Когда я проходила через прихожую, я увидела, что мистер Тилсбери находится в гостиной и своими бледными руками поправляет занавески. В этот момент его стеклянный взгляд тоже остановился на мне. Он улыбнулся, но я лишь опустила глаза и прошла мимо.

Позднее, сидя в одиночестве в своей комнате, я услышала затихающий стук лошадиных копыт и шумный грохот подъезжающего экипажа. Я с любопытством прижалась лбом к холодному стеклу и посмотрела вниз, чтобы рассмотреть, какой формы тени появятся внизу.

Лакей в цилиндре и длинном пальто с фалдами ловко спрыгнул вниз со своего кучерского места, открыл дверь экипажа и помог трем леди спуститься на тротуар. На всех трех были черные шляпы, но лицо одной, самой маленькой из них, скрывала длинная черная вуаль. Выстроив в линию всю группу, она провела ее через наши ворота, и, прежде, чем они исчезли из виду, я успела разглядеть руку мистера Тилсбери, приветствовавшую их из-за двери.

Кучер взялся за узды, отогнал прекрасную пару лошадей на несколько ярдов, уселся сзади и, лениво чиркнув спичкой, зажег лампы на высокой крыше экипажа. Крошечное яркое пламя вспыхнуло в темноте, но вскоре его затмил низкий желтый свет фонарей, и приглушенное мерцание его красных кончиков постепенно умирало в одиночестве на тротуаре.

Уже собираясь отвернуться, я неожиданно заметила некое движение, а потом фигуру, стоявшую поодаль на кладбище. Она была почти незаметна в тени, тихо расположившись у основания башни, мрачный шпиль которой торчал во тьме, словно грозя небесам.

Как долго он стоял там, в стороне от улицы и света экипажных фонарей? Человек был одет в темную и потертую одежду, его длинные, неухоженные волосы выбивались из-под широкополой шляпы. С тревогой оглядевшись вокруг, он внезапно повернулся лицом прямо по направлению к моему окну.

Я была взбудоражена и поражена тем, что из наблюдателя моментально превратилась в того, за кем наблюдали, и, хотя, возможно, это длилось только мгновение, мне показалось, что его пристальный взгляд задержался на моем лице несколько долее. Думаю, что я тоже улыбнулась, так как его губы внезапно растянулись в улыбке, которая, насколько я смогла разобрать сквозь мрак и на таком расстоянии, совершенно преобразила выражение его лица.

Могу поклясться, что он произнес развязное «привет», заставив меня необычно разволноваться. Вероятно, он принял меня за кого-то другого, может быть, за человека по имени Нэнси? Задумавшись, я неожиданно вздрогнула от звука, раздавшегося за моей дверью, и быстро оторвала пальцы от оконного стекла, на котором осталось пятно от моего горячего дыхания. Но это оказалось всего лишь служанка, устало бредущая к себе на чердак. Нужна ли она была еще этим вечером, чтобы помогать гостям… на этот вопрос ее тяжелый медленный шаг по лестнице ответил — нет.

Когда я снова вернулась к окну, маленькие круглые пятна в тех местах, где кончики моих пальцев касались плотных стекол, все еще были видны, но, когда я наклонилась и посмотрела сквозь тьму, улыбавшийся незнакомец уже исчез.

Я проснулась от охватившего меня чувства необычной тревоги. В комнате было темно, как в чулане, и я ничего не видела. Я услышала какой-то странный шорох. Я попыталась встать и внезапно почувствовала в руке резкую боль: кто-то сделал мне укол. Я хотела закричать, но большая холодная ладонь зажала мне рот и нос так, что я чуть было не задохнулась. Я услышала низкий и грубый голос:

— Слушай внимательно, Алиса. Твоя мама спит внизу. Я уверяю тебя, что этим вечером ее ничто не разбудит. А Нэнси знает свое место очень хорошо, так что бессмысленно даже пытаться кричать. Понятно?

Мое сердце бешено колотилось, уши заложило, в висках пульсировала кровь. Я кивнула, как могла, и втянула остатки воздуха в легкие. Наконец пальцы убрали. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я разглядела, как он снимает свой шелковый галстук.

— Я, ни минуты не колеблясь, завяжу тебе рот, но предпочитаю думать, что этого не потребуется…

Его голос был тихим, но твердым. От вещества, которое он ввел мне, я настолько ослабла, что вряд ли смогла бы сопротивляться. С одной стороны я продолжала чувствовать страх и презрение к человеку, сидевшему около меня, а с другой — я была счастлива, что лежу здесь неподвижно и безмятежно.

— Ты не должна бояться. Просто лежи и слушай меня. Прости, если причинил тебе боль, но у меня слишком мало времени. Ты должна воспринять мои слова, должна осознать, каким даром ты обладаешь, и подготовиться к будущим событиям. Теперь посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Что ты видишь в них?

Он чиркнул спичкой, и его лицо осветила внезапная красная вспышка дрожащего, мерцающего пламени, из-за которого от медных стенок кровати по потолку и стенам расползлись темные искаженные тени, опутавшие комнату волшебной зыбкой сетью.

Я посмотрела в его глаза и увидела, что они впились в меня и в них, словно он был дьяволом, пылает адское пламя. Под тяжелыми черными бровями, на которые спадали его длинные прямые блестящие волосы, они казались неправдоподобно большими и темными. Его зрачки, словно два горячих угля, прожигали меня.

— Так-то лучше, — вздохнул он. — Теперь просто продолжай смотреть на меня. Сконцентрируйся на том, что я тебе говорю, и скоро ты сможешь понять, что то, что ты видела в прихожей внизу, было только началом. Позволь себе раскрыться и познай свою настоящую силу — дар видения, который я открыл в тебе. Ты куда более восприимчива, чем ты думаешь, даже более, чем твоя мать… несмотря на все ее навыки. Я буду учить и направлять тебя, и кто знает, что нам предстоит узнать и чем мы сможет стать вместе. Ты моя настоящая муза и медиум. Ты та, ради которой я проделал весь этот путь. Той ночью, когда я заметил, как ты смотришь из окна, я знал, что время пришло, что рано или поздно, но ты придешь и застанешь нас тем вечером… — он сделал паузу, улыбаясь, — хотя даже я не мог представить, каким драматическим окажется появление моей маленькой инженю!

— Нет! — я сглотнула, хватая воздух, который, хотя и был холодным, казалось, обжег мою гортань, и сказала: — Вы обманщик… лжец. Я видела тот трюк с брошкой — она лежала все это время в вашем кармане, с того момента, как вы забрали ее у человека на улице. Вы всего лишь мошенник, и за это я презираю вас.

— Тише, Алиса, тс-с. Я очень хорошо знаю, что ты видела, как я забрал эту брошь. Помнишь, я посмотрел наверх? Я видел тебя… а ты видела меня… — Он загадочно улыбнулся, провел пальцем по моим щекам, а затем убрал с моего лица пряди волос. — Да, это была маленькая уловка, небольшой обман, пользуясь твоим определением, но только для того, чтобы усилить эффект. Загробная жизнь существует! Я видел и слышал в этом мире достаточно и убедился, что жизнь продолжается после смерти. Да, иногда я прибегаю к небольшим трюкам, чтобы убедить нашу клиентуру, потому что для продолжения этой работы, развития и обучения, для наших экспериментов мы нуждаемся в восприимчивых, жаждущих субъектах. Этих глупых слезливых морских свинках, с постоянным чувством вины и просьбами, чтобы я извлек их энергию и научил их пользоваться ею. И иногда, как той ночью, мы подкупаем их менее «зрелые», менее открытые умы этими ребяческими играми и забавами; мы убеждаем их, что духи не всегда настолько любезны, как нам бы того хотелось. Мы знаем о высших силах намного меньше, чем они о нас. Кроме того, ты не видела и не слышала тем вечером того, что хотела. Ты видела только то, что хотел тот призрак. Они любят играть и забавляться с нами. Но скоро, очень скоро все изменится. Ты сильный медиум. Ты сможешь влиять на них. Вместе мы заставим плясать их под нашу дудку, а выведав все их секреты, мы исполним предначертанное…

— Нет… я не хочу участвовать… в этом… — я сильно тряхнула головой.

— Но ты уже участница. И всегда ею будешь! — он саркастически приподнял бровь. — Ты избранная. Для меня очевидно, что очень скоро «религия» спиритизма, благодаря моему труду и труду близких мне прорицателей, станет основой для совершенно новой науки с невероятными перспективами. Я имею в виду внутренними. Когда методология будет разработана и формулы станут ясны, мы сможем не только контактировать с мертвыми, но и войти в их мир так же легко, как и постучать по этой стене.

И, освободив руку, он мягко постучал по весеннему узору с веточками над моей головой.

— Это только начало… ты и я, мы будем пить амброзию богов и ангелов, мы узнаем секрет Вечности. Но пока, — его голос стал более строгим и деловым, — никаких трудных дел. Ты должна выздороветь. Я уйду на какое-то время, но потом снова вернусь. Я надеюсь, что ты подумаешь обо всем. И мы поговорим об этом снова. Но пока посмотри еще раз в мои глаза… скажи мне, что ты видишь в них?

Он посмотрел на меня, а я на него. И, клянусь, в его расширенных черных зрачках танцевало бледное желтое пламя, а его щеки облизывали ясные, холодные языки огня. Я попробовала убедить саму себя, что это был всего лишь световой эффект, но, словно завороженная, я только задыхалась и дрожала.

— Ты видишь пламя? — прошептал он. — Смотри внимательно. Проникнись им. Позволь свету перелиться из моих глаз в твои. Знай, что через него проявится твой дар; что в конечном счете эта искра воспламенится и разрастется. Сейчас он еле тлеет, но однажды это пламя станет непреодолимым… хотя только ты, Алиса, знаешь, когда наступит этот момент… Но везде, где я буду, ты станешь искать меня. И тогда наша работа действительно начнется.

— Я все поняла, — тихо ответила я. Его слова убаюкали меня, и я почувствовала, как его руки отодвигают простыни, чтобы коснуться моей шеи и потом скользнуть ниже под тонкую белую ткань, которая прикрывала мое обнаженное тело. Пока его пальцы исследовали каждый бугорок, каждую впадинку моего тела, мои члены словно отяжелели, стали каменными и неподвижными. И все же чуть ниже бедер я почувствовала едва ощутимое прикосновение его рук, но все это время он не сводил с моих глаз свои немигающие зрачки. Я была напугана и смущена тем, что он собирается сделать дальше; с моих губ сорвался тихий всхлип, но я по-прежнему была словно загипнотизирована и не могла отвести свой взгляд от его, казалось, намертво застывшего и навечно вперившегося в меня взгляда, пока наконец он не погасил свечу.

Потеряла ли я тогда сознание или это была всего лишь обволакивающая ночная тьма? Только в одном я уверена — никаких других событий этой ночи я не помню.

Резкий серый свет ворвался через незашторенное окно, грубо разбудив меня. Из туалетной комнаты через прихожую доносились звуки, я услышала, как Нэнси спускается по лестнице, хотя, казалось, даже для нее был слишком ранний час. Чувствуя себя усталой и борясь с тошнотой, я выбралась из-под одеяла, но из-за головокружения сразу рухнула на пол. Однако на четвереньках я смогла подползти к двери и, собрав последние силы, потянулась вверх, чтобы закрыть ее, испытывая отчаянное желание защититься.

Во время этих действий меня вырвало. Все мое тело содрогалось от боли, и когда я посмотрела вниз, то увидела, что моя длинная белая ночная рубашка вся в крови. Месячные наступили слишком рано.

Я, должно быть, упала тут же на полу, потому что следующее, что я услышала, был мамин голос и громыхание дверной ручки, поскольку она пыталась ее открыть.

— Алиса, ты слышишь меня? Немедленно открой дверь. Ты не можешь прятаться здесь все утро!

Мой дух был сломлен, жажда казалась почти невыносимой, когда я потянулась к двери и повернула ключ.

— Ну и что же ты делаешь? — удивленно воскликнула мама, споткнувшись о мои ноги. — Ради бога, — она с силой потянула меня за руку, — это смешно. Ну давай, поднимайся… только посмотри, на что похожа твоя ночная рубашка! — Она с громким стоном вздохнула и крикнула вниз: — Нэнси, иди сюда немедленно, помоги мне.

Лежа у ее ног, я начала плакать. Сжав кулаки и стуча ими по ее юбкам, я умоляла:

— Мама, пожалуйста, не заставляй меня больше принимать настойку опия. Я чувствую себя настолько больной и опустошенной. Пожалуйста…

— Соберись немедленно, — ее тон был жестким и нетерпеливым. — Прекрати нести чушь. Немедленно! Слышишь?

— Тогда перестань поить меня снотворными! — закричала я. — Запрети этому человеку появляться в моей комнате, — и после яркой вспышки в памяти заключила: — Не позволяй ему колоть меня.

Мама отшатнулась и, потрясенная, застыла, наконец она заговорила:

— О чем ты говоришь? Что это за фантазии? Нэнси, — спросила она, когда служанка, запыхавшаяся от бега, вошла в комнату. — Ты слышала когда-нибудь такой бред?

— Это правда. Посмотри! Посмотри на мою руку… — кричала я, задирая рукав и обнажая все еще свежий след от укола. — Это бред? Я сама это сделала?

Место укола уже покрылось коркой.

Какое-то мгновение мама молча приходила в себя, увидев столь неопровержимое доказательство. Но тогда заговорила Нэнси, нарушив тишину:

— Как вы могли забыть, мисс Алиса? Вы были так расстроены, так кричали вчера вечером! Вы находились в таком кошмарном состоянии, после того как прогнали мистера Тилсбери, которого миссис Уиллоуби прислала к вам с чашкой теплого молока и чем-то, что поможет вам уснуть. Я слышала, как он постучал в вашу дверь, говоря, что оставит это на полке снаружи. Вы продолжали громко кричать, и я встала, чтобы узнать, что происходит.

Мама застыла, в изумлении открыв рот, как будто собиралась возразить, и приложила к наморщенному от удивления лбу руку.

— Я слышала, как после этого он вышел из дома, и затем все началось сначала, и я решила, что лучше спуститься вниз и посмотреть, из-за чего шум. И слава богу, потому что я увидела, как вы гуляете, словно лунатик… прямо здесь, около окна, и уже расшторили занавески. Я испугалась, что вы выпрыгнете, но следующее, что вы сделали, это схватили образец вышивки и попытались уколоть свою руку.

Наклонившись, она подняла с половицы ярко поблескивавшую под беспощадными солнечными лучами иглу, которую я также уже заметила. Должно быть, она случайно выпала из моей вышивки, и теперь Нэнси, гордая, высоко держала ее в своей маленькой руке — блестевшее при холодном дневном свете доказательство. Торжествующе улыбаясь, с важностью она продолжила:

— Мне стоило таких усилий снова уложить вас в постель. Вы что-то долго лепетали, прежде чем наконец уснули. Меня только удивило, что вы ничего не слышали, мэм! — служанка пристально посмотрела на свою хозяйку, которая стояла в замешательстве и молча слушала.

— Что ты говоришь? — набросилась я на служанку. — Ты знаешь, что это ложь! Я все хорошо помню. Мистер Тилсбери был в моей комнате посреди ночи, после того как вы все уснули.

— Это невозможно! — ответила мама серьезно, неожиданно став намного более уверенной. — Он уехал в своем экипаже задолго до девяти часов. Я помню, как сама проводила его до дверей после того, как он приготовил теплое молоко, которое поможет мне уснуть… хотя я не предполагала, что он приготовит его и для тебя… — Мама отвела глаза. Она выглядела озадаченной, словно пытаясь что-то вспомнить, наконец она сказала: — Он хотел успеть на последний поезд до Ливерпуля, откуда собирался отплыть в Америку, чтобы этой самой ночью покинуть Англию.

Неужели это правда? Значит, я жила в мире, где мечты были более осязаемы, чем видимая реальность?

Нэнси уставилась в пол и выглядела теперь гораздо менее уверенной, уголки ее губ дрожали. Мама покраснела, она явно была расстроена.

— Но это казалось таким реальным. Мне было так страшно… — я слабо попыталась протестовать.

— У тебя был ночной кошмар, это очевидно, — мамин голос прозвучал твердо, но уже более спокойно. — Это была реакция на все… Хорошо, вероятно, настойка опия плохо на тебя действует… Думаю, что с сегодняшнего дня ты будешь спать со мной для общего спокойствия, до тех пор пока не окрепнешь и не станешь прежней. У тебя расшатаны нервы, и это не удивительно, после того неожиданного «соприкосновения» с миром духов. Мы с Грэгори просто хотели помочь тебе, защитить от демонов, которые могли ворваться к тебе, так как молодая неопытная душа всегда подвержена влияниям низких, наиболее подлых фантомов. Иногда они любят вредить, забавляясь с нашим сознанием, искажая правду, пугая и тревожа неискушенного медиума. По мере того как твой дар будет развиваться и становиться сильнее, ты сможешь с ними управляться, научишься отличать правду от лжи. — После этого объяснения к маме полностью вернулось самообладание, и она снова стала хладнокровной. — Нэнси, иди и приготовь ванну в моей комнате. Мы оденем и отведем Алису вниз прямо сейчас. — Затем она повернулась ко мне и более ласково добавила: — Никто не сможет заставить принять тебя что-то, к чему ты еще не готова, чего ты еще не хочешь, и ясно, что «увиденное» пришло слишком рано. Ради своего здоровья ты должна пока забыть об этом и попытаться вернуться к нормальной жизни… по крайней мере, на время.

Так мы и поступили и вернулись к той нормальной жизни, которая вообще была возможна в доме Уиллоуби в то время.

Прошло несколько недель, пока я снова немного оправилась после почти целого месяца непрерывного озноба и головных болей. Я спала в маминой кровати. Долгими темными ночными часами я ворочалась и вертелась, уставившись в темноту, в то время как мама храпела, лежа рядом со мной, приняв очередную дозу. Теперь я была этому свидетельницей. Настойка, которую я так ненавидела и которую мама так любила, замещала ей покой, очищала ее сознание от навязчивых и болтливых духов. Говорила ли она правду или таким образом пыталась скрыть свою зависимость, но я начинала понимать, как мало на самом деле знала свою собственную мать.

Что же касается меня, то я была абсолютно уверена, что не хочу принимать участия в ее сомнительной деятельности. По крайней мере, одна моя надежда оправдалась — мистер Тилсбери действительно уехал.

И теперь, отведя взгляд от большого потемневшего зеркала, слишком напоминавшего мне о моей болезни, я оставила маму, занятую какими-то своими делами, и вышла на улицу. Я оглядывалась по сторонам и с интересом наблюдала за суетливой городской жизнью.

Улица Пискод тянулась вверх к замку, облепленная со всех сторон нарядными магазинами и витринами. Покупатели болтали, толпясь в дверных проемах, прижимая пакеты к своей груди и ежась от зимнего холода, или мчались по своим делам или, укутанные в большие зимние платки, шляпы и шали, дышали в ладоши, чтобы согреться, выдыхая изо рта жемчужно-белый пар. Босоногий ребенок, одетый в лохмотья и синий от холода, просил милостыню. Фермер в рубахе и соломенной шляпе с плоскими полями управлял ослом, запряженным в телегу, полную гремящих причудливых бидонов странной формы.

Маленький мальчик с трудом, напрягаясь и пыхтя, пытался сдвинуть с места большую тачку, перегруженную до краев овощами: ноша была слишком неподъемна и тяжела для его худеньких рук. Мясник в длинном запачканном кровью переднике, но чистом котелке мыл фасад своего магазина, убирая кипяток, выплеснутый из дымящегося старого ведра. Голоса уличных продавцов раздавались поверх шума и звуков уличного движения, напоминая хриплую людскую симфонию, состоящую из таких густых, дисгармоничных звуков, что они застревали в сладко-душистом и пряном паре, исходившем из хлебопекарни. И все время колеса телег и экипажей грохотали по булыжникам, а через весь город проносился регулярный, ритмичный стук копыт лошадей.

— Ты не видишь эту девчонку? — вдруг за моей спиной раздался мамин голос, я от неожиданности подпрыгнула. — Ей требуется столько времени, чтобы просто сходить и купить несколько унций чая. Я хочу дождаться, когда она вернется, и выбрать для нее ткань для платья. Надеюсь, что это ее обрадует.

— Нет, я ее не вижу. — Встав на цыпочки, я глядела через окно, пытаясь не задеть сложно расставленные замотанные в ткани манекены, почти невидимые под горами аксессуаров — пляжных зонтиков и шляп, шнурков, перчаток, кнопок и лент — с бесчисленными маленькими белыми ценниками, прикрепленными к ним черной хлопковой нитью. Я представила, как мистер Дэвис терпеливо привязывает каждый из них отдельно.

— Хорошо, забудь о Нэнси. Что ты думаешь об этой клетчатой ткани для дневного платья и об этом черном бархате для вечера?

— Разве я хожу куда-нибудь по вечерам? Нет никакой надобности, — резко ответила я, лишь мельком взглянув на выбранные образцы.

— Чепуха! Ты, должно быть, удивишься, когда увидишь, сколько приглашений ты получишь в скором времени. Сейчас ты в том возрасте, когда должна всегда хорошо выглядеть. Но, — сердясь на то, что я так безразлична, мама раздраженно продолжила: — Если тебе это на самом деле неинтересно, я сама выберу для тебя… может, тогда ты поищешь Нэнси… эта девчонка иногда такая медлительная!

Я хотела под любым предлогом выйти на улицу. Мне было очень жарко, и я сильно утомилась от того, что меня так долго измеряли, щупали и заворачивали в ткани. Я почувствовала тошноту.

Я встала у входа и, ощущая головокружение, прижалась лбом к холодному оконному стеклу, судорожно глотая ледяной воздух в надежде, что мне полегчает. Затем, глядя сквозь легкую завесу падающих снежинок, я почти сразу увидела ярко-рыжие волосы Нэнси. Она находилась на тротуаре через несколько магазинов и беседовала с молодым мужчиной. Они оба стояли ко мне спиной. Нэнси смеялась, постоянно касаясь его руки, и я сильно смутилась от того, что, хотя нас все еще разделяло несколько шагов, вмешалась и прервала их, позвав ее по имени, и от того, что увидела, как резко она обернулась — явно не обрадовавшись моему появлению. Ее глаза были такие же ледяные и жесткие, как воздух вокруг нас… в них читалось негодование, я почувствовала себя так, словно это я была служанка, а она — леди.

