Интерес к чужим народам, стремление понять и объяснить особенности их быта и жизни восходят к самым древним временам. Людям всегда было свойственно «сравнивать образы жизни различных народов, населяющих землю, изучать их манеру мыслить и чувствовать, отыскивать узы, связующие… их историю, нравы и облик». Пожалуй, ни одна европейская страна не была столько раз и так подробно, как Россия, описана западноевропейскими купцами, дипломатами, путешественниками, врачами, профессиональными военными и просто авантюристами. Различны были причины их интереса к России: она представлялась им то далекой и загадочной страной, своего рода европейской Индией, то серьезным политическим или военным соперником, то выгодным торговым партнером, то объектом научного интереса. Иногда поездка в Россию становилась первым шагом на пути к успеху в своем отечестве. На это обратила внимание Екатерина II, которая считала, что Россия была для иностранцев пробным камнем их достоинств: «тот, кто успевал в России, мог быть уверен в успехе во всей Европе».

Не случайно Марк Алданов отметил, что в XVIII веке «путешествие в Россию было почти обязательно для европейских авантюристов высокого полета. Все знаменитые проходимцы веселого столетия — д'Эон, Калиостро, граф Сен-Жермен, Казанова — побывали в России».

Заброшенному судьбой в Московию иностранцу многое казалось странным и необычным. Довольно часто путешествовавшие по России иностранцы не знали русского языка и, будучи «немыми» среди чуждого народа, пользовались не очень достоверными источниками для своих описаний, которые имели тем больший успех у европейского читателя, чем больше было в них чудесного и фантастического. Иностранные наблюдатели, как правило, прежде всего подчеркивали культурное отличие России, которое охватывало все: непохожесть русских, специфику самодержавия, общественные классы, экономическую жизнь, нравы и обычаи. Авторы многих сочинений имели установку обращать внимание на парадоксальное, необычное, экзотическое, что априори полагалось ожидать от народа, считавшегося варварским.

Европейцы смотрели на Россию через призму своих ценностей. Их наблюдения, отражение и понимание русской действительности неоднозначны. Во многом они зависели от личной позиции, которая определялась социальной, политической или религиозной принадлежностью автора. Некоторые оценки, выводы, параллели и характеристики были обусловлены непониманием и незнанием языка, обычаев, нравов. Они зависели от многих факторов, прежде всего условий восприятия: знание/незнание языка, состояние межгосударственных отношений, образование и воспитание, цель поездки, прочитанное и услышанное ранее, настроение, погода, время года, бытовые обстоятельства.

В этой связи Екатерина II заметила: «Нет народа, о котором было выдумано столько лжи, нелепостей и клеветы, как о народе русском». Нет ничего необычного в том, что видение европейцев России было неполным, частичным, пристрастным и в целом негативным. Вообще враждебное и презрительное отношение к другим народам, особенно тем, с которыми приходилось вести длительные войны, было характерно для Европы не только в Средневековье, но и в Новое время. В этой связи французский публицист барон Ф.М. Гримм писал: «Франция пребывала в счастливой уверенности, что все, что не зовется гордым именем “француз”, жует солому и разгуливает на четырех лапах».

Однако все это не может быть причиной того, чтобы сводить рассмотрение сочинений иностранных наблюдателей только к информативной отдаче, оценкам справедливости или несправедливости их общих суждений и подозревать их в неискренности и злонамеренности. Сегодня эти сочинения имеют большое общекультурное значение, они наглядно показывают, как складывался образ России на Западе.

Они интересны также тем, что посторонний наблюдатель часто замечал те явления обыденной жизни, над которыми русский человек обычно не задумывается, давал им оценку с нетрадиционной точки зрения. Благодаря им сегодня мы можем более зримо представить повседневную жизнь русского человека прошлых времен, увидеть некоторые детали, не всегда различимые в дымке прошлого. В них содержится огромный объем информации, они позволяют увидеть страну глазами очевидцев с разных сторон. Не будь их, мы вынуждены были бы изучать домашний и общественный быт допетровской Руси по «Домострою» и сочинению Григория Котошихина, ибо законодательные акты и делопроизводственная документация характеризуют преимущественно хозяйственный и юридический быт. Культурно-бытовой уклад может быть воспроизведен главным образом по запискам современников, авторами которых до XIX века были преимущественно иностранцы. Не случайно М.Н. Тихомиров отметил, что «в ряде случаев иностранцы рассказывают о таких событиях, которые без их известий остались бы тайной для позднейших поколений». Дневники и воспоминания иностранцев являются емким источником, содержащим сотни оценок европейцев относительно самых разнообразных сторон русской жизни, в том числе и русского города.

До сегодня не устарела оценка, которую дал иностранным сочинениям о России В.О. Ключевский: «Нравственный быт и характер русских людей того времени должен был казаться иностранному наблюдателю слишком странным, слишком несходным с его основными понятиями и привычками, чтобы он мог отнестись к нему с полным спокойствием, взглянуть на него не со своей личной точки зрения, а со стороны тех исторических условий, под влиянием которых слагался этот быт и характер.

Незнакомый или мало знакомый с историей народа, чуждый ему по понятиям и привычкам иностранец не мог дать верного объяснения многих явлений русской жизни, часто не мог даже беспристрастно оценить их; но описать их, выставить наиболее заметные черты, наконец, высказать непосредственное впечатление, производимое ими на непривычного к ним человека, он мог лучше и полнее, нежели люди, которые пригляделись к подобным явлениям и смотрели на них со своей домашней, условной точки зрения».

Западноевропейские сочинения о России и русских формировали определенный имидж, который влиял на принятие политических и экономических решений. В качестве наиболее раннего примера такого влияния можно привести практический экономический эффект сочинений М. Меховского и С. Герберштейна, написанных в начале XVI века. Под их влиянием европейский торгово-ростовщический дом Я. Фуггера развернул бурную деятельность по расширению торговли с Русью, а для английских купцов они послужили толчком к развитию русско-английской торговли на севере Европы.

Когда в конце XX века шведы решили направлять основную часть своей помощи России в Новгородскую область, такое решение было обусловлено не только благоприятным инвестиционным климатом в этом регионе, но и давними историческими связями, которые зародились на заре существования двух государств. В ноябре 1999 года в Новгороде с делегацией шведских предпринимателей побывал министр экономики Швеции Лейф Пагроцкий. Он заявил, что теперь шведы пришли на берега Волхова как «наследники Рюрика», чтобы «привнести немного порядка… и содействовать развитию России по пути демократического правового государства с эффективной системой управления и рыночной экономикой».

Новгород всегда занимал особое место в иностранных сочинениях о России. Расположенный на северо-западных рубежах русских земель, на пересечении торговых путей, он уже в древности находился в поле пристального внимания европейцев. Как отметил В.Л. Янин, «в IX–XV вв. Новгородская земля оставалась важнейшей контактной зоной между всей Русью и Западной Европой». Через Новгород пролегали дороги купцов, дипломатов, путешественников, ученых, для которых знакомство с далекой загадочной Московией и ее культурой начиналось с Новгородских земель. Значение Новгорода в сношениях с Западом было столь велико, что в начале XVI века некоторые западноевропейские картографы называли его, а не Москву главным городом Российского государства. Для европейцев он был частью национального символа и национального мифа, а также поэтического образа России и в этом качестве привлекал и сегодня привлекает туристов, бизнесменов, политиков. Кроме того, как отметил известный датский славист Кнуд Расмуссен, «никакой другой русский средневековый город не привлек к себе столько внимания со стороны ученых, как Великий Новгород».

Древнейшим иностранным сочинением, упоминающим о Новгороде, вероятно, следует считать сочинение византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей», составленное в середине X века. Одним из городов «внешней России» (Северной Руси) в нем назван Немогард, который многие исследователи отождествляют с Великим Новгородом.

В эпоху раннего Средневековья сведения о Руси не получили широкого распространения на Западе. Но в энциклопедии «О свойствах вещей» Бартоломея Английского первой половины XIII века упоминается народ ногардов. В «Хронике Ливонии» Генриха Латвийского и «Ливонской рифмованной хронике» конца XIII века есть упоминания о Новгороде, Новгородском королевстве и новгородских королях и великих королях, как правило, безымянных. Так, например, автор «Ливонской рифмованной хроники», сообщая о том, что некий новгородский князь, освободив Псков от немцев, «ушел в свою землю», не называет имени этого князя, не отождествляет его с Александром Ярославичем, который фигурирует в этой хронике в качестве суздальского князя.

В эпоху Крестовых походов, когда Восточная и Северо-восточная Европа представлялась жителям Запада столь же туманным и неведомым краем, как Центральная Азия или Африка, наиболее ценными и достоверными знаниями о Северной Руси и Новгороде располагали норманны.

Памятники древнескандинавской письменности XI–XIII веков — рунические надписи, исландские саги, географические трактаты — содержат не только более конкретные многочисленные упоминания Новгорода и Новгородской земли, но и имена побывавших здесь скандинавов.

Как один из главных городов Руси Новгород вошел в исландский географический трактат «Какие земли лежат в мире». Можно сказать, что Новгород — самый известный в древнескандинавской письменности город Восточной Европы. Его особое значение для скандинавов отразилось в их представлении о месте Новгорода в политической структуре Древнерусского государства. Опередив Киев в контактах с варягами, он вошел в традицию исландских королевских саг как столица Руси и ее важнейший торговый центр.

Памятники древнескандинавской письменности содержат наиболее ранние известия о торговых контактах Новгорода с Норвегией и Швецией (Готландом) с X века и до середины XIII века и характеризуют Новгород как крупный центр транзитной международной торговли, через который поступали в скандинавские страны произведения ремесла и художественных промыслов Византии и стран Востока, а также как центр торговли драгоценными русскими мехами, хорошо известными всей средневековой Европе.

В целом в древнескандинавских источниках Новгород представлен в обобщенном виде: здесь находятся двор конунга и палаты княгини, палаты для нанимающихся на службу варягов, а также торг, или рыночная площадь. Сюда приходят скандинавы искать прибежища, в их числе были четыре норвежских конунга — Олав Трюггвасон, Олав Харальдссон, Магнус Олавссон и Харальд Сигурдарсон. Отсюда скандинавы отправляются к себе на родину или плывут в Иерусалим, сюда приезжают скандинавские купцы, например Хаук Ястреб и известный по рассказу Снорри Стурлусона Гудлейк Гардский.

В скандинавских источниках сохранились также свидетельства о том, что в Новгороде была варяжская церковь Св. Олава (варяжская божница русских летописей). Она оказывается в центре двух рассказов о чудесах св. Олава. В одном из них священник по имени Стефан выносит из церкви изображение св. Олава и тем спасает Новгород от пожара, в другом немой варяг обретает речь, заснув в церкви и увидев святого во сне.

Известный шведский славист Андерс Шёберг считает, что в свите Ингегерд — жены Ярослава Мудрого, который тогда княжил в Новгороде, — сюда прибыл рунорезец из Упланда Эпир, которого он отождествил с новгородским священником Упырем Лихим, оставившим свое имя на копии библейской Книги Пророков, сделанной им в 1047 году для князя Владимира.

Наиболее ранние из известных изображений Новгорода на средневековых европейских картах относятся к XIII–XIV векам. На карте Эбсторфа (ок. 1234 года) в среднем течении реки «Олхис, который Волкаус» расположен Новгардус. В Атласе Медичи, датируемом 1351 годом, на впадающей в Балтийское море реке Ну стоит город Ногардо, Ногардия или Ногерадо.

Несмотря на ослабление связей Руси с Западом в период феодальной раздробленности и татарского ига, в Европе о ней знали даже в глухую пору XIII–XV веков. За этот период насчитывается не один десяток западных авторов, у которых можно встретить сведения о Руси, некоторые из них упоминают и Новгород.

В XV веке начинается накопление географических и этнографических сведений о России и распространение информации о ней в европейских странах купцами, монахами и дипломатами. Наиболее оперативной была информация купцов, носившая не только торгово-экономический, но и политический характер. Обладавшие профессиональной наблюдательностью, купцы иногда выступали в роли авторов хроник, составителей разговорников и словарей, то есть распространяли и культурную информацию.

К началу XV века относятся первые западноевропейские изобразительные материалы о Новгороде. Они представлены резьбой на скамье купцов, торговавших с Новгородом в церкви Св. Николая в Штральзунде (ок. 1400 года). На резных досках представлены основные новгородские промыслы, продукты которых шли на экспорт: пушной промысел и бортничество. По мнению Е.А. Рыбиной, явления новгородской хозяйственной жизни представлены здесь довольно наглядно. Изображенные на фризе лук и стрелы в руках охотников аналогичны тем, что обнаружены при археологических раскопках.

Резчик смог представить также бортничество, хотя этот вид пчеловодства не был известен в Западной Европе и на побережье Балтийского моря. На второй доске представлен бортник; он стоит под деревом, в котором он долбит топором дупло. В таких дуплах в лесных деревьях на высоте пять-шесть метров жили пчелиные семьи. Это свидетельствует о том, что устные описания этих событий о русских торговцах и ганзейских коммерсантах дошли до резчика в Штральзунд. Подобная резьба с изображением торговцев мехами сохранилась в соборе в Любеке.

Первое целостное и довольно достоверное описание Новгорода принадлежит фландрскому рыцарю, советнику и камергеру герцога Бургундского Гильберу де Ланнуа. «Чтобы увидеть мир» (pour voir monde), он много путешествовал по Азии и Европе и в 1413 году из Ливонии через Нарву приехал на Русь, чтобы посетить Новгород и Псков. В Новгороде Ланнуа пробыл девять дней, здесь он пользовался свободой передвижения, которой позже у иностранцев уже не было. Благодаря этому он познакомился с повседневной жизнью города и получил информацию о нем от местного осведомителя, русского или немца по происхождению.

Как отметил В.О. Ключевский, «первое место между городами Московского государства после столицы в XVI веке принадлежало Новгороду Великому. Ланнуа застал его таким, каким он был в лучшее время своей жизни, и описал его наружный вид». В своих мемуарах «Путешествия и посольства» Ланнуа не только описал внешний вид Великого Новгорода, но и зафиксировал весьма важные детали, характеризующие его политико-административное устройство и жизнь горожан:

Итак, Ланнуа характеризует Новгород прежде всего как «удивительно большой город». Вслед за ним это повторят многие иностранные авторы. В частности, видный немецкий богослов Иоганн Фабри в своем трактате «Религия московитов» (1525) писал, что по величине он не уступает Москве, равно как и «Владимир, Псков, Смоленск, Тверь, застроенные, по рассказам, пышными царскими хоромами, а также хорошо укрепленные стенами, которые сооружены из тесаного камня или из обожженного кирпича».

О многолюдстве русских городов, в том числе и Великого Новгорода, в XVI–XVII веках писали многие дипломаты, поскольку они видели встречавшие их на улицах толпы людей, собранных из окрестных сел и деревень для того, чтобы показать иностранцам, как процветают города Московского государства.

Представление о многолюдности древнего Новгорода настолько укоренилось в сознании европейцев, что даже в XIX веке один из иностранных путешественников писал, что до присоединения к Москве в Новгороде проживало 400000 жителей и он был так велик, что «путешественники, проезжавшие через Новгород, на одном конце брали свежих лошадей, а на другом должны были уже менять их».

Ланнуа описывает Великий Новгород как вольный город, управляемый городской общиной во главе с посадским и тысяцким. В то же время он верно отмечает характерную особенность новгородской боярской государственности — принадлежность власти немногим аристократическим родам — большим сеньорам, основой экономического могущества которых являются обширные земельные владения.

В своих записках Ланнуа постоянно называет Новгород «Великим». Следовательно, это название было известно в Европе уже в начале XV века. В русских источниках оно появляется во второй половине XIV века в условиях усиливающегося новгородско-московского противостояния. По мнению А.С. Хорошева и В.Л. Янина, внедрение гордого самоназвания, новой титулатуры «Великий Новгород» было политическим актом, в результате которого Новгородская феодальная республика была поставлена на одну ступень иерархической лестницы с московским князем. Дальнейшая история прослеживается в актах 1450-х годов, когда возникает еще более пышное титулование «Господин государь Великий Новгород».

Ланнуа зафиксировал внедрение святительской кафедры в государственную систему вечевого Новгорода, ее трансформацию в важнейший государственный институт. В последний период новгородской независимости, председательствуя в олигархическом Совете господ, владыка фактически возглавлял вечевой Новгород, контролировал его внутреннюю и внешнюю политику. С середины XIV века все договоры Новгорода с русскими князьями и иностранными государствами заключались исключительно «по благословению владыки», имя которого помещалось в грамотах перед именами посадника и тысяцкого.

Как военного человека Ланнуа интересовали крепостные сооружения и новгородское войско, численность которого он явно преувеличивает, оценивая его в 40000 всадников. А вот стены Новгорода, по его мнению, были укреплены хуже, чем во Пскове.

