал исходящими не столько от заказчиков — будь то Наркомтяжпром, Наркомпрос, Наркомпищепром или комиссар Советского отдела Международной выставки в Париже, — сколько от самого народа, от трудящихся масс». Причем за монументальное панно «Жизнь колхоза» Кузнецов был удостоен на парижской выставке 1937 года серебряной медали.

Конечно же, жизнь Кузнецова (как и всей нашей страны) не была безоблачной. В какой-то степени коснулись его и трагические сложности общественного бытия предвоенных лет, и последствия излишней влиятельности в художественной жизни СССР представителей не столько социалистического, сколько «бюрократического» реализма, подменявшего выстраданное жизнеутверждение «толстомордым оптимизмом» (Маяковский).

Все это, однако, не поколебало основ мировоззрения и творчества мудрого мастера, до конца дней хранившего веру в высшие, человечные основы советского искусства, о чем свидетельствуют и его поздние работы, и далеко не полностью опубликованные воспоминания (в том числе — о Ленине и первых годах строительства советской культуры).

Не опубликованы же они до сих пор потому, что слишком многое в них не вписывалось и не вписывается как в представления казенных «теоретиков» эпохи застоя, так и в «концепции» современных «интерпретаторов», не случайно не удостаивающих своим вниманием столь важной истории и программных принципов общества «Четыре искусства».

И это при том, что за последние десятилетия творчество самого бездарного художника-эмигранта или любительские рисунки какого-нибудь сидельца ГУЛАГа были предметом жадного внимания «публикаторов».

Что же касается Кузнецова, то, хотя высота его мастерства и искренность не могут вызывать сомнений, «белоленточными» искусствоведами делается всё, чтобы «оторвать» его (как и других больших мастеров) «от века», вывести за пределы процесса возникновения и развития советской культуры.

Я уже не говорю о госпоже З. Трегуловой, которая, как и в случае с Серовым, зная действительное положение дел и выставляя в Третьяковской галерее быть может самого романтического из советских реалистов 1930-х годов, занималась строительством «нового мифа» в Манеже, навязывая лучшим советским художникам роль халтурщиков и пропагандистов.

К сожалению, сказанное выше относится и к создателям выставки Кузнецова, начавших подготовку к ней еще до прихода нового директора — десоветизатора.

Авторы каталога и экспозиции выставки, хотя и проявляют некоторые признаки научной добросовестности (в широком показе вещей 1930–40-х годов и в развернутой хронологии жизни и творчества Кузнецова), тем не менее, также стремятся «десоветизировать» его наследие, начиная с двусмысленного названия выставки, носящего вполне шизофернический характер, — «Сны наяву».

Содержание предпосланной каталогу краткой статьи при всем восхищении автора присутствием у Кузнецова «такой гармонии, которую только можно помыслить», сводится к любованию этой гармонией при отсутствии какого-либо внимания к общественной природе пафоса художника, причем в работах 1930-х годов автор умудряется совершенно беспочвенно увидеть признаки столь модного сегодня абсурда.

Обходится вниманием и теснейшая связь искусства Кузнецова с предшественниками, причем имя Серова (и это во время выставки последнего!) в каталоге практически не упоминается (экспозиция почему-то начиналась сразу с работ «голуборозовского» периода).

Характеристики же образов творчества Кузнецова почему-то изобилуют отсылками к поэзии Мандельшама, который (при всем уважении) был явно более далек от художника по характеру своей «философии чувств» чем, скажем, М. Пришвин и А. Платонов.

И, конечно же, освещение выставки в «белоленточных» СМИ не обошлось без ерничания и беззастенчивого «перетолкования» наследия художника, нейтрализации смысла и пафоса его творчества. При этом одни из «интерпретаторов», не мудрствуя лукаво, прямо выставляют его не то каким-то Иванушкой-дурачком не от мира сего, не то матерым и хитрым диссидентом. В этом плане очень характерна тирада о том, что «хотя Кузнецов и выступал на каких-то собраниях с речами о пользе учебы в университете марксизма-ленинизма и о том, что «энтузиазм строительства СССР широко развернулся и охватил волной подъема всю страну»…ни в одной его картине нет и следа этого энтузиазма, одного из основных и обязательных чувств советского человека согласно соцреалистическому канону».

Вот так просто — нет, и всё!

Обсуждая творчество художника, которого никак нельзя назвать бездарным конъюнктурщиком, и прекрасно понимая, что речь идет о творчестве, пронизанном отрицаемой ими советскостью в ее духовном и эстетическом понимании, наши псевдолибералы-десоветизаторы поступают просто — проявляя, так сказать, некую избирательную слепоту. Вы, мол, видите эту советскость в творчестве такого-то художника, а мы не видим — и точка. То есть, конечно, видим, но говорить будем, что не видим. Никаких обоснований не станем приводить. Никакого профессионализма в этом вопросе не будем проявлять.

Увы, это — вполне типичная операция, которую ныне проделывают десоветизаторы с лучшими советскими художниками, в том числе с Петровым-Водкиным, судьбе наследия которого мы посвятим следующую часть нашего цикла статей.