Ее друг тоже повернулся, и я увидела очень приветливое и совсем не испуганное выражение на его лице. Глядя в мою сторону, он широко улыбался. Оцепенев, я стояла и разглядывала снег на его шляпе и жакете. Я вдруг поняла, что знаю его. Это был тот незнакомец, которого я видела из своего окна, хотя понимала, что это невозможно. Этот человек был дорого одет и выглядел элегантно, его темные и вьющиеся волосы были аккуратно убраны под шелковый цилиндр. И хотя по отдельности черты его лица не казались идеальными — волосы были слишком волнистые, прямой нос — немного великоват, губы на чисто выбритом лице казались пухлыми и соблазнительными, а в уголках теплых карих глазах, которые хотя и светились дружелюбием, я сразу заметила глубокие морщинки, столь необычные для такого молодого человека. Но когда наконец все это сложилось в единый образ, его лицо сделалось на самом деле очень приятным.

Между нами повисла мучительная пауза, и я сконфузилась от того, что испортила их беседу, и мечтала провалиться сквозь землю. Но прежде чем это желание успело осуществиться, молодой человек подал признаки жизни, и я почувствовала, что краснею, услышав тот же самый чистый и мелодичный голос человека, которого кухарка выгнала через заднюю дверь.

— Могу ли я представиться… так как моя сестра, вероятно, совсем забыла о своих манерах. Я Чарльз Эллисон — брат-близнец Нэнси.

— Чарли, — коротко произнесла Нэнси, — это мисс Алиса Уиллоуби, дочь моей хозяйки.

Он протянул руку, чтобы поздороваться, и вежливо сказал:

— Как приятно познакомиться с вами, мисс Уиллоуби. Нэнси говорит, будто очень довольна, что устроилась работать на Кларэмонт-роуд.

— О! — коснувшись его теплых пальцев, я с трудом сдержала удивление, вспомнив о постоянных жалобах и стонах служанки. — Хорошо. Рада слышать это… — Хотя, по правде, я больше обрадовалась тому, что он оказался братом Нэнси, а не ее поклонником! В моей голове зияла пустота, и мне было совсем не до любезностей. Я просто сказала, что мама просила Нэнси прямо сейчас вернуться к продавцу, слишком поздно прикусив свой язык, потому что теперь мы вместе направились обратно, покинув ее очаровательного брата, хотя он успел снять перед нами шляпу в знак прощания и — я абсолютно в этом уверена — подмигнуть мне. Я утратила дар речи, пока мы шли к магазину, и, лишь войдя в помещение, снова смогла заговорить:

— Я не знала, что у тебя есть брат-близнец, Нэнси.

— У меня не было ни единой возможности, чтобы рассказать об этом, не так ли? — надменно ответила она. — В любом случае в последнее время мы редко видимся, поскольку оба работаем. Только иногда, в свободный день, если мы оказываемся свободны… Это был приятный сюрприз встретить его сегодня, хотя, должна сказать, продлилось это совсем недолго!

Обиженная и мрачная, она явно хотела заставить меня почувствовать себя виноватой, но я настойчиво продолжала задавать вопросы, пытаясь изобразить безразличие, словно мне просто хотелось поболтать.

— О, и кто его работодатели? Ты знаешь их?

— Я полагаю, — она слегка рассмеялась, — их знают многие. Я горжусь своим братом. Он очень преуспел за последнее время…

Когда мама появилась в дверном проеме, Нэнси замолчала на полуслове, и мы обе поспешили обратно в комнату продавца, снова оказавшись во власти мистера Дэвиса.

Ее Величество королева Виктория лично просит миссис Аду Уиллоуби и ее дочь, мисс Алису Уиллоуби, составить ей компанию и прибыть в Виндзор в воскресенье вечером 14 декабря.

Королева не примет никакого отказа в печальнейшую из годовщин, в день смерти ее нежно возлюбленного мужа, принца Альберта.

Экипаж прибудет за гостями в шесть часов.

— И… — закончила мама, — … подписано лично самой Викторией!

— Это… почти приказ, — мой дрожащий голос выдал мою тревогу. — Ты должна ответить прямо сейчас? Возможно, мы могли бы обсудить этот вопрос и… — я пристально посмотрела на Нэнси, предполагая, что она оставит нас наедине, — все эти подтексты.

Но мама проигнорировала мое нежелание и не собиралась тянуть время.

— Конечно, мы должны ответить сразу! Разве у нас есть выбор? Это величайшая честь получить и принять такое приглашение. Не волнуйся, Алиса. Я уверена, что королева не ждет от тебя повторения твоего последнего достаточно драматичного представления.

Зная о том, что Нэнси прислушивается, я была зла и обижена из-за того, что мама так непредусмотрительна, и отчаянно запротестовала:

— Но я совсем не хочу никуда идти…

— Какая чушь! — отрезала она, выходя в прихожую, и я торопливо поднялась, чтобы последовать за ней.

И хотя я намеревалась протестовать и дальше, но открыла от удивления рот, когда увидела Чарльза Эллисона. Будучи уверена, что Нэнси, словно тень, скользит за моей спиной, я услышала, как она снова хихикнула, без сомнения, посмотрев на своего брата, появившегося так неожиданно в прихожей, да еще и по такому случаю. Мама бросила в ее сторону сердитый взгляд, хотя в той же мере он мог предназначаться и мне — предупреждение против вмешательства в ее дела с этим королевским посланником.

— Нэнси, — сказала она серьезно и холодно, — немедленно отправляйся вниз на кухню. Ты можешь убрать все позднее. — Затем она повернулась к Чарльзу: — Пожалуйста, передайте нашу благодарность Ее Величеству. Мы, конечно, очень польщены тем, что получили от нее такое доброе приглашение.

И, широко открыв дверь, она вежливо проводила гостя, но я успела заметить быстрый взгляд, который он бросил в мою сторону, при этом он тепло улыбнулся и произнес:

— Добрый день, мисс Уиллоуби. Как приятно видеть вас снова.

Я думаю, что слегка улыбнулась в ответ, хотя мои мысли были в беспорядке из-за предстоящей встречи с королевой. Вдобавок все еще усугублялось сильным сердцебиением, вызванным таким неожиданным столкновением с мистером Эллисоном. Когда он ушел, мама, закрыв дверь, повернулась к ней спиной и с осторожным любопытством спросила:

— Алиса, ты знаешь этого молодого человека?

— Мне сложно сказать, что я знаю его, мама, — я почувствовала, что задыхаюсь от жары, мое лицо вспыхнуло.

— Это брат Нэнси. Он разговаривал с ней на улице в тот день, когда мы вместе ходили за тканями. Она меня представила, когда я вышла, чтобы найти ее, — вот и все.

— Брат Нэнси, он?.. Как странно… — мамин голос слегка дрогнул. — Я не знала, что…

Она отвела взгляд, прежде чем собраться мыслями и вернуться к своей обычной, более сдержанной манере поведения.

— Хорошо, я полагаю, что это объясняет глупое поведение девчонки, хотя на самом деле ей недостает воспитания. Словно мы тут развлекаемся… ладно, я просто не могу себе представить, что любые другие гости могли бы подумать, услышав это идиотское хихиканье!

Негодуя, она направилась к лестнице в нижнюю часть дома. В тот день я почувствовала жалость к Нэнси, зная, что сейчас ей предстоит лекция о манерах.

Но здесь, в прихожей, было тихо, и только слабые, звуки доносились снизу. Я медленно прошла через комнату, мимо «священной» Парварти, чтобы выглянуть на улицу — хотя, к сожалению, мистер Эллисон уже исчез. Я отодвинула массивные занавески, которые были театрально собраны рюшами, и разглядела крошечную малиновку, взгромоздившуюся на ветке около низкого внешнего выступа, затем тщательно ухоженную лужайку и выметенную тропинку, увитую лавром и огороженную черной причудливой оградой; людей, проходящих мимо с напряженными и вытянутыми лицами, обдуваемых сильным, пронизывающим ветром… там, за окном, все эти жизненные драмы продолжались, как и прежде. Но для меня это была просто картинка, набор сменяющих друг друга пейзажей, в которых я принимала самое ничтожное участие. Моя жизнь проходила здесь, за сценой, я представила себя марионеткой, которую дергает за ниточки собственная мать и которая всегда вынуждена плясать под ее дудку. Теперь надо мной нависло нечто страшное, и виной тому было это приглашение. Я знала, что период спокойствия не мог длиться долго. Приближалось что-то плохое. Назревала буря.

Когда я поднялась, чтобы выйти из комнаты, я могла поклясться, что увидела, как холодные металлические губы Парварти немного приподнялись в уголках. И эта улыбка не казалась доброй. Это была высокомерная, холодная и кривая усмешка.

За окнами экипажа виднелась тонкая завеса снега, покрывавшая холодную твердую землю.

Я могла только разглядеть прямые ряды вязов, скелетообразных стражников чести, их голые, острые ветви, покрытые снегом, обрамлявшие с двух сторон величественную улицу Лонвок — узкую, прямую дорогу, рассекавшую широкие лужайки, которые тянулись вниз от замка и теперь вели нас прямо к королевскому входу. Мы остановились у высоких железных ворот, ожидая охранников, которые должны были позволить нам проехать дальше. Я с упреком посмотрела на маму.

Весь день мы провели в приготовлениях. Мне завили волосы и облачили в новый черный бархат. Служанка вдруг с завистью объявила; «настоящая, элегантная леди». Она вздохнула, поскольку мы стояли рядом, одновременно наблюдая за нашими отражениями в длинном мамином зеркале. И хотя я с неохотой следила за всем этим, я не могла не восхититься увиденным.

Войдя в комнату, мама тоже улыбнулась:

— Да, ты выглядишь очень хорошо. Действительно, очень хорошо!

Но почему тогда я чувствовала себя, словно ягненок перед резней?

Ровно в шесть часов прибыл кучер, и мы уселись в роскошно убранную и обитую шелком карету, хотя вокруг было темно — масляные лампы остались незажжёнными. Мама ревниво прижимала к груди свою гобеленовую сумку, которую распирало от различных профессиональных принадлежностей — хрустальных шаров, карт Таро и бог знает чего еще, поскольку она, как и я, не имела никакого представления о планах королевы на этот вечер. И если даже мама и нервничала, то никто об этом не знал.

Как только экипаж миновал ворота, мы быстро спустились вниз к изогнутым каменным столбам, ограниченным с двух сторон высокими квадратными башнями, каждая из которых была увенчана многочисленными курящимися дымоходами, изрыгавшими ленты бледных серых облаков в темное небо, где кружился снег. Вправо тянулась ровная высокая стена с многочисленными высокими остроконечными окнами, в некоторых из которых виднелся тусклый желтый свет. Своим блеском они напоминали прикрытые глаза какого-то большого зверя, стерегущего парковые насаждения, от нас, посторонних.

Мы пересекли границы большого четырехугольника, откуда смогли увидеть много других стен, одни зазубренные, другие ровные, но все они спускались вниз. Здесь внутренний замок предстал перед нами, словно книга, хранящая вековые истории, — выступы, башенки и башни самых разных форм, размеров и стилей, все полные тайн, великолепные и сказочные. За этим распростертым, самодостаточным миром, спрятанным за широкими крепкими зубчатыми стенами, тайно шпионила луна, укрывавшаяся за щитом тяжелых клубящихся облаков, из которых продолжал сыпать обильный снег, погружая унылый внешний мир в тихое забвение.

Широкая квадратная лужайка была теперь почти покрыта белым саваном, и, совершив вокруг нее круг, лошади остановились около входа.

Там тот же самый пожилой джентльмен, который сопровождал королеву в наш дом, с обильно напомаженными седыми усами, терпеливо ждал под козырьком подъезда. На его безразличном вытянутом лице не было ни тени улыбки. Мы молча последовали за ним, пройдя через лабиринт плохо освещенных коридоров, где через плиты этажей просачивалась влажность и холод, а длинные тени сужались, спадали с высоких облицованных панелями стен.

Наконец мы вошли в приемную, где чопорно учтивый дворецкий взял наши плащи и шляпы, на которых пятнами таял влажный снег, и исчез за узкой войлочной дверью. В комнате царил неприятный холод. Я с тревогой глядела на маму, она все еще прижимала сумку к груди и смотрела вперед, на другую дверь. Когда дверь открылась, за ней оказался не пожилой дворецкий, а значительно более привлекательное и приветливое лицо Чарльза Эллисона. Я с облегчением улыбнулась при виде менее внушительной персоны. Мама осталась безразличной и не подала вида, что узнала его. Но, конечно, она не могла забыть брата Нэнси так быстро.

— Добрый вечер, — поклонился он. — Ее Величество просит вас к себе. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы миновали еще один длинный проход, хотя намного менее мрачный и намного лучше освещенный, полный зеркал и картин, портретов и пейзажей в вычурных позолоченных рамах.

Декоративные покрытые сверху мрамором столики около стен были уставлены вазами, бюстами и фарфором, и среди всей этой красоты находились и творения природы. Мы шли под головами оленей, закрепленных высоко на стенах, их стеклянные глаза мрачно смотрели вниз, а массивные рога, казалось, вонзались в темный холодный воздух.

Мы оказались в просторной гостиной, ощутили тепло от большого пылающего камина. На стенах висели еще более величественные картины. С высокого расписного потолка свисала великолепная люстра, на окнах красовались роскошные шелковые занавески, ниспадавшие на глубокий узорчатый ковер. И вся эта роскошь удваивалась, отражаясь спереди и сзади в трех огромных зеркалах, каждое из которых было по высоте от пола до потолка.

Пока мы стояли у входа, на шустрых коротких коричневых лапках вбежала такса, возбужденно и приветливо виляя хвостом.

— Дако, веди себя хорошо. Немедленно иди обратно!

Знакомый голос Виктории донесся с места около очага, и маленькая собачка послушно побежала обратно, аккуратно усевшись на вышитой подушке рядом со своей хозяйкой. Выполненные в одном стиле стулья и кресла стояли по кругу комнаты наряду с бесчисленными маленькими столиками, уставленными декоративными коробками для шитья, мраморными статуэтками, пустыми чашками, игральными картами или книгами. В центре находился большой, совершенно пустой стол, по-видимому, предназначенный для сегодняшнего вечера.

Общительный мистер Моррисон, всегда быстро сходившийся с людьми, ухаживал за Нэнси, которая хихикала сегодня даже тогда, когда он просто поправлял волосы. Возможно, причиной этому было хорошее вино Чарльза, от которого на наших губах заиграла улыбка.

— Сколько карточек и подарков вы получили этим утром, Нэнси? — подмигнул он. — Я осмелюсь предположить, что с обратной стороны кухонной двери выстраивается значительное количество поклонников… во всяком случае, так донесли мои шпионы!

— Это потому, что я думала, будто Чарльз один из них, — объяснила кухарка, краснея. — Возможно, я не выгнала бы его так быстро, если бы знала, что он брат Нэнси. Но мы не совершим снова подобной ошибки…

— Могу уверить вас, что я совершенно не обиделся, — улыбнулся Чарльз. — Но вы абсолютно правы, мистер Моррисон. Не один лакей из замка бродит вокруг, мечтая заполучить мою сестру.

— Это так, Нэнси? Тогда я снова лишний? Ах, вот так всегда! — простонал старик в притворном отчаянии.

— Нисколько! — возразила она резко. — Меня не интересует ни один из тех ничего не стоящих дураков!

— Возможно, у вас есть кто-то другой на примете. Вы должны сказать нам… — продолжил уговаривать мистер Моррисон.

Девушка напряглась и покраснела, став слишком серьезной:

— Ну хорошо, есть кое-кто, ради кого я сняла бы свой чепец… но боюсь, мне не на что надеяться.

Она уставилась в свою тарелку и выглядела смущенной от того, что ее вынудили говорить слишком откровенно. Чарльз в это время с беспокойством наблюдал за сестрой.

— Ну, если он не бегает за вами, осмелюсь сказать, что нечего о нем и думать, — отрезала кухарка. И ее муж, проявив на этот раз некоторый такт, сменил предмет разговора, рассказывая последние городские сплетни и вспоминая несколько шуток. Над его особенно скабрезными рассказами громко смеялась даже мама.

Поскольку кухарка была очень впечатлена королевской службой Чарльза, он удостоился чести разрезать и подать мясо.

— Я не знаю, когда в последний раз меня обслуживали с такой любезностью, — сказала она и расплылась в широкой улыбке.

— Ах, но я вижу, что вы столь же учтивы, как повар, работающий в замке, — польстил очаровательный Чарльз в ответ.

— Она, сэр, без сомнения, лучшая. Подождите, как только вы попробуете ее блюда, вы немедленно согласитесь… мой живот подтверждает это каждым своим дюймом! — мистер Моррисон погладил свой жилет, напоминавший барабан. — И хотя сегодня здесь нет ее яблочного пирога, вы должны также попробовать и его… Я главный поклонник яблочного пирога миссис Моррисон! Но сегодня никто не попадет в свою комнату без ее сливового пудинга.

Мы возвратились в гостиную, чтобы отдохнуть около камина, и кухарка, приступив к уборке стола, сказала:

— Давай, Нэнси, помоги мне приготовить чай. Потом мы должны убрать еду и, возможно, подготовить одну комнату, чтобы позднее съесть остальное.

Вскоре мама извинилась и отправилась наверх, оставив меня фактически наедине с Чарльзом — мистер Моррисон скоро начал храпеть, и его голова упала набок на высокую спинку стула.

— Интересно, буду ли я когда-либо в состоянии снова есть!

Я тяжело вздохнула и с радостью заметила, что Чарльз смотрит на меня, хотя, когда он поднял глаза и заметил Парвати, выражение его лица внезапно изменилось и стало серьезным и задумчивым. Посмотрев, спит ли все еще мистер Моррисон, он очень тихо сказал:

— Мисс Уиллоуби, я надеюсь, что вы простите мне мою дерзость. Я знаю, что у меня нет причин надеяться, но вы должны знать, что вскоре я намереваюсь занять более высокое положение в этом мире. Уже в ближайшее время я могу получить наследство… И я искренне надеюсь, что однажды вы согласитесь вместе со мной пойти на прогулку…

— Но ведь я…

— Да, я хорошо знаю, что мы принадлежим к разным социальным слоям. Но у меня действительно есть превосходные перспективы в будущем — и я очень амбициозен. Я только прошу пока, чтобы вы не отказывали мне…

Быстрые мамины шаги по лестнице заставили его замолчать. Когда она вошла в комнату, у нее в руках была куча свертков. Я быстро встала, хлопнула по макушке мистера Моррисона и засмеялась, видя, как он просыпается, кашляя и похрипывая, совершенно не понимая, где находится. В испуге вскидывая руки вверх, он чуть было не сорвал накидку с тумбы, на которой стояли высокие китайские вазы, подсвечники и часы. Мама нетерпеливо сказала:

— Ничего страшного, мистер Моррисон! А моя дочь, оказывается, любит недобро шутить с вами, но будьте уверены, позднее я напомню ей о хороших манерах.

— О нет! Пожалуйста. Мы всегда так играли, когда она была маленькой. Мне не хотелось бы думать, что той забавной маленькой девочки больше нет. Ведь мы знаем, что скоро она вырастет и выйдет замуж. Время летит так быстро…

Старик посмотрел на меня и подмигнул, и я подумала, не притворялся ли он, что спал все это время. Когда появилась кухарка с подносом, мистер Моррисон окончательно пришел в себя, и вечер возобновился.

— Я предложил бы вам порассказывать истории о привидениях, здесь, около камина, но осмелюсь предположить, это все равно что подбросить дрова в огонь, — хихикнул он, смакуя свою старую, избитую шутку. Она не переставала забавлять его, даже если никто больше не смеялся.

— Мистер Моррисон, прекратите грубить и болтать глупости! Я уже много раз говорила вам, что это неприлично, — заворчала кухарка, в свою очередь извинившись перед мамой.

— О, вы знаете, что я не обижаюсь. Когда ваш муж церемонился в этом доме? — заверила мама, всегда непривычно добрая и покладистая, когда дело касалось мистера Моррисона.

— Но, — продолжал он, — я уверен, что миссис Уиллоуби захотела бы послушать историю о молодом солдате, который недавно, неся вечернюю службу, увидел одного гвардейца, прохаживающегося туда-сюда по Лонгвоку и абсолютно игнорировавшего приветствия своих друзей, каждый раз проходя мимо и ничего не отвечая. И что же вы думаете? Когда один сильно обиженный солдат рассказал об этом своему другу, он узнал… — сделав большую драматическую паузу и посмотрев на каждого из нас по очереди, он закончил: —…Что тот самый гвардеец мертв, он вышиб себе мозги прошлой ночью!

— О мистер Моррисон, это слишком ужасная история, чтобы рассказывать ее в такой день. Вы кладезь всяких небылиц! — оборвала его жена.

— Хорошо, думай, что хочешь, но есть и другая история, в последнее время в городе только о ней и говорят. Будто дух Херне снова появился — и это было послание королеве, сбежавшей в Осборн, — многозначительно произнес старик.

— Могу заверить вас, — вмешался Чарльз, — что королева планировала отправиться в Осборн еще много недель назад. Это не имеет никакого отношения к этой праздной сплетне.

— Кто этот Херне? — спросила я, притворяясь невежественной и избегая маминого взгляда, желая узнать побольше об этом случае.

— Он дух. Наполовину человек, а наполовину олень, — мистер Моррисон радостно продолжал свой рассказ.

— Легенда гласит, что много веков назад он служил главным охотником при королевском дворе. Однажды во время травли он, спасая короля от разъяренного оленя, был смертельно ранен. И, по слухам, его жизнь спас таинственный незнакомец в темном, который появился из леса, словно из ниоткуда, будто бы прямо из большого расколотого дуба. Он отрезал голову мертвого оленя и поместил ее вместе с окровавленными рогами и кожей на голову Херне. И затем снова исчез, оставив чудесно воскресшего охотника, как будто ничего и не произошло. Но эта новая подаренная жизнь оказалась проклятием, поскольку после этого Херне больше не доверяли. Его обвинили в связи с черной магией, полагая, что ему покровительствуют темные силы. И в конце концов он повесился на том самом расколотом дубе в темном лесу. И с того дня, говорят, он часто посещает Виндзор, в трудный момент являясь монарху, словно предупреждая, — хотя некоторые полагают, что угрожая… и всегда в облике охотника с украшающими его голову оленьими рогами. И могу сказать вам, что за свою жизнь я часто слышал о его появлении здесь. Но последний раз, говорят, он появился в день годовщины смерти бедного принца Альберта.