В описании своего путешествия по южным территориям Руси, предпринятого им в 1421 году, Ланнуа рассказал о мехах соболей, бобров и горностаев, которые он покупал в Новгороде.

Ланнуа был первопроходцем, и в этом качестве он в известной мере заложил основы европейской традиции описания Новгорода. Он характеризует его как «удивительно большой город», в котором много церквей, главной из которых является Софийский собор. Жители города — православные христиане, которые соблюдают греческий обряд. Он описал также некоторые детали повседневной жизни новгородцев, в частности обычай отпускать длинные волосы, которые как мужчины, так и женщины заплетают в косы. Он поведал также о том, что на новгородском рынке «женщин продают как товар». Впоследствии многие историки подвергли сомнению это сообщение.

Зима 1412–1413 годов на Руси и в Литве была многоснежной, очень холодной и весьма продолжительной. От сильных морозов погибло множество людей. Непривычный к таким зимам, Ланнуа с известной долей преувеличения описал свирепость новгородских морозов, от которых лопаются деревья, а вода в горшке, поставленном на огонь, кипит с одной стороны и замерзает с другой.

После него многие путешественники, побывавшие в Новгороде, стремились поразить воображение читателей какими-то чудесами. Средневековый Новгород был для европейцев частью далекой и загадочной Московии, поэтому их интерес к этому городу носил привкус экзотики, которая всегда привлекает путешественников. В их описаниях достоверные факты соседствовали с фантазиями и вымыслом. Так, итальянский историк-гуманист Паоло Джовио (Павел Иовий) считал, что «в Новгороде царит почти вечная зима и тьма весьма продолжительных ночей», а «во время солнцестояния, вследствие кратких ночей там стоит почти непрерывный солнечный жар и зной». Дубровницкий дворянин Франциск Гундулич писал о несметном количестве лягушек и пауков, которых новгородцы держат в своих домах.

Вторая половина XV века стала началом нового этапа в отношениях Руси с Западом. Это было время быстрого формирования ее территории и государственности, интенсификации экономических, политических и культурных связей, их качественного перелома. «Изумленная Европа, в начале княжества Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, зажатой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на восточных своих окраинах» (К. Маркс). До этого времени многие европейцы считали Русь территорией, подвластной польским и литовским королям, как вдруг до них стали доходить слухи о том, что Великое княжество Московское, унаследовавшее сложившиеся на протяжении веков международные связи Новгорода в балто-скандинавском регионе, представляет собой внушительную силу.

В XV веке в культурных связях Руси с Западом доминировало итальянское направление. Несмотря на то что отдаленность Новгорода от Италии препятствовала установлению тесных связей, первопроходцами в описании этой страны, закрытой для иностранных наблюдателей и поражавшей воображение европейцев обширной территорией и суровым климатом, стали именно итальянские купцы и дипломаты, пытавшиеся втянуть Русь в политические и экономические отношения с Западом и двинуть ее против турок. В то время итальянцы много ездили по свету, а потому много знали о других странах. Кроме того, во время расцвета итальянского гуманизма наряду с другими «свободными искусствами» широкое распространение получило историческое повествование, и итальянцы не только больше знали о других народах, но умели лучше других рассказать о них. Поэтому честь открытия Московии принадлежит итальянцам.

Дипломатические контакты Италии и России начались в середине XVI века, торговые связи — на полстолетия раньше. Известно, что уже в 1402 году в Новгороде побывал ломбардский купец, купивший здесь ловчих соколов. В 1436 году венецианский купец Иосафат Барбаро совершил путешествие в Приазовье и шестнадцать лет прожил в Тане — венецианской колонии в устье Дона. В 1473–1479 годах он побывал в Персии. Его труд «Путешествие в Тану» отразил наблюдения автора над Северным Причерноморьем. В свое сочинение он включил и описание Московии, хотя сам там не был. Сведения о Новгороде у Барбаро не современные его пребыванию в Тане, а более поздние. Он пишет о подчинении Новгорода Москве как о свершившемся событии:

Этот фрагмент отражает не только политическую реальность — процесс формирования централизованного государства, но и конфессиональную ситуацию. Барбаро сообщает о так называемой «ереси жидовствующих», занесенной в Новгород из Литвы в XV веке. Ее носителем был «жидовин» Схария, состоявший в свите брата киевского князя Симеона — Михаила Александровича, присланного в Новгород польским королем Сигизмундом.

Под переходом в католичество Барбаро, очевидно, имеет в виду колебания новгородцев в сторону Польши и «латинства» в 1470 году, когда часть новгородцев хотела перейти в подданство польскому королю Казимиру IV, в связи с чем наметилась тенденция отступления от православия. Это свидетельствует о том, что сведения об отношениях Новгорода с Москвой и его колебаниях между Москвой и Литвой довольно быстро распространились даже в отдаленных уголках Европы.

Посол Венецианской республики при дворе персидского шаха Амброджо Контарини, возвращаясь в Венецию через Азербайджан по Каспию и Волге, прожил в Москве четыре месяца: с сентября 1476 по январь 1477 года. Свое путешествие он описал в сочинении «Путешествие в Персию Амброзио Контарини, посла светлейшей Венецианской республики, к персидскому государю Узун-Гассану», опубликованном в 1543 году. Записки Контарини не носят систематического характера, тем не менее в них сообщается ряд интересных сведений о естественных ресурсах Руси, климате, местных обычаях. Несколько строк в нем посвящено Новгороду.

Контарини пишет о торговых связях Новгорода с ганзейскими городами:

В этом отрывке содержится информация о внешней торговле Новгорода, в частности с Тевтонским орденом. В XIV–XV веках орден совершал крупные торговые операции во Фландрии, ввозя туда пушнину и воск, которые он покупал в Новгороде.

Итальянский гуманист Рафаэль Маффеи (Волатеран) в своем труде «Commentariorum Urbanorum octo et triginta libri» (1504) характеризовал Новгород как огромный город, куда за мехами приезжает множество купцов. «Там посреди площади стоит камень квадратной формы, на который, когда город был независим, если кто мог взобраться и не дать себя с него свалить, тот считался государем».

О существовании в Новгороде древнего народного обычая избирать правителей и освящать это избрание их возведением на камень сообщал и итальянец Эней Сильвий Пикколомини в своем сочинении «Описание Азии и Европы». Отметим, что этот обычай имел широкое распространение среди арийских народов (англосаксов, шотландцев, шведов), а потому сведения о нем могли быть переносимы из одного исторического памятника в другой. Так, известный немецкий географ XVI века Себастьян Мюнстер писал о том, что в Москве на площади есть камень квадратной формы и тот, кто взойдет на него, приобретает власть над городом.

В конце XV века в русско-шведские культурные связи включился любекский печатник Бартоломей Готан. В 1493 году он привез из Швеции (Финляндии) в Новгород первые печатные богослужебные книги, с которых при дворе архиепископа Геннадия был сделан перевод. Он хотел завести типографию в России, но это ему не удалось.

Немецкий исследователь Эдвин Реканте предполагает, что Готан, начавший свою карьеру в качестве викария собора в Магдебурге, мог быть поставщиком бронзовых врат Софийского собора, поскольку книгопечатание — это ремесло, прямо связанное с металлическим литьем. Реканте ставит их в один ряд с Геннадиевской Библией: «Врата открывали бы доступ к Библии грамотным слоям населения и стали бы своего рода Библией для бедных». Впрочем, он пишет, что его утверждения «носят гипотетический характер и не претендуют на абсолютную верность, они реконструируют только предполагаемую историческую возможность и требуют дальнейшего обсуждения».

В XV веке Новгород и его владения фигурируют на европейских географических картах под названиями «Новгород», «Новогард», «Уновоградо», «Ногардия», «Новогардия» и «Норгадия», которые картографы и географы того времени относили не только к самому городу, но и ко всем Новгородским землям и даже всему Русскому государству. Так, например, на карте Андреаса Валспергера 1448 года пространство между Меотийским озером и Балтийским морем занято изображением большого обнесенного стеной города «Норгадии столицы России».

Таким образом, с Великим Новгородом европейцы познакомились в XV веке. Они открыли его для себя как «удивительно большой», «громаднейший» город, жители которого исповедуют православную религию по греческому образцу. Они знали, что некогда это был самоуправляемый город-коммуна, со временем подчинившийся власти великого князя. При этом процесс подчинения описан не как добровольный акт, а скорее как силовая акция.

Иностранные наблюдатели XV века зафиксировали присущие Великому Новгороду атрибуты средневекового города: замок (главная фортификация), собор (центр религиозной жизни), рынок (торговый центр) и река (транспортная магистраль и источник питьевой воды).

XVI век стал новым этапом знакомства европейцев с Россией, в это время вырабатываются новые оценки и стереотипы ее восприятия. Московское государство становится объектом все более пристального внимания иностранных наблюдателей. Их пребывание на русской территории становится более длительным, а описания богаче и образнее. Они более пристально и профессионально интересуются ее экономическим состоянием, внутренней и внешней торговлей, социальной структурой, социальной и политической борьбой, отношением к Западу. Информация о далекой Московии изменилась количественно и качественно. О ней стали знать не только больше, но и глубже.

В XVI столетии меняется направление культурных связей Руси с Европой. Если в предыдущем столетии в них преобладали итальянцы, то теперь пальма первенства переходит к выходцам из германских земель. В их хронологическом перечне первое место занимает личный секретарь магистра Ливонского ордена Вольтера фон Плеттенберга, епископ Дерпта Кристиан Бомховер. В 1508 году он анонимно издал в Кельне «Прекрасную историю об удивительных деяниях государей Ливонии в борьбе с русскими и татарами».

«Прекрасная история» посвящена событиям 1491–1507 годов, главным образом русско-ливонской войне 1501–1503 годов. Ее создание диктовалось сугубо прагматическими целями, поэтому на ее страницах возник образ «мрачной и нечестивой России», таящей в себе угрозу для всего католического мира. Бомховер был одним из первых, кто описал и проанализировал религию русских.

Немецкому подворью в Великом Новгороде и его закрытию посвящен специальный раздел хроники «О несправедливом и суровом задержании купцов Немецкой Ганзы и причиненных им убытках». Порицая Ивана III за арест ганзейских купцов и рассматривая его поступок как проявление склонности к тирании, Бомховер указывает, что великий князь поступил так в ответ на казнь двух русских в Ревеле:

«Прекрасную историю» можно считать одним из первых иностранных сочинений по истории новгородско-ганзейской торговли. Русско-немецкая торговля в Средние века нигде более на Руси не достигла таких масштабов, как в Новгороде — крупном центре международной торговли в Северо-восточной Европе. Первоначально немецкие купцы — члены готландского товарищества участвовали в торговых поездках скандинавов и останавливались в их фактории на дворе Св. Олава. Воспользовавшись скандинавским опытом и устоявшимися связями с русскими партнерами, немецкие гости уже в конце XII века организовали собственное подворье на Торговой стороне Новгорода, которое носило название Петрова подворья по церкви, находившейся на его территории.

Ганзейская контора в Новгороде была основана еще в доганзейский период и включала два двора — Немецкий и Готский, который арендовали немецкие купцы Готланда. Они находились на Торговой стороне вблизи Ярославова дворища.

Как уже отмечалось в исторической литературе, после потери Новгородом независимости и присоединения его к Московскому государству характер взаимоотношений между новгородцами и ганзейскими городами стал стремительно меняться не в лучшую сторону. Экономические контакты некогда суверенного города с зарубежьем теперь определялись генеральной стратегией великого князя Ивана III и напрямую зависели от его внутри- и особенно внешнеполитического курса. Включение Новгорода в состав Московского государства было не единовременным актом, а длительным процессом. Поэтому его отношения со странами Балтийского региона, а позднее с Англией, в которых одними из основных были вопросы торговли и торговых привилегий, во многом велись как бы сквозь призму отношений Москвы с Новгородом, при этом Москва стремилась ослабить его экономические позиции.

В 1487 году между Ганзой и Москвой был подписан новый торговый договор, предусматривавший возобновление торговли на условиях, которые, по-видимому, не отличались от условий договора 1472 года, заключенного с Ганзой еще независимым Великим Новгородом. Этот договор зафиксировал изменения в статусе международного положения Москвы: впервые подобный договор был заключен не с Новгородом, а с Русским государством. Договор менял порядок торговли новгородцев: в Новгороде ликвидировались привилегии ганзейцев в торговле солью, медом, сукном. Таким образом, русско-ганзейские отношения косвенно были направлены в русло ограничения новгородской независимости.

Срок действия договора был рассчитан на 20 лет, но 6 ноября 1494 года случилось событие, которое ошеломило и потрясло Ливонию и Германию. Немецкое подворье в Великом Новгороде по приказу великого князя было ликвидировано, все его обитатели арестованы, а их имущество конфисковано. Мотивы, которыми при этом руководствовался великий князь Московский, до сих пор представляют загадку для историков. Разобраться с ними сложно прежде всего из-за противоречивых показаний источников. Русские летописи сообщают, что обитатели подворья понесли кару за «обиды», причиненные «на Колывани» (в Ревеле) послам великого князя и русским купцам.

По мнению Н.А. Казаковой, причины закрытия Немецкого двора в Новгороде заключались в стремлении правительства Ивана III к ограничению привилегий ганзейцев и созданию благоприятных условий для заграничной торговли русских купцов, в первую очередь в Ливонии. Она отмечает также, что, закрывая ганзейский двор, великокняжеское правительство высказывало тем самым свой протест против поступка ревельских властей, совершенного на основе признанной обеими сторонами юрисдикции. Следовательно, оно фактически заявляло о своем отныне несогласии с этой юрисдикцией.

М.Б. Бессуднова рассматривает эту акцию Ивана III в контексте развития отношений Московского государства с империей. По ее мнению, неудачный исход посольства к Максимилиану Габсбургу в 1492–1493 годах для великого князя, сделавшего ставку на тесные паритетные, скрепленные династическим браком отношения со Священной Римской империей, означал полный афронт. Чтобы сохранить лицо, правитель, претендующий на «цесарское» достоинство, должен был произвести ответный удар, который эхом отозвался бы по Европе. Закрытие ганзейского двора в Новгороде и стало таким ответом.

После закрытия в Великом Новгороде Немецкого подворья и ареста ганзейских купцов в Ливонии стали распространяться слухи о скором начале войны с Россией. Это заставило магистра Ливонского ордена Вольтера фон Плеттенберга предпринять превентивные меры, в том числе разведывательного характера. По его поручению фогд Нарвы Конрад Штрик заслал на русскую территорию своих лазутчиков (vorspeers). Об одном из них он писал магистру, что он, «уповая на помощь единого только Господа, скрытно направился в Новгород… ради того, чтобы эта страна и ваша честь имели надежные сведения о своих купцах и вовремя получали известия о предприятиях и намерениях русских». При этом он просил «позволить этому нашему служителю в вашем городе привозить и увозить, покупать и продавать свои товары; после того как он сможет воспользоваться нашей дружеской просьбой, он сумеет, не вызывая подозрений, бывать в Новгороде». Таким образом, речь шла не о простом лазутчике, а о внедрении тщательно законспирированного агента, которому предстояло действовать в Новгороде на протяжении длительного времени.

Донесения ливонских агентов свидетельствуют о том, что они были не только вхожи к посаднику, но и общались с присланными из Москвы боярами. В них неоднократно отмечались факты получения информации от русских, и в первую очередь от новгородцев. По мнению М.Б. Бессудновой, это «можно объяснить лишь неприятием новых порядков, которые были установлены в бывших владениях вольного Великого Новгорода московскими властями, в частности, перераспределением земельных владений и расселением там служилого московского дворянства… Недовольство создавшимся положением в Новгороде определенно присутствовало и создавало благоприятные условия для действий ливонских разведчиков».

Автор «Прекрасной истории» отмечает, что закрытие Ганзейского двора явилось актом вмешательства государства в торговые дела, следствием присоединения Новгорода к Московскому государству. Оно имело как моральные, так и экономические последствия: «…тогда все умы, а также и торговля, отвратились от Новгорода».

О значении торговли в экономической жизни Новгорода писал польский ученый Матвей Меховский в своем историко-географическом сочинении «Трактат о двух Сарматиях» (1517), которое, по словам С.А. Аннинского, было «первой по времени работой, специально посвященной обзору стран и народов Северо-восточной Европы». Сам Меховский в России не был, и русские известия его «Трактата» основаны на устных рассказах, а также сообщениях русских летописей, заимствованных им из «Истории Польши» польского историка Яна Длугоша:

Сочинение Меховского интересно тем, что в нем приводятся некоторые детали о покорении Новгорода Иваном III и об административном управлении Новгородом. Он, в частности, сообщил о том, что Иван III вывез из Новгорода софийскую казну, и оценил ее в 300 повозок «золота, серебра и жемчуга». Сообщение об этом есть в «Истории Польши» Я. Длугоша. Впоследствии его повторили С. Герберштейн, А. Кампензе, И. Пернштейн, С. Немоевский, А. Олеарий, П. Марпергер. С этого времени одной из составляющих имиджа Великого Новгорода становится легенда о его несметных богатствах, вывезенных в Москву.

Из сочинения Меховского следует также, что высшую судебную власть в республиканском Новгороде осуществлял Совет господ — претория, в которой заседали сто длиннобородых сенаторов. Он описывает также механизм созыва веча. Оно собиралось по первому звуку колокола претории. «Пять командиров на пяти улицах города» — это, по всей вероятности, пятиконецкие старосты, институт которых сохранялся и после включения Новгорода в состав Московского государства.

В XVI веке, как и в предыдущее столетие, европейцев поражали размеры Новгорода, они считали его «знаменитейшим и богатейшим из всех северных городов», «наиболее значительным по многолюдству и известности», по величине не уступающим Лондону и Риму. По мнению А. Поссевино, численность населения Новгорода составляла 20000 человек. Итальянец Марко Фоскарино писал, что Новгород «получил значение главного города вследствие чрезвычайного множества зданий, красивого и рыбного озера и прекрасного старинного и чтимого храма, построенного в подражание св. Софии в Константинополе». Как «город с огромным населением» характеризовал Новгород XVI века С. Немоевский.

Кроме необычных размеров Новгорода иностранные наблюдатели зафиксировали своеобразие его планировки — концентрирование торговой и жилой части города вокруг единого центра — детинца, в то время как для западноевропейского города была характерна планировка, ориентированная на два центра: замок-крепость и рынок с ратушей. Меховский и Кампензе отметили, что Новгород отличается от европейских городов преобладанием деревянных построек. Иностранцы отмечали также большое количество зданий и удобное положение при весьма широком и рыбном озере.

Оборонительные сооружения Новгорода кратко описал секретарь ордена иезуитов Антоно Поссевино:

По всей вероятности, его описание достоверно, поскольку, по наблюдениям Н.Н. Кузьминой и Л.А. Филипповой, в Малом земляном городе фортификационные новшества сочетаются с традиционными формами русского оборонительного зодчества. В отличие от крепостей бастионного типа итальянской школы он имел деревянные надстройки — стены и башни.

В 1557 году через Новгород в Москву проезжало шведское посольство Стена Эрикссона, цель которого состояла в прекращении вооруженного конфликта между Московским государством и Швецией. В составе посольства был выдающийся финский просветитель и церковный реформатор, епископ Финляндии Микаэль Агрикола. Пребывание посольства в Новгороде было омрачено инцидентом, грозившим серьезно осложнить и без того непростые отношения между двумя государствами. В помещении, где проживали слуги послов, приставы обнаружили обгорелые иконы и потребовали у посла объяснений. Расследовав обстоятельства случившегося, посол сказал, что это не по злому умыслу, а по неосторожности сделал один из слуг, находившийся в состоянии сильного опьянения. Тем не менее новгородские власти обвинили его в святотатстве и богохульстве и потребовали казнить его. Члены посольства были задержаны в Новгороде и лишены продовольственного содержания. Их резиденцию окружили вооруженные люди, которые вели себя агрессивно. Три дня послы вели переговоры с наместником, они отказались предать виновника смерти, а предложили до их возвращения из Москвы содержать его под стражей в Новгороде, предоставив самому царю решить участь несчастного. 8 февраля они получили разрешение продолжить свой путь в Москву. Переговоры в Москве прошли успешно, шведские послы были вынуждены принять предложенные им русской стороной условия. Довольный их исходом, царь простил виновника инцидента, ожидавшего своей участи в Новгороде.

Шведская исследовательница М. Аттиус-Сульман в своем исследовании о восприятии русского православия на Западе отметила, что Европа красила Россию и русских в мрачные цвета, поскольку русская культура и обусловленные ею традиции и нравы существенно отличались от западноевропейских. Русских описывали как неверующих и безбожников, несмотря на то что многие современные богословские трактаты констатировали их принадлежность к христианской вере. Новгородский инцидент 1557 года также показал, что европейцы смотрели на Россию через призму своих культурных ценностей, а потому не воспринимали произведения древнерусской живописи как произведения искусства. Не случайно в документах посольства поврежденные иконы названы «расписанными досками».

В 1565 году в Великом Новгороде побывал представитель знатного итальянского рода Рафаэль Барберини. Он приезжал в Россию с рекомендательным письмом к Ивану IV от английской королевы Елизаветы для изучения русской торговли. Он прибыл в Москву из Антверпена через Амстердам, Любек, Ригу, Нарву, Новгород и Тверь. По всей вероятности, он был первым итальянским путешественником, побывавшим в Новгороде.

Его краткое описание Новгорода интересно тем, что в нем впервые упомянут Великий мост, который уже в древности связывал кремль и Ярославово дворище. По преданию, он стоял уже в X веке, именно на него в 989 году выбросил свою палицу Перун. Однако в легендах зачастую смешивались события разных эпох. В летописях Великий мост впервые упоминается под 1133 годом («…обновиша мост черес Волхово, рубивше…»). Подробные регламентации о разверстке мостовой повинности в Новгороде содержатся в Уставе о мостах XIII века. В древности Великий мост был местом казней, драк, крестных ходов, торжественных встреч. Единственное иностранное свидетельство о его торговых функциях содержится в сочинении Барберини.

Многие иностранные наблюдатели XVI века, прежде всего англичане, отмечали важное торговое значение Новгорода, считали его «рынком целой империи». Они связывали богатства Новгорода с его обширной торговлей и считали, что выгодное географическое положение позволяет ему в зарубежной торговле по отдельным видам товаров конкурировать с Москвой. Эту особенность Новгорода отмечали и русские современники. Так, А. Курбский писал: «В старинном и большом городе Новгороде живет торговое население. В самом городе у них морской порт, потому и очень богаты».

Краткие сведения о новгородской денежной системе сообщил имперский посол Даниил Принц в докладной записке императору Максимилиану II в 1577 году:

«Величайшим торжищем всей Руси» назвал Великий Новгород имперский посол С. Герберштейн, посетивший Россию в 1517 и 1526 годах. Герберштейн пробыл в России около шестнадцати месяцев, он был знаком с европейской историографией, знал славянские языки и читал русские письменные источники. Поэтому его сочинение «Записки о Московии» является одним из наиболее полных и достоверных описаний Московского государства XVI века, основанным как на личных впечатлениях, так и на оригинальных исторических источниках. Оно содержит разнообразную информацию о внутренней и внешней политике Русского государства, его экономическом и культурном развитии, этнографии и географии. «Записки о Московии» сыграли важную роль в расширении экономических и культурных связей России с Европой. В XVI веке они были наиболее известным и читаемым сочинением о России (каковыми остаются и до сих пор) и оказали большое влияние на европейскую историографию Руси.

Излагая легенду о призвании варягов (Рюрика, Синеуса и Трувора), Герберштейн писал: «Русские хвалятся, что эти братья происходили от римлян, от которых повел, как он утверждает, свой род и нынешний московский государь». Это свидетельствует о том, что во времена Василия III миф о варягах был уже прочно ориентирован в сторону Запада; московский великий князь непоколебимо считал себя потомком римских цезарей.

Согласно версии Герберштейна, римский император Август «возложил дани на вселенную и послал своего брата Пруса на берега Вислы». Сюда по совету Гостомысла пришли послы новгородцев искать себе князя и пригласили Рюрика — потомка Пруса, а следовательно, родственника императора Августа. По всей вероятности, эта династическая идеологема была сформулирована между 1505 и 1521 годом писателем и церковным деятелем Спиридоном-Саввой в послании Василию III.

Позднее она была воспроизведена в литературно-публицистическом памятнике «Сказание о князьях Владимирских», использовавшемся для укрепления авторитета великокняжеской и царской власти и ставшем официальной концепцией политической теории и исторических прав Русского государства. Рюрик был объявлен потомком Пруса — родича кесаря Августа, посланного последним на княжение в одну из подчиненных ему земель на берега Вислы. Таким образом, когда Россия, сбросив монголо-татарское иго, начинает прокладывать путь на Запад, рождается новая историческая концепция, согласно которой Рюрик стал связующим звеном между Москвой и Римом.

Независимый Новгород Герберштейн назвал республикой во главе с князьями, которых новгородцы ставили по своему усмотрению. Он охарактеризовал его как федерацию пяти самоуправлявшихся концов, а также установил связь кончанского деления города с делением Новгородской земли на пятины: «Его земли делились на пять частей; каждая из них обращалась со всеми общественными и частными делами к установленному и полномочному в этой части магистрату». Свидетельство Герберштейна о том, что кончанская администрация ведала управлением новгородскими пятинами, представляется особенно важным, поскольку документы республиканского периода об этом молчат.

В XVI веке многие иностранные авторы констатировали стремление Москвы распространить свое влияние на ближайших соседей. Подобно многим европейцам, С. Герберштейн испытывал страх перед ростом могущества Русского государства, представлявшего уже весьма внушительную политическую силу на европейском горизонте. Поэтому деятельность московских великих князей, направленную на «собирание земель», он оценивал негативно. Не случайно он написал, что Иван III обратил новгородцев в рабство, и противопоставил независимый Новгород Новгороду, подчинившемуся власти великого князя. Он считает, что следствием этого было падение нравов новгородцев: «Народ там был очень обходительный и честный, но ныне крайне испорчен, чему, вне сомнения, виной московская зараза, занесенная туда заезжими московитами».

Противопоставив Новгород Москве, Герберштейн фактически поставил вопрос об альтернативах политического развития России. В 1973 году к этой теме обратился профессор Клагенфуртского университета А.В. Исаченко. Он считал, что «Москва с ее ультрареакционным изоляционизмом была неспособна превратить полуазиатское государство в европейскую державу. Для этого потребовался полный пересмотр государственной идеологии, перенос центра новой империи в такое место, откуда удобно было бы “прорубить окно в Европу”. Но если допустить, что руководящей силой на Руси еще в XV веке мог стать Новгород вместо Москвы, то и пресловутое “окно” оказалось бы излишним: ведь дверь в Европу через Новгород была бы открыта настежь».

Развивая эту тему спустя двадцать лет, шведский славист П.-А. Будин писал: «Если бы Новгород, а не Москва стал новым центром России после татарского ига, то страна могла бы развиваться больше как остальная Европа в это время. Географическая и культурная изоляция от Европы проходила в три этапа: татарское нашествие, раздел страны на Великороссию и Малороссию, победа Москвы над Новгородом в борьбе за новый центр власти в Великороссии. С каждым этапом наследник Киевской Руси утрачивал часть культурной связи с Западной Европой».

Британский исследователь Саймон Франклин, напротив, не считает новгородские институты демократическими в современном смысле этого слова и поэтому расценивает все утверждения о том, что Новгород являет пример «альтернативной», «демократической» политической традиции истории России романтическими фантазиями.

Герберштейну было известно, что ликвидация политического строя Новгородской республики сопровождалась ломкой старого вотчинного землевладения на территории Новгородской земли: «По взятии города Иван III увез с собой в Москву архиепископа и всех более богатых и влиятельных лиц, послав в их владения как в новые места обитания своих подданных». Конфискации боярских и монастырских земель сопровождались «выводами» землевладельцев. Насильственное переселение новгородцев было одним из мероприятий, направленных на уничтожение системы крупного землевладения и новгородских республиканских традиций. В Москву, Владимир, Муром, Ростов и другие города было переселено более 2000 представителей привилегированных сословий — бояр, детей боярских, житьих и торговых людей. Часть конфискованных земель перешла в разряд дворцовых, на оставшихся землях было помещено около 2000 бояр, детей боярских и служилых людей и гостей из Москвы, замосковных, понизовских и других городов.

Характерно, что в своем сочинении Герберштейн пересказывает уставную грамоту Хутынского монастыря: «Прежде чем избранник будет утвержден государем, он должен обязать себя письменной клятвой, что намерен жить в этом монастыре свято и благочестиво, по правилам святых отцов; будет исполнять свои обязанности по обычаям предков и советуясь со старейшей братией; к каждой должности будет приставлять людей верных и усердно будет печься о пользе монастыря». По всей вероятности, он усматривает в ней свидетельство аналогичного решения вопроса о соотношении духовной и светской власти в своем государстве, где со времен Фридриха III светская власть была выше церковной.

Герберштейн первым из иностранцев обратил внимание на бронзовые врата западного фасада Софии Новгородской, которые позднее называли то Корсунскими, то Сигтунскими, то Магдебургскими, то Плоцкими. Он сообщает, что согласно преданию они были привезены из Корсуни: «Новгородцы в течение семи лет подряд были заняты тяжелой осадой греческого города Корсуня… завоевав город, победители вернулись с войны, везя с собой медные ворота покоренного города».

С воспоминаниями о походах новгородцев на греков в IX–XI веках и взятии Корсуня (Херсонеса Таврического) в 988 году связана пересказанная Герберштейном легенда о восстании рабов, сюжет которой он, по всей вероятности, заимствовал у Геродота, описавшего восстание рабов в Скифском царстве в V веке до н.э.:

Судя по этому описанию Герберштейна, Хлопиогород (Холопий городок), куда бежали новгородские холопы, располагался в 80 километрах от Углича на реке Мологе в том месте, которое теперь находится на дне Рыбинского водохранилища. Как отметил А.Н. Кирпичников, новгородские холопы принимали участие в строительстве таких крепостей, что подтверждается летописным сообщением о том, что в 1342 году новгородец Лука Варфоломеев, «скопив с собой холопов, поеха за Волок на Двину, и постави городок Орлец».

Известный шведский археолог Туре Арне считает, что упоминаемый Герберштейном Хлопиогород «идентичен Дреллеборгу (Dhrelleborch), лежащему на Волхове к северу от Новгорода и упоминаемому в средневековых источниках с 1268 г.». При этом он отмечает, что поселения с аналогичными названиями были в Швеции (Trelleborg) и Дании (Traleborg). Местное предание также связывает Холопий городок с расположенной в 20 километрах от Великого Новгорода Холопьей горой — островным городищем при слиянии Волхова и Малого Волховца со следами поселения IX–X веков. Однако археологи Е.Н. Носов и А.В. Плохов все-таки полагают, что его название «Холопий городок» не связано с легендарным восстанием холопов, а происходит от поселения на этом месте зависимых людей.

В своем сочинении Герберштейн наметил основные темы в иностранных описаниях Новгорода. Во второй половине столетия к ним прибавилась еще одна — опричный разгром 1570 года. Его описали в своих «Записках» участники опричного похода на Новгород перешедшие на русскую службу ливонские дворяне Иоганн Таубе и Эйлар Крузе, вестфальский бюргер Генрих Штаден, выходец из Померании Альберт Шлихтинг, а также немецкий религиозный и политический деятель Генрих Рэтель.

Убийцы не жалели ни женщин, ни детей, ни старых, ни молодых, они резали людей и скот, портили девушек, детей насаживали на длинные пики, дома в городе они поджигали, так что они догорали дотла. Семьсот бедных женщин с множеством их детей было утоплено в реке Волхов; они хотели прежде завершить свою молитву к Богу, но не смогли получить этого от убийц, а были жестоко убиты и брошены в воду вместе с их детьми. Лучших горожан они вывешивали из окна, а потом сбрасывали вниз. Советников и их слуг слуги палачей заперли в ратуше и удавили их. Ничего более ужасного невозможно увидеть, чем это; когда на множестве окон в ратуше не хватало места, чтобы привязать этих бедных людей, тогда тела одних снимали, а других вешали на их место, и Васильевич приказывал воинам оттаскивать снятые тела железными баграми и кидать в воду…

В таких гнусных резне и бойне было убито до 1770 человек, не считая простого народа, которого тиран приказывал запирать в деревянные шкафы, бить железными прутами, кидать вниз в самую глубокую выгребную яму и убивать.

Сохранились немецкие брошюры, составленные со слов иноземных купцов, ставших свидетелями некоторых из происшедших событий. Свидетельства иностранцев, благодаря которым об опричном погроме Новгорода мы осведомлены, пожалуй, лучше, чем о многих других событиях этого времени, можно сопоставить со свидетельствами русских источников.

Вопрос о том, сколько новгородцев стало жертвами опричного террора, до сих пор остается открытым. Цифры, приводимые в разных источниках, сильно отличаются друг от друга. А. Курбский писал, что только в один день погибло 15 тысяч новгородцев, Таубе и Крузе оценивают число жертв в 27 тысяч, Псковская летопись — в 60 тысяч. Джером Горсей считает, что царь погубил 700 тысяч новгородцев. «Повесть о разгроме Новгорода Иваном Грозным» говорит о гибели нескольких десятков тысяч новгородцев. Эти цифры следует считать явно завышенными, поскольку население Новгорода в середине XVI века составляло не более 30 тысяч человек. Тем не менее в современных польских учебниках по истории число жертв новгородской трагедии оценивается в 40 тысяч человек.