— Был ли он замечен в замке после этого? — спросила я, с ужасом думая о том, что тоже видела это призрачное мифическое существо.

— Нет, молва гласит, что он пробежал по зубчатым стенам воя и крича, а пули проходили сквозь него. Но, конечно, глупо надеяться, что можно убить при помощи пороха того, кто уже мертв. В конце концов он просто растаял в воздухе.

Последовала новая долгая пауза, и на сей раз мама взяла инициативу в свои руки, переводя разговор в другое русло:

— Хорошо, возможно, теперь пришло время забыть о подобных страшных историях и в этот рождественский день подумать о более приятных вещах. Посмотрите, я принесла для всех вас подарки… — И она протянула рассказчику бутылку портвейна, чему он явно обрадовался, хотя не удержался и спросил:

— Тогда больше никаких духов, миссис Уиллоуби?

Кухарка получила три прекрасных вышитых носовых платка, Нэнси — лакированную расческу с выгравированными ее инициалами, Чарльз — пару кожаных перчаток, а я — черную украшенную бисером сумку с длинными шелковыми кисточками в виде бахромы, вышитую переплетенными серебристыми нитями.

— Мама, какая прелесть! — поблагодарила я, искренне обрадовавшись. — Теперь я должна принести свой подарок.

Поднявшись наверх, я, не дыша, вошла в свою комнату и взяла со стола сверток, который был тщательно завязан длинной красной лентой.

Я спускалась намного медленнее, волнуясь, какой может быть мамина реакция на мой подарок, и, пересекая прихожую, услышала слова Чарльза:

— …Это действительно прекрасная вещь, миссис Уиллоуби. Я представляю, сколько она стоит.

— О, ее ценность неизвестна, — ответила она, и, когда я вошла в комнату, мама кончиками пальцев нежно гладила руку Парвати. — Для зрителя, в первую очередь, важна красота. Но одно я могу сказать точно: для меня она определенно дорога.

— Я нисколько не сомневался в этом, — ответил он, и выражение его лица, как мне показалось, стало напряженным. Я почувствовала, и уже не впервые, что между хозяйкой и гостем существует некая натянутость.

— Иди сюда, — позвала кухарка, видя, как я стою поодаль, и таким образом прервав мои мысли и разрушив быстро сгущавшуюся атмосферу. — Покажи, что ты принесла для своей мамы.

Я протянула маме свиток. Мама мягко потянула завязки, наблюдая, как они падают на пол длинным каскадом. Она глубоко вздохнула, прежде чем взглянуть на то, что теперь было перед ней, и воскликнула:

— Алиса! Это прекрасно!

— Правда? Я не была уверена, что тебе понравится…

— Конечно же, разве могло быть иначе! — ее лицо снова озарилось улыбкой, и, когда и все остальные тоже взглянули на ее портрет, вокруг послышались возгласы всеобщего восхищения.

Я изобразила маму в профиль, ее волосы были заколоты, а вокруг шеи красовалась прекрасная серебряная цепочка, на которой висел большой яркий бриллиант.

— Это что-то невероятное, — пробормотала она, сжав бумагу в своей руке.

— Как ты уловила сходство, — присоединилась кухарка, — надо же, Алиса, я и не представляла, что ты такая талантливая художница.

Должна признаться, что я вела себя недостаточно скромно в тот день, преисполнившись гордости и будучи, очень довольной тем, что маме так понравился подарок.

Затем мы все вместе играли в старую игру «Тоби, Тотта и Рождественский пудинг», и, когда кухарка взяла карточку, на которой шеф-повар выпил весь бренди, вместо того чтобы добавить его в блюдо, все мы захихикали, хотя она разозлилась и, громко фыркая сказала, скорее он исчезнет в глотке ее мужа, чем в ее собственной. И тот не нашелся что возразить.

Некоторое время мы сидели тихо, но не как на одном из темных маминых сеансов, когда вокруг сжималось облако страдания и смерти, а в теплой компании, радовавшейся жизни и товарищеским отношениям, греясь у огня, радуясь теплу, румяневшему наши щеки и добавлявшему блеска глазам. Некоторые из нас постепенно начали дремать.

Но мама выглядела обеспокоенной. Подойдя к фортепиано, она начала играть милые, хотя иногда нестройные мелодии. К сожалению, музыка не была одним из дарованных ей Богом талантов. Кухарка подпевала ей сладкой трелью, не замечая любые неожиданно встречавшиеся ей модуляции и легко приспосабливаясь к ним, в то время как ее спящий муж аккомпанировал ей своим низким храпом. Когда меня попросили что-нибудь сыграть, я отказалась, зная, что мои неуклюжие пальцы ненамного искуснее маминых. Тогда ободренный Нэнси Чарльз с энтузиазмом занял мамино место на гобеленовом табурете, и инструмент зазвучал по-новому. Чарльз начал играть гимн «Рождественская звезда» и запел ясным, чистым баритоном; почему-то особенно выделяя некоторые фразы. На первых словах мистер Моррисон пробудился и присоединился к нему, хотя у него это получалось несколько менее удачно, нежели у его жены. Мама, напрягшись, отошла в сторону и поджала губы. Нэнси стояла очень тихо и слушала своего брата, мечтательно улыбаясь и рассеянно гладя лежавшие около нее на подносе серебряные щипцы для сахара.

Последовала тишина, хотя в воздухе все еще звучал голос Чарльза и фортепиано. Чарльз продолжал сидеть на табурете к нам спиной, фалды его пиджака свисали со стула, темные волосы блестели при искусственном освещении, а его длинные тонкие пальцы еще парили над клавишами, пока мама не нарушила паузу.

— Браво, мистер Эллисон. Браво! Вы должны сказать нам, почему выбрали именно этот гимн.

Приложив кончики пальцев к подбородку, мама смотрела на него почти как Парвати, фальшиво и зло улыбаясь.

— И где, — спросила она, — вы научились так хорошо играть и петь?

Вопрос был неприятным и явно не имел отношения к его прекрасному владению инструментом. В нем слышался намек на социальный статус Чарльза.

Чарльз встал, обошел вокруг стола, на котором возвышалась богиня, и обратился к маме, стоявшей рядом с ароматным мерцающим деревом:

— Мой последний работодатель, весьма образованный джентльмен, преподавал мне основы игры на этом инструменте, но я, кажется, обладаю талантом играть на слух и, услышав мелодию раз, запоминаю ее навсегда. Я редко забываю даже нюансы, миссис Уиллоуби, несмотря на свое низкое происхождение.

— Должно быть, это врожденная интуиция, — ответила она невозмутимо, глядя ему прямо в глаза.

— О да! Но тогда вся моя жизнь вращается вокруг интуиции, вы не согласны? На ней основываются все наши успехи.

Может, мама подслушала, как он приглашал меня на прогулку? Это весьма плохо замаскированное презрение испугало меня, и я подумала, что оно может привести к дальнейшим конфликтам. И снова кухарка спасла положение, разрядив напряженную атмосферу на сей раз театральным кашлем, приподнимая бровь и обращаясь к своему мужу, который в ответ только нахмурился и покачал головой, предложив ей заняться своими делами.

— Что вы думаете о новой порции моего сливового пудинга? — громко спросила она, с трудом извлекая свое тело из глубокого мягкого кресла. — Если я не предложу, — задыхалась она, — полночь наступит прежде, чем мы успеем зажечь бренди. Иди, Нэнси, не расслабляйся слишком. Ты должна помочь мне принести все в столовую.

Какое-то мгновение Нэнси оставалась на своем месте, подложив руки под голову, ее локти лежали на ручках кресла, и продолжала греться у теплого огня, наслаждаясь редким моментом отдыха, дарованного ей. Наконец она встала, покорно следуя строгому приказанию кухарки. Взглянув на Чарльза и пожав плечами, она произнесла:

— Нет покоя простым людям!

Мамина грубость ускорила завершение вечера, поскольку теперь у нас пропал всякий аппетит. И когда мы вышли из душной гостиной, нас ожидал новый удар. Здесь, в столовой, об огне совсем забыли, и он потух, так что теперь мы сидели и дрожали от холода. Только жадное голубое пламя горящего бренди облизывало пудинг, сохраняя остатки тепла и уюта в комнате, и беседа в этой ледяной атмосфере стала очень трудной и неестественной.

К сожалению, нашим гостям пришло время расходиться, поскольку слуги снова собирались отправиться вниз, в свою вотчину. Перед уходом расстроенная кухарка спросила:

— Никто не находил шестипенсовик? Я знаю, что бросила его туда!

— Это не сулит ни здоровья, ни богатства, ни счастья в наступающем году, — драматично вздохнул мистер Моррисон и расхохотался. — Нам всем следует прямо сейчас лечь и умереть. По крайней мере, мы отправимся к нашим создателям с полными животами, хоть и немного промерзшие… И опять же, для некоторых из нас во время падения вниз горячее пламя ада может быть весьма кстати…

— Мы могли бы пройтись до замка вместе с вами, мистер Эллисон, — предложила мама. Это предложение показалось мне уловкой, чтобы выпроводить его, в то время как мистер Моррисон настоял на том, чтобы помочь своей жене на кухне, с целью забрать ее домой как можно скорее. Вскоре Чарльз пожелал ему спокойной ночи, обнял и поцеловал Нэнси, снова горячо похвалил и поблагодарил кухарку и вывел меня и маму на холодный ночной воздух.

Под уличными фонарями снежные белые тротуары казались желтыми и бледными. Во всех окнах ярко сияли свечи, маленькие блестящие знаки продолжавшегося в домах праздника. На полпути к дороге Чарльз внезапно остановился:

— Миссис Уиллоуби, простите мне мою рассеянность, но мои замерзшие руки напомнили мне о том, что я забыл свой подарок — мои перчатки. Нельзя ли возвратиться и забрать их, пока мы ушли недалеко?

Мама снисходительно улыбнулась. Она выглядела более доброжелательной и расположенной, поскольку наш гость уходил.

— О, нет проблем, мистер Эллисон. Мне тоже не помешал бы дополнительный платок. На улице значительно холоднее, чем я думала. Подождите вместе с Алисой, а я заодно принесу и ваши перчатки.

Как только она исчезла из поля зрения, Чарльз наклонил голову и спросил:

— Ты думаешь, что я сделал это нарочно?

— Но зачем? — спросила я.

— У меня были свои причины. И одна из них — я хотел остаться ненадолго с тобой наедине. И если бы у меня была ветка той омелы, которая столь соблазнительно висела на крыльце вашего дома, я мог бы надеяться, что все мои рождественские мечты осуществятся.

Когда он наклонился, намереваясь поцеловать меня, я, смеясь над этой дерзостью, быстро спрятала щеку.

— Посреди улицы, мистер Эллисон… — прошептала я в притворном негодовании. — Я думаю, это невозможно!

Несколько хлопьев снега упали на наши шляпы и лица.

— Взгляни… — сказал он, внезапно став серьезным, нежно отряхивая своими теплыми пальцами мою щеку и не сводя с меня глаз. — Тебя благословили крошечными бриллиантами.

Стоя лицом к лицу на пустынной улице, мы были похожи на две статуи, застывшие в тишине, и наблюдали, как тают ледяные кристаллы, превращаясь из бриллиантов в слезы.

…здесь произошло что-то странное. Удары часов звучали снова и снова; длительная-низкая вибрация звука. Очарованная, я стояла в смятении, и затем, когда снова взглянула в зеркало, комната поплыла передо мной, наполнившись темными тенями, раздуваясь и изгибась, словно теперь я стояла над морем, над темной колышущейся водой.

Пока звучал стонущий грустный звон часов, Парвати, стоящая на столе, стала напоминать русалку, в короне которой горел обрамленный серебряным лунным лучом рубин. На тумбе передо мной появилось нечто новое — грязный зеленый медный таз, наполненный густой, черной и вязкой жидкостью. Наклонившись, я почувствовала запах теплой крови, резкий и жесткий. Меня бросило в жар от моего предположения. К моему ужасу, мои руки непроизвольно потянулись вперед, беря чашу и поднося ее к моим губам. Мне захотелось, чтобы мне стало плохо: ощутить приступ тошноты, подступившей к горлу, мерзкий привкус во рту, содрогание желудка.

Но жажда была такой нестерпимой и сильной… почти непреодолимой. Голова болела, в висках пульсировало словно от звона. От этой тупой нестерпимой боли я закрыла глаза. Снова открыв их, я начала задыхаться от волнения и опрокинула чашу, пролив кровь на платье, потому что кто-то абсолютно неподвижно стоял рядом с Парвати. Я сразу узнала его. Альберт выглядел точно так же, как тогда в прихожей.

Он смотрел на меня тем же пристальным жалобным взглядом. Затем он поднял руку, хотя очевидно, что это потребовало значительных усилий, словно воздух вокруг был физически тяжелым. Наконец ему это удалось, и он указал пальцем на рубин, на котором все еще светился луч лунного света. В моей голове усилились вибрации, так как видение приближалось и удалялось… снова приближалось и удалялось, пока наконец все вокруг опять не стало прежним… только вялое эхо звука, едва различимо висело в воздухе. В комнате позади меня, которую я видела перед собой в зеркале, кроме меня не было ни единой души, но, когда я взглянула вниз, я издала неожиданный неясный возглас сожаления, потому что чаша с кровью также исчезла. Мое платье было сухим, без каких-либо темных, багровых пятен и…

Миновав церковь, мама свернула направо на улицу Святого Леонарда и, прежде чем двинуться дальше, накинула на голову платок и сгорбилась, как старуха. Прячась за углом, я видела, как она прошла мимо магазинов, свернула налево, миновала еще несколько зданий и оказалась внизу холма, где дорога превратилась в узкую тропу, проходящую мимо лугов и пастбищ.

Один раз, опасаясь, что мама может оглянуться, я присела за старой телегой, но, видимо, задержалась слишком долго. Когда я встала, то обнаружила, что мама уже исчезла из виду. Инстинктивно я побежала вниз по каменной дорожке мимо зловонных загонов для свиней и стаек гусей и, взобравшись по выступам на забор, обнаружила, что я на обратном пути по направлению к окончанию улицы Франциска. Однако улица оказалась абсолютно пуста, мамы нигде не было видно. Я вздохнула, готовая признать поражение, но уже по пути к площади Аделаиды мне показалось, что мелькнул темный уголок ее платка и тут же исчез. Несколько мгновений спустя, почти задыхаясь, я прибежала к началу узкой и холодной аллеи, беспорядочно засаженной и заросшей высоким кустарником, тянувшейся позади домов и превращавшейся в конце в узкую пустынную дорогу. Мое сердце бешено колотилось. Это место называли Глучестер. Оно напоминало болото из-за недавнего проливного дождя, на грязной узкой тропе отпечатались следы ног и борозды колес. Я ждала, зная, что должна быть еще более осторожной, и, выглянув сквозь ветви ежевики, увидела пять-шесть домов, стоявших весьма обособленно. Нигде не было ни души. Один дом, самый дальний, оказался почти скрыт за высокой изгородью. Он был покрыт тисом и, несомненно, судя по свежим следам, являлся пунктом маминого назначения. Проследовав между глубокими грязными выбоинами, я подошла прямо к воротам.

Так долго преследуя ее, я внезапно почувствовала себя одураченной. Здесь не было никакой тайны. Мама, наверное, просто навещала клиента. Но это место не походило на обычные дома богатых патронов. А кроме того, зачем маме понадобился платок для маскировки и почему она шла таким маршрутом, когда могла спокойно доехать на экипаже? Расстояние не казалось очень большим, но мамина сумка была явно очень тяжелой, и я знала, что в Глучестере, в том месте, где оно соединяется с королевской дорогой внизу, есть официальный въезд для обеспеченных людей. Нет, здесь определенно было что-то не так.

Услышав голоса и стук двери, я огляделась по сторонам, пытаясь найти, куда спрятаться, если мама вдруг пойдет обратно. Не было никакого быстрого варианта спасения, но в панике я внезапно увидела ворота, почти незаметные, полностью увитые плющом и совсем гнилые. Предположив, что ворота должны вести в один из садов, и надеясь, что они не закрыты, я с силой толкнула их, и они легко поддались.

Я почти упала, оказавшись внутри посреди сада цветущих плодовых деревьев. Опасаясь, что меня могут услышать, я тем не менее закрыла ворота и, стиснув зубы, начала пробираться по камням и высоким травам. Затем я замерла и попыталась прислушаться и разобрать голоса, которые теперь становились все громче, и обнаружила, что могу разобрать речь.

Я узнала легкий, музыкальный смех мамы, а потом — знакомый низкий голос, который принадлежал никому иному, как… Грэгори Тилсбери.

Когда он вернулся? Он отсутствовал так долго, и я уже начала верить, будто больше не увижу его. Я надеялась, что он забыл о нас, даже представляла себе, будто он утонул, пересекая океан, или его жестоко убили на какой-нибудь глухой нью-йоркской улице. Я подошла на цыпочках вперед к отверстию в увитом плющом заборе, чтобы посмотреть, что происходит внутри. Мои пальцы стали мокрыми, поскольку коснулись листвы, а в нос ударил запах сырой земли. Но я смогла разглядеть только вытянутую бледную руку с длинными и изящными пальцами, однако и одного этого было достаточно, чтобы понять кто это. Он взял мамину руку, и я услышала обрывок фразы:

— …это не будет длиться вечно. Я слышал, что она собирается вернуться в Виндзор в течение месяца, и скоро этот плащ и кинжал, вся эта маскировка будут не нужны для того, чтобы входить в мой собственный дом.

— А что с Чарльзом Эллисоном? — спросила мама. При упоминании этого имени у меня екнуло сердце.

— О, он знает свою роль очень хорошо. Что следует делать, а чего нет. Нам нечего опасаться. Алиби железное. Еще немного, и наши приготовления будут завершены, — Тилсбери издал короткий смешок. — Верь мне, Ада. План безупречен.

Наклонившись вперед, я мельком увидела его лицо, и, если бы я не знала его голос или не видела этой руки, его маскарад, возможно, ввел бы меня в заблуждение. Он выглядел так: длинная шелковистая темная борода и низкая шляпа с широченными полями, натянутая прямо на его черные брови. Однако те горящие глаза, тот гипнотический пристальный взгляд было невозможно не узнать.

Позже, когда они с мамой шли по переулку, Тилсбери начал горбиться и прихрамывать, а мама снова натянула на голову платок, сгорбилась и заковыляла рядом.

Сбитая с толку и расстроенная, я поползла назад к проходу и немного выждала на случай, если кто-нибудь еще скрывался поблизости. Затем, приподняв юбки, я продолжила свой путь по грязной и неровной дороге. Мои неловкие и неумелые следы отпечатывались в глубокой липкой грязи. Надеясь, что услышу, если они возвратятся, я прошла сквозь низкие скрипящие ворота и остановилась у двери, рядом с которой под козырьком висел изогнутый запятнанный медный звонок. В ближнем саду, неопрятном и запущенном, в темной тени позади высокой тисовой ограды, росла только сорная желтая трава, а в цветниках были лишь голые стебли и коричневые сорняки, пахнувшие плесенью. Зашторенные окна, указывали на то, что этот дом давно забросили, оставили гнить.

Не знаю, что бы я сказала, если бы кто-нибудь ответил на мой стук. Не услышав внутри ни звука, я постучала снова, на сей раз значительно громче. Прижав ухо к блеклой облезающей краске, я поняла, что в доме никого нет. Если бы я заметила что-либо, я бы, наверное, сразу убежала. Но, поскольку этого не произошло, я, испытывая непреодолимое любопытство, обошла вокруг по направлению к обратной стороне доме, где, как и надеялась, оказался другой вход.

В конце сада, за высоким гниющим забором, находился луг, поверх высоких домов я разглядела раскинувшуюся Лонгвок с ровными рядами только что покрывшихся зеленью деревьев. По мрачному чернеющему небу неслись облака, дул сильный ветер. Длинные пряди волос выбились из-под моей шляпы, щекоча и жаля мои щеки, словно предупреждая. Скоро могла начаться буря, и я должна была действовать быстро или же сразу отправляться домой.

Вытерев ботинки о маленькие заросшие травой камни, чтобы счистить большие комья, я потрогала старую ржавую щеколду на двери и обнаружила, что она, точно так же, как и ворота сада, не заперта. Уже через минуту я была в прогнившей, заплесневшей и плохо освещенной комнате для мытья посуды, которую, ко всему прочему, украшали каскады плотно висящих паутин, ужасно сальных, полных бесчисленных маленьких куколок высушенных насекомых. Скорчив гримасу при виде расположившегося высоко в углу огромного черного паука, я с отвращением сплюнула, пытаясь очистить нос, глаза и рот от мерзких, цепляющихся нитей, тщательно вытирая и счищая их липкие серые остатки на руках и рукавах.

Быстро направившись дальше, в узкую тесную прихожую, по обе стороны от себя я увидела две комнаты, которые разделяла одинокая исхоженная лестница. Ничто не указывало, что дом обитаем.

Казалось, здесь можно было расслышать, как в сгустившемся мраке скребется мышь. Очаги давно не использовались, а старая изъеденная червями перекладина стула годилась только для растопки. Оглядываясь вокруг и внимательно вслушиваясь, я аккуратно коснулась лестничных перил и вдрогнула, посадив занозу. Маленькая прихожая наверху вела еще к двум комнатам. Первая оказалась совсем пустой, на ее стенах почти облезла краска, оконное стекло было разбито, а оконный проем затянут старой коричневой тряпкой. Вторая же комната стала исключением в этой лачуге. Около одной стены здесь стояла большая железная кровать, возвышавшаяся на квадратных деревянных блоках. Напротив находился обшарпанный сосновый буфет с незакрытыми дверцами, набитый поношенной мужской одеждой. Камин был теплым, а тлеющие угольки все еще алели в очаге. Грязная тарелка, кувшин с небольшим количеством воды, бутылка вина, половина ломтя хлеба, небольшое количество сыра и куски холодного мясного пирога — все это лежало на узкой полке. Как раз такой набор был у нас с мамой сегодня на завтрак, именно это она и несла в сумке.