Более точными следует считать сведения синодика опальных Ивана Грозного, в текст которого включена «скаска» Малюты Скуратова, где сказано, что «в ноугородской посылке Малюта отделал 1490 человек ручным усечением, ис пищали отделано 15 человек». Р.Г. Скрынииков определяет число погибших новгородцев на основании синодика в 2170–2180 человек. При этом он отмечает, что «эти данные нельзя считать полными, поскольку многие опричники грабили и убивали на свой страх и риск, однако число их жертв было невелико по сравнению с количеством жертв организованных массовых убийств». Таким образом, общее число жертв новгородской трагедии можно оценить в 2,5–3 тысячи человек. Эта цифра соответствует данным, приведенным Шлихтингом (2770 человек, «не считая лиц низкого происхождения») и членами голландского посольства 1615–1616 годов, в беседе с которыми новгородцы, помнившие опричный погром, называли цифру 1700 человек, касавшуюся только именитых новгородцев.

Шлихтинг свидетельствует о том, какой жестокостью отличались действия в отношении бедноты. Царь распорядился выгнать за городские ворота всех нищих и бродяг, спасавшихся в городе от голода и холода. Большая часть из них погибла, а те, кто был изобличен или подозревался в людоедстве, были казнены по приказу царя.

Побывавшие в Великом Новгороде в январе 1570 года иностранцы стали свидетелями и участниками политического театра Ивана Грозного, который они описали в своих сочинениях. В их описаниях обращает на себя внимание основной способ казней — утопление в Волхове. Об этом, в частности, писал датский посланник Якоб Ульфельд: «Царь приказал всех их согнать на мост… собрав их, он велел сбросить их в текущую там реку».

По всей вероятности, такой способ расправы носил символический характер и был связан с устойчивым представлением о связи ада с водной средой, а конкретно — с дном водоемов. По мнению А.Л. Юрганова, отмеченная Шлихтингом типологичность казней до некоторой степени определялась эсхатологической семантикой, связанной со средневековыми представлениями о мучениях накануне Страшного суда. Приказав утопить вероотступников, царь тем самым отправлял их прямо в ад, который в соответствии с народными воззрениями находился в пропасти на дне реки. Таким образом, казни новгородцев имели символический характер. Через муки и страдания, причиняемые своему народу, царь, по всей вероятности, хотел не только очистить его от греха, но и показать «городу и миру», что он вершит не только земной, но и небесный суд.

Обращает на себя внимание также свидетельство Штадена о том, что по приказу царя «были снесены все высокие постройки; было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна». Как считает Б.Н. Флоря, по всей вероятности, это также была какая-то символическая процедура, смысл которой пока ускользает от нас.

Почти хрестоматийным стало приведенное в сочинении Шлихтинга описание жестокой казни новгородского гостя Федора Сыркова, совершенное по приказу царя и сохранившее язык эсхатологических образов, понятных очевидцам и современникам:

За такой ответ царь приказал поставить Сыркова в котел и обварить кипятком. После пыток его тело было разрублено на части и брошено в реку. Отметим, что царь нередко запрещал предавать земле тела своих противников.

Шлихтинг также подробно описал издевательства царя над архиепископом Пименом, почти тридцать лет возглавлявшим Новгородскую епархию. Расправа с ним также была рассчитанным на зрителей театрализованным действом, пародией на христианские ритуалы:

Издевательства над Пименом царь продумал до мелочей. Его уподобили скоморохам, деятельность которых церковь осуждала. Но самое главное, расправа над ним откровенно пародировала один из самых важных христианских ритуалов — шествие на осляти. Описания расправы с архиепископом Пименом и Федором Сырковым, заимствованные у Шлихтинга, более ярко воспроизвел А. Гваньини, украсив их красочными деталями и прямой речью персонажей.

Участниками театрализованного представления стали также члены шведского посольства, направлявшиеся в Москву. Посольство возглавлял финляндский епископ Павел Юстен. Поскольку послы вопреки обычной практике отказались вести переговоры с новгородским наместником, по приказу царя их задержали в Новгороде, где они были под арестом с сентября 1569 по январь 1570 года, в силу чего российскую действительность члены посольства наблюдали по преимуществу со стороны, а то и из-за забора, за которым их содержали. Из того, что с ними случилось в Новгороде, членам посольства больше всего запомнился описанный Юстеном прием в резиденции наместника, почти совпавший с расправой над Пименом.

Это действо было пародией на дипломатический ритуал, при котором все традиции посольского церемониала были вывернуты наизнанку. Если обычно иностранные послы двигались по городу торжественной процессией, то шведских послов заставили бежать за лошадью. Вместо торжественного обеда и подарков, полагавшихся после приема, их посадили на хлеб и воду и ограбили. Членов посольства подвергали унижениям публично, невзирая на духовный сан посла. Став свидетелями этой расправы, новгородцы должны были понять, что с приходом царя в Новгород мир перевернулся и нигде — ни в церковной, ни в дипломатической сфере привычные нормы и традиции больше не действуют.

Этот спектакль, в котором вынуждены были участвовать члены шведского посольства, был также своего рода «посланием» шведскому королю Юхану III. Жестоким обращением с ними царь хотел напугать короля и подчинить своей воле.

Трагедия Новгорода произвела сильное впечатление на современников. Она была описана в немецкой «Правдивой новой газете». Анонимный автор изданной в 1572 году во Франкфурте-на-Майне брошюры «Истинно правдивое описание некоторых деяний, происшедших и случившихся в России — в Москве, во Пскове, в Новгороде, в Нарве, Ревеле, в Дерпте и других городах…» описал картину опричного террора в Новгороде, дополнив ее описанием расправы над животными: «И какую тиранию великий князь творил над подданными, такую же и над скотом, принадлежавшим им, над лошадьми, быками и коровами. Со спин у них снимали шкуру, драли до мяса, потом забивали дубинами и топорами». Он сообщил и о расправе над членами шведского посольства: «Именно в это время несколько шведских послов прибыли в Новгород. Великий князь велел их раздеть донага и привести к себе». Известия о кровавых события в Новгороде достигли многих европейских столиц, чему немало способствовало польское правительство. Вообще свидетельства иностранцев о новгородском погроме 1570 года стали широко известны в Европе и способствовали формированию негативного образа в восприятии России. Эта тема присутствовала почти во всех иностранных сочинениях о России XVII–XIX веков.

Примечательно, что в изданной в 1770 году в Эдинбурге книге Джона Кука «Путешествия и странствия по Российской империи, Татарии и части Персидского царства» были такие строки: «Говорили, будто его (Новгород. — Г.К.) разрушил Иван Васильевич — тиран — с такой яростью и неслыханной жестокостью, что я не стану ни мучить своего читателя описаниями ужасов, ни способствовать увековечению памяти об этом изверге».

А вот так описал все это А. Дюма, так и не побывавший в Новгороде, но слышавший об опричном погроме во время своей поездки по России в 1858–1859 годах:

Память об опричном разгроме долго жила в Новгороде, о чем свидетельствовали побывавшие в городе иностранцы в конце XVI–XVII веке. В 1587 году через Новгород проезжали члены датского посольства. Их путь пролегал через разоренные опричниками деревни, и местность вокруг «была так гола, что если бы пристав не распорядился доставкою провизии из других мест, то они умерли бы от голода». В ожидании распоряжений царя послы провели в Новгороде больше месяца. За это время на основании свидетельств «людей, достойных доверия… которые до сих пор живут в Новгороде» они восстановил картину опричного разгрома города.

Особую достоверность сообщениям о событиях 1570 года придают именно свидетельства очевидцев. Об этом впоследствии писал А. Олеарий:

Ревностный последователь Лютера, Ульфельдт вступал в религиозные споры с приставами и местными священниками, осуждая их за предрассудки и «идолопоклонство». Нетерпимо и враждебно относясь к православию и русским обычаям, он осудил непристойность скоморохов и даже в водосвятии не увидел ничего, кроме бесстыдства. Его выпады в адрес скоморохов и гудошников следует рассматривать в общем контексте наступления на народную культуру со стороны как православной, так и католической церкви. По морально-этическим представлениям того времени фольклор и скоморошество были на грани непристойности.

В одном из древнейших шведских областных законов — Вестерёталаге есть постановление о бродячих музыкантах, которое фактически ставит их вне закона. Музыканты не имели чести и человеческой неприкосновенности, они относились к категории бездомных нищих, игру и шутки которых слушали, но не испытывали к ним никакого почтения. Если музыканта ударили, то штраф за это платить было не нужно.

Подобно Герберштейну, наиболее яркой страницей в истории Новгорода Ульфельдт считает время независимости, об утрате которой он сожалеет. Описывая его присоединение к Москве как силовую акцию, он первым из иностранцев упоминает о сопровождавшей этот процесс политической борьбе: «Это его (Новгорода. — Г. К.) могущество продолжалось до того дня, когда возникли ненависть и распри между должностными лицами, и дело дошло до того, что они решили обратиться за посредничеством при их раздорах к московиту, который впоследствии, опираясь на наиболее слабую партию, подавил и другую и, овладев городом, сделал себя его господином». В расправе над Владимиром Андреевичем Старицким и опричном разгроме Новгорода он видит звенья одной цепи.

В своем сочинении Ульфельдт пишет о том, что в Новгороде членов посольства разместили в палатах, когда-то принадлежавших убитому брату царя. Датский историк Кнут Расмуссен считает, что речь идет о дяде Ивана IV Андрее Ивановиче Старицком, который в 1537 году поднял мятеж против правительницы Елены Глинской и бежал в Новгород, с которым князья Старицкие традиционно поддерживали дружеские связи. Он надеялся найти там сторонников, однако новгородцы не поддержали его, и он с повинной явился в Москву, был схвачен и брошен в тюрьму, где вскоре умер. По мнению же Ю.Н. Щербачева, речь идет о двоюродном брате Ивана IV Владимире Андреевиче Старицком, схваченном по подозрению в измене в 1569 году и отравленном вместе с женой и детьми. Ульфельдт ошибочно считает его новгородским князем и относит расправу над ним и новгородский погром к «последствиям одной и той же вспышки Иоаннова гнева».

В 1616 году голландские дипломаты в помещении, отведенном под резиденцию посла в Новгороде, увидели портрет Ивана Грозного. Это натолкнуло их на мысль побеседовать с местными жителями о кровавой резне, учиненной здесь Иваном Грозным.

В 1664 году местные жители рассказали членам голландского посольства под руководством Бореля о том, что «река около города редко замерзает в середине… потому, что царь Иван Васильевич погубил здесь много людей: их привозили к мосту сотнями, отрубали головы, и от этого вода окрашивалась».

Иностранные наблюдатели XVI века воспринимали Новгород как один из главных центров православия, отмечали наличие в нем архиепископа, большого количества богатых монастырей и «изящно и пышно разукрашенных» храмов, среди которых выделяется «древнейший и чтимый новгородцами» Софийский собор, построенный «в соревновании с византийскими императорами во имя Святой Софии Иисуса Христа Сына Божия».

В 1581 году в Софийском соборе побывал папский легат секретарь ордена иезуитов А. Поссевино. Его переговоры в Москве прошли успешно, и царь приказал новгородскому архиепископу с почетом принять папских дипломатов. Поэтому архиепископ Александр пригласил их посетить богослужение в Софийском соборе. Поссевино отказался присутствовать на службе, но согласился посетить храм, чтобы осмотреть его внутреннее убранство и мощи святых. В донесении генералу ордена иезуитов он писал, что сделал это для того, чтобы «впоследствии можно было разъяснить этому народу (русским. — Г. К.) обман и обратить его к священному почитанию Бога и истинных святых». Прямо у гроба епископа Никиты он начал проповедь против святости мощей и вообще против святости православных святых и русского благочестия. Не желая вступать в бесполезный спор с фанатиком и чтобы не подать народу повода к соблазну, архиепископ попросил иезуитов выйти из Софийского собора. Впоследствии один из членов делегации Джованни Паоло Кампани в своих записках о посольстве написал, что когда по просьбе Поссевино «архиепископ показал ему гробницу князя Владимира, который впервые приобщил русских к христианской вере, и некоего Никифора, известного, по их словам, чудесами, то Поссевин, насколько он мог судить (ему едва разрешили взглянуть), обнаружил не настоящие тела, а деревянные фигуры, одетые в платье и раскрашенные». Очевидно, этот пассаж был написан с целью дискредитации русских святых. Как отметила О.А. Агеева, «записки иностранцев о России показывают, что в качестве суеверий, предрассудков, варварства русской веры выступали как раз основные формы православного культа: почитание икон и святых».

А. Кампензе и А. Поссевино отмечали, что особым почитанием новгородцев пользуется архиепископ Миры Ликийской Николай Мирликийский — покровитель торговли и земледелия, защитник бедных и неимущих, один из наиболее почитаемых христианских святых, уже при жизни прославившийся чудотворениями. Несмотря на то что уже в XV веке канонизация новгородских подвижников приняла широкий размах, местные святые (Иоаким Корсунянин, Антоний Римлянин, Варлаам Хутынский) в иностранных сочинениях, как правило, не упоминаются.

В XVI веке новгородская церковь сохраняла значение крупного феодального землевладельца. Ее доходы намного превосходили доходы других епископств. Английский дипломат Д. Флетчер получил в Москве сведения о том, что новгородские владыки будто бы получают доход до 12000 рублей ежегодно, тогда как глава московской церкви — около 3000, а другие церковные иерархи — до 2500 рублей. Он привел приблизительные цифры, но они передавали распространенный в московских верхах взгляд на исключительные богатства Новгородской епархии и свидетельствовали о том, что новгородские архиепископы занимали особое положение в общерусской иерархии.

К середине XVI века название «Ногардия» перестает быть обозначением всей территории Русского государства и относится только к Новгородской республике. В европейской картографии появляется конкретное изображение и обозначение города Новгорода. Так, например, в «Космографии» Себастьяна Мюнстера (1544) Великий Новгород изображен на двух берегах Волхова. В XVI веке развитие картографии России было связано с именами иностранцев, посещавших Россию. Материалы их отчетов о путешествиях попадали в руки картографов, которые перерабатывали и дополняли их. Новгород и Новгородская земля были нанесены более чем на 15 европейских карт Московии, Скандинавии, Европы и мира под названиями Неогард, Новгород Великий, Новогардия, Новгородское княжество.

В XVI веке в иностранных сочинениях появляются первые упоминания о географической широте, на которой был расположен Новгород. Географическая широта во многом определяла климатические особенности региона, от чего, в свою очередь, зависела хозяйственная деятельность населения. М. Меховский пишет о том, что «высота полюса в Новгороде шестьдесят градусов и летом, около времени летнего солнцестояния, после захода солнца и вплоть до восхода бывает так светло, что мастера — портные, сапожники и прочие ремесленники имеют возможность шить и работать».

Иовий сообщает о том, что «в Новгороде арктический полюс возвышается над горизонтом почти на 64°». По наблюдениям А. Дженкинсона, широта Новгорода Великого составляла 58°26'. В 1636 году географическую широту Новгорода уточнил А. Олеарий, который был первым иностранцем, определившим ее на месте. По его измерениям она составляла 58°23'.

Не привыкшие к суровым зимам европейцы отмечали контраст летней и зимней температуры. Так, например, Д. Флетчер писал о том, что «различные времена года здесь все меняют, и нельзя не удивляться, смотря на Россию зимой и летом». Он же отмечал, что «от Вологды… и далее на юг к границе Крыма… почва весьма плодородная и страна приятная: в ней много пастбищ, хлебородных полей, леса и воды в большом изобилии. То же можно сказать о пространстве между Рязанью… и Новгородом».

Таким образом, в XVI веке знакомство европейцев с Великим Новгородом углубляется: его местоположение более четко фиксируется западноевропейскими картографами, наблюдается значительное, по сравнению с предшествующим столетием, увеличение числа иностранных известий о нем, написанных очевидцами. Если в XV веке нам известен только один иностранец, приезжавший в Новгород, — Жильбер Ланнуа, то применительно к XVI веку мы можем говорить уже о десятке иностранных наблюдателей, знавших о Новгороде не с чужих слов. Они оценили «достоинства этого города» и описали его как «знаменитейший и богатейший» торговый город — «рынок целой империи», который по размерам и численности населения не уступал крупнейшим городам Европы. У этого города была своя история, он процветал, «когда он был независим», «жил по своим собственным законам», «имел обширнейшие владения», и «его могущество было так велико, что он легко мог защищаться от врагов и соседних государств».

Именно в это время в Европе в обиход входит впоследствии широко известная, кочующая из сочинения в сочинение пословица «Quis potest contra Deum et magnam Neugardiam. — Кто может против Бога и Великого Новгорода». Впервые она была приведена в изданном в Кельне в 1518 году сочинении немецкого богослова и историка Альберта Кранца «Вандалия».