Под окном стоял накрытый другим одеялом низкий стол, на котором в беспорядке валялись бумаги, ручки и книги. Мне попались на глаза некоторые названия — «Тайные искусства», «Ясновидение и гипноз», «Вдохновение гипноза» — все они могли принадлежать только ему. И повсюду здесь был его запах: крепкий, мускусный и тяжелый. Меня мутило от этого зловония, висевшего в воздухе столь же ощутимо, как при физическом присутствии самого человека, что напоминало мне о том, насколько я рискую, так как в любой момент они могли возвратиться. А если бы так и случилось, куда я могла бы убежать? У меня начала сильно кружиться голова. Я присела на кровать, почувствовав, что падаю в обморок. Прошло некоторое время, в течение которого я видела только яркие белые вспышки, борясь с приступами тошноты, наконец приступ прошел, и, пока я одной рукой лихорадочно вытирала пот, стекавший холодными каплями с бровей, другой рукой я наткнулась на что-то, выступавшее из-под матраца. Приподняв его, я увидела странный предмет, напоминавший редкие изогнутые лесные сучья. Заинтригованная, я отдернула край одеяла и попыталась его высвободить, но он застрял. Тогда я потянула и услышала звук рвущейся ткани, раздававшийся в унисон моему ворчанию. Встав и отойдя в сторону, я рассмотрела предмет, который теперь лежал передо мной. Мне показалось, что у меня плавятся мозги, поскольку то, что появилось передо мной, являло собой большую пару рогов, прикрепленную к грубо сделанному шлему с кожаными завязками и застежками, которые свободно болтались вместе с проволочным шиньоном с длинными старомодными локонами. Я никогда не видела ничего подобного… кроме одного случая, произошедшего совсем недавно. На зубчатых стенах Виндзорского замка, на голове Херне-охотника, который стоял, воя, как демон, той ужасной снежной ночью. Значит, он не являлся фантомом. Это, должно быть, был Тилсбери! Но зачем?

И какое отношение мама и Чарльз имели к этому обману? Какой во всем этом смысл? То был опасный, безумный спектакль.

Увиденное сильно озадачило меня, но, услышав на чердаке шорохи птиц или крыс, я сразу пришла в чувство. Время летело быстро, и мне следовало немедленно покинуть это место, в противном случае меня мог обнаружить сам «актер». Спрятав скрюченные ветвистые рога обратно в тайник под кроватью, я, даже не оглянувшись, покинула маленькую комнату. Я быстро спустилась по скрипучей хрупкой лестнице и вышла тем же самым способом, что зашла, тщательно избегая тех тонких, неприятных кружевных паутин и хорошенько закрыв дверь. Дрожа от отвращения, я торопливо стряхнула с себя остатки грязных шелковых нитей и направилась назад к воротам в пустынный скрытый сад.

Убедившись, что не слышно других голосов или шагов, я, приподняв юбки, бросилась бежать, небрежно ступая по тропе, и вернулась на ту узкую ежевичную тропу, которая должна была вывести меня в безопасное место.

К счастью, когда я вернулась домой, мама все еще отсутствовала. Умывшись и переодевшись, я взяла тряпку, чтобы вымыть свои ботинки. Оставшееся светлое время суток я провела в мыслях о том, должна ли я спорить с ней или нет? Должна ли я спросить о Тилсбери, вернулся ли он из Америки и ездил ли туда когда-либо вообще? Должна ли я потребовать, чтобы она рассказала, что за странную и опасную игру они ведут? Или мне нужно до поры до времени держать язык за зубами, просто наблюдая?

Я с тревогой выглянула из окна гостиной. Затем вызвала Нэнси для того, чтобы она принесла мне немного чая. Когда она вышла, я внимательно посмотрела на Парвати, размышляя о видении в канун Нового года и об указующей руке Альберта. И затем что-то со мной случилось… впоследствии я могла только догадываться, почему это длилось так долго. Поставив пустую чашку на блюдце, я подошла к статуе и прикоснулась к ее короне и рубину, однако я все еще была не уверена в том, что могу там найти.

Камень под моими пальцами оказался твердым, гладким и сухим, но, когда я нагнулась, чтобы разглядеть его ближе, я увидела, что там, где корона крепилась к голове, имелся очевидный брак серебряного изделия, различимая полоска на металле. Тогда, одной рукой твердо держа широкую основу статуи, а другой — корону, я стала изо всех сил крутить ее, и, к моему изумлению, корона начала отвинчиваться, и я наконец увидела то, что было внутри. Отверстие оказалось полым, словно чаша, и обито шикарным бархатом, такого же цвета, как и рубин. Но самым большим шоком для меня стало то, что лежало внутри. Я увидела бриллиант, столь большой и блестящий, что даже в плотном сгущавшемся сумраке комнаты от его вида у меня перехватило дыхание. Я чуть было не уронила корону, с трудом заставив себя собраться. Я была уверена в том, что видела нечто подобное раньше… Я попыталась вспомнить где. Когда мне было шесть лет и мы с папой отправились на Большую выставку… и там был невиданной красоты бриллиант Кохинор, лежавший в золотой клетке — или, по крайней мере, его точная копия, которая столь очаровала меня и привела в восторг.

И теперь тот или другой лежал спрятанный в серебряной шкатулке, здесь, в моем доме. Второй раз за этот день у меня закружилась голова, и я почувствовала недомогание. Я знала, что так или иначе новое появление Тилсбери даст мне на все ответ. Но пока я снова поместила тяжелую громоздкую корону на ее место, и она вновь воцарилась на гордой голове Парвати, которая для всех нас продолжала оставаться хранительницей драгоценного камня.

В его голосе прозвучала заметная нотка горечи. Я приблизилась к нему и положила руку ему на плечо, давая понять, что это ничего для меня не значит, и стала дожидаться, когда он наконец продолжит.

Утром Нэнси отправили за доктором. Видя, как она уходит, я испытала только облегчение, потому надеялась, что теперь мама поймет свою ошибку, вернется ко мне, полная раскаяния… и доктор будет любезно улыбаться и сделает так, чтобы я почувствовала себя хорошо.

Он пришел до завтрака и осмотрел меня наверху в моей комнате, в то время как мама стояла рядом у конца кровати и пристально наблюдала. Нэнси отправили на кухню, Она, должно быть, только догадывалась, что что-то не так… но, возможно, она слышала наши крики в течение прошлой ночи? Я был злая и заплаканная от того, что мама позволила так унизить меня, разрешив доктору мять своими грубыми руками мое тело, вторгаясь в самые интимные места.

Он был доброжелательным человеком, имел обыкновение давать мне пососать леденцы, прося сказать «а-а-а», нежно гладил мою голову, говоря, что я прекрасно веду себя и что я самая здоровая маленькая девочка во всем Виндзоре. Но сегодня я не удостоилась никаких похвал за свое поведение. Он ни разу не взглянул мне в глаза, в то время как справлялся о моих менструациях и спрашивал, чувствовала ли я какие-нибудь недомогания. А теперь именно он многозначительно поднял бровь, когда я сказала ему, что у меня нет месячных с осени.

— Я была больна, и меня лихорадило. Мама скажет вам. Я сильно похудела, и, думаю, что тогда прекратились месячные, но на самом деле я не вижу в этом ничего особенного… — Я сердито запротестовала: — То, что она говорит, невозможно.

Доктор коротко фыркнул в ответ на мои слова и затем дал краткое объяснение неприятной механики того, что он кратко назвал моей «дилеммой», сообщив о том, как я появилась на свет, что я и так хорошо знала.

Его слова были такими быстрыми и четкими, но толком он ничего не сказал. Если бы только мама сохранила папины медицинские книги, тогда я, возможно, отыскала бы причины, но она избавилась от них много лет назад наряду со всеми предметами, напоминавшими о его существовании.

Доктор формально подтвердил то, что и предположила мама.

— Она все еще худа, но я думаю, что шесть или семь месяцев уже есть, — мрачно произнес он, поднимая свои разочарованные карие глаза. Я искала в них проблески симпатии, но обнаружила только профессиональную осведомленность. Когда они выходили из комнаты, мама приподняла подбородок и плотно стиснула зубы.

Словно в трансе, я встала с кровати, плотно завязала вокруг талии халат, не желая смотреть на свое тело из страха, какие еще шутки оно могло сыграть со мной.

Выглянув из окна, я увидела недавно появившиеся колышущиеся ветки сладко-ароматной белой сирени, но теперь цветы увяли и поредели, падая и осыпаясь с намоченных дождем ветвей.

Я стояла неподвижно, пока не возвратилась мама. Она обхватила голову руками, ее глаза были влажными и покрасневшими от горя.

— Я не знаю, что делать, Алиса! — она казалась потерянной и испуганной, словно маленький ребенок. — Как ты могла навлечь такой позор на имя Уиллоуби? Что твой отец подумал бы о тебе теперь — из-за всего этого? Я благодарю Бога, что он не дожил до этого дня.

Затем она оставила меня одну, громко захлопнув за собой дверь.

Я думаю, что начала ненавидеть свою мать в тот день за ее лживое, эгоистичное, нечестное поведение. О да, она могла вполне задаться вопросом, что подумал бы мой отец.

Я подошла к зеркалу, касаясь гладкого расплывчатого изображения фотографии, которая стояла около него.

— Но тебя здесь нет, тогда где ты? — прошептала я, горько плача. Мои пальцы непроизвольно гладили ровную, гладкую поверхность, темное унылое место, где должен был находиться его образ.

Что теперь станет с моими мечтами о будущем с Чарльзом? Он, должно быть, скоро услышит обо всем от Нэнси, и, несмотря на мое невежество, я догадывалась, что требуется нечто большее, чем поцелуй на кладбище или под мостом, чтобы в моем животе появился ребенок. Я подумала о матери Чарльза, от которой отказалась ее семья, безжалостно покинув в трудный час, подумала, что мне надо взять с нее пример и прервать свою жизнь прямо сейчас, прекратить этот кошмар прежде, чем это он сможет воплотиться. Было настолько легко поднять оконную раму и влезть на подоконник, потребуется меньше секунды, и для меня все будет кончено… и для этого паразита, росшего внутри меня.

Трясущимися руками я отодвинула щеколду, подняла руки и напряглась, чтобы открыть окно, и почувствовала на своем лице нежные брызги теплого мягкого дождя. Это были грустные, маленькие слезы гибели. Но я струсила, упала на пол и бросилась обратно на кровать. Я натянула на себя одеяла и укрылась с головой, пытаясь утонуть в утешительной теплоте их темноты.

В итоге я забылась на удивление глубоким сном и проснулась только следующим утром. Я увидела, что мама опять стоит в комнате, хотя выглядит намного менее строже, и даже чуть-чуть улыбается, сильно сжимая руки и с трудом сдерживая свое возбужденное состояние.

— Алиса, просыпайся… просыпайся, ты слышить меня? Ты должна послушать… У меня есть кое-какие новости. Очень хорошие для всех нас! Вчера вечером я поговорила с мистером Тилсбери, который недавно вернулся из Америки и снова живет в Виндзоре. Он чувствует… то есть мы оба чувствуем, что эта проблема, по сути, не настолько ужасна. Мы будем держать это в тайне, скрывая твое положение, некоторое время ты будешь ходить в корсете… никто не должен знать об этом ребенке, понимаешь? Абсолютно никто! И к тому времени, когда он родится, возможно, мы будем жить новой жизнью в другом месте, вероятно, даже в Нью-Йорке, где, как уверен мистер Тилсбери, мы сможем начать все сначала и стать счастливыми. Теперь ты понимаешь? Мы с ним готовы помочь тебе растить этого ребенка, как будто он наш. Мой и его.

Так наконец она призналась, что ее наставник вернулся, хотя какое значение теперь имели ее тайны и ложь? Я взглянула на нее, чтобы указать на недостаток в ее плане, в глубине души, зная, что у нее уже имеется ответ.

— Если ты усыновишь этого ребенка, то тогда о тебе будут думать плохо, считать тебя безнравственной. Ты вдова. У тебя нет мужа, готового выступить в роли отца… или это будет непорочным зачатием — подобным моему? Должно быть, Бог улыбнется, глядя на семью, получившую так много благословений!

— Мы подумали и об этом, — ответила мама, игнорируя мой горький, полный сарказма ответ, и ее зеленые глаза сузились и потемнели. Так как ничто и никто не мог испортить момент ее триумфа.

— Грэгори и я, мы поженимся тайно, как только предоставится возможность. Когда мы прибудем в Нью-Йорк, никто не будет знать, что это недавний союз. Этот ребенок будет иметь уважаемое, законное имя, а ты — незапятнанное будущее, шанс на новую, многообещающую неиспорченную жизнь.

Я поняла, что они уже обо всем договорились и для моей мамы это было очень удобно. Она оправилась от удара и потрясения и получит то, что всегда хотела… Тилсбери в качестве мужа и мое полное повиновение, поскольку я навсегда буду зависеть от ее прихотей и желаний. Возможно, в конце концов она была права. Как смогла бы я заботиться о внебрачном ребенке, если бы осталась здесь, в Виндзоре — одна и без какого-либо дохода… Как бы я выжила?

Я оказалась в ловушке и обязана быть благодарной теперь и всегда, покорившись своей судьбе, пытаясь изображать исполнительную дочь, добрую взрослую «сестру» своего собственного сына или дочери, жить в этой лжи всю оставшуюся жизнь. Я могла только предполагать, что еще меня ожидает. Все мои надежды были уничтожены, как испорченная, разрушенная дождем увядшая сирень, гниющая в грязи. Кроме того, имелась другая тайна, о которой я теперь не имела права никогда говорить… о том, что я знала о бриллианте. Когда Чарльз просил меня молчать, он беспокоился о нашей безопасности и свободе. Сейчас для меня это уже не имело значения, но я не хотела подвергать опасности и его. Я отказывалась думать, что он сделал что-то не так, независимо от того, что говорила мама.

Неделю спустя я посетила дом Тилсбери. Я очень не хотела туда идти, но что я могла поделать? С этого момента я должна была делать все, что мне говорили: быть «хорошей» и послушной дочерью.

…В мои легкие резкой болезненной волной ворвался воздух, я почувствовала, что падаю, и отдернула руки. Комната наполнилась тревожными криками, и я вышла из транса. Я обнаружила, что, оцепенев, сижу на стуле и мне очень холодно. Дулип некоторое время с удивлением смотрел на меня, а затем с плохо сдерживаемой дрожью в голосе спросил:

— Откуда вы узнали об этом? Вы говорили, как будто от имени моей души.

Сожалея, что вновь заставила его пережить те ужасные мгновения, я чувствовала себя смущенной и опустошенной и, с трудом подбирая нужные слова, ответила так вежливо, насколько была в тот момент способна:

— Я не знаю, что случилось. Простите меня, махараджа, я не хотела вас оскорбить.

— Ладно, думаю, что пора заканчивать развлекаться и обратиться к настоящим делам, — принц заметно покачнулся, поворачиваясь к Тилсбери. — Вы не устали играть в игры разума? Вы действительно считаете, что это было необходимо сделать именно сегодня, в лучшую из всех ночей?

— Принц, вы должны верить мне, здесь нет никакого обмана, — ответил Тилсбери, направляясь к двери. Он позвал Уильяма, чтобы тот убрал осколки вазы и принес новые свечи. Я смотрела, как он выходит из комнаты, и увидела, что Чарльз с беспокойством взглянул на меня, мама сильно побледнела и попросила меня остаться. Некоторое время Дулип оставался рядом со мной и ошеломленно наблюдал за происходящим. Я чувствовала себя опустошенной и очень виноватой, мысленно умоляя, чтобы принц не подумал, что я хотела причинить ему боль или предать его.

— Я не могу желать вам зла, — мягко уверил он, — хотя сегодня вечером вы видели все тайны моей души. Вы умеете читать чужие мысли?

— Сама не знаю, как и откуда пришли эти слова, — ответила я, поскольку один из его людей вновь появился в дверном проеме, пытаясь обратить на себя внимание. Но, желая высказаться, я коснулась рукой его мягкого бархатного рукава и сказала:

— Вы позволите добавить кое-что, прежде чем вы уйдете?

Принц махнул рукой своему человеку, сказав несколько слов на непонятном мне языке, и приготовился внимательно слушать. Я заговорила снова:

— Боюсь, что вы не обрадуетесь этому, но я вижу старика с темной морщинистой кожей, длинной белой бородой и усталыми глазами. Он плачет. Он указывает на вас и говорит, что должен вам что-то сказать.

— О нет — это снова мой отец! Почему он всегда является вам, гадалкам? Старый дурень, что никогда не отдыхает? — вздохнул он, устало улыбаясь хотя теперь выглядел более доброжелательно, чем прежде с мамой.

— Не знаю. Он только желает говорить через меня, поскольку уже пробовал говорить через мою мать, — тряхнув головой, я попробовала понять смысл путаных изображений, стремительно проносившихся в моем сознании, и открыла рот, чтобы произнести предсказание старика…

Какое-то мгновение Дулип молчал, но, когда я попробовала заговорить снова, он занес руку, как будто для удара, остановив ее только в последний момент. Его темные глаза вспыхнули от ярости, а голос прозвучал очень резко:

— Как вы смеете говорить такое в лучшую из всех ночей? Они приказали вам сказать это, пытаясь заставить меня бросить бриллиант? Вы выступаете от имени королевы или кампании, пытаясь сохранить могущество империи? Я понимаю, что везде, где бываю, есть шпионы. На чьей вы стороне, мисс Уиллоуби?

— Но вы сами знаете, что никто не может обладать Кохинором. Проклятие сильно…

— Но он нужен не мне… — вздохнул он. — Разве вы не понимаете? Это для моей матери. После всех мук и страданий, что она перенесла в течение всех тех долгих лет заключения, оторванная от мира, вы даже не можете себе это представить. Раньше мы каждый день выезжали на украшенных драгоценными камнями слонах и лошадях; нас ждали сотни слуг, которые подносили прямо к нашим кроватям большие серебряные подносы, до краев наполненные бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугом, и самой большой нашей проблемой было выбрать, что надеть в тот или иной день. Мы жили словно в раю, гуляя по великолепным мраморным дворцам, окруженным пышными зелеными садами, и, когда я оглядываюсь назад, вспоминаю свое детство, озаряемое криками павлинов, прохаживающихся по мозаичным дорожкам с белыми хрустальными фонтанами, переливающимися, как миллион бриллиантов. Моя мать была рубином в короне дворца, ее желали все мужчины, а ее безупречной красоте и остроумию завидовали все женщины. Но все это рухнуло в один день, нас разлучили. И когда я, тринадцать лет спустя, увидел ее снова, она стала слепой и немощной, она выглядела старше своих лет. Почему я не должен желать возвратить то, что по праву принадлежит ей, — вещь, о которой она мечтала и тосковала все это время? Вы знаете, когда они захватили мою страну, то забрали из нашего королевского дворца все до последнего и продали с аукциона — даже посуду с кухни. «Лахор конфисковал собственность», так называли они это… и затем, все еще неудовлетворенные, решили «конфисковать» и меня! Теперь я намерен восстановить справедливость, вернуть мир и спокойствие в последние годы жизни матери. Нас обманули, нас слишком долго кормили фальшивыми обещаниями. Даже теперь они оскорбляют меня, удерживая деньги, которые все еще должны по соглашению. Я так устал от этих интеллектуальных игр, этой рутины, в которую превратилась моя жизнь. В ней ничего нет, кроме посещений охотничьих вечеринок и выступлений в качестве заморского чуда на общественных мероприятиях. За короткое пребывание здесь моей матери я узнал от нее очень многое. Она открыла мне глаза на происходящее, хотя ее собственные слепы. Она помогла мне понять свое истинное предназначение…

— Но вы же никогда не сможете признаться, что обладаете бриллиантом, — сказала я. — Если о воровстве станет известно…

— Ах! — он горько засмеялся, — она боится за безопасность ее воровского логова! Не переживайте, моя милая мисс Уиллоуби. Мне нетрудно сохранить эту тайну. Кох-и-нор не какой-то пустяк, чтобы им хвастаться или показывать. Обладать им — более чем достаточно… пока что. — Его зловещая угроза тяжело повисла между нами. Холодно и натянуто улыбнувшись, он прошептал: — Я сейчас уйду, но, надеюсь, в будущем вы придержите свой язык.

И он был не первым человеком в этой комнате, который настаивал на том, чтобы я молчала.

Я наблюдала, как мама медленно зашагала и исчезла из поля моего зрения. Я наслаждалась еще несколькими моментами света, прежде чем с некоторой неохотой решила, что должна также возвратиться в дом, в свою комнату, или иначе мне придется остаться здесь, один на один с Тилсбери. Отодвинув пляжный зонтик в сторону, я медленно потянулась, чувствуя себя совсем разомлевшей. Я знала, что он наблюдает за мной поверх своей книги. Его глаза смотрели безучастно, хотя он ничего не сказал, я все же ощутила на себе его пристальный взгляд, пока я шла в дом.

Нэнси нигде не было, скорее всего, она уже уехала, но в моей комнате кровать была заново застелена и даже у изголовья стояла лаванда. Окна были широко открыты, пропуская в комнату ароматный пыльный воздух; помещение заполнилось теплым золотым туманом, поскольку солнечные лучи наконец-то добрались до него. Где-то поблизости назойливо гудела муха.

Я предположила, что мама отдыхает в одной из нижних спален, потому что на лестнице и в прихожей было тихо, как никогда, и лишь изредка поскрипывали половицы.

Я закрыла дверь, хотя в отсутствии моего тюремщика она оставалась незапертой. Распустив локоны и растеребив липкие тугие завитки, я сняла платье, слишком жаркое для этого дня, и бросила его на пол. Улегшись на шелковые стеганые одеяла, я прижалась пылающими щеками к ткани, которая показалась подобной успокоительному прохладному бальзаму. Я раскинула ноги, наслаждаясь прикосновением скользкого холода к плоти.

Внезапно я встала, почувствовав, что он здесь. Он сидел на конце кровати, прислонившись к черной резной спинке, и смотрел на меня. Неторопливо проведя пальцем по ее рельефу, он спросил:

— Тебе нравится твоя кровать, Алиса? Это из дворца в Джайпуре. Все эти женщины, вырезанные здесь, принадлежали принцу, и если ты присмотришься, то увидишь, что все они разные.

— Кажется, вы провели много времени в Индии, — ответила я, отвлекая его от подлинного объекта внимания и быстро натягивая рубашку, чтобы прикрыть бедра.

— Да. Я жил там много лет. Меня наняла вест-индская компания, им нужен был человек, который хорошо знал местные диалекты. Я имел дело с бриллиантами и другими камнями и неплохо разбогател. Это позволило мне выиграть время, чтобы осуществить свои планы… хотя, возможно, одно занятие просто привело меня к другому.