Последнее десятилетие XVI века было для Новгорода сравнительно благополучным временем. В 1580-х годах Борис Годунов, фактически правивший государством, усердно приобщался к новгородской культуре, пытался вернуть ей поблекший за минувшие два десятилетия столичный блеск. При его содействии создавались условия для восстановления экономики и торговли, возрождения духовных ценностей. Новгородская архиепископия была преобразована в митрополию, были возвращены торговые льготы и восстановлено сословие гостей, в 1603 году возобновил свою деятельность Немецкий торговый двор.

Проезжавшие через Новгород в первые годы XVII столетия иностранные дипломаты сохранили о нем довольно благоприятное впечатление, зафиксированное в дневниках и отчетах посольств.

В августе 1602 года Новгород посетило датское посольство во главе с Акселем Гюльденстьерне, сопровождавшее жениха Ксении Годуновой датского герцога Ханса. Послы провели в Новгороде целую неделю. За это время они осмотрели город, совершили поездку по Волхову в Юрьев монастырь. Во время поездки они охотились на уток, и принц Ханс возвратился в Новгород в приподнятом настроении, а его секретарь запечатлел вполне благополучную картину новгородской жизни:

Датским дипломатам была предоставлена свобода передвижения по городу, в том числе и по кремлю, где они побывали «в разное время несколько раз, ходили по крепости взад и вперед куда хотели» и даже осмотрели крепостную артиллерию — «25 больших мортир, две маленькие медные пушки… два медных фальконета и 11 прекрасных больших картоверов и полукартоверов[6]».

Члены ганзейского посольства 1603 года, приезжавшие Москву с целью возобновления торговой деятельности ганзейских купцов в России, которая была прекращена Иваном III, отметили удобное и красивое местоположение города, обилие церквей и монастырей, а также изобилие и дешевизну рыбы.

Смутное время и шведская оккупация изменили облик города. Безотрадную картину состояния Новгорода дали голландские дипломаты, наблюдавшие ужасающие картины бедствий новгородцев весной 1616 года.

Автором этого описания был казначей и гофмейстер нидерландского посольства Антонис Хутеерис. Он был также автором двадцати выполненных с натуры рисунков, гравюры с которых были напечатаны в его путевых заметках в 1619 году. Они представляют собой главным образом виды местностей и населенных пунктов, среди которых Николо-Вяжищский монастырь, виды новгородских деревень, курная изба, гать через болото, рисунок которой является редчайшим и древнейшим изображением бревенчатых гатей, характерных для северных лесов. Рисунки Хутеериса подробны, реалистичны и достаточно точны, они позволяют расширить наши знания о русской архитектуре XV–XVI веков и представить первоначальные ныне утраченные постройки монастыря, в частности Никольский собор и одну из древнейших в России трапезных.

Смута начала XVII века вызвала пристальный интерес в Европе и породила обширную литературу о России. Ее создателями были профессиональные военные, дипломаты, священнослужители, ученые и купцы из Германии (К. Буссов, М. Шаум), Франции (Ж. Маржере, П. Делавиль), Англии (Г. Бреретон), Польши (С. Жолкевский, Н. Мархоцкий, С. Маскевич, С. Кобержицкий), Голландии (И. Масса, Э. Геркман), Швеции (П. Петрей, М. Ашаней, Ю. Видекинд). Иностранные сочинения фиксировали и описывали прежде всего ключевые события новгородской истории. В XV веке таким событием было его покорение Москвой, в XVI веке — опричный разгром. В XVII веке воображение иностранцев поразил единственный в многовековой истории Новгорода его успешный штурм, предпринятый шведскими войсками в июле 1611 года.

Его довольно подробно описал очевидец событий немец Матвей Шаум — полевой священник в войске Я. Делагарди. Он писал, что неожиданное и быстрое «новгородское взятие» может показаться «странным и невероятным» не только потому, что «Москва и Новгород были сильны перед целым светом, но и потому еще, что Его Величество, король шведский, долго был в согласии с русскими и несколько лет помогал им противу общего врага, поляков… Новгородцы почитали себя довольно сильными и умными для защищения самих себя и не помышляли, как трудно удержать старый полуразвалившийся дом».

Таким же «странным и невероятным», идущим вразрез с известной поговоркой казалось это событие другим иностранцам. П. Петрей объяснял быструю победу шведского оружия личными качествами шведского полководца: «отважной храбростью и неустрашимым сердцем». Олеарий писал о том, что «в 1611 году шведский полководец Яков де ла Гарди… доказал ему (Новгороду. — Г. К.) ничтожество его поговорки о великом могуществе». А. Мейерберг заметил, что «1611 год показал, что великие громады, один раз обрушившись, уже никогда потом не в состоянии подняться, как бы придавленные собственной тяжестью». Г. Шлейссингер сообщил о том, что «в 1611 году граф де ла Гарди счастливо Новгородом овладел, и город полных семь лет состоял под королевским шведским управлением, пока, наконец, в соответствии с заключенными трактатами господа шведы не отступились от него добровольно».

В поэтической форме взятие Новгорода шведами и сопутствующие ему обстоятельства описал Ю. Видекинд в латиноязычном стихотворении, в котором он сравнил подчинение Новгорода власти Делагарди с его покорением Иваном III.

Одно из наиболее интересных сочинений о Смутном времени в России — «История о Великом княжестве Московском» было написано шведским дипломатом Петром Петре ем. В начале XVII века он несколько раз приезжал в Россию, где в общей сложности прожил около четырех лет. За это время он установил тесные контакты с представителями разных слоев русского общества и, по всей вероятности, в какой-то степени овладел русским языком. Петрей стал очевидцем и «репортером» русской Смуты, которую описал в своих сочинениях «Реляция о России начала XVII в.» (1608) и «История о Великом княжестве Московском» (1615). Написанные на основе личных наблюдений с привлечением русских и иностранных источников, они положили начало шведской «Россике», а самого Петрея в Швеции считают «первым шведским кремлелогом», успешно совмещавшим роль дипломата и историографа. Его книги стали первыми историко-политическими сочинениями о Московии на шведском языке и способствовали распространению в Швеции знаний о восточном соседе.

Важное место в его «Истории» занимает Новгород, к которому шведы традиционно проявляли особый интерес. Петрей описал его былое величие и современное состояние:

Петрей подробно освещает действия шведских войск под командованием Якоба Делагарди в Новгородской земле, переговоры шведов с новгородскими властями о приглашении на русский престол шведского принца Карла Филиппа. Стремясь обосновать его права на московский престол, Петрей сообщил о варяжском происхождении Рюрика. Одновременно он подверг критике легенду о родстве Ивана IV с Августом через Рюрика: «Свирепый Иван Васильевич говорил, что ведет свой род от брата славного римского императора Августа, по имени Пруса, жившего в Придцене, но это отвергают все историки, и Иван ничем не мог доказать того».

До Петрея о варяжском происхождении Рюрика вслед за Герберштейном писали Гваньини, Принц и Нойгебауер. Их сообщения об этом в конечном итоге основывались на русских летописях, ничего не сообщавших об этнической принадлежности варягов. Сам Герберштейн, будучи в Москве, безуспешно пытался получить ответ на этот вопрос. В конечном итоге им была выдвинута гипотеза о том, что варяги были выходцами из граничившей с Любеком Вагрии. Петрей поначалу также безуспешно пытался «отыскать, что за народ были варяги» и нашел ответ на этот вопрос в 1613 году, когда в Выборг на переговоры с Карлом Филиппом прибыли новгородские послы. По словам Петрея, они просили герцога приехать в Новгород, «поставляя на вид, что Новгородская область до покорения ее московским государем имела своих особенных великих князей, которые правили ею; между ними был один, тоже варяжского происхождения, по имени Рюрик, и новгородцы благоденствовали под его правлением».

Впервые эта мысль была высказана в Новгороде года за полтора до выборгских переговоров. Подписав договор со шведами, новгородские власти вынуждены были взять на себя дальнейшие переговоры со шведами, в том числе и по вопросу о кандидате на престол. В декабре 1611 года они составили инструкцию посольству, направлявшемуся в Швецию. Свое обращение к шведскому кандидату они мотивировали решением ополчения от 23 июня 1610 года, а также тем, что «прежние государи наши и корень их царский от их же варяжского княжения, от Рюрика и до великого государя царя и великого князя блаженные памяти Федора Ивановича всеа Руси был». Таким образом, одним из аргументов в пользу шведского кандидата было его этническое родство с пресекшимся царским родом.

Свидетельство новгородцев об этнической принадлежности Рюрика подтолкнуло Петрея к историческим, лингвистическим и геральдическим изысканиям, в результате которых он впервые в историографии заявил о том, что «кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции». В этой связи А.А. Куник заметил, что именно «шведам, воспользовавшимся намеком новгородцев, принадлежит честь заложения первых камней в здание норманизма».

В 1620 году «История…» Петрея была издана на немецком языке, благодаря чему получила европейского читателя, который мог почерпнуть из нее сведения о шведской природе варягов. Точку зрения Петрея поддержали другие шведские ученые.

Теория шведского происхождения Рюрика, подкрепленная мнением новгородцев, получила еще большую известность в Европе благодаря изданному в 1672 году на латинском языке сочинению шведского королевского историографа Юхана Видекинда «История русско-шведской войны XVII века», в котором были приведены слова архимандрита Киприана, якобы сказанные им в 1613 году в Выборге герцогу Карлу Филиппу: «Из древней истории видно, что за несколько сот лет до подчинения Новгорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика».

Шведский исследователь А. Оберг отметил, что Петрей был первым западным автором, утверждавшим, что «варяги эпохи викингов были шведского происхождения». По мнению финляндского исследователя А. Латвакангаса, «норманистское толкование Петрея было еще довольно робким и не стало отчетливым «измом». Тем не менее российский историк В.В. Фомин назвал его родоначальником норманской теории.

Следует отметить, что в конечном итоге в своих построениях Петрей исходил из тезиса о варяжских корнях династии Рюриковичей, впервые сформулированного новгородцами в приговоре посольству архимандрита Никандра. Посольство было отправлено в Стокгольм просить Карла IX, чтобы он, «видя в Московском государстве такие беды и кровопролитие, дал из двух сынов своих королевича князя Густава Адольфа или князя Карла Филиппа, чтобы им успокоилось Русское государство». Приговор о посольстве был составлен 25 декабря 1611 года и подписан воеводой И.Н. Одоевским, митрополитом Исидором и другими новгородскими «земскими чинами» (74 подписи), которых можно считать первыми отечественными норманистами. В этой связи Г.А. Замятин заметил, что «в вопросе о происхождении первых русских князей новгородцы были, выражаясь языком ХГХ века, норманистами».

В пользу того, что в Новгородских землях бытовало какое-то предание о том, что варяги были выходцами из Швеции, свидетельствует также тот факт, что иконник Тихвинского монастыря Иродион Сергеев, описавший осаду монастыря шведами в 1613 году, называет шведов «зловер-ными и погаными варягами, иже свиянами наричуются».

В записанном в Олонецкой губернии в XIX веке предании Рюрик фигурирует как Юрик-новосел, приехавший в Ладогу «из северной стороны», а потом переселившийся в Новгород, где новгородцы залюбили его за веселый нрав и хороший разум.

Таким образом, есть все основания утверждать, что в конце 1611 года в Великом Новгороде в условиях чрезвычайной внутри- и внешнеполитической ситуации были заложены основы концепции, которая в XVIII веке получила острое политическое звучание[8] и положила начало ожесточенному спору, отголоски которого слышны и в наше время.

В 1614 году в Новгороде побывал шведский священник и историк Матиас Ашаней. До приезда в Новгород в своем «Описании Сигтуны» он рассказал, что, согласно старинному преданию, городские врата из Сигтуны были увезены в Москву или Новгород русскими, разрушившими город. В Смутное время Ашанею довелось побывать в России. Увидев в Новгороде врата Софийского собора, латинские надписи на которых свидетельствовали об их западноевропейском происхождении, он отождествил их с теми, о которых ранее рассказал в своем сочинении.

Когда об этих вратах стало известно Густаву II Адольфу, он приказал Якобу Делагарди доставить их в Швецию. Однако Делагарди, понимая, к каким последствиям может привести оскорбление главной святыни новгородцев, не рискнул выполнить этот приказ короля. К тому же, как следует из его письма канцлеру Акселю Оксеншерне, он не разделял уверенности короля относительно шведского происхождения бронзовых врат Софийского собора. Вот что он писал: «Относительно медных врат, которые Его Королевское Величество желает, чтобы ему прислали из Новгорода ради их достопримечательности, тем более, что Его Королевскому Величеству сообщили, что они, вероятно, некогда были взяты из Сигтуны, то я бы очень желал исполнить приказание Его Королевского Величества, но так как эти врата, о которых русские уверяют, что они как дар вывезены из Греции, служат входом в главный храм митрополита, то вызовет много шума, жалоб и беспокойства, если мы при настоящих обстоятельствах, когда идут переговоры с русскими, силой выломаем и увезем эти врата». Таким образом, в начале XVII века легенда о Сигтунских вратах была зафиксирована в двух источниках. Возродиться ей было суждено спустя столетие.

В 1722 году в Новгороде побывал шведский ориенталист Генрих Бреннер, который более двадцати лет прожил в России. Семь лет спустя в письме к шведскому историку Георгу Валлену он описал Сигтунские, или Сартунские, врата Софийского собора. Это описание Валлен опубликовал в своем сочинении о древней Сигтуне «Sigtuna stans et cadens». Позднее эта легенда была изложена в «Истории Шведского государства» известного шведского историка Улофа Далина. Перевод его сочинения на русский язык способствовал распространению легенды в России.

В 1823 году в Берлине была издана работа Фридриха Аделунга о западных наружных вратах Софийского собора, которые он назвал Корсунскими и сделал вывод об их германском происхождении. В той же работе он описал и внутренние врата Софийского собора, которые называл Сигтунскими.

В 1907 году шведский исследователь Якоб Аренберг высказал предположение, что наружные врата Софийского собора, в некоторых деталях которых он увидел скандинавские черты, могли попасть в Новгород из Магдебурга через Сигтуну, которая в XII веке имела тесные связи с Новгородом.

Летом 1911 года в Новгороде проходил XV Археологический съезд, в работе которого принимали участие известные шведские ученые: специалист по древней истории северных стран профессор Оскар Альмгрен, археолог Туре Арне и профессор Густав Хальстрем. На одном из последних заседаний к участникам съезда обратился член Русского военно-исторического общества капитан П.И. Белавенец. От имени Трофейной комиссии, занимающейся сбором вещественных памятников боевой славы России, он попросил участников съезда дать ответ, какие врата Софийского собора в Новгороде можно считать реликвией морского похода новгородцев на Сигтуну в 1187 году.

В какой-то мере на запрос Трофейной комиссии о вратах Софийского собора попытался ответить участник Археологического съезда профессор Оскар Альмгрен. Он передал в Новгородское общество любителей древности свою статью «К легенде о Сигтунских вратах в Новгородском Софийском соборе», которая была опубликована в 1912 году. В этой статье он опроверг легенду о шведском происхождении наружных врат Новгородской Софии. По его мнению, они были вывезены в Новгород из польского города Плоцка как военная добыча. Однако в то время Альмгрену Не были известны ни письмо Делагарди Оксеншерне, ни сочинение Ашанея. На них ему указали капитан П.И. Белавенец, русский священник в Стокгольме Павел Румянцев и граф К. Стенбок. После ознакомления с ними Альмгрен опубликовал в Швеции новый вариант статьи о Сигтунской легенде, в которой связал ее возникновение с пребыванием шведов в Новгороде в начале XVII века.

Таким образом, легенда о Сигтунских вратах Новгородского Софийского собора имеет чисто шведское происхождение. Русскими источниками она не подтверждается. Шведы, побывавшие в России в XVII и XVIII веках, сопоставили бытовавшее в Швеции предание с тем, что они увидели в Новгороде, и создали свою версию, прочно укоренившуюся в обыденном сознании шведов, а впоследствии и русских. Для шведов она служила доказательством того, что им в конце концов удалось отыскать одну из своих реликвий. Для русских же она подтверждала сам факт похода 1187 года на Швецию и участие в нем новгородцев. Не случайно Трофейная комиссия обратила внимание на эти врата как на памятник боевой славы русского оружия. По иронии судьбы ее обращение к XV Археологическому съезду дало импульс к развенчанию легенды, которая вполне устраивала как шведов, так и русских.

С военным присутствием шведов в Новгородских землях в 1611–1617 годах было связано появление первых планов Новгорода, которые были представлены шведским археологом Туре Арне на уже упоминавшемся XV Археологическом съезде в Новгороде. 27 июля 1911 года в зале Дворянского собрания он выступил с докладом «Новгород во времена шведского владычества по Балтийскому побережью 1611–1617 гг. по старым картам из Стокгольмского военного архива», в котором представил три старинных плана Новгорода из Королевского военного архива в Стокгольме. Фотокопии этих планов он передал в Новгородское общество любителей древности, которое впервые издало его в 1912 году. Эти планы являются самыми древними из известных планов Новгорода и имеют большое значение для изучения топографии города.