— И те планы предполагали сокрытие бриллиантов в серебряных статуях? — Я спустилась с матраца, чувствуя себя менее уязвимой, когда стояла на полу.

— Ах! Мой маленький детектив все еще играет с огнем? Хорошо, теперь неважно… как это получилось. Парвати мне давно подарила мать принца Дулипа, и это символично, что она сыграла роль хранительницы святого камня, тебе не кажется? И теперь, освободившись от своей ноши, она может исполнить свое естественное волшебство, ведь она богиня супружеской гармонии.

— Если это действительно так, почему вы здесь? Вы должны быть с моей матерью, ведь у вас медовый месяц.

— О, у нас есть по крайней мере час или два, прежде чем твоя мать проснется. Я не хотел бы будить ее раньше.

Я подумала об опиуме, смешанном с шампанским, и предположила, что он сделал это намеренно. Закрывая вышитый навес, он обошел вокруг кровати и, подойдя ко мне, медленно протянул руку, схватил меня за волосы, затем скрутил их в тугой узел и закрепил его на затылке, так что шея теперь осталась открытой. Он наклонился и прикоснулся губами к моей влажной коже. От его прикосновения я вздрогнула.

Затем я мягко начала протестовать:

— Пожалуйста, не делайте этого. Вы знаете, что это неправильно. Вы не должны быть здесь… — Я оттолкнула его, но его руки остались на моих плечах, а затем он быстро обхватил меня сзади. Затем, ослабив хватку, опустил руки на мою талию, его пальцы медленно ласкали выпуклость моего живота под тонким слоем хлопка.

— Ты — моя Парвати, моя богиня, помогающая фруктам созреть, чтобы они раскололись и пролили свое семя, — прошептал он мне на ухо.

Убрав одну руку, он ослабил застежку на моей рубашке, обнажив тяжелую грудь, кончики его пальцев гладили и теребили налитые разбухшие соски. Я вздохнула, мучаясь от жажды, забыв обо всех моральных запретах. Мои глаза стали влажными от тихо капающих слез — отчасти от стыда, зная, что его невеста спит совсем близко, не подозревая о происходящем, но в большей степени от желания. Мое тело все еще помнило его ласки и жаждало их, затем из сосков пролилось немного молозива, похожего на мелкий полупрозрачный блестящий жемчуг, оно медленно капало на его руку. Тогда он застонал, и грубо опрокинул меня и нагнулся, чтобы слизнуть его, в то время как его пальцы шарили под моей рубашкой. Пока я, закрыв глаза, задыхалась от этих мягких настойчивых прикосновений, все мое тело изгибалось. Это было почти мукой, я схватила его за волосы, прижимая еще ближе к себе, и закричала. И это эгоистичное удовольствие, казалось, тянулось вечность.

Наконец он поднял голову и, нежно держа обеими руками мою, мягко поцеловал в губы. Потом он еще раз перевернул меня и поставил на четвереньки. Я услышала звук рвущейся ткани, затем он задрал мою рубашку, а его пальцы вцепились в мои ягодицы. Неожиданно он вошел в меня быстрыми грубыми порывистыми толчками. И все, что я могла сделать, это сдерживать крик. Кусая смятую рубашку, одной рукой я придерживала свой живот, а другой вцепилась в столбик кровати, лицом к лицу с другой шлюхой, вырезанной здесь на память, которая корчилась от наслаждения.

Когда все закончилось он какое-то время стоял надо мной на коленях, наши тела все еще были соединены, мы оба с трудом дышали. Его руки по-прежнему касались моих бедер, пока он восстанавливал дыхание, и я почувствовала прикосновение его губ к моей спине и услышала его вздох:

— Моя жена…

Два этих слова вернули меня к реальности. Я с отвращением высвободилась и, хотя до сих пор стояла на коленях, повернулась к нему лицом и с горечью прошептала:

— Я не ваша жена. Ваша жена в другой комнате, и теперь вы должны пойти к ней.

— Ты моя, — ответил он, — для меня это имеет огромное значение, и ты увидишь, что я честен…

Но его слова были прерваны мягким шелестом, который послышался из прихожей. Мы оба затаили дыхание. Затем откуда-то снизу послышался дрожащий голос:

— Нэнси… Нэнси, это ты? Ты вернулась? — Мама проснулась, хотя недостаточно рано, чтобы спасти свой брак или потерянную душу своей дочери. И когда он застегнул свои брюки, поправил жилет и убрал назад волосы, приготовившись наконец оставить меня, я залезла в кровать, на сей раз под одеяло и спрятала под простынями, сбившимися в клубок, свой стыд, желая снова стать маленькой и незаметной и пытаясь укрыться от мускусного зловония коварного Тилсбери, хотя теперь оно витало вокруг меня, как будто я все еще была в его объятиях, несмотря на то что этот человек давно ушел.

Он отсутствовал три дня. За это время моя жизнь изменилась больше, чем я могла себе представить.

В белой плиточной ванной через затененные стекла проникал серый свет. Я лежала и думала о том, что я почувствую, если опушусь под воду, задержу свое дыхание, насколько смогу, затем открою рот и позволю смертельной жидкости проникнуть в легкие. Говорят, что утонуть не больно. Успокоило бы Тилсбери осознание того, что я умерла здесь, в его ванне, с его будущим ребенком в животе? Пристально глядя сквозь прозрачную завесу мягко циркулирующей воды, я видела только белые пятна, мои уши наполнились повторявшимися гулкими звуками, а распущенные волосы оплели мое тело, как плети. Внезапно надо мной появилось лицо, нарушившее мой болезненный покой. Длинные пряди рыжих волос Нэнси висели, как веревки, и, искаженное толщей воды, ее лицо казалось безжалостно изуродованным; от ужаса она раскрыла рот. Казалось, что тонула Нэнси, а не я. Она отчаянно ловила губами воздух. Я лежала там, безмятежно, подобно трупу… пока внезапная острая боль силой не заставила меня вынырнуть из глубин. Струи воды текли по моим волосам, лицу, ослепляя глаза, выливаясь и затекая в мой теперь уже открывавшийся рот. Я схватилась за свой сведенный судорогой живот, и Нэнси, бросив груду новых полотенец, помогла мне вылезти из ванны. Я встала на колени, с тревогой ожидая, когда пройдет боль, сжав зубы, чтобы сдержать стон, и чувствуя, что мой живот тверд, как камень, а мускулы все сжимаются и сжимаются, пока я не выкрикнула:

— Что-то сейчас произойдет, Нэнси… Но, пожалуйста, скажи, что это не так. Я не готова к этому. Мамы нет!

— Ребенок выходит? О боже, что же нам делать? Я отправлю Уильяма за доктором… — Схватив из кучи на полу полотенце и набросив его на меня, она побежала к двери, выкрикнув из-за спины: — Оставайтесь здесь, я пойду за помощью, — она выскочила в прихожую, ее шаги громко застучали по лестнице, и я услышала, как она зовет: — Уильям, Уильям…

Когда Нэнси возвратилась, позади нее бежал дворецкий. Когда он увидел меня фактически голую и в таком деликатном положении, его длинное серое лицо стало красновато-коричневым. Вместе они отнесли меня обратно в спальню, и, когда он умчался за доктором, Нэнси собрала все грязные простыни с кровати и снова застелила ее, в то время как я, замерзшая, сидела на полу, мучаясь от жутких приступов боли. Мой лоб покрылся испариной. Сознание путалось.

Когда врач наконец прибыл, он, глядя сквозь свои очки, уверил меня, что роды будут быстрыми. Пытаясь утешить, он гладил меня по руке, наказывая Нэнси оставаться рядом со мной и обещая скоро вернуться, сказав, что сможет обойтись небольшим количеством хлороформа, но пока я должна терпеть боль — «участь, уготованную Богом для всех женщин», — насколько я смогу.

— Вы молоды и сильны, успокоительное, может быть, и модно, но исходя из моего опыта все произойдет намного быстрее и более безопасно, если мы откажемся от опиума. Потом он забормотал, выражая неодобрение и качая головой, пока рассматривал неприличные гравюры на столбиках кровати: — Ваша мать должна быть здесь в такое время. — Жалуясь Нэнси, он заметил: — Просто возмутительно оставить ее в таком положении. Есть ли какой-то способ связаться с миссис Уиллоуби? Она надолго ушла?

Служанку качало, она выглядела возбужденной, говоря, что могла бы попросить дворецкого отослать телеграмму, но, поскольку моя мать должна вернуться сегодня, это сообщение, вероятно, не застанет ее.

Тем временем, будучи полностью невежественна, я вообразила, что для того, чтобы выпустить ребенка, мой живот надо будет разорвать, и, не в силах более сдерживать крики паники, я начала задыхаться от боли и выкрикивать мерзкие ругательства. Бледная Нэнси, дрожа, всеми силами пыталась утешить меня, вытирая мой лоб холодными влажными полотенцами и давая мне пить; но ничто не могло уменьшить мои муки. Периодически я впадала в дремоту, но те настойчивые болевые волны накатывали и накатывали снова и снова, не давая покоя, пока у меня перед глазами не потемнело. И хотя я звала Нэнси, я увидела склонившееся надо мной совсем другое лицо, и тогда с облегчением воскликнула:

— О мама, я так рада, что ты вернулась! — но она не удостоила меня ответом, отвернувшись, как будто ища что-то или кого-то позади себя. Я попросила: — Мама, пожалуйста, помоги мне. Я не могу больше терпеть эту боль! Пожалуйста, пусть она прекратится.

Но мама медленно покачала головой, прикладывая палец к своим бескровным, бледным губам, над которыми ее зеленые глаза казались уставшими и грустными, в них блестели слезы. Затем меня охватило отчаяние, оно окутало меня туманом, унося в глубокую черную дыру, где единственной связью с жизнью была тонкая жгучая нить сильной боли в животе.

Когда я пришла в себя, доктор держал около моего лица тряпку, пахнущую чем-то сладким, и, хотя я отворачивалась и отбрыкивалась, он настаивал:

— Расслабься, Алиса. Не шевелись. Теперь это не займет много времени. Все идет, как должно… я привел миссис Бересфорд, которая будет тебе помогать.

В изножье кровати стояла худая, сухая женщина в безупречно-белом чепце и длинном переднике. На ее морщинистом лице застыла широкая беззубая усмешка, — и я подумала, что они специально вызвали эту насмешливую старую ведьму, чтобы мучить меня и дальше. Нэнси стояла в дверном проеме и жаловалась:

— Они не обрадуются этому, сэр. Они все хотят сохранить в тайне… они не будут рады появлению незнакомых людей.

— Тогда со всем должным уважением, молодая леди, — возразил возмущенный доктор, — им придется оставить бедного ребенка в руках неопытной служанки вроде вас. Я думаю о здоровье своего пациента, а не о последствиях скандала! И я могу уверить вас, что хорошо знаю госпожу Бересфорд, она весьма компетентна!

Я была очень рада акушерке, которая скоро взяла контроль над моим состоянием в свои руки и, несмотря на все, источала нежную и спокойную уверенность.

— Теперь не шевелитесь, пока я осматриваю вас. Не вы первая и не вы последняя, кто рожает. Это самая естественная вещь в мире. — Она подняла голову, улыбаясь своей сладкой беззубой улыбкой. — Это не займет много времени, дорогая. Когда я скажу, вы должны изо всех сил тужиться настолько, насколько можете. Поверьте мне — скоро все останется позади, и боль забудется.

Собрав остатки сил, я лежала, тужась и хрипя, чувствуя внутри ужасное давление, пока внезапно она не закричала:

— Стоп! Теперь глубоко вдохните… только на мгновение. Головка ребенка — уже здесь… смотрите!

И с невероятной для такой худой и хрупкой женщины силой, она подняла мою покрытую потом голову с подушки, так что между раскоряченными кровавыми бедрами я увидела макушку маленькой куполообразной головки, темной и влажной, покрытой сальным белым «воском». Откинувшись обратно, испытывая новое непреодолимое желание тужиться, я услышала ее голос, убеждавший меня быть сильной, и где-то в комнате раздался высокий, визжащий звук, словно взвыл ночной кот. Я, должно быть, потеряла сознание, потому что, когда я открыла глаза, старуха ворковала, держа свернутый кулек в своих костлявых, тонких руках. На мгновение я подумала, что она, слава богу, меняет простыни, поскольку все вокруг было очень липким, но она протянула мне сверток со словами:

— Вот ваш ребенок, Алиса. Это мальчик.

На Кларэмонт-роуд стоял похоронный катафалк, кучер в высоком черном цилиндре очень прямо и ровно сидел под темным козырьком, его пышный прямой шарф свисал на его спину. Он смотрел вперед, глядя поверх крупов четырех черных пегих лошадей в бархатных попонах с бахромой. Их ухоженные гривы были длинными, прямыми и шелковистыми, и их глаза казались стеклянными. Все они стояли так же терпеливо, как смерть. Позади них виднелись блестящие, стеклянные бока катафалка красивой филигранной работы из темно-серого чугуна. Они были украшены венками лилий и роз, которые должны были положить на гроб.

— Как странно, — подумала я вслух. — Поместить гроб сюда, когда все, что они должны сделать, это нести его по дороге.

Похоронный колокол звонил настойчиво и медленно, как сердце умирающего человека. Маленькие группы присутствующих на похоронах толпились перед церковью, словно вороны, объединившиеся в стаи. Я увидела кухарку и мистера Моррисона, который нерешительно помахал мне. Она как будто хотела подойти, но ее муж одернул ее, будучи уверен в том, что позже будет вполне достаточно времени для разговоров. Я стояла, глядя им вслед, мечтая о том, что смогу сегодня поговорить с ними, прежде чем вернулась к действительности и жесткая, крепкая рука схватила меня за рукав:

— Алиса, если ты хочешь видеть свою мать, ты должна сейчас войти внутрь. Время пришло.

Отполированный дубовый гроб лежал на широкой белой простыне, застилавшей весь наш обеденный стол. Темный застоявшийся воздух сладко пах гнилью. Белые ароматные лилии лежали гирляндой внутри кремового гроба вокруг неподвижного, спящего тела, скрывая назревавшее зловоние от распада. Глубоко вдохнув, я схватилась за позолоченную ручку, чтобы не упасть, и, только набравшись храбрости, заглянула внутрь. Однако я увидела только пародию на маму, просто раскрашенный манекен.

Ее щеки и губы были противоестественно бескровными и так отличались от побелевшего трупа всего несколько дней ранее. Отодвинув вуаль в сторону, я медленно наклонилась для того, чтобы поцеловать эту безвкусную самозванку, заметив, что там, где скрещивались ее руки, под ними, теперь лежала моя фотография. Поддавшись внезапному желанию не расставаться с этим размытым, несовершенным снимком, я вынула его из маминых рук, глубоко спрятав в свою сумку, куда она впервые положила его только на прошлое Рождество.

Когда опустили крышку и собирались вынести гроб наружу, Тилсбери провел меня в залу, через комнату с открытыми ставнями, которые пропускали только слабые проблески дня. Зеркало закрыли черным бархатом, и часы на каминной доске были остановлены в знак ритуального уважения к смерти… или их случайно забыли завести. В конце концов, мы отсутствовали так долго…

Я взглянула в один из углов комнаты и увидела, что там стоят двое мужчин. Я тотчас узнала в них свидетелей, которые были на свадьбе, предположив, что они, вероятно, пришли поддержать своего друга в трудный час. Но разве они не должны находиться в настоящее время в церкви? Они не были членами семьи. Только Тилсбери и я могли претендовать на эту печальную роль.

Плотно прикрыв за нами дверь, Тилсбери сказал:

— Алиса, раньше я не представил тебе своих коллег. Это мой старый друг, доктор Томас, — он кивнул на коротышку с густой шевелюрой соломенных волос и большими грязно-желтыми усами и моноклем. Другой оказался мистером Куином, его адвокатом. У него было намного более крупное мягкое чисто выбритое лицо и маленькие пронзительные синие глаза, почти скрытые под низкими, свисающими веками. Он походил на огромного чудовищного ребенка.

Оба мужчины теперь направились ко мне, раскрыв руки в знак теплого приветствия и выражая свою глубокую симпатию. Я почувствовала себя очень неудобно, мечтая уйти, чтобы избежать любезностей, но в тот момент доктор произнес:

— Я так сожалею, миссис Тилсбери. Могу ли я воспользоваться этой возможностью, чтобы высказать свои соболезнования по поводу печального ухода вашей матери?

Ему вторил сообщник:

— Действительно, миссис Тилсбери, как ужасно потерять любимого человека, и так трагически, сразу после собственной свадьбы.

Я почувствовала себя озадаченной и растерянной. Я вспотела и затаила дыхание.

— Сожалею, но думаю, что вы все неправильно поняли. Это моя мать, это она была миссис Тилсбери. Я ее дочь Алиса. Моя фамилия не Тилсбери. Я Уиллоуби.

Тилсбери простер свою руку и ловким, сильным жестом собственника прижал меня к себе.

— Пойдем, Алиса, это трудное время для всех нас…

Я оттолкнула его:

— Уберите от меня свои руки! Разве вы не слышали, что они сказали? Это бред!

— Тс-с, — успокаивал темный вдовец, обратившись к своим близким друзьям. — Это очень тяжело для нее, потерять мать сразу после рождения нашего ребенка. А если начистоту…

— Вы лжете! Почему вы лжете? — крикнула я в панике, все больше волнуясь.

— Миссис Тилсбери, — прервал человек по имени Куин. — Доктор Томас и я, мы оба были свидетелями на вашей свадьбе. Мы наблюдали, как вы расписались в регистре, прежде чем мы поставили свои подписи. На вас то самое кольцо, которое я держал перед церемонией и затем передал вашему мужу, чтобы он надел вам на палец в присутствии Бога.

Не в силах поверить в эти жуткие слова, я подняла руку и уставилась на кольца, которые добровольно нанизала на палец менее часа назад.

Я не могла отрицать их существование и вся сжалась от холодного ужаса. Я почувствовала боль в груди, которая вылилась в крики, когда я набросилась на этого беспринципного обманщика, проклиная его имя. В мгновение ока двое свидетелей оказались рядом со мной и схватили меня за руки, так что я могла только дергаться, задыхаясь и дико озираясь. Моя шляпка съехала, волосы растрепались. Я была похожа на безумное существо, а именно этого они и добивались. Отчаявшись, напрасно ища спасения, я выкрикнула:

— Помогите мне! Пожалуйста, помогите мне… — зная, что гробовщики все еще слонялись поблизости, дожидаясь нас, чтобы присоединиться к процессии. Но никто не подошел. Никто не ответил. Мои крики наткнулись только на вежливое молчание и заткнутые уши, давно привыкшие к напыщенным речам и печальным воплям людей, недавно переживших тяжелую утрату. И все это время грустный похоронный колокол звонил, на время делая жуткие паузы. Нереальное настроение в этот нереальный день.

— Это, несомненно, послеродовая травма, депрессия, к которой к тому же примешалось горе, привела к такой истерии, — спокойно сказал доктор. — Боюсь, что ваша жена некоторое время будет в таком состоянии, мистер Тилсбери. Ей, возможно, не стоит идти на службу сегодня, кто знает, как глубоко ее это затронет и какое это окажет воздействие на ее психическое состояние? Недавно родившие женщины, как известно, склонны к некоторой степени безумия, а когда они пережили столько расстройств, как миссис Тилсбери… — он полез в свою коричневую кожаную сумку, — …возможно, в сложившейся ситуации успокоительное сможет помочь…

— Нет! — я быстро повернулась, обратившись к Тилсбери. — Только не это. Пожалуйста! Я успокоюсь, обещаю. Не позволяйте им колоть меня. Не сейчас.

— Хорошо, мы всегда будем поблизости, чтобы помочь вывести миссис Тилсбери из церкви, если ситуация окажется слишком напряженной для нее, — продолжил его друг. — А если она будет нуждаться в какой-нибудь дополнительной помощи, чтобы успокоить нервы и притупить боль, как часто делала ее мать, тогда мы всегда предоставим необходимое лечение…

— Я уверен, что это не потребуется, — холодно сказал Тилсбери, затем добавил: — Я уверен, что Алиса знает, как себя вести.

Цепляясь за этот шанс, я стала умолять:

— Как вы можете позволить вести себя со мной так непочтительно? Вы же не собирались запретить мне пойти на похороны моей матери? Как вы можете быть настолько бессердечным и жестоким! Вы знаете, что я не сумасшедшая. Почему вы так мучаете меня?

— Это не входило в мои намерения, Алиса. Но я должен убедиться, что тебе можно доверять, что ты в состоянии нормально ответить, если кто спросит… Ты теперь миссис Тилсбери. У моего близкого друга, мистера Куина, есть свидетельство о браке наряду со всеми документальными доказательствами, в которых мы, возможно, нуждаемся.

Он посмотрел на лысого человека, который как будто по приказу извлек из своего кармана мятое свидетельство и поднес его прямо к моим глазам. Я увидела, как его розовый короткий палец с толстым остроконечным и сильно покусанным ногтем скользнул к белесому центру листка, указав на имя… Грэгори Тилсбери, в возрасте тридцати восьми… и затем свое имя Алиса в том месте, где должно было быть написано Ада, в возрасте тридцати семи. Так или иначе, теперь эта цифра указывала мой возраст, хотя мне было только семнадцать. Оказалось ли это подделкой того документа, который, как я видела, Тилсбери передал в день свадьбы? Он спланировал это заранее? Он просто устранил мою маму?

Словно читая мои мысли, он сказал:

— Это чрезвычайные неудачные меры неприятны для нас всех, но они стали необходимы после печальной смерти Ады, чтобы гарантировать, что ты и мой ребенок останетесь моими. Это было просто сделать. Я не могу и не хочу позволить тебе оставить меня, чтобы спустя какое-то время другой стал отцом моего сына. Так что больше не разочаровывай меня, или ты рискуешь потерять все.

Он отбросил назад пряди упавших волос, которые от холодного пота, от ужаса выступившего у меня, прилипли к моему лицу, затем поправил мою шляпку, опустил вуаль и, нежно взяв за руку, подвел меня к двери, где, положив на ее ручку свою свободную руку, обернулся и произнес:

— Но, конечно, ты права. Было бы весьма странно и грустно для дочери пропустить похороны собственной матери. И, как твой любящий муж и скорбящий законный родственник, я знаю, что должен сделать все, что могу, чтобы защитить тебя от дальнейших страданий.