Первый чертеж, выполненный Улофом Ханссоном Орнехувудом карандашом и акварелью с надписями на шведском языке, изображает взятие Новгорода шведами 16 июля 1611 года. Второй чертеж с надписями на французском языке представляет облегченную копию первого или его черновик. Третий план Новгорода, продемонстрированный Т. Арне на XV Археологическом съезде, носит название «Новгород с ситуацией». На нем показана реальная планировка и условно — застройка Новгорода и ближайших окрестностей приблизительно на конец 1730-х — начало 1740-х годов. Он отражает планировку Новгорода после реконструкционных работ, выполненных в 1720-х — начале 1730-х годов.

Чертеж Орнехувуда отличается высокой степенью точности, в то же время он в высшей степени избирателен и не показывает те объекты, которые не интересовали его составителя. На нем обозначены башни и укрепления самого Новгорода, сожженные окрестные монастыри, показана обобщающая планировка Новгорода в границах Окольного города с реками Гзень и Резень, ручьями Тарасовец, Федоровский, с прорисовкой детинца, Малого земляного города в шесть бастионов; объемно даны церкви и окрестные монастыри, прорисованы дороги на Москву, Копорье, Псков. В соответствии с традицией начала XVII века на едином чертеже даны последовательно первоначальный лагерь шведских войск, развертывание войск перед первой атакой, расположение шведских войск во время первой атаки с западной стороны Окольного города, размещение шведских войск перед второй атакой уже по периметру Малого земляного города.

В 1672 году гравер Д. Падт Брюгге создал парадную копию чертежа 1611 года. Она была сделана с использованием всего существовавшего тогда арсенала графического украшения — картушей с аллегорическими фигурами, геральдическими щитами и каллиграфическими надписями на латинском языке, военных атрибутов и символики, изображениями батальных сцен, витиеватого компасного картуша и разных типов гравировки. В Швеции этот план впервые был опубликован в книге Ю. Видекинда в 1671 году. Российских исследователей с ним познакомил О.Л. Вайнштейн. В сравнении с первым планом дополнительной информации по топографии города он не несет, однако содержит важную политическую информацию.

С.В. Зверев обратил внимание на то, что картуш в правом верхнем углу плана увенчан изображениями двух пленных новгородцев и фигурным щитом с гербом, изображающим двуглавого орла, под крыльями которого помещены искаженные изображения ключей с сердцеобразными ручками. Он отметил, что этот герб, равно как и опубликованное в латиноязычном издании сочинения Видекинда стихотворение «На герб и взятие Великого Новгорода», содержит описание герба Новгорода, неизвестного отечественным исследователям российской геральдики:

С.В. Зверев предположил, что проект этого герба был создан в преддверии выборгских переговоров в связи с ожидавшимся прибытием в Новгород шведского принца Карла Филиппа, который должен был стать основателем новой правящей династии в России. Переговоры в Выборге закончились неудачей, Карл Филипп в Новгород не приехал, и от герба остался только проект.

Следует отметить, что вопрос о датировке шведского плана до сих пор остается открытым. Т. Арне высказал предположение, что он может быть датирован 1611 годом. Позднее было высказано мнение о том, что этот план был приложен Якобом Делагарди к отчету о взятии Новгорода.

Н.Н. Кузьмина и Л.А. Филиппова считают, что «чертеж Новгорода, который шведы использовали в плане осады города в 1611 г., является одним из самых ранних и точнейших чертежей русского города. Он выполнен опытной рукой специалиста на основе инструментально-масштабной топосъемки. Если учесть, что русские карты этого времени были рисованными и не основывались на масштабности, то остается предположить, что топосъемка Новгорода была произведена иностранным специалистом». По их мнению, таким специалистом мог быть итальянский архитектор, который в 1582 году принимал участие в переустройстве новгородских фортификаций.

Некоторые исследователи (И.Ю. Анкудинов, В.А. Петров, Л.И. Петрова) считают, что топографическая подоснова плана осады Новгорода 1611 года «могла быть снята шведскими картографами после взятия Новгорода и отображает реальную картину топографии фортификационных сооружений города в начальный период пребывания в нем шведов». Дополнительные сведения, подтверждающие правомерность такого подхода к датировке подосновы плана, сообщил в 2002 году на международной конференции «Шведская Новгородика» сотрудник Военного архива Швеции Бьерн Эверт. Он отметил, что план выполнен рукой шведского картографа Улофа Ханссона около 1635 года, и предположил, что, воссоздавая по чьему-то заказу картину военных действий при осаде Новгорода шведами, он использовал в качестве подосновы топографический план Новгорода, выполненный кем-то из его предшественников.

В пользу последней гипотезы свидетельствует письмо Делагарди Карлу IX от 26 августа 1611 года, в котором он описывает захват Новгорода и сообщает о том, что он посылает ему рисунок с изображением штурма города.

Исследователям хорошо известен также план Новгорода, составленный в 1673 году инженер-капитаном Э. Пальмквистом — членом шведского посольства Г. Оксеншерны. Его «Заметки о России»[9] занимают особое место среди шведских описаний России. Знаток шведской «Россики» Кари Таркиайнен называет его «венцом» «Московитики», красивейшим дипломатическим рапортом шведского великодержавия. Пальмквист выполнял функции тайного агента и добывал интересующие его сведения «тайным обычаем посредством подкупа». Как военный разведчик он был обязан давать не вымышленные, а точные сведения.

За восемь месяцев пребывания в России Пальмквист собрал уникальную информацию о ней. После возвращения он представил шведскому правительству отчет о проделанной работе — рукопись in folio, содержащую 53 рисунка различного формата, 16 географических карт и планов городов, а также заметки и пояснения к ним.

Пальмквист составил подробные описания летних, зимних и водных путей от Балтийского побережья до Пскова и Новгорода с обозначением расстояний в русских верстах и шведских милях и описанием естественных преград — топей, болот, а также бродов. Его лаконичное описание Новгорода довольно точно и информативно:

На плане Новгорода Пальмквист отметил, что Софийская сторона населена по преимуществу ремесленниками и простолюдинами, а Торговая сторона — знатными горожанами и купцами. Это послужило одним из главных аргументов для историка Н.А. Рожкова в обосновании им теории о том, что Волхов разделял население города на две антагонистические группы. План Новгорода, составленный Пальмквистом, озадачивает исследователей тем, что на нем обозначены внутренние стены с башнями, делящие Софийскую сторону на три части. Следует отметить, что о каких-то внутренних стенах упоминал в своем описании Новгорода побывавший здесь в 1683 году Энгельбрехт Кемпфер.

План Новгорода из «Альбома Пальмквиста» был введен в научный оборот только в середине XX века. В 1952 году его опубликовал А.Л. Монгайт, сопроводив издание плана переводом экспликаций. Позднее его воспроизвели в своих статьях В.Л. Янин и Е.А. Рыбина.

В.Л. Янин поставил вопрос о подоснове чертежа Пальм квиста на том основании, что за четыре дня пребывания в Новгороде у него не было возможности снять детальный план города. По его мнению, такой подосновой мог стать проектный чертеж 1631 года, который тайно передал в Стокгольм шведский «городовой смышленник» Юст Матсон, работавший на строительстве городских укреплений в 1632 году.

По сравнению с планом описание Новгорода, сделанное Пальмквистом, было известно исследователям в меньшей степени. Его перевод, помещенный в качестве приложения к публикации А.Л. Монгайта, отличался рядом неточностей, искажений и сокращениями. Поэтому пользоваться ими как историческим источником было затруднительно. Так, например, А.Л. Монгайт подверг сомнению достоверность плана Пальмквиста на том основании, что, как сказано в описании, он «не имел возможности свободно передвигаться в пределах города». Между тем таких слов в оригинальном тексте нет.

В XVII веке историко-географические описания Новгорода дополняются описаниями жизни и быта горожан. Наибольший интерес в этом плане представляют сочинения немецкого ученого-энциклопедиста Адама Олеария, австрийского дипломата Августина Мейерберга, а также путевые дневники голландского географа и путешественника Никлааса Витсена и шведского ученого Юхана Спарвенфельда.

В 1630–1640-х годах в Новгороде несколько раз побывал придворный советник и антикварий Шлезвиг-Голштинского герцога Фридриха III Адам Олеарий. Он исполнял обязанности секретаря в посольстве О. Бруггемана — Ф. Крузиуса, отправленном из Гольштинии к царю и персидскому шаху для выяснения возможностей торговли с Персией через территорию Московского государства. Его широко известное сочинение «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» занимает выдающееся место среди современных ему иностранных сочинений о России. Оно отличается научным подходом, обстоятельностью, а также философским осмыслением исторического материала. Его описание Новгорода содержит не только сведения по истории города, но и детали повседневной жизни и быта новгородцев. Особенно колоритны его описания новгородских кабаков и неумеренного потребления новгородцами алкоголя, ставшие почти хрестоматийными:

Можно считать, что Олеарий заложил краеугольный камень в широко распространенное в Европе представление о том, что неумеренное потребление спиртного является одним из главных элементов русской бытовой культуры. Устойчивость подобных мнений представляется довольно странной, поскольку в это время многие европейские страны переживали алкогольный бум, вызывавший негодование просвещенных современников, например Мартина Лютера, который писал, что «вся Германия зачумлена пьянством». Не менее острой была ситуация в Англии и Литве.

Следует отметить, что Олеарий зафиксировал изменения в потреблении алкоголя на Руси, связанные прежде всего с распространением кабаков и водки, которая с середины XVI века начинает серьезно теснить другие хмельные напитки. В XVII веке многие иностранцы отмечали эти особенности русской питейной традиции, которая с того времени становится одним из основных элементов их представления о «загадочной русской душе».

Довольно интересным представляется сообщение Олеария о том, что новгородский купец Петр Микляев[10], «умный и рассудительный человек», приехав в качестве посла в Гольштинию, хотел поручить ему своего сына для обучения немецкому и латинскому языкам. Этот факт, с одной стороны, является яркой деталью с точки зрения характеристики новгородского купечества, а с другой стороны, свидетельствует об устойчивом интересе новгородцев к западному культурному миру.

В XVII веке знание шведского языка становилось одним из условий коммерческого успеха. Русские торговые люди, торговавшие со Швецией, годами держали лавки в Стокгольме, заводили связи в шведском обществе и в какой-то степени умели говорить («толмачить») на шведском языке. Некоторые из них знали язык довольно хорошо, так что при заключении торговых сделок в Швеции не только сами могли обходиться без помощи шведских переводчиков, но и помогали в этом своим соотечественникам. Среди них было немало новгородцев. Примером активного усвоения шведского языка является русско-шведский разговорник, составленный в конце XVII века новгородскими купцами Кошкиными.

С древней историей Новгорода Олеарий был знаком по сочинениям Герберштейна, которого он считает «достоверным свидетелем». Он заимствовал у него сведения о том, что Василий III построил Нижний Новгород и населил его «тем народом, который он взял в многолюдном Великом Новгороде, потому он и получил название Нижний Новгород». Впоследствии эту версию повторили Марпергер и Брюс. Факты о событиях более близкой к нему истории он заимствовал у Гваньини, Ульфельдта, Нойгебауера. Наиболее подробно он пишет о погроме Новгорода, учиненном Иваном IV, которого он называет тираном и жестоким извергом. История возвышения Новгорода и его падения заставила Олеария вспомнить слова Сенеки: «Нет ничего столь великого, что бы не могло погибнуть».

Современный Новгород поразил Олеария обилием церквей и монастырей. Он упоминает «прекрасно построенный» Хутынский монастырь и погребенного там Варлаама Хутынского, который, «как говорят, совершил много чудес, исцеляя больных». Первым из иностранцев он рассказал историю Антония Римлянина, который был для иностранцев самым известным новгородским святым, и построенного им монастыря. Об этом он узнал из рассказов новгородцев. От них он узнал также о том, что в соборе Рождества Богородицы Антониева монастыря хранятся мощи святого и камень, на котором он, по преданию, приплыл из Рима[11], но осмотреть их ему не удалось, поскольку иностранцев в собор не пускали.

Особую ценность труду Олеария придают гравюры, выполненные по сделанным им самим рисункам, представляющие портреты, бытовые сценки, виды местностей и городов, в том числе хорошо известное первое изображение Новгорода.

Вместе с Олеарием в составе посольства в качестве гоф-юнкера был поэт немецкого барокко Пауль Флеминг, которого, по его собственным словам, «жар любопытства влек из края в край». Он описал свое путешествие в Персию через Россию в книге стихотворений, посланий, од и сонетов, которые дополнили сочинение Олеария. Флеминг стал автором первых поэтических произведений о Новгороде.

Флеминг прибыл в Новгород с небольшой частью посольства по зимней дороге из Нарвы в начале марта 1634 года во время лунного затмения, о чем он написал в одном из своих стихотворений, и провел здесь в ожидании основной части посольства пять месяцев весны и лета. Здесь он нашел отдохновение от бурь и бедствий войны, которой была охвачена его родина. На фоне того, что он оставил на родине, жизнь в Новгороде представлялась ему спокойной и благополучной. В какой-то мере об этом свидетельствует его латиноязычное стихотворение «К гостеприимному Новгороду»:

Нам довольно мало известно о повседневной жизни новгородцев в XVII веке, поэтому впечатления немецкого поэта, выраженные в этом стихотворении, представляют особую ценность. Конечно, они очень лаконичны, в них очень мало конкретности, но общее настроение ему удалось передать.

По мнению М.П. Алексеева, интерес к западному культурному миру в Новгороде носил более глубокий, органический характер, чем в других городах России. Поэтому Флеминг мог здесь не только встретить следы европейского влияния и свидетельства давних связей города с западным миром, но и услышать немецкую речь. Он пишет также о том, что в Новгороде в лице главного царского толмача Генриха Ниенбурга Флеминг нашел ценителя и знатока немецкой поэзии; ему он посвятил два стихотворения, в одном из которых написал: «Я встретился здесь с таким умом, который любит мое искусство».

Особый интерес представляет поэма Флеминга «В Великом Новограде россов».

Поэма написана в жанре патриархальной идиллии со всеми присущими ей чертами и в то же время содержит детали русской действительности, свидетельствующие о наблюдательности автора. Жизнь новгородских крестьян, в которой он увидел чистоту и простоту человеческих отношений, представлялась Флемингу идиллической на фоне горестной судьбы Германии, охваченной пламенем Тридцатилетней войны, которую он описал в «Новогодней оде 1633» перед отъездом в Россию.

Он изобразил жизнь русских не только более позитивно, но и более конкретно по сравнению с теми представлениями, которые прежде существовали в европейской литературе. Флеминг не ищет экзотики, он описывает повседневные занятия жителей новгородской округи, их нравы, религиозность, непритязательный, граничащий с бедностью быт.

В 1661–1662 годах в России побывал дипломатический представитель австрийского императора Леопольда I Августин Мейерберг. О своем путешествии он написал два сочинения на латинском языке: служебный отчет «Донесение о посольстве в Москве» и «Путешествие в Московию», наполненное историческими и географическими сведениями, бытовыми зарисовками. Большой интерес для исследователей представляет так называемый «Альбом Мейерберга» — собрание 250 чертежей и рисунков, в том числе и те, что представляют виды различных местностей Новгородской земли: деревни Наволок, Красную, села Зайцево, Вины, Крестцы, Рахино, Яжелбицы, Иверский монастырь, переправу через реку Мошню, панораму Новгорода со стороны Ильменя.

Большое место в своем сочинении Мейерберг уделил истории России, представив ее по-своему стройную, но далекую от точности «сквозную» концепцию. Его главными источниками были сочинения Герберштейна, Гваньини, Олеария, польских хронистов Длугоша и Стрыйковского. Следует также отметить, что, прожив год в Москве и в какой-то степени владея русским языком, он старался добывать сведения о русской истории не только из устных рассказов, но и русских источников, в частности летописей.

Исторический экскурс Мейерберг начинает с легенды о призвании варягов. При этом он дает не летописный, а «русифицированный» ее вариант, в котором Рюрик выступает как представитель славянского племени, призванный новгородцами для борьбы с Киевом. Такой вариант гораздо доказательнее объяснял завоевание Киева Новгородом. М.А. Алпатов предположил, что в такой форме легенда о призвании варягов могла бытовать в московских придворных кругах, с которыми он соприкасался в течение года.

Новгород Мейерберг называет «самым древним из всех русских городов» и сообщает, что его построили переселившиеся сюда дунайские славяне в двух верстах от озера Ильменя. «Княжество Великий Новгород в старину было действительно великая волость Рюрика, потому что простиралось оно даже до Ливонии, Финляндии, Швеции и Норвегии».

Следуя распространенной в некоторых европейских хрониках версии о том, что Новгород некогда принадлежал великому князю Литовскому, Мейерберг рисует довольно искаженную картину его отношений с Литвой в XIII–XV веках. Так, он пишет о том, что Витовт заставил Новгород платить дань и принять его воеводу князя Симеона Альгимунда (Ольгердовича). «Через 14 лет после того Новгород заупрямился было, но Александр (Витовт. — Г. К.) привел его в покорность, и город пришел в самое цветущее состояние под этой зависимостью. Наконец московский князь… Иван, сын Василия Темного, покорив Новгород после семи лет войны, отнял его у Казимира III, короля польского и великого князя Литовского в 1477 году, а потом, в 1493 году, принудил своего зятя, Казимирова преемника Александра, отказаться от всяких прав на этот город».

Истине здесь соответствует лишь то, что великий князь Литовский Витовт (1392–1430) вмешивался в дела Новгорода, вел с ним войны и вынашивал планы расширения Великого княжества Литовского за счет Новгородских земель. Упоминаемый Мейербергом его поход на Новгород в 1428 году был самой масштабной из всех попыток Литвы подчинить себе Новгород. Потерпев поражение под Порховом, Витовт повернул назад.

Что касается Семена Лутвеня Ольгердовича, то он действительно был князем в Новгороде в 1389–1392 годах, но стал им не по воле Витовта, а был приглашен новгородцами как искусный полководец. Вполне вероятно, что Мейерберг путает Великий Новгород с Новгородом Северским, князя которого Дмитрия Ольгердовича в 1393 году Витовт лишил удела и назначил на его место своего наместника.

Современный Новгород Мейерберг характеризует как крупный административный и церковный центр, отмечая, что он и поныне славится своей торговлей и богатством, однако не так, как в прежние времена.

К наиболее достоверным и информационно насыщенным иностранным сочинениям о России XVII века относится живой, полный непосредственных впечатлений путевой дневник голландского путешественника, географа, юриста, дипломата Николааса Витсена. Он посетил Россию в 1664–1665 годах в составе посольства Якова Бореля. В Новгороде Витсен был дважды, в общей сложности около десяти дней в конце декабря 1664 года и на обратном пути из Москвы в июне 1665 года.

Посольство подъехало к Новгороду по псковской дороге. Через Софийскую сторону голландцев не пустили, а повезли в объезд до северной оконечности Земляного города, где кортеж повернул на юг по берегу Волхова, достиг моста, по которому переправился на Торговую сторону, где на Большой Славенской улице находился Посольский двор.

К Посольскому двору голландцы шли сквозь ряды солдат и горожан («кто с пистолетом, а кто с ружьем или мушкетом»), потом мимо Посольского двора парадным маршем прошли войска, при этом, как пишет Витсен, «чтобы увеличить в наших глазах количество войска, перед нами вторично пустили только что прошедших солдат, как будто мы этого не заметили!». Обычай провозить западноевропейские миссии через города, в которых можно было увидеть много вооруженных и нарядно одетых горожан и воинов, прежде всего через Новгород и Псков, возник в последние годы правления Ивана Грозного после поражения в Ливонской войне и был призван показать, что эти города, обезлюдевшие за годы войны, процветают по-прежнему. В XVII веке это нововведение превратилось в норму и окончательно формализовалось.

Условия пребывания посольства в городе были довольно жесткими. Хотя они сказали приставам, что Новгород, «как один из важнейших (городов. — Г. К.), наверное, всем снабжен, великолепен и достоин, чтобы показать его иноземцу», им было разрешено ходить только по Торговой стороне в сопровождении стражников, которые ограничивали их общение с новгородцами, не подпускали их ни к реке, ни к мосту, ни к укреплениям. Тем не менее Витсену удалось осмотреть и описать его. Своим великолепием и размахом торговли Новгород произвел на него большое впечатление, он сравнил его с Лондоном и Амстердамом. Характерно, что в описании Витсена отсутствуют довольно распространенные в сочинениях других иностранных авторов упоминания о новгородских руинах.

В целом заметки Витсена о топографии города, постройках, населении носят поверхностный характер. Значительную часть его новгородских записей занимают описания церемоний и быта посольства, церковных обрядов и даже зимней рыбалки на Ильмене.

Письменные свидетельства о Новгороде, наполненные живописными деталями, дополняет сделанный им рисунок города со стороны Николо-Лятского монастыря, по которому впоследствии была сделана гравюра к французскому изданию А. Олеария 1719 года. Это самая большая из всех, созданных в XVII веке панорама Новгорода длиной около двух метров.

Первый план занимает изображение реки, растительности и людей в кафтанах и отороченных мехом шапках. Панорама города разворачивается на заднем плане. Городское пространство уплотнено как ряды декораций, одна за другой напластовываются постройки, не лишенные, однако, узнаваемых черт. В верхней части листа помещена лента с названием города и пояснением на французском языке: «Новгород — город Московии, столица одноименного княжества».

На гравюре детально показаны деревянные и каменные укрепления города, обозначены «тайничный городок» и часы на Пречистенской башне. На Торговой стороне нарисована неизвестная по другим источникам воротная каменная башня с навесным зубчатым боем. И все-таки, как отметил А.Н. Кирпичников, рисунок Витсена не путеводитель по городу, а его оригинальная художественная интерпретация, на которой можно увидеть и зашифрованные обозначения, и достоверные детали, и вполне реалистические архитектурные комплексы.

Ценность сочинения Витсена заключается в том, что оно представляет собой не историко-публицистическое произведение, предназначенное для печати и написанное уже после поездки, а путевые заметки, для печати, по всей вероятности, не предназначавшиеся и впервые опубликованные через 300 лет. Его восприятие Новгорода носит личностный, а не официозный характер.

То же самое можно сказать о путевом дневнике шведского ученого-лингвиста, путешественника Юхана Габриеля Спарвенфельда. Он прибыл в Россию в 1684 году в составе шведского посольства и остался, получив королевскую стипендию, на три года для изучения русского языка. Его главным делом стал славяно-латинский словарь, включающий около 25 000 слов, над которым он работал более двадцати лет.

Посольство ехало от границы в Новгород по весенней распутице по дороге, построенной когда-то Якобом Делагарди. Не исключено, что именно эту дорогу нарисовал в 1616 году Хутеерис. Последнюю ночь перед Новгородом послы ночевали в Вяжищах, и Спарвенфельд хотел осмотреть Вяжищский Никольский монастырь. Но монахи его в монастырь не впустили, поскольку он, по их словам, не был христианином. Этот инцидент является наглядной иллюстрацией тех предрассудков, которые затрудняли общение русских и шведов. «Другие» считались не христианами, а язычниками, поскольку они не исповедовали истинную религию. В то время на Западе русских также считали неверующими и безбожниками, несмотря на то что многие современные исследования констатировали их принадлежность к христианской вере. В шведских церковных и правительственных кругах отношение к вероисповеданию русских менялось в зависимости от политической конъюнктуры, во второй половине столетия его стали называть «старой греческой религией», а русских считать христианами, хотя и второсортными.

21 марта перед членами посольства открылась панорама Новгорода, который издалека выглядел «как достаточно большой и красивый город, но по мере приближения к нему это впечатление терялось». У Антониева монастыря послов встретили собранные из окрестностей Новгорода и Пскова дворяне, которые верхом сопроводили их до городской стены, где был выстроен почетный караул. Спарвенфельд очень подробно описал его вооружение и знамена, а также ритуал встречи.

Он заметил также, что «Новгород расположен выгодно на большой равнине и окружен болотами, так что если бы он был хорошо укреплен, то его было бы невозможно завоевать. Но теперь все его стены деревянные кроме кремлевских, которые сделаны из кирпича, но не очень высоки. В окрестностях, насколько хватает глаз, можно видеть сады и монастыри».

23 марта было Вербное воскресенье, и шведы пошли посмотреть крестный ход. В этой связи Спарвенфельд рассказал о старообрядцах, которые не приняли участия в этой церемонии, поскольку они придерживаются старой веры. Он сообщил, что они «крестятся двумя пальцами, как католические священники, и принимают облатку с крестом. Но новая реформа запретила это и предписала другой крест и крещение тремя соединенными пальцами… Кроме того, новые (никониане. — Г. К.) считают, что надо говорить “Иисус Христос, Господи наш, помилуй нас” вместо того, чтобы по-старому говорить “Исус Христос, сыне Божий, помилуй нас”. Из-за этих трех мелочей… многие сотни были сожжены заживо». Впрочем, как пишет Спарвенфельд, деньги и связи иногда помогали избежать наказания.

В качестве примера он приводит случай с новгородским купцом Семеном Гавриловым. Его сын Иван был уличен в приверженности к расколу и под пытками назвал многих лиц, имевших отношение к распространению подметных тетрадей еретического содержания. Чтобы спасти сына от наказания, Семен Гаврилов заплатил большие деньги, после чего Иван был отдан ему на поруки.

Спарвенфельд пишет о том, что Семен Гаврилов «является в Новгороде влиятельным лицом как фактор и тайный советник царя и которого боится даже воевода, которого он может оговорить и навлечь на него немилость, если захочет». Это соответствовало действительности, Семен Гаврилов принадлежал к числу «лучших» людей — верхушке новгородского посада, — которые распоряжались в Новгороде как в своей вотчине, не особенно считаясь даже с воеводой. После подавления Новгородского восстания 1650 года и проведения посадского строения видную роль в жизни новгородского посада играло семейство Гавриловых, главенствующее положение в котором занимал гость Семен Гаврилов, часто вступавший в конфликты с городскими властями. Он был известен шведам, поскольку играл важную роль в русско-шведской торговле.

Краткие заметки Спарвенфельда о новгородских раскольниках и расправах над ними отражают реальную ситуацию, сложившуюся в Великом Новгороде. Во второй половине XVII века Новгородские земли стали одним из оплотов староверия, не случайно Новгородчину называли «первой старообрядческой митрополией». Начало 1680-х годов было ознаменовано ожесточенной борьбой центральных властей со старообрядцами. В 1683 году в Новгороде было проведено следствие, в ходе которого выявилась причастность к старообрядчеству нескольких десятков человек, в том числе из дворян и окружения митрополита Корнилия.

В своем дневнике Спарвенфельд несколько раз упоминает служившего в Новгороде переводчика Гюттнера, который бежал из Швеции в Новгород, предложил свои услуги царю и был принят на службу в Посольский приказ. Спарвенфельд относится к нему с недоверием и характеризует его как честолюбца, лгуна и изменника.

Спарвенфельд принял участие во встрече послов с новгородским воеводой князем Федором Семеновичем Урусовым, описал его резиденцию и привел перечень блюд и напитков, которыми угощали шведских гостей:

26 марта шведские послы в карете, посланной воеводой, между двумя рядами стрельцов доехали до восточных ворот, и карета встала так, что задние колеса остались в воротах; послы пересели из нее в свои сани и таким образом покинули Новгород.

В целом в XVII веке Великий Новгород сохранял свой облик и название и продолжал удивлять иностранцев своим величием и красотой. Они писали, что этот «могущественный и большой город» (Г.-М. Айрманн) «поныне славится своей торговлей и богатством» (Мейербрег) и является «одним из самых значительных и населенных городов России» (Д. Перри). Иностранные наблюдатели подчеркивали его торговое значение. Так, Я. Стрейс писал о том, что с подчинением Новгорода Москве «упала и торговля, но не заглохла, ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают по реке Нарве до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью, которую в изобилии изготовляют на месте из шкур. Там очень много скота, и съестные припасы продаются за бесценок, в особенности рыба: лососина или осетр, щука, чебак, карп, линь и всевозможная рыба». «Расположен город в крайне живописной местности, украшен многими садами и монастырями и, кроме прочих естественных богатств, славится чрезвычайно вкусною разного рода рыбою, плодами и медом» (Я. Рейтенфельс). Известный английский поэт и публицист Джон Мильтон, автор «Краткой истории Московии» (1682), считал, что «Новгород — самый значительный по торговле город во всем государстве и по обширности не менее Москвы», а Себастьян Главинич сравнил его с Венецией.

Во второй половине столетия некоторые европейцы уже не просто едут через Новгород, а специально приезжают сюда, чтобы увидеть его древности. Таких людей можно считать туристами. В их числе был шведский посол граф Христиан Горн, который в 1670 году изменил маршрут посольства «для того, чтобы увидеть это значительное и знаменательное место», где он провел два дня.

В 1683 году в составе направлявшегося в Персию шведского посольства Л. Фабрициуса в Новгороде побывал немецкий географ, натуралист, путешественник Энгельбрехт Кемпфер. Он пробыл в Новгороде неделю и за это время успел осмотреть те его достопримечательности, к которым допускали иностранцев. Олеарий писал, что монахи отказывали иностранцам в посещении Антониева монастыря. Но староста Шведского торгового двора в Новгороде Филипп Финхаген помог Кемпферу получить разрешение на посещение монастыря. Как пишет Кемпфер, это обошлось ему в несколько штофов вина. В монастыре монахи рассказали ему легенду о святом Антонии, которую он не очень четко пересказал в своем дневнике. Кемпфер описал также собор Рождества Богородицы, гробницу, а также одну из главных реликвий собора — камень Антония Римлянина, который он даже зарисовал.

Русский город всегда поражал иностранцев обилием церквей. Судя по запискам иностранцев, именно русские храмы, их силуэты и золоченые купола, наряду с крепостными стенами и башнями определяли внешний вид города, его красоту и святость. В этом плане пример Новгорода был особенно показательным.

Обращает на себя внимание тот факт, что в записках иностранцев практически не встречаются описания произведений церковного искусства, с которыми они так или иначе сталкивались в Новгороде. Очевидно, это было связано с тем, что в то время в Европе еще не были выработаны критерии оценки художественной ценности произведений древнерусской живописи, а потому их еще не воспринимали как произведения искусства. Новгородские иконы с их статическими изображениями не привлекали внимания привыкших к реалистической живописи иностранцев.

Следует также учитывать, что иностранцам, как правило, запрещалось посещать русские храмы и монастыри, поэтому они не могли подробно описать их, особенно внутреннее убранство, утварь и церковный ритуал.

Этот запрет не распространялся на членов антиохийской церковной делегации, посетившей Новгород в августе — сентябре 1655 года. Их встретили тепло и предоставили доступ во все сферы церковной жизни, которые были наглухо закрыты для иностранцев. Один из членов делегации сын антиохийского патриарха Макария Павел Алеппский в своем обширном сочинении о России и русской церкви подробно описал свое пребывание в Новгороде и его церковные древности — Софийский собор, Антониев, Юрьев, Хутынский, Сырков, Духов, Иверский монастыри, городские и монастырские церкви, а также церковное убранство и утварь, церковный ритуал:

Покидая Новгородскую землю, Павел Алеппский назвал ее «благословенным» краем, который превосходит все земли не только Московии, но и всего мира».

Аналогичное впечатление произвел Новгород на немецкого литератора, юриста и путешественника Георга Адама Шлейссингера. В своем сочинении «Полное описание России», отражавшем уровень географических представлений о России образованных слоев европейского общества, он посвятил ему специальный раздел.

Шлейссингер оценил роль географической среды в истории Новгорода, отметив, что болота играли роль естественного защитного фактора. Вражеское войско могло подойти к городу только водным путем. Но на юге перед ним лежало опасное для плавания озеро Ильмень, а путь с севера преграждали волховские пороги.

Топкие непроходимые болота, многочисленные реки, глухие леса и бездорожье нередко становились непреодолимой преградой для врага. Еще Герберштейн писал о том, что от Полоцка до Новгорода они «переезжали через столько болот и рек, что имена и число их не могут привести даже местные жители». Поэтому осенние, весенние и даже летние походы в Новгородские земли были крайне затруднительны. Характерно, что одним из центральных вопросов при обсуждении в мае 1471 года плана похода московского войска на Новгород был вопрос о времени выступления. Надо было идти в поход немедленно или перенести его на зиму, «понеже летнее уже время, а земля их многи воды имать около себя, и езера великые, и реки, и болота многи и зело непроходимы, а прежние велиции князи и то время на них не ходили, а кто ходил, тот люди многы истерял».

Ливонский хронист Бальтазар Рюссов описывает поход шведов на Новгород в 1582 году, который окончился провалом потому, что время для него было выбрано крайне неудачно: «Когда на этот раз была потеряна надежда на Нетеборг, шведы должны были снять свой лагерь и отступить с убытком. Тогда все гофлейты в Мартинов день (11 ноября) пошли к Новгороду по дурной дороге, на которой все лужи были переполнены водой, и непогода с ливнем длилась и день и ночь, и все мосты в России плавали под водой. Когда же, по причине таких затруднений, они не могли ничего поделать в России, то с потерей нескольких сот лошадей и почти всех обозных телег они снова возвратились на свои квартиры».

На эту особенность новгородских коммуникаций позднее обратил внимание А.И. Герцен, отметивший, что «в Новгородской губернии есть деревни, разобщенные лужами и болотами с целым шаром земным, к ним ездят только зимой. Этими болотами и этой грязью защищались новгородцы некогда от великокняжеского и великоханского ига».