Он посмотрел теперь на доктора Томаса, хотя его слова и его угрозы предназначались, очевидно, для меня:

— Если ты считаешь, что не справишься с напряжением от такого испытания, если то, что я прошу тебя, окажется слишком трудным, тогда я уверен, что доктор сможет привести коллегу или двух, чтобы тебя осмотреть.

Смысл был ясен. Он стал бы утверждать, что я сошла с ума. Он устранил бы меня.

Тот короткий отрезок по дороге от нашего дома до церкви, когда мы шли позади катафалка с маминым гробом, я словно онемела. Я чувствовала себя ошеломленной и одинокой, лишенной всякой уверенности, которая когда-либо присутствовала в моей жизни. Его трость с серебряным набалдашником громко стучала по булыжникам, в унисон похоронному звону, словно удары проклятых адских барабанов. И если тогда я не сошла с ума, сколько еще я могла выдержать, прежде чем окажусь на краю, глядя в бездну безумия?

Позже, у края могилы, брошенная мной горстка земли рассеялась, как дождь, над крышкой ее гроба. Мама наконец обрела долгожданный покой в этой недавно вырытой яме, и никто, кроме поддерживающих концы покрова похоронной процессии, не мог видеть эту сцену — только священник, Тилсбери и я. Его сообщники оставили нас вскоре после службы, что уже стало традицией.

Недалеко ждал могильщик, готовый закопать яму, как только мы уйдем; похоронить маму в мокрой, сырой земле, закрыв солнечный свет, который все еще играл на ее гробе. Солнцу была неведома печаль.

Пока священник бормотал свои молитвы, я опустила голову и думала о холодной и пустынной церкви, в которой все звуки отдавались эхом. Скамейки почти опустели; военные флаги висели высоко на стенах, как гигантская декорация для мертвых. Струи яркого света пробивались через арочные окна, падая около алтаря, а радуга цветов украшала лилии, лежавшие на ее гробу.

Я с трудом узнавала людей, но не особенно и пыталась. Стоя за спинами Куина и Томаса, я старалась смотреть только вперед. Было несколько знакомых лиц, клиентов, приезжавших в наш дом; те ужасные сестры, которых я встретила на вечеринке, и бедный безутешный мистер Льюис, непрерывно плакавший. И, конечно, здесь сидели дорогие Моррисоны. Он печально подмигнул мне, а она все время вытирала свои распухшие красные глаза, ее щеки были очень влажными и краснее, чем обычно. Мне хотелось находиться около них, и я мечтала встретиться с ними позже… но в начале службы священник объявил, что семья, мистер и миссис Грэгори Тилсбери, сожалеют, что не будет никаких поминок, потому что потребовалась полная конфиденциальность. Испытав потрясение, я услышала свое новое имя, теперь произнесенное публично.

Я не могла молиться и петь гимны, опасаясь, что из моего рта вырвется крик, и было ли это из-за потери моей матери или моей свободы… я не могу сказать, что тогда казалось мне хуже. Таким образом, я плотно сжала губы, так, как того и хотел Тилсбери. Оказавшись снова снаружи, моргая от яркого резкого света, я наблюдала, как мамин гроб помещают обратно на место, в катафалк. Тилсбери был рядом и беседовал с двумя своими мерзкими друзьями, и затем, когда приблизился священник, я отошла в подъезд, чтобы вслепую обменяться рукопожатиями со всеми, кто того пожелал, я почти не слышала банальных слов утешения. Я слишком хорошо знала, что все они думают, в особенности мисс Миллер, явно шокированные моим столь неожиданным, несвоевременным союзом с их дорогим мистером Тилсбери. Я была рада, когда меня нашли Моррисоны и встали рядом со мной, защищая.

— Дорогая Алиса, — сказала кухарка, сжимая мне запястье. — Мы тосковали без тебя и твоей дорогой мамы. И теперь еще и это! Сегодня, несомненно, самый грустный день для нас всех. Как мы можем выразить свое сочувствие? Как это ужасно — пищевое отравление! Подобного никогда не случилось бы на Кларэмонт-роуд!

— Как ты, моя девочка? — из слезящихся синих глаз ее мужа полились слезы. — Немного похудела, так же, как и я! — хотя он по-прежнему еще шутил, я видела, что он действительно сильно похудел, превратился в тень того человека, с которым мы делили рождественский завтрак. Его живот стал намного меньше, а кожа на лице, как и его одежда, свисала глубокими складками; зубы и глаза казались слишком большими и какими-то неподходящими для него.

— Мистер Моррисон, возможно, ты отойдешь и дашь мне сказать пару слов.

Кухарка оттолкнула своего мужа, кивая на Тилсбери, беседа которого со священником, казалось, подходила к концу. Он, исполняя роль моего «мужа», принимал стандартные слова соболезнования, в то время как кухарка, глядя ему вслед со скрытым презрением, спокойно сказала:

— Алиса, моя дорогая, какой позор, что Нэнси сегодня нет здесь.

— О, ей нездоровится, она осталась на Парк-стрит… но она приехала, если бы могла, я уверена.

Я лгала, но как я могла сказать о ребенке?

— Ей должно быть стыдно, вот что я думаю. Она обязана быть здесь.

Скоро кухарка забыла о служанке, и ее лицо снова стало доброжелательным.

— У меня есть кое-что для тебя, но мы должны быть осторожными, — и, оглянувшись по сторонам, она достала из кармана маленький сложенный листок, быстро вложив его мне в руку, и плотно закрыла мои пальцы вокруг него: — Теперь убери. Обещай мне, что ты будешь держать это в тайне. Прочитай его позже, когда останешься одна. — Теперь она перешла на шепот: — Я слышала кое-что, Алиса, и хотя я бы предпочла, чтобы это было иначе, кажется… кажется, что мои худшие опасения все-таки оправдались…

— Что вы услышали, от кого? — прервала я, встревоженная, что Тилсбери мог подумать, что я проболталась.

— Хорошо, там в церкви, тебя назвали миссис Тилсбери, я поняла, что вы женаты! Я не могу прийти в себя! Полагаю, мистер Тилсбери ожидал услышать от меня поздравления. Хотя я всегда думала, так же, как и остальные, присутствующие здесь сегодня, что он женится на твоей матери. Он всегда был темным и, похоже, во всех смыслах!

Она странно посмотрела на меня, как будто ища какое-то оправдание в моих глазах, но я смотрела в сторону, наблюдая, как мистер Моррисон безнадежно пытается завладеть вниманием Тилсбери, так жеманные Миллер терпеливо дожидались своей очереди и, конечно, должны были задержать своего героя на несколько мгновений дольше. Но Тилсбери проигнорировал их, отвернувшись, чтобы побеседовать вместо этого с гробовщиками, бросая через маленькую толпу присутствовавших тревожные взгляды, предположительно разыскивая меня. Затем он поднял руку, чтобы вызвать экипаж.

— Вижу, что я должна торопиться, — сказала кухарка быстро. — Мы с мистер Моррисоном все еще живем здесь, в Виндзоре, на улице Бесли, семьдесят шесть. Помни об этом, на случай если будешь нуждаться в нас, в любое время. Мы никогда не подведем тебя, и это самое малое, что мы можем для тебя сделать.

— Спасибо, — поблагодарила я, мои глаза наполнились слезами. — Вы всегда были так добры ко мне…

— Тс-с! Теперь успокойся, моя дорогая, и всегда помни про хорошие времена, которые были у нас прежде, ну, в общем, до того, как интересы твоей матери начали меняться. — Громко фыркнув, она спрятала нос в большом батистовом носовом платке: — Особенно, когда твой дорогой папа находился с нами, ты была такой счастливой малышкой. И, — она подозрительно сузила свои распухшие глаза, — даже если ты теперь миссис Тилсбери, не забывай о нас. Но пока, — она слабо улыбнулась, — поцелуй грустную старуху, прежде чем мы попрощаемся. Я слышу, что твой муж зовет тебя.

Кухарка прижала меня к своей мягкой полной груди, и я пробормотала:

— О, пожалуйста, не думай обо мне плохо, что бы ни говорили другие. Вещи не всегда таковы, какими они кажутся.

— Это действительно так! — мудро кивнула она, ласково погладив рукой меня по плечу. — Ты права, но ты должна всегда помнить про своих друзей на улице Бесли. Их больше, чем ты могла бы предположить.

Видя, что Тилсбери подходит, чтобы увести меня, я спрятала ее записку глубоко в своей сумке, где теперь она лежала бок о бок с другим сувениром того грустного дня — семейной фотографией, изъятой из гроба.

Уезжая с кладбища, мы не обмолвились друг с другом ни словом. В то время как я рыдала в углу экипажа, радуясь тому, что вуаль скрывает мое лицо, Тилсбери сидел очень неподвижно и смотрел все время только вперед, его глаз периодически дергался, а большие бледные руки напряженно теребили возвышавшуюся между его коленей трость.

Когда мы вернулись на Парк-стрит, было время ленча. Пройдя через ворота сада, я услышала тихий смех Нэнси и булькающие крики ребенка. Не могу сказать, знала ли она, что в тот день меня выдали за миссис Тилсбери, но, без сомнения, очень скоро ей обо всем станет известно. Я не надеялась на то, что она сможет защитить меня. Чувствуя себя усталой, я почти перестала переживать и мечтала только подняться наверх, снять шляпу и жаркую одежду и в покое поплакать о моей маме.

Но Тилсбери в тот день преподнес мне еще один сюрприз:

— Ты можешь подняться наверх, но позволь мне показать тебе, где ты будешь спать с этого времени. Это желтая комната по другую сторону зала от моей. Нэнси перенесет все твои вещи, а сама она будет спать теперь рядом с зеленой комнатой, чтобы заботиться о ребенке.

Я покорно последовала за ним, не заботясь о том, куда меня переселят, лишь бы оставили в покое… я была рада, что мои опасения не сбылись, мне не придется делить с ним кровать так же, как его имя. Глядя на золотые звезды, сиявшие вниз с потолка, я буду вспоминать только о первом поцелуе Чарльза.

Пока он стоял, держа дверь открытой, я спросила:

— Теперь вы запрете меня?

— Нет никакой надобности. Ты моя жена, ты теперь принадлежишь мне, и тебе некуда идти. Но я хочу, чтобы тебе было настолько удобно, насколько это возможно, в оставшиеся дни в Англии… и я знаю, что тебе не нравится зеленая комната.

Спала ли мама здесь? У меня не хватило духу спросить. Но снова, как будто прочитав мои мысли, он сказал:

— Могу уверить тебя, что эта комната никогда не использовалась. Ты имеешь честь быть ее первой гостьей.

Стены этой комнаты были покрыты шелком с тонким акварельным рисунком, на котором красовались розы и пионы, обрамленные позолоченным бамбуком, темная лакированная мебель раскрашена в китайском стиле. Здесь было очень красиво, и не наблюдалось ничего темного, непристойного или угрожающего. Но это уже не имело значения. Все, чего я хотела, это где-нибудь спрятаться, там, где меня оставят в покое.

Когда он ушел, я закрыла ставни и опустила занавески, заглушив звуки из сада. Упав лицом на декоративную медную кровать, я яростно начала колотить кулаками по подушке, рыдая от бессильного гнева, прося маму, если она все еще любит меня, явиться мне, сказать, что делать, доказать, что наши духи действительно живы, наблюдают и ждут своих близких, и прощая все оставленное прошлое, доказать, что это не были не игры разума или воображения, мечты с бессмысленными картинами, сжатыми из воздуха. Но она не пришла.

Опустошенная, я медленно заснула. Когда я открыла глаза, первое, что я увидела, оказалась красная полоска на пальце в том месте, где были надеты ее кольца. Они натерли кожу до крови. Палец сильно отек, и я никак не могла избавиться от них.

Тогда я подумала о Моррисонах, задавшись вопросом, могла ли я сбежать и укрыться у них… но тогда он сразу бы узнал, где искать меня. Если он имел свидетельство о браке, эти фальшивые документы нечистых на руку юристов, разве у меня был шанс спастись? Как его жена, не достигшая совершеннолетия, юридически я принадлежала ему. Ему же принадлежал и мой ребенок и любое наследство, которое я могла получить от мамы, закон не давал мне совсем никаких прав. Если бы я стала слишком громко возражать, его друг доктор мог бы во всеуслышанье объявить, что я безумна; и моему внимательному, заботливому мужу пришлось бы с неохотой оставить меня, так как это было бы лучше для его тяжело больной жены. Это означало, что у меня заберут ребенка, подальше от моего дурного влияния, а сама я состарюсь и умру в какой-нибудь психиатрической лечебнице… тогда пусть будет так. В моей голове блуждали смутные мысли, и в слепом страхе я пыталась придумать, как лучше всего его обмануть. Но пока я не видела никакого выхода из этой западни.

Я открыла ставни, чтобы впустить последние лучи света, и увидела просвет на небе и глубокий розовый закат, испещренный тонкими золотистыми полосами облаков. В саду было тихо, только от легкого бриза шелестели листья, ворковал дикий голубь, и где-то далеко три раза пролаяла собака. Надо мной громко скрипели половицы, и я предположила, что Нэнси купала ребенка, внезапно почувствовав острую потребность сделать это самой; ощутив сильную вину, что я, его мать, думала больше о себе самой и так мало о нем.

Поднявшись по лестнице так тихо, насколько это было возможно, чтобы не разбудить своего мужа, я встала в прихожей и увидела, что там не Нэнси, а Тилсбери. Он сидел над новой деревянной колыбелью спиной к полуоткрытой двери. Именно он держал ребенка, наклонялся и нежно шептал ему что-то на ушко, ероша красивые шелковистые волосики. Он был столь увлечен, что, казалось, вовсе не замечал моего присутствия. Я быстро отступила, спрятавшись в той же самой тени, в которой так часто он сам прежде скрывался. Благополучно укрывшись, я наблюдала, едва смея дышать, и внезапно почувствовала уже знакомую мне неясность, заметив рядом с ним дрожание воздуха и танцующий, изменчивый туман. Когда он замедлился и застыл, в его серебристом центре сформировалось изображение. Я задрожала, увидев, что это была мама, мерцающая, почти прозрачная, одетая в свое белое похоронное платье. Сквозь этот призрачный туман она заглянула через его плечо и нежно улыбнулась своему внуку. Когда младенец в ответ посмотрел в ее пристально глядящие неестественно яркие зеленые глаза, он совершенно не испугался. И мне показалось, что в его глазах так же ярко горят маленькие сияющие огоньки, золотые осколки света, похожие на блестящий металл. Мне очень не хотелось думать, что мой ребенок мог унаследовать преступный характер своего отца под этим пагубным тайным влиянием. И все же создавалось впечатление, что Тилсбери забыл обо всем, бормоча сладкую ерунду на ушко своему сыну, и, снова посмотрев, я не заметила ничего необычного в глазах своего ребенка, уверяя себя, что переутомилась и перевозбудилась; что это, возможно, был просто яркий отблеск заката, отразившийся в блестящих темных зрачках.

Но я не могла объяснить или отрицать, что видела мамин призрак, который теперь, медленно плавая, обернулся, чтобы посмотреть на дверь, и, когда она заметила меня, ее рот открылся, будто от удивления, а мягкий пристальный взгляд внезапно стал твердым и обиженным. Не осмеливаясь говорить, опасаясь, что Тилсбери меня заметит, я просто смотрела ей в ответ, сначала пытаясь найти в ее глазах какие-нибудь признаки любви и привязанности, но так же, как и прежде, она медленно покачала головой и подняла к мертвым белым губам свой палец… затем она указала на лестницу, говоря, что я должна уйти, оставить их, возвратиться тем же путем, что пришла. Я собрала все свои силы, игнорируя ее приказ, и смело взглянула в ответ, снова встретясь с тем твердым изумрудным взглядом, мысленно холодно требуя, чтобы теперь ушла она, а не я. Я была жива. Я была матерью этого ребенка.

Какое-то время мама сопротивлялась, ее глаза были полны сердитого негодования, но мое желание оказалось сильнее, и скоро призрак мамы исчез, растаял в воздухе. Как только она ушла, ребенок, плача, забарахтался в руках Тилсбери, и его отец оглянулся, в тревоге осматривая комнату, внезапно ощетинясь, поскольку почувствовал, что кто-то стоял близко позади него. Но этот человек, этот проводник духовной энергии, был слеп к видениям, он колдовал, испытывая недостаток в ясновидении, почему и нуждался в моей матери и почему теперь нуждался во мне. Но моя мама, казалось, не хотела видеть меня вообще. Я спустилась вниз по лестнице, чувствуя ужасную боль из-за того, что меня отвергли, зная, что даже ее призрак продолжал ревновать. И как я могла винить ее? Она всего лишь охраняла то, что любила сильнее всего. Ее вид тем вечером предупреждал, хотел сказать мне оставить их и уйти и принудил меня таким образом к последнему соглашению — она только гарантировала, что теперь я буду отгонять ее дух всегда. Я приняла решение и больше не мучилась от вины или стыда. Я не позволила бы ей управлять мной или забрать моего ребенка. Он всегда был моим, независимо от того, что она хотела.

Она не могла препятствовать мне увидеть слабость Тилсбери, найти щель в его броне. Поскольку теперь я ясно видела, что его любовь к этому ребенку однажды станет залогом моей собственной свободы. Это было так, хотя я не знала, каким образом это случится.

— Это началось, когда Тилсбери отправил меня, чтобы я нашел принца Дулипа Сингха и сообщил ему о договоренности.

Я заметила его быстрый взгляд, верное предупреждение не упоминать про бриллиант и в ответ едва заметно кивнула.

— Тилсбери, как вы знаете, часто использовал меня как своего личного посыльного, так он поступил и в этом случае. Джентльмен, которого я искал, уже оставил Лондон и отправился на уик-энд на охоту. Взяв адрес, я отправлялся поездом в Челтенхэм и прибыл туда рано тем же вечером, затем нанял полицейского, чтобы он отвел меня к нужному дому, в нескольких милях от города. Когда я прибыл на место, можете вообразить, что я почувствовал, когда увидел тот же самый дом, который наша мать показала нам за день до своей смерти — место, где, как она утверждала, она выросла. В быстро меркнущем свете я, дрожа, ступил вниз на обочину и сел в состоянии сильного потрясения, наблюдая, как провожатый исчезает внизу переулка. Намного позже, после того, как он исчез из виду, я услышал постепенно удаляющийся звук лошадиных копыт и дребезжание колес. Удивление постепенно начало проходить, но тем не менее не было никаких сомнений, что я видел перед собой. Ты не вспомнишь, потому что ты спала в тот день, но я никогда не мог забыть. И теперь это вызвало такие грустные сильные воспоминания; мысли о Шарлотте, ее горе и слезах в последний день — и нашем собственном, когда мы проснулись следующим утром и нашли ее… Мне потребовалось некоторое время, чтобы вернуть самообладание, прежде чем я начал думать о розыске Дулипа… но все время я пристально глядел через те самые железные ворота, на ту же самую дорожку из гравия, извивавшуюся через зеленые парковые насаждения того места, которое, как я теперь знаю, называется Дорвуд-холл.

Наконец в полном смятении я пошел по длинной пустынной дорожке. Когда я дернул за шнур звонка, стоя у широкой обитой дубом двери, дом с его древними красными кирпичами и черными лучами, его бесчисленными темными решетчатыми окнами, казалось, терпеливо наблюдал и ждал, беспристрастно глядя вниз.

Когда я оглянулся и посмотрел на дорогу, я внезапно заметил маленькое стадо овец, гулявших по лугу, такое же, как когда-то, когда я был мальчиком. Наконец тяжелая дверь со скрипом открылась, и за ней показался лакей преклонных лет, одетый достаточно старомодно. Я кратко объяснил свою цель, и мне сказали, что охотничья вечеринка началась ранним утром и большинство гостей должно было уже возвратиться. Он, улыбаясь, пригласил меня войти внутрь и подождать, предложив долгожданные напитки.

Оставшись один в прихожей, я не испытывал никакого благоговения, поскольку видел намного более роскошные дома, чем этот. Но тем не менее этот дом имел свое благородное очарование, был щедро обшит дубом, крепкие старые сваи тянулись до высокого потолка, со всех сторон обрамленного изображениями менестрелей. Под ними висели многочисленные пыльные старые портреты со множеством лиц, похожих друг на друга, и все они, как я догадался, были членами семьи или почитаемыми гостями этого дома. Рядом стоял огромный каменный очаг, а под двумя почерневшими резными дубовыми столами — грязные уличные ботинки, со стульев свисали пальто и шляпы, к стенам были небрежно прислонены ружья. Недавно пристреленный фазан и шотландская куропатка лежали на столах, без сомнения, предназначавшиеся другому, более подходящему месту. Здесь пахло влажной собачьей шерстью. Пока я блуждал вокруг, мои шаги отзывались громким эхом от широкого полированного пола и, возможно, даже разбудили некоторых из тех серьезных древних портретов, которые с презрением глядели из-под слоев потемневшего потрескавшегося желтого лака. И, убеждаясь, что наша мать, должно быть, заблуждалась, думая, что выросла в месте вроде этого, мой взгляд внезапно замер на портрете молодой женщины, которая сильно походила на тебя, Нэнси. Я был совершенно ошеломлен. Оттуда на меня в очень старомодном платье смотрела бледнокожая рыжеволосая молодая женщина.

Нэнси открыла рот, на ее лице появилось заинтересованное выражение, но Чарльз не остановился, заговорив быстрее и, казалось, разволновавшись.

— Когда я уставился на этот портрет, я внезапно почувствовал, что не один, и обернулся, увидев, что за мной наблюдает пожилой джентльмен. На его голове была шапка густых седых волос, а с боков такие же густые бакенбарды, и, склонившись над тростью, он поднял голову, тепло улыбнулся мне, протянув морщинистую руку, и представился сэром Чарльзом Фозэрингтоном, владельцем имения. Он объяснил, что к махарадже уже был отправлен слуга с сообщением о моем прибытии, и я поблагодарил его, извинившись, что нарушил его вечер. Но он только рассмеялся, сказав, что был так часто одинок в эти дни, что любое вмешательство вызывает у него интерес, помогает убивать время, и по этой причине он регулярно сдает в аренду землю для охоты, поскольку сам уже слишком стар, чтобы охотиться. Но гости помогали сохранять птиц, принося некоторое оживление в это место, ставшее слишком большим для одинокого старого вдовца, у которого было слишком много свободного времени.

Когда он спросил мое имя и откуда я прибыл, я сказал ему, хотя я не совсем понимаю почему, что мое имя Чарльз Тилсбери, опасаясь произнести имя Эллисон. И затем более правдиво я объяснил, как вплоть до очень недавнего времени я работал при королевском дворе, часто посещая дома, похожие на этот. Некоторое время мы обсуждали Виндзорский большой лесопарк, выбор игр, который имеется там, но все время он внимательно смотрел на мое лицо, пока наконец, не в силах больше сдерживаться, попросил не считать меня его грубым и сказал, что я напомнил ему кого-то, кого он очень хорошо давно знал. Взяв старый потертый колокольчик, он позвонил, вызывая лакея, чтобы тот принес вино и еду, и затем провел меня вниз по длинному узкому коридору до самого конца, где мы вошли в маленькую заполненную книгами комнату. Некоторое время старик, дрожа, стоял в дверном проеме и возился с цепью часов, словно нервничая.

Затем, подняв свою палку, он указал на пару гобеленовых стульев, стоявших по обе стороны каменного очага, и спросил, не могу ли я посидеть там и поговорить с ним некоторое время. Несмотря на теплый летний вечер, горел огонь; перед ним спал старый спаниель. Это была прохладная скучная комната с каменным полом и маленькими створчатыми окнами, которые пропускали очень мало света. Видя, как я озираюсь вокруг, он сказал, что я не должен жалеть его — это было только запасное помещение на случай, когда в доме находились другие гости, обеспечивавшее долгожданное, тихое отступление, когда их вечера становились слишком долгими и шумными.

Когда старый слуга прибыл с подносом, старик объяснил, что именно он сначала заметил сходство в тот момент, когда открыл мне дверь, быстро известив своего хозяина. Затем старик сказал мне, что я, возможно, похож на его собственного отца. В первый раз, увидев меня в прихожей, если бы его не предупредили, он, возможно, подумал бы, что увидел призрак. Дрожащим голосом он спросил имя моей матери, и, когда я сказал, что ее звали Шарлотта, он кивнул и вздохнул, как будто знал все это время. Резко опускаясь на свое место, обхватив голову руками, он начал тихо плакать.

— Ах, — сказал он, взглянув наконец красными мутными глазами. — Значит, она вышла замуж за кого-то по фамилии Тилсбери?

Я рассказал ему о приюте и как этот джентльмен принял меня жить, как я работал по хозяйству в его доме в Виндзоре. Но нет, он не имел ничего общего с моей матерью. Лорд Фозэрингтон побледнел, спрашивая, жива ли Шарлотта, и я ответил, что да, но ничего не стал уточнять, поскольку он очень опечалился, снова заплакал и, издав стон, сказал, что она была его дочерью, по которой он нес траур с того самого дня, как она ушла из дома, когда ей исполнилось шестнадцать. Рыдая, он говорил о слухах, которые ходили тогда, будто она убежала с неким парнем, который работал здесь в имении, и что даже родила от него ребенка. Но хотя он и его жена волновались и беспокоились о ее потере, они никогда не могли найти, где она скрывалась, и никогда больше не слышали о ней ни слова. Это стало причиной смерти ее матери, которая никогда не переставала тосковать. У них был еще один ребенок, сын, на шесть лет старше дочери.

— И вы также немного похожи на него, вы знаете, — он вздохнул, нахмурившись, прежде чем сказать, что тот также умер, погиб во время службы в Индии, вскоре после того, как его сестра пропала без вести. Но прежде, чем он оставил Англию, он возвратился домой, сделав все, что мог, чтобы помочь найти сестру. Он выезжал каждый день, обыскал целую область, очень устал, но не нашел никаких следов. Но, по крайней мере, он пробовал, он приложил все усилия, несмотря на тот факт, что всегда ревновал к ней и часто злился на младшую сестру, завидовал материнской любви к ней и мучал ее.

— Эллисон, — наконец пробормотал старик, его скрюченные пальцы сжали спинку стула, — была девичья фамилия его жены, но они никогда не думали, чтобы искать свою Шарлотту под этой фамилией.

Мы скоро выпили бутылку вина, выжидая некоторое время, чтобы к нам вернулось самообладание, и в конечном счете я сказал ему, как был удивлен, увидев один из портретов, висевших в прихожей, так напомнивший мне мою сестру-близнеца.

— У тебя есть сестра? — он задохнулся от удивления, хватаясь за грудь и в волнении вставая. — Быстрее, ты должен показать мне.

Вскоре я указал на те же самые карие глаза и рыжие волосы моей матери и сестры. Он улыбнулся и снова горько заплакал, сказав, что это, вне всяких сомнений, доказывает, что я его внук, потому что на картине изображена его жена, и как благословлен он был он в своей грустной одинокой слепой любви, что провидение привело нас друг к другу, когда он в старости остался в одиночестве, наедине со слугами и преданными собаками.

После этого мы сидели и беседовали в течение долгих часов, мы оба не сомневались относительно обязательств, которые чувствовали, хотя я не обвинял его ни в чем. Я сказал старику, что мать умерла от лихорадки одной жестокой зимой, не упоминая о самоубийстве или факте, что она ранее показала нам это место. Относительно нашего отца я был более честен, сказав, что не знал его вообще, только то, что Шарлотта продолжала любить его, всегда полагая, что он возвратится, чтобы однажды забрать ее. Но он никогда этого не сделал. И после ее смерти мы не знали ни о семье, ни о друзьях, готовых принять нас.

Ломая руки, он оплакивал тот день, когда его собственную плоть и кровь взяли в приют, но я убедил его больше не расстраиваться. Все это было давно, и Нэнси, и я хорошо жили в Виндзоре. Он сказал, что очень хотел бы встретить этого мистера Тилсбери, пожать ему руку и лично поблагодарить за то, что он взял на себя такую заботу о его внуках. И, Нэнси, — Чарльз улыбнулся своей сестре, — он взял с меня обещание, что я привезу тебя к нему очень скоро, поскольку он мечтает увидеть свою внучку, желая только возместить причиненный ущерб, чтобы передать свою любовь и свое богатство единственным оставшимся членам своей семьи, которых он до сих пор не знал. — После короткой паузы Чарльз нежно посмотрел на свою сестру и сжал ей руку. — И это конец истории… нашей истории… пока. Я доставил сообщение Дулипу тем же вечером, официально пообедал с нашим дедушкой и на следующее утро уехал, обещая привезти тебя туда, как только смогу. Таким образом, ты видишь, Нэнси, есть кое-кто, с кем стоит познакомиться прямо здесь, в Англии.

Нэнси взглянула на него и затем высказала свои подозрения:

— Как я могу верить этому? Ты уже лгал, говоря мне, что уезжаешь. Почему ты только сейчас рассказал об этом? Интересно, намеревался ли ты когда-либо вообще сообщить мне об этом?

Чарльз вздрогнул и произнес:

— Когда миссис Уиллоуби запретила мне появляться на Парк-стрит, и когда ты отказалась встретиться со мной… и передать мои письма Алисе…

— Да, это верно, — она кивнула, глядя в пол. — Но, ты нашел другой путь. Почему ты говорил, что уезжаешь, отправляешься в другую страну?

— Конечно, я собирался сказать тебе тогда. Но солгал, потому что таким образом они не стали бы подозревать, что я могу попробовать найти Алису. Но, Нэнси, пожалуйста, скажи, что ты пойдешь с нами, скажи, что ты вернешься в Дорвуд и встретишься с нашим дедушкой. Я знаю, что это принесет ему облегчение. Если бы только наша мать в тот день, когда сидела за воротами, плача и думая, что родители презирают ее, знала, что они тоже стремились увидеть ее. А теперь наш дедушка очень хочет встретиться с тобой.

Нэнси стояла неподвижно, ошеломленная этим открытием.

— Это кажется настолько нереальным, Чарльз. Это походит на сказку. Как я узнаю, что ты не лжешь, поскольку только таким образом я помогу тебе получить Алису?

— Разве я стал бы так обманывать свою сестру? Мне больно, что ты сомневаешься и не доверяешь мне, — грустно ответил он.

Тогда Нэнси бросилась в его объятия и крепко обняла его, сказав, что сожалеет обо всем, и, конечно, любит его и доверяет, и поможет, это в ее силах, но он должен сказать ей, что сделать, потому что все так запуталось.

И посреди всего этого мы услышали хлопанье двери, тяжелую поступь через зал, а затем кухарка громко постучала в дверь. Ее грудь высоко вздымалась, она хрипела, спрашивая, все ли нормально, сказав, что мы обе должны поспешить, потому что в любой момент Нэнси возвратиться с экипажем… И когда она открыла дверь, то перегородила почти весь проем своей широкой большой фигурой, сквозь которую в мрак пробивался яркий солнечный свет.

Челюсть миссис Моррисон отвисла, так как она увидела, что нас не двое, а трое.

— О нет! — воскликнула я наконец, приходя в себя. — Что, если Тилсбери дома и доктор прибыл туда? Он обязательно начнет подозревать. Он никогда не позволит мне увидеть Чарльза снова…

Нэнси, глубоко вздохнув, сказала:

— Экипаж должен быть здесь в четыре. Мы просто скажем, будто вы упали в обморок и миссис Моррисон умчалась, чтобы пригласить доктора на Парк-стрит. Что, конечно, она и сделала. А я подумала, что лучше всего остаться здесь, дожидаясь экипажа, зная, что мы все возвратимся примерно в то же самое время.

Чарльз согласился:

— Да. Нэнси права. Нет никакой причины паниковать.

— Но что же с нашим побегом? У нас нет даже плана? — Я повернулась к Нэнси. — Ты не думаешь, что могла бы возвратиться на Парк-стрит прямо сейчас и забрать Адама с собой? Мы бы все сегодня уехали, чтобы никогда больше не возвращаться.

Но прежде чем она успела ответить, мы отчетливо услышали, как снаружи остановился экипаж.

— Не волнуйся. Я подумаю об этом, — сказал Чарльз, торопливо спрашивая свою сестру: — Когда мы сможем встретиться, завтра или послезавтра? Ты ходишь в магазины вообще? У тебя есть свободный день?

— Жди меня завтра днем в кондитерской в Дарвилле. Я изо всех сил постараюсь быть там, если не завтра, то на следующий день точно, — быстро ответила она.

— Хорошая девочка! — он улыбнулся, нежно обнимая ее и целуя в макушку. — Теперь пойдем. Скажи кучеру, что Алиса выйдет через минуту.

Когда они с кухаркой оставили нас, мы успели только обняться. Я положила голову ему на грудь, услышав биение его сердца и желая, чтобы я могла остаться подольше, и тут мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди… я услышала голос Тилсбери в прихожей! Мы оба застыли, и, если бы не быстрая реакция Чарльза и суетливая, задерживающая болтовня кухарки, нас, конечно бы застукали. Но она лепетала без умолку, говоря, что я просто вернулась за платком, а Нэнси в гостиной прощается с мистером Моррисоном, который нездоров и потому не сможет подойти к двери. Она спрашивала, не желает ли мистер Тилсбери подождать меня в комнате и выпить чашку чая, поскольку она не хочет, чтобы он считал ее грубой и неприветливой…

Пока она несла эту хаотичную ерунду, к Чарльзу вернулось присутствие духа, и, собрав все мои вещи, он сунул их мне в руки и тихо отступил назад, сливаясь с тенями за дверью, которую он теперь приоткрыл, позволив мне выйти в прихожую. Все это время он не сводил с меня глаз. Коснувшись рукой щеки, я почувствовала, что горю. Мои глаза с трудом привыкли к яркому свету, когда я снова вошла в комнату. Тилсбери стоял там, он нервничал, пока кухарка бормотала:

— Послушайте, вот бедный ребенок. Она только что пережила небольшое расстройство, это все из-за мыслей о ее бедной маме, споткнулась и ослабела. Но теперь она чувствует себя намного лучше, не так ли, моя дорогая, хотя ты все еще выглядишь не очень хорошо! Надеюсь, что тебя не тошнит…

— Я не ожидала, что вы приедете и заберете нас! — воскликнула я, уставившись на Тилсбери, не считая нужным скрывать свое удивление.

— Я приехал домой и увидел на пороге доктора, услышав, что его пригласили для моей жены… которой не оказалось дома! Таким образом, я подумал, что должен поехать сам, чтобы забрать вас, на случай если потребуется какая-нибудь помощь.

Тогда, крепко сжав руки, Нэнси сказала:

— Я очень волновалась, сэр, но Алиса, миссис Тилсбери, ей действительно теперь намного лучше. Я только сожалею, что мы доставили вам такое беспокойство.

Он явно с подозрением оглядел комнату, и я молилась, чтобы там не было ничего необычного, ничего, что выдаст правду.

— Алиса, вы возьмете хотя бы несколько пирожков с собой, — мистер Моррисон приподнялся со своего места, стараясь изо всех сил казаться веселым, но, когда он встал, его дыхание стало тяжелым.

— Спасибо, — ответила я, выходя вперед и беря по одному в каждую руку. — Вы очень добры. Сожалею, что вы плохо чувствуете себя сегодня, тут я еще создала эту бесполезную суматоху из-за своего эгоистичного поведения.

— Ерунда! — воскликнула кухарка. — Не думай об этом. Ты много пережила в последнее время, и это наложило свой отпечаток на тебя.

Выйдя вперед, она наклонилась и слегка поцеловала меня в обе щеки, очень тепло обняв меня, она дрожала. Я держала пироги и не могла ее обнять в ответ, но мы обе знали, что это могла была быть наша последняя встреча. Я повернулась и наклонилась, поцеловав прохладную щетинистую щеку мистера Моррисона, благодаря их еще раз за доброту, и наконец со слезами на глазах вышла.

Когда Тилсбери помогал нам сесть в экипаж, хозяева махали нам вслед из окна. Мы выехали на конец дороги, нас снова преследовали те же грязные дети. Я бросила из окна пироги, услышав крики и смех, поскольку они начали толкаться и драться из-за них.

Уильям открыл дверь, сообщив, что доктор ушел, но что мы могли бы послать за ним позже. Я ответила, что это не потребуется. Все напрасно паниковали, и единственное, в чем я нуждаюсь, это отдых. Прошло так мало времени после родов… и смерти мамы. Нэнси согласилась, сказав, что я действительно устала и в последнее время склонна к некоторой слезливости. Не впервые ее уверенная невозмутимость удивила меня. Тилсбери похвалил ее за поведение, попросив подняться наверх и сменить Элен, которую оставили слишком долго сидеть с ребенком.

— Если ты почувствуешь, что тебе снова нездоровиться, ты должна сообщить мне, — сказал он, мягко касаясь моей руки.

— Конечно! — кратко ответила я. — Вы бы не хотели, чтобы ценность вашего товара упала из-за плохого здоровья!

Он ответил с жалкой улыбкой:

— Я не уверен, что было мудро с твоей стороны посетить Моррисонов сегодня. Они, очевидно, плохо на тебя влияют.

Позже тем же вечером я купалась в зеленом жаре лесных стен, качая ребенка, прижимая его. Было неправильно оставить его. Откуда я знала, что Элен не обидит его? Целуя его в лобик, я обещала больше никогда не покидать его снова.

Нэнси вошла и остановилась у зеркала, прихорашиваясь. С ее губ сорвались короткие хихикающие вздохи:

— Только подумать, я скоро смогу иметь собственных слуг и горничную для разных своих потребностей. Я буду лежать в кровати целый день, если захочу… — Она повернулась, и, когда встала передо мной, ее улыбка быстро исчезла, и она надменно заявила: — Честно говоря, я всегда чувствовала, что была лучше, чем вы! И теперь задаюсь вопросом, достаточно ли вы хороши для моего брата.

— Нэнси! — прошептала я резко, вставая, чтобы положить Адама обратно в его колыбель, после чего взяла ее руки и крепко сжала их. — Послушай меня! Ты должна держать это в тайне, или всему конец. Если Тилсбери узнает, что произошло сегодня, кто знает, как он поступит. Скорее всего, он не позволит тебе выходить из дома, чтобы встретиться с Чарльзом.

— Вы больше не можете указывать мне, что следует делать, мисс Алиса, — глумилась она. — Вам не следует теперь изображать мисс Власть и Могущество. Я и так сыта этим по горло.

— Кажется, это действительно так, — ответила я спокойно, жалея, что услышала такую явную неприязнь, напуганная ее гневом и, опасаясь, что кто-то услышит наши голоса, попросила: — Но пожалуйста, Нэнси, пока еще не все решено, нам нужно убедительно изображать, что все как прежде. И ты не должна думать, что делаешь это для меня, скорее, для себя… и для Чарльза.

— Вы правы, — уступила она. — Только я не могу поверить. Это то, о чем я всегда мечтала, то, что я всегда так или иначе чувствовала, это является правдой. Но я смогу продолжать притворяться, вот увидите. — И затем она горько продолжила: — В конце концов, я достаточно долго играла роль вашей безропотной служанки!

Как только она замолчала, мы в тревоге обернулись, удивленные внезапным трепетом и стуком: вспорхнул черный дрозд, влетевший через окно, теперь в слепой панике он врезался в зеркало, его хилое ужасное тело шмякнулось о стекло, а затем ударилось о темные покрытые листвой стены, в поисках спасения между нарисованными там деревьями, оставляя ворох пушистых коричневых перьев, упавших и рассыпавшихся по полу. Я подбежала к люльке, защищая Адама, в то время как Нэнси громко хлопала и махала руками, пытаясь выгнать его. Ей это почти удалось, но прежде чем вылететь через открытую форточку, птица ударилась о закрытое основное стекло еще несколько раз и в бессилии упала, замерев на полу. Тонкий алый след, струйка крови по стеклу начала капать на голову птицы. Мы с Нэнси молча стояли и не шевелились, глядя на ее размякшее тело.

Наконец я обрела дар речи:

— Мы должны поднять птицу и положить обратно на подоконник. Возможно, она придет в себя и улетит.

— Это плохая примета, если птица залетает в дом. — Тревожно побледнев Нэнси говорила тихо, как будто сама с собой. — Это плохое предзнаменование, — заявила она теперь громче, в ее голосе слышался страх, а глаза широко раскрылись от ужаса. — Несомненно, скоро последует смерть.

— Это просто суеверие и чепуха, — резко возразила я, — птица заблудилась, вот и все. Он только оперился… по-видимому, недавно вылетел из гнезда.

Нэнси подошла ближе к обреченной птице, и я подумала, что она собирается сделать то, о чем я просила. Но вместо того, чтобы наклониться и аккуратно подобрать дрожащую птицу, она высоко занесла ногу над ее головой, а затем опустила пятку своего ботинка с такой злостью, что у меня не было ни секунды, чтобы остановить ее. Слишком испуганная, я была не в силах говорить, и все, что я могла сделать, это стоять там и смотреть, как она с яростью топчет и крушит ее крошечный тонкий череп. И в течение ужасной напряженной тишины, последовавшей вслед за тем, мы обе уставились на кровавое месиво, которое осталось на досках, пока не прозвучал гонг, зовущий на обед, показавшийся мне глубоким низким похоронным звоном по бедному убитому существу.

Наконец я с трудом пробормотала:

— Я пойду вниз на обед и заберу с собой сына. Когда вернусь, надеюсь, что ты придешь в себя и уберешь этот… этот беспорядок. — Трясущимися руками я достала спящего ребенка из люльки и оставила Нэнси, которая по-прежнему стояла и глядела на то, что наделала. На ее губах застыла странная пугающая улыбка.

Вечер я провела с Тилсбери, хотя той ночью что угодно казалось мне предпочтительнее, чем оставаться рядом с Нэнси. Атмосфера во время обеда была тяжелой и неестественной. Потом я сидела, притворяясь, что читаю, пробуя успокоиться и привести в порядок свои мысли, в то время как ребенок шумно сопел на сиденье рядом со мной.

Тилсбери быстро проглядел свои газеты и затем вышел на балкон выкурить сигару, потом окончательно стемнело. Когда Адам проснулся и начал капризничать и я, подняв его, приготовилась отнести его в зеленую комнату, сказав, что сама хотела бы вскоре удалиться, Тилсбери выглянул через открытую дверь и заметил низким ленивым тоном:

— Я смогу присоединиться к вам позже.

Струйка табачного дыма извилисто вышла из его губ. В холодном вечернем воздухе тупой кончик сигары мигал ярким красным огоньком, и я не была удивлена, что за свой свободный день должна была расплатиться. Даже не повернувшись, я ответила на его слова долгим утомленным вздохом:

— Очень хорошо. Если вы хотите.

…И теперь его слова пропали, и другая я, настоящая Алиса, вырвалась на поверхность, освобождаясь от этой власти. Оплакивая своего бедного отца, глотая воздух в этой жаркой темной комнате, я услышала гудение мухи, оказавшейся в ловушке между ставнями, и почти вообразила, что попала в настоящие тропики, где насекомые составляют часть постоянного музыкального жизненного фона. В то время как жужжание продолжается, я нащупываю свой путь назад к водянистым краям слегка колеблющегося сознания и с глубоким вздохом наконец полностью высвобождаюсь.

Моя голова лежала на мягкой, пропитавшейся потом подушке. Мои глаза, не мигая, смотрели в темноту. В серых сумерках рассвета темные волосы Тилсбери на белой простыне казались черными. Как странно, что прежде я не замечала серебристые пряди, появившиеся на его висках.

Мое сознание все еще было переполнено горем, красками и жаром воспоминаний. Едва способная думать о моем отце, умиравшем в одиночестве и муках, я вспомнила слова Дулипа на вечеринке, когда он передавал Тилсбери сообщение своей матери и говорил об убитом друге. В своем сне в зеленой комнате я наблюдала смерть своего отца. Я видела, как Тилсбери разорвал то изображение, высокомерно бросив обрывки на пол. Но в этом сне он держал его. И теперь он сказал:

— У меня все еще есть то изображение. Я дорожу им, Алиса. Оно все еще взывает ко мне. Ты все еще зовешь меня. Ты видишь, что это была всегда ты, даже в детском возрасте.

— Если это так, — спросила я напрямую, — это вы убили мою мать? — Этот нереальный момент казался более интимным, более близким, чем любой другой, который был между нами прежде.

— Нет. Ада была хорошо знакома с наркотиками, уже когда мы встретились. Когда она узнала о смерти твоего отца, ей назначили снотворное, помогавшее ей забываться, с тех пор морфий стал ее самым дорогим, самым верным другом. Со мной или без меня, она в конце концов довела бы себя до могилы. Это был только вопрос времени. Любовь между нами не планировалась, все, что Ада желала, было уколоться. Это стало движущей силой и источником ее существования. Но ты понимаешь, что, когда она приехала и сказала, что ты ждешь ребенка, я должен был действовать быстро, должен был найти какой-то способ держать ее в неведении, рядом, поскольку, таким образом, она не проболталась бы о заговоре. Я нуждался в вас обеих для нашего будущего. Так, когда твоя мать приняла свое прекрасное решение, это казалось самым прагматичным, наиболее удобным для нас всех в то время… Я согласился, не раздумывая, вообразив, что разберусь с последствиями позже… как только мы все окажемся в Нью-Йорке.

— Вы заблуждаетесь относительно моей мамы, — ответила я. — Я полагаю, что она действительно любила вас. Она видела нас вместе в день свадьбы. Вы знали об этом? Разве вы можете сказать мне, что это открытие не имело никакого отношения к ее смерти? И теперь, разве вы не стремитесь сделать меня точно такой же, превратить в наркоманку, зависимую от ваших желаний!

Я потерла руку, все еще саднящую от укола.

Казалось, закрыв на мгновение глаза, он мучился и наконец сказал:

— Нет, клянусь. Ради нашей жизни и нашего общего будущего, для работы, я должен был показать твоему разуму, что случилось на самом деле; заставить тебя увидеть сквозь все недоверие и ложь… и это было вернейшим, самым быстрым путем. Твое желание является настолько сильным и стойким, но ты должна знать, кем я являюсь. Понравилось ли тебе то, что ты видела, или нет, по крайней мере, ты засвидетельствовала источник и истину своей судьбы. Возможно, теперь ты знаешь то, чего должна желать.

— Вы хотите заставить меня желать быть частью вашего мира? Неужели вы думаете, что от этого я буду чувствовать себя лучше или безопаснее, если узнаю, что способствовала разрушению своей собственной матери, и засвидетельствую смерть своего невинного отца? Это ужасное бремя придется нести…

— Правда — это тяжелая ноша, но ты предпочла бы продолжать жить в невежестве? Я сожалею, если Ада видела нас вместе. Обидно, если она позволила эмоциям захлестнуть рассудок. А что касается твоего отца, жаль, что ты видела это. Я особенно не беспокоился об этом человеке, но очень скорбел о его безвременной кончине… в конце концов, он привел меня к тебе. Но я должен предупредить тебя, Алиса, хотя я не был убийцей тогда, храни то, что я хочу, в чем нуждаюсь, иначе я за себя не ручась.

— Вы, конечно, более чем подходите для компании матери Дулипа. Она была и, без сомнения, все еще остается порочной и хладнокровной убийцей.

— Это точно, вот почему я никогда не хочу встречаться с ней снова; особенно теперь, когда у нее есть бриллиант, я стал ей мешать, хотя уверен, что она достаточно хорошо знает меня в гневе. Она боится, что я выдам ее. Верь мне, я знаю, что говорю. Я понимаю, что она легко бы могла оборвать мою жизнь и сделает это, не раскаиваясь… Это причина, по которой мы должны уехать в Америку, как можно скорее. Находясь так далеко, я не дам так просто разрушить мои планы прежде чем они осуществятся.

Мои вены, которые только что горели от укола, теперь стали холодными, как лед, так как я знала, что этот человек сделает все, что в его силах, чтобы удержать меня… и своего ребенка. Я должна скрывать свою тайну еще тщательнее, чем когда-либо, или потеряю Чарльза и свою свободу.

Тилсбери вел свою игру так умно и с таким явным преимуществом, но тогда все было на его стороне. Но он закрыл карты, и я узнала правду о смерти моего отца, и теперь догадалась, что Тилсбери был возлюбленным Шарлотты и отцом Нэнси и Чарльза.

Было уже довольно поздно, когда я наконец вылезла из-под горячих смятых одеял, хотя даже тогда чувствовала себя вялой и слабой. Мои глаза распухли и казались заспанными, под ними залегли темные тени, мои щеки на фоне спутанных длинных грязных волос выглядели бледными, как воск. Сегодня в глубине зеркала не появился никакой неузнаваемый отец, пришедший, чтобы предупредить меня о делах мамы, что она предаст меня из-за любви к трем, которых она любит больше — опиуму, спиритизму… и Тилсбери. Но ведь уже гораздо раньше события моей жизни пошли своим путем, несмотря на все предупреждения.

Вчера вечером Тилсбери не тронул меня и пальцем, покинув меня со странной, виноватой тоской. Поскольку мы лежали лицом к лицу, быстрый ритм моего пульса бился от жажды и желания. Мои чувства к нему и к Чарльзу так странно перепутались, темные черты того, кто лежал в моей кровати, перетекали в другого, и, касаясь его тела ночью, мне стали чужды все запреты, я утратила чувство времени, между мечтами и действительностью… правдой и ложью.

И каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела в пещере чашу, ту же самую, что держала в нашей гостиной, не в силах отодвинуть ее, жаждав выпить ее содержимое. Эта неприятная мысль быстро вернула меня к реальности, и мне стало мерзко и меня преследовало раскаяние. Моим единственным желанием было стать снова «чистой», чтобы заслужить Чарльза, а не оставаться порочной, какой его отец пытался меня сделать. Но если бы я осталась с Тилсбери, то скоро я бы стала такой. И тем не менее по сей день я не знаю, кто потерял все это… возможно, все мы трое.

— Нет, — сказал он, мягко проводя кончиком пальца по моей влажной щеке, прикосновение, от которого в моем теле вздрогнул каждый нерв. — Я достаточно травмировал тебя. Я никогда не буду трогать тебя снова, если ты не попросишь.

— Немного поздно для такой высокой морали! — воскрикнула я горько. — Если бы вы только проявили такую сдержанность прежде, спросив разрешение на то, что было так злобно украдено…

— Нет! Я ничего не украл! Я взял то, что принадлежало мне, хотя должен был быть терпелив и ждать, и теперь мне приходится изображать раскаяние, — он криво улыбнулся. — Я буду ждать момента, когда ты будешь готова и сама придешь ко мне.

И теперь, повернувшись лицом к зеркалу, я заметила, что он оставил на тумбочке записку…

Я села на кровать, чувствуя себя побежденной, страшась паутины, которую он все время плел вокруг меня. Он, должно быть, загипнотизировал меня, проник глубже в мое подсознание, чем я могла себе представить. И если он узнал мои воспоминания, мое прошлое и тайны, тогда он знает и о моих чувствах к Чарльзу и о всех моих надеждах на будущее спасение.

Тем временем мое сердце стучало в ожидании скорой свободы, и я подумала о том, почему мы не можем уехать сейчас. Тилсбери отсутствовал. У Нэнси должен был быть ключ от двери, и, взяв ее за руки, я сказала:

— О Нэнси, почему мы ждем? Что, если когда он возвратится, то начнет подозревать нас? Что, если он снова накачает меня наркотиками и помешает всем нашим планам? — я в панике встала. — Мне нужно одеться. Упакуй некоторые вещи для ребенка, прямо сейчас. Мы должны уехать немедленно, пока он отсутствует, пока есть возможность.

Но она была тверда и настаивала, чтобы я оставалась спокойной, так как это слишком опасно. Чарльз должен был сначала все четко организовать, чтобы этот план сработал. Это не займет много времени. Я не должна волноваться. Лучшее, что я могу сделать, это молиться о хорошей погоде, которая поможет осуществиться нашим надеждам.

— Делайте то, что я говорю, в ближайшие часы и дни, везде, где мы ни окажемся, независимо от того, что мы делаем. Я должна знать, что могу доверять вам, и, — она холодно посмотрела на меня, — вы по-прежнему верны моему брату.

— Как ты можешь сомневаться во мне? — спросила я, виновато крутя кольца, все еще надетые на мои потные отекшие пальцы.

Она посмотрела с негодованием и затем ответила:

— Я знаю, что мистер Тилсбери провел прошлую ночь в вашей комнате, а за завтраком этим утром он казался более чем довольным собой. Возможно, вы не отказываетесь от его внимания в той степени, в какой, вы хотели бы, чтобы мы думали.

Я почувствовала, что краснею, и запротестовала:

— Как ты можешь такое утверждать? Ты думаешь, что у меня есть какой-нибудь выбор? Да, он посетил мою комнату и ввел мне наркотики. И все. Клянусь, что это правда. Никогда не сомневайся относительно моих чувств к Чарльзу, в том, что он нужен мне… и… — о, как легко было лгать, отрицая одолевшую меня жажду прошлой ночью и смятение, — только с ним я…

— И вы тоже никогда не должны сомневаться относительно моей любви к нему, — ответила она задумчиво. — Я стараюсь помочь вам и ему. Никогда не забывай это, Алиса.

Следующим утром я встала очень рано, отдохнувшая и с ясной головой. Нэнси присоединилась ко мне в столовой за завтраком, в то время как Адам спал между нами в корзине. Было прекрасное утро, обещавшее отличный новый день. Когда Уильям поднял высокие окна, зеленые листья сада задрожали, наполнив комнату сладким запахом жасмина и роз.

— Какой великолепный день для пикника! — улыбнулась Нэнси. — Что вы думаете Уильям? Не будет ли это удовольствием для всех нас, да какой может быть вред, если Адама вынесут на улицу? Мы все должны уехать через несколько дней, и я не боюсь, что пойдут сплетни, будто это мой ребенок. Меня не волнует, что думают вокруг. В конце концов, я никогда сюда не вернусь!

Его ответ был официальным:

— Можно в саду. Я не уверен, что мудро пойти куда-нибудь еще, в сложившейся ситуации…

— Но только вчера миссис Тилсбери говорила мне, что не любит выходить туда. Это место напоминает ей о последнем дне ее матери… простите меня за упоминание об этом, мэм… — И она повернулась в мою сторону, притворная симпатия на ее лице казалась почти настоящей. Но в ее блестящих карих глазах не было никакой теплоты, когда она добавила: — Я думаю, что следует выйти и немного подышать свежим воздухом. Это придаст хоть немного румянца вашим щекам, поскольку вы так похудели и бледны в эти дни. Вы должны набраться сил перед поездкой, не тратить впустую этот замечательный день, сидя в закрытом помещении.

Уильям едва заметно покраснел, он выглядел необычно скованным, без сомнения, вспоминая о том, как всего за несколько недель до того, он помог донести меня из ванной фактически голую. С тех пор он ни разу не посмотрел мне в глаза. Да и как он мог, не обнаружив свой стыд и свою вину за то, что тайно сговорился об этом фальшивом браке, хотя именно он разливал шампанское на свадебном завтраке моей матери.

— Лично я, — продолжила Нэнси, чтобы не отвлекаться от планов, — не могу себе представить, что плохого в том, чтобы посидеть около вершины Лонг-уока, устроить там пикник, разглядывая прекрасных леди и господ, прогуливающихся мимо, поскольку я действительно очень люблю смотреть на леди! Вы имели обыкновение брать нас, когда мы были моложе, не так ли, Уильям. Я, вы и Чарли, помните? — Она надавила на него еще сильнее: — Разве вы не думаете, что мы могли сделать это еще раз по старой памяти?

Он покраснел теперь более заметно, и я увидела, что этот ледяной человек в конце концов мог растаять, явно реагируя на кокетство симпатичной служанки.

— Хорошо, я не… — но он не закончил фразу, прерванный намного более глубоким, четким голосом, который отозвался эхом из прихожей. Неожиданно появившийся дома, Тилсбери поставил большие кожаные сумки на черно-белые плитки и громко объявил:

— Мне кажется это прекрасной идеей! В конце концов, все дела теперь завершены. Мы отправляемся послезавтра, почему бы не отпраздновать наш отъезд из Англии, начало нашей новой жизни! — войдя в комнату, он широко улыбнулся: — Иди, Уильям, подготовь все для пикника. Мы выйдем в три. Я только жду телеграмму из Нью-Йорка, чтобы удостовериться в деталях. Что-нибудь еще или я могу оставить вас здесь? Да, — воскликнул он, снимая жакет и беря большую чашку кофе, — маленькая вечеринка на королевских лужайках будет прекрасна, — добавил он, глядя прямо на меня. — Мы все поднимем тост за замок и королеву, живущую в нем, поскольку она была более чем добра к нам!

Мы оба знали, что он имеет в виду бриллиант, и я вспомнила о той ночи, когда он нарядился Херне и выл, как демон, стоя на стенах. Казалось, это было целую вечность назад и походило на сон.

— Может, мне купить свежую землянику на рынке? — предложила Нэнси. — Чтобы приготовить настоящий английский чай.

Она была сама невинность и хитрость, и я предположила, что она использует это поручение, чтобы передать сведения о нашем местоположении Чарльзу, хотя начала волноваться на случай, если она думает, что мы сможем сами добежать от Лонг-уок до реки, но тогда у нас будет мало шансов. Тилсбери и Уильям бегали явно быстрее, к тому же мы были обременены юбками и ребенком. Но Нэнси являлась кем угодно, но только не дурой. Я должна была доверять ей и надеяться на лучшее.

— Земляника — это замечательно! — ответил Тилсбери, никогда ни на мгновение не сомневаясь в верности своей маленькой рыжеволосой служанки — своей дочери Нэнси.

Так же верно, как и то, что ночь следует за днем, так же и пути наших судеб начинаются с того момента, когда мы рождаемся. И моя судьба собиралась совершить поворот, хотя кто знал, в каком направлении? Вода звала… но была ли это река или океан?

Я сидела на накрахмаленной белой ткани, каждый нерв в моем теле был напряжен от тревоги. Я вздрагивала от зова случайного чувства, именуемого надеждой, неслышного любому уху, кроме моего собственного.

Уильям собрал корзину, поместив в нее больше пищи, чем мы когда-либо смогли бы съесть. Элен тряслась над салфетками и тарелками и наливала замороженный лимонад из большой раскупоренной бутылки, нервно захихикав, когда часть его пролилась на ткань. Тилсбери лежал на боку и медленно глотал из горлышка воду, вытянув длинные ноги и подняв руку, чтобы защитить свои сощуренные глаза от жестокого яркого солнечного света. Как и я, он наблюдал за Нэнси, прогуливавшейся на расстоянии по гравию с Адамом на руках; широкая тень от ее соломенной шляпы защищала его лицо.

Между деревьями бегали три или четыре ребенка, смеявшиеся и кричавшие, игнорировавшие просьбы своих родителей поскорее спешить домой. Хромающая старая леди бросала мячик для своей собаки, суетившейся без толку и напрасно тявкавшей на свою госпожу, чтобы та участвовала в игре. Позади нас стоял черный открытый экипаж, запряженный большой коричневой лошадью. Кучер, горбатый старик с длинной седой бородой в черном котелке, переправлял туристов от ворот замка вниз, туда, где Лонгуок тянулся за дорогу приблизительно на половину мили. И оттуда они пристально глядели назад, рассматривая замок во всем его великолепии.

— Какая тоскливая профессия, — я наблюдала, как он проехал, — постоянно ездить, и всегда с незнакомцами. Одно и то же каждый день. Это, должно быть, невероятно скучно.

— Это зависит от того, как ты относишься к этому, — ответил Тилсбери. — Он мог бы ответить, что это дает преимущество полной свободы, никаких забот, красивый вид. Каждый день одно и то же, предсказуемый результат и так же, как кто-то стремится взять банк в карточной игре, простая поездка домой; и никаких забот. Есть очень много преимуществ в тихой, предсказуемой жизни… хотя, конечно, это бы нам не подошло.

Элен согласилась со мной, говоря, что это скучно, но Нэнси, которая присоединилась к нам, чтобы взять немного пирога, презрительно рассмеялась, утверждая, что все что угодно предпочтительнее, чем работать посудомойкой, поскольку ничего нет хуже, чем чистить ночные горшки, и сказала, будто даже уборка лошадиных экскрементов предпочтительнее этого.

Бедная Элен была задета этими жестокими бессмысленными словами.

По мере того как шло время, я начинала все больше опасаться за то, о чем Тилсбери думал или о чем подозревал. Он говорил очень мало, просто глядел вдаль, сжав губы, он сосал травинку. Мы с Элен ели вишни и бросали косточки в траву, смеясь и угадывая, чья упадет дальше. Она спросила, вырастет ли там вишневое дерево. Я пошутила над ней, сказав, что оно могло бы вырасти, зная очень хорошо, что ничто дикое или незапланированное никогда не взойдет на этой утоптанной ровной земле.

Уильям быстро сходил домой, чтобы принести нам несколько пляжных зонтиков. В тот день беспощадно палило солнце, нагревая мое черное хлопковое платье. Из-под моих волос на глаза сочился пот. Тилсбери наполнил наши стаканы вином, и Элен, непривыкшая к таким удовольствиям и измученная от жажды при сильной жаре, проглотила содержимое слишком быстро и громко завизжала, отгоняя осу от пробки. Я поставила свой стакан рядом на траву, потягивая вместо этого сладкий лимонад, зная, что мой разум должен оставаться ясным.

Внезапно мимо пробежала собака, свернув подстилку полностью в бок, стащив пишу и разбросав тарелки, бутылки и стаканы в разные стороны. Я засмеялась, видя, как ее хвост быстро виляет от волнения, но, когда Тилсбери отшвырнул ее ногой, собака начала кусаться и рычать. Элен отпрыгнула и в испуге отбежала, пока владелец собаки хромал по направлению к нам, ругая домашнее животное пронзительными скрипучими проклятиями. Тилсбери же пытался спасти пикник, схватив собаку, быстро заглатывавшую целые куски ветчины, за загривок.

Поднявшись на ноги, чтобы отойти от всего этого хаоса, я услышала, как Нэнси обратилась ко мне, говоря, чтобы я подошла ближе и взяла Адама вместо того, чтобы пытаться помочь. Но когда я приблизилась к ней, она пристально посмотрела мне в глаза и отвела взгляд, смотря назад на дорогу, где на широкой дорожке разворачивался по направлению к воротам экипаж. Несмотря на то что внутри не было пассажиров, он собирался проехать мимо нас еще раз. Оборачиваясь к месту пикника, Нэнси резко прошептала:

— Как только он подъедет, прыгай внутрь.

У меня не оставалось времени подумать или ответить ей, поскольку экипаж был почти около нас, и, как будто в трансе, я видела только яркие вспышки солнечного света, ослепляющие белые огни на металлических спицах колес, приближавшихся все ближе. Плотно прижав ребенка к груди, я наблюдала, как Нэнси подпрыгнула, усаживаясь на одно из потертых кожаных сидений, ее руки простирались ко мне, поскольку она тянулась к ребенку. Наконец я собралась духом и подала его ей и затем побежала рядом, хватаясь за ручку болтавшейся двери, отталкиваясь, чтобы запрыгнуть, задыхаясь и захлебываясь, изо всех сил цепляясь, поскольку извозчик теперь взялся за свои длинные кожаные узды и щелкнул кнутом, переводя лошадь на легкий галоп, а затем на полный, поскольку мы разгонялись по открытой дороге. Нас сильно трясло, незапертая дверь стучала и лязгала, издавая глухие звуки. Одной рукой Нэнси держала ребенка, выгибая тело, чтобы защитить его, а ладонь другой была стиснута в кулак и напряжена и держалась за высокую спинку кучерского сиденья. Ее черная соломенная шляпа, хотя все еще была завязана под подбородком, откинулась назад, позади нее развевались атласные ленты. Во время этой суматохи я подумала о том, как ее еще не задушило.

Мою шляпу сдуло ветром, и она застряла где-то между деревьями. Я чувствовала, как воздух проникает в мой рот, нос, глаза и теребит длинные растрепанные пряди волос. Хватаясь за жизнь в трясущейся повозке, я сумела наконец развернуться и оглянуться назад, увидя Элен, теперь маленькую, как фарфоровую девицу из кукольного домика, стоявшую совершенно неподвижно и прижимавшую руки ко рту, с красными, горящими от удивления щеками. Но не Тилсбери — он бежал позади нас, вниз по длинному наклону, темные волосы задувало назад, хотя мы уже были слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица. И я была рада этому. В то время как в моих ушах завывал ветер, копыта лошади шумно стучали, а испуганный ребенок кричал и плакал, я не могла расслышать ни одно из его далеких яростных проклятий. Позади него возвышался замок — театральный фон этой драмы; его башни и высокие зубчатые стены, все мерцающие и плавно колеблющиеся в дневном тумане. Затем мы свернули на Лонг-уок, и потом все внезапно исчезло из виду.

Медленно мои силы возвращались, и наконец я была в состоянии оставить свою комнату и блуждать в одиночестве по этому большому старому дому, исследуя лабиринты узких закрытых коридоров, поднимаясь вверх и вниз по лестницам странной формы, обнаруживая комнаты с наклонными дубовыми полами, со странными покатыми и низкими потолками и темными заплесневелыми углами — комнаты, которые долго были закрыты и забыты, где вокруг кроватей, укрытых увядшими изъеденными молью навесами, висели пыльные изодранные картины и гобелены.

Казалось, что все реликвии готической фантазии покоились здесь в Дорвуде, даже в покрытых паутиной, железных подсвечниках и почерневших скрипящих доспех. Даже призраки…

В одной аттической комнате я нашла несколько картин, прислоненных к стене, задрапированных в пыльные, изъеденные молью полотна. Одна из них была в более лучшем состоянии, чем все другие: семейный портрет на фоне пасторальной идиллии, дома в Дорвуде, стоящего вдалеке, и, хотя человек на ней был совсем молодой, я сразу узнала в нем лорда Фазэрингтона. Его каштановые волосы казались пышными, на лице вместо морщин был здоровый румянец, а рядом с ним сидела стройная рыжеволосая леди. Позади этой гордой пары находилось двое детей. Девочка, очевидно, Шарлотта, очень напоминала Нэнси, и, возможно, ей было не больше двенадцати или тринадцати. Ее улыбка казалась грустной, она стояла, повернувшись лицом к своему брату — молодому чиновнику, одетому в красную армейскую униформу, очень красивому, немного похожему на Чарльза, хотя у него не было теплой улыбки моего возлюбленного, а его собственная казалась жестокой, полной гордости и высокомерия. Художник уловил его пристальный взгляд, упавший на его молодую сестру, и я попробовала предположить, о чем они думали, что они обсуждали в течение тех долгих часов позирования для семейного портрета. Я задалась вопросом, почему он не висел в прихожей наряду с другими картинами, почему столь прекрасное и столь великолепное полотно убрали и предали забвению. Возможно, просто сама память была слишком тяжела.