Но вместе с тем особенности ландшафта Новгородской земли создавали трудности и для иностранных путешественников. Пожалуй, самой большой проблемой для них были дороги. Издревле Северо-восточная европейская равнина, на которой выросло Русское государство, славилась как страна непроходимых лесов и больших многоводных рек. Небогатому населению было не по силам содержать эти длинные дороги в порядке. Единственным строительным материалом было дерево, реже глина, еще реже — камень. Серьезно мешали прокладке дорог контрастные формы рельефа. Дороги, проложенные в лесу, имели свои неудобства. Качество грунтовых дорог зависело от состава почвы. Чрезвычайно сложно было прокладывать пути сообщения в болотистых местностях. Больше, чем люди, русскую дорогу приводили в порядок зной и мороз.

Дорога от Новгорода до Москвы, во многом определявшая имидж страны, была дика и пустынна, тогда как пространство от Новгорода до Пскова было заселено несколько гуще и имело много деревень и сел. Поэтому путешественники, ехавшие из Польши в Москву, все-таки предпочитали путь на Псков и Новгород более короткому пути через Смоленск. Путь от Новгорода до Москвы летом ямщик преодолевал за 6–7 суток.

Из Западной Европы в Москву через Новгород ехали, как правило, через Ригу (Трана, Витсен) или Нарву (Гюльденстьерне) — зимним или летними путями, или через Ниеншанц и Орешек по Неве, Ладожскому озеру и Волхову (Олеарий), в отдельных случаях — через Выборг (Агрикола, Юстен, Спарвенфельд). Через Кенигсберг, Кокенгаузен, Нейгаузен в 1661 году проследовало посольство Мейерберга. Основными пунктами пересечения русско-шведской границы в XVII веке были Мегозиц (Меузица, совр. Миекса) в полумиле от Нейгаузена и Муравена (Муравейна) на реке Луге.

Описания сухопутных дорог отражали западноевропейские представления об «инфраструктуре» России; в них присутствовал мотив опасности для путешественников, исходящей как от людей, так и от диких зверей. Зимой и летом волчьи стаи, шайки воровских людей делали путь по русской земле трудным и опасным. Летом еще одним источником опасности были пожары. В 1650 году шведский торговый представитель Юхан де Родес сообщал королеве Кристине: «Во время дороги, вследствие большой опасности от огня, я не хотел располагаться ни в одном селении, но расставлял всегда на поле в круг военный обоз и сам помещался с деньгами посередине, а вокруг военного обоза приказывал ставить караульных».

На качество дорог в 1602 году жаловался Аксель Гюльденстьерне: «Мы почти все время ехали по одному сплошному бревенчатому мосту». По всей вероятности, именно такая бревенчатая гать представлена на рисунке Хутеериса. На нем хорошо видна общая конструкция сооружения, представляющая собой два ряда вертикально вбитых в землю свай, между которыми уложен настил из бревен. Повороты дороги обозначены вешками, указывающими направление пути в период снегопадов, распутиц и дождей. В некоторых местах Новгородской земли почти весь путь проходил по таким гатям.

Члены нидерландского посольства отметили в своем отчете: «Почти половина дороги состоит из дерев, которые кладутся по болоту». Стрейс писал о том, как они «проезжали по болотистой местности, от одной настилки из бревен до другой, наши повозки часто ломались…».

Поэтому многие иностранцы предпочитали по возможности ехать водным путем. Так, Олеарий писал, что члены посольства «оставались в Новгороде в бездействии четверо суток и в последнее число июля отправились дальше до Бронниц водою, так как из-за болотистой, топкой местности невозможно было ехать сушею».

Очень тяжелой в 1655 году показалась дорога от Валдая до Бронниц Павлу Алеппскому: «Поистине дорога в Новгород есть дорога в самый ад: никаким языком не опишешь ее тягостей, затруднений и тесноты». Последний участок пути от Бронниц до Новгорода проходил по воде, и путешественники отдыхали на нем после трудной дороги.

Следует отметить, что оборотную сторону знаменитого русского бездорожья, затруднявшего продвижение врага, отметил наблюдательный Пальмквист:

Можно сказать, что в XVII веке знания иностранцев о Великом Новгороде становятся более глубокими, а его образ в европейской письменности становится более конкретным. При этом конкретно-исторический пласт информации дополняется историко-философским осмыслением его истории. В XVII веке появляются первые планы и рисунки города, описания его главного символа — герба, поэтические произведения с новгородской тематикой. Историко-географические описания Новгорода дополняются описаниями «визуализирующими» — позволяющими читателю как бы увидеть своими глазами жизнь и быт горожан, события городской жизни. По мнению иностранцев, в XVII веке Великий Новгород сохранял не только свое название, но и свое значение как одного из самых крупных и населенных городов Европы, который и «поныне славится торговлей и богатством». Но при этом на страницах их сочинений появляется тема контраста между былым величием и современным состоянием города.

На рубеже веков, в 1699 году, в Новгороде побывал англичанин Джон Перри. Отметив его обширную торговлю со шведскими владениями, он назвал его «одним из самых значительных и населенных городов России». Через несколько лет он верно уловил тенденцию превращения Новгорода в «сборное место для войск» и «складочное место» «ввиду намерения царя сделать Петербург столицей Русской империи».

В годы Северной войны Новгород стал прифронтовым городом и оперативной базой — местом сосредоточения войск, продовольствия и боеприпасов. После поражения под Нарвой стратегическое значение Новгорода возросло. Полагая, что Карл XII двинет армию на Москву, Петр I приказал приступить к срочному ремонту и строительству оборонительных сооружений в Новгороде. Пополнялся крепостной арсенал, на берегу Волхова у Владимирской башни, где еще в XVI веке находилась «зелейная мастерская», было организовано производство пороха, фанат и бомб для нужд армии. Здесь комплектовались и обучались войска.

В это время царь несколько раз приезжал в Новгород. В одной из поездок его сопровождал датский дипломат Юст Юль. Во время пребывания в России он вел дневник, в котором описал и свое пребывание в Новгороде.

Он пожелал осмотреть главные новгородские святыни — Софийский собор и Антониев монастырь. Из достопримечательностей Софийского собора он запомнил бронзовые врата западного фасада и раки с мощами св. Никиты и св. Иоанна (Илии). Настоятель Антониева монастыря лично показал ему собор Рождества Богородицы и его главные реликвии — мощи, камень и тростник св. Антония. Он рассказал ему историю святого, подарил икону с его изображением и продал «писанное по-русски житие св. Антония, в котором собраны все распространенные у русских басни о его жизни, чудесах и чудесном путешествии из Рима в Новгород».

Рассказ о жизни этого новгородского святого из уст монаха Антониева монастыря услышал и побывавший в Новгороде в 1714 году шотландец Питер Генри Брюс, состоявший на русской военной службе.

Когда Брюс спросил монаха, «с каким кораблем прибыл этот святой на своем мельничном жернове и как он прошел через водопады в Ладожском озере, монах рассердился», назвал Брюса «нехристем» и отказался показать ему мощи святого.

О городе Брюс написал следующее:

Антоний Римлянин уже в силу своего европейского происхождения был самым известным для иностранцев новгородским святым, а Антониев монастырь прослыл «самым известным и замечательным» (Ранфт). Брауншвейгский резидент Фридрих Христиан Вебер считал его главным «брэндом» города. Он писал, что «русские и теперь еще славятся этим городом (Новгородом. — Г. К.) и держат его в великом почете по причине покоящихся в нем нетленных мощей св. Антония и чудес его». В XVIII веке Антониев монастырь и гробница святого становятся главными объектами посещения проезжавшими через Новгород иностранцами.

После окончания Северной войны стратегическое значение Новгорода изменилось, он был вычеркнут из списка действующих крепостей. Постепенно исчезают многие ремесленные профессии новгородцев, приходит в упадок некогда богатый новгородский торг, древний город становится промежуточным пунктом в снабжении новой столицы продовольствием и превращается в провинциальный центр Российской империи.

В иностранных сочинениях он все еще упоминается как Великий Новгород, но при этом уже подчеркивается, что это его «былое название» (Бюшинг, Кокс) или что его называют так, чтобы «чтобы различить его от других небольших городков сего же имени» (Белл). «В настоящее время в России очень много городов, которые гораздо больше Новгорода и значительно лучше его построены», — писал в 1737 году шотландец Джон Кук.

Тем не менее количество иностранцев, проезжавших через Новгород, не сокращается, меняется лишь их состав. Теперь через Новгород по дороге из Петербурга в Москву и из Москвы в Петербург ехали уже не купцы и дипломаты, а главным образом ученые и путешественники. В XVIII веке через Новгород проходили маршруты сибирских академических экспедиций, в составе которых были немецкие ученые-натуралисты Иоганн Георг Гмелин, Петр Симон Паллас, Иоганн Готлиб Георги. Они интересуются не только новгородскими древностями, но и демографией, этнографией, экономикой, почвой, водоемами, флорой и фауной, полезными ископаемыми города и городской округи. В этом плане весьма характерными являются заметки немецкого естествоиспытателя и путешественника П.С. Палласа, проезжавшего через Новгород в 1768 году.

Шведский ученый-натуралист и путешественник, директор ботанического сада Российской академии Иоганн Петр Фальк, следуя в академическую экспедицию через Новгород, обратил внимание на этнический состав местного населения и его занятия:

Его этнографические наблюдения дополняют заметки немецкого исторического писателя и священнослужителя Михаила Ранфта. Он указал на то, что жители Новгородской провинции «в основном имеют финские корни и известны тем, что они трудолюбивее и старательнее других русских, хотя сами живут в нищете».

Ранфт также заметил, что «Новгород ведет оживленную торговлю, особенно юфтью, и поэтому пользуется популярностью у иностранных купцов». Действительно, основным занятием городского населения в первой половине XVIII века была торговля, устойчиво ориентированная на Петербург. Эту особенность новгородской торговли еще в начале столетия отметил Питер Генри Брюс:

Торговля оставалась одним из основных занятий горожан и во второй половине XVIII столетия. «Население ведет мелочную торговлю товарами, привозимыми из Санкт-Петербурга, Москвы, и торговлю местными продуктами, занимается ремеслами и извозом», — писал в конце столетия немецкой этнограф и натуралист Иоганн Готлиб Георги. Уже в начале XIX века новгородский губернатор П.И. Сумароков с сожалением отмечал, что новгородцы не сумели использовать выгоды водного сообщения со столицей, они вели торг мелочный, лавочный и среди них не было «миллионщиков». Поэтому по величине торгового оборота в XVIII веке Новгород уступал другим провинциальным городам.

Отсутствие крупных торговых капиталов было главной причиной слабого промышленного развития Новгорода. Первая частная полотняная мануфактура появилась в Новгороде в 1727 году. Ее владельцем был мастер петербургской коломянковой мануфактуры Борис Шаблыкин. Мастеров и оборудование он привез с собой из Петербурга. Однако производство оказалось неприбыльным, и в середине 1740-х годов фабрика закрылась.

В 1772 году по указу Екатерины II в связи с эпидемией чумы в Новгород из Москвы был переведен Преображенский хамовный двор. Работы по строительству казенной парусной фабрики начались в 1774 году на берегу реки Гзень недалеко от Зверина монастыря. Фабрика была пущена в 1780 году и просуществовала до 1824 года. В конце XVIII века в Новгороде было 10 кирпичных, 7 кожевенных, 6 уксусных, 2 воскобойных и 1 свечной завод.

Некоторые итоги социально-экономического развития Новгорода в XVIII веке подвел немецкой этнограф И.Г. Георги:

В XVIII веке Новгород, население которого в конце столетия, по мнению голландского путешественника Йохана Меермана, составляло не более семи тысяч жителей, оказался как бы в тени двух столиц, поэтому впечатления иностранцев от него были не столь яркими, как впечатления от Москвы и Петербурга. Некоторые иностранцы ехали из Петербурга в Москву и обратно не через Новгород, а мимо него. Так, жена английского посланника леди Рондо, проезжая в 1730 году через Новгород в Москву, заметила, что он замечателен только «монастырем св. Антония, внешность которого не имеет ничего замечательного, а внутренность я не видела». Знаменитому итальянскому авантюристу Джованни Казанове его кратковременное пребывание в Новгороде запомнилось лишь тем, что здесь его кучер наказал палкой упрямую лошадь. А французский аббат Шапп д'Отерош в своих записках о путешествии по России вообще не упоминает Новгород, мимо которого он проезжал в марте 1761 года.

Свои впечатления о посещении Новгорода в XVIII веке оставили английский историк и путешественник Уильям Кокс, голландский ученый Йохан Меерман, немецкий пастор Михаил Ранфт, французский путешественник Орби де ла Мотре, немецкий ученый-энциклопедист Антон-Фридрих Бюшинг, датские дипломаты Юст Юль и Педер фон Хавен, шведский священник Свен Бэльтер. Их описания Новгорода позволяют не только приблизиться к созданию общей картины Новгорода, каким он был в глазах зарубежного читателя, но и сделать вывод о значительном интересе западноевропейских авторов XVIII века к истории и современному им состоянию Новгорода.

В 1778 году через Новгород проезжал английский историк, член Лондонского королевского общества и Датской королевской академии Уильям Кокс, сопровождавший своего воспитанника лорда Д.Г. Харриса в образовательном путешествии по Европе в 1775–1779 годах. Вернувшись в Англию, он написал известное сочинение «Путешествие в Польшу, Россию, Швецию и Данию». Оно несколько раз издавалось в Англии и, будучи переведено на пять европейских языков, приобрело широкую популярность в Европе.

Путешествуя из Москвы в Петербург, Кокс видел «несомненные знаки усиливающейся цивилизации», ощущал, что приближается «к цивилизованным частям Европы» — чем дальше от Москвы, тем выше уровень цивилизации. При этом он как бы конструирует географическое пространство России, на котором Новгород был промежуточным пунктом между варварством и цивилизацией. Новгородские деревни показались англичанам несравненно лучше тех, которые они видели по пути из Смоленска к Москве: «Избы были просторнее, лучше устроены, окна больших размеров, курных изб меньше». Новгородские крестьяне, по наблюдениям Кокса, жили безбедно и не имели недостатка в здоровой пище: «обычную их пищу составляет ржаной хлеб, — изредка белый, овощи, грибы, разного рода пироги, свинина, соленая рыба, похлебка, сильно приправленная луком и чесноком».

По словам Кокса, Новгород «на расстоянии нескольких верст являл собой прекрасное зрелище и производил впечатление одного из красивейших городов Европы». Однако путешественники обманулись в своих ожиданиях, близкое знакомство с городом разочаровало их.

Внутри города взгляду англичан открылись убогие деревянные скверно построенные дома, бедные люди, пустыри, заросшие сорняками и крапивой. Особенно великолепным на фоне окружающих лачуг показалось им «каменное здание на краю города, воздвигнутое казною под канатную и парусную фабрику». Даже многочисленные церкви и монастыри они воспринимали лишь как печальные памятники прошлого величия и благосостояния древнего Новгорода. В Новгороде Кокс оставил разбитую плохими дорогами карету и в кибитке продолжил свой путь в конечный пункт цивилизованности — Петербург.

Кокс описал Новгород по формуле обманчивой роскоши и обманутых ожиданий, предварявшей легенду о «потемкинских деревнях». Созданный им образ города воспроизводит идею контраста между его былым величием и современным состоянием: «Ни один город не производил на меня такого грустного впечатления, как Новгород, — по сравнению с былым величием». В этих словах Кокс выразил искреннее, но довольно поверхностное впечатление человека, который провел в Новгороде несколько дней, если не часов.

То же самое можно сказать и о французском путешественнике Орби де ла Мотре, побывавшем в Новгороде в 1726 году. В своих записках о путешествии по Европе он писал:

В этой связи можно вспомнить слова Д.С. Лихачева: «Первое впечатление от древнего Новгорода разочаровывает: остатки его в новом Новгороде кажутся слишком скромными, незавидными, отчасти простоватыми и молчаливыми. Однако постепенно, по мере ознакомления с древним Новгородом начинаешь понимать его величие, необычайную широту и размах его планировки…»

Как и в предыдущем столетии, самое негативное впечатление на иностранных путешественников производили новгородские дороги. «По отвратительнейшей дороге, мощенной на русский манер бревнами» ехал в Новгород в 1787 году Франсиско де Миранда. «И хотя одна ее сторона была приведена в порядок для проезда императрицы, ехать по ней запрещалось». Эту запасную дорогу между Петербургом и Новгородом, предназначенную для августейших путешественников, в 1839 году видел Астольф де Кюстин, вынужденный ехать по разбитой скотом общей дороге.

Довольно ярко описал свои впечатления о дороге Москва — Новгород — Петербург, которая считалась одной из лучших в России, У. Кокс:

В XVIII веке общение европейцев с русскими людьми становится более свободным. Иностранцам уже не запрещают свободно передвигаться по городу, они получают доступ в церкви и монастыри. Поэтому актуальным для них становится вопрос о языке общения. Юст Юль пишет о том, что во время его визита к митрополиту Иову, который сам никакого языка, кроме русского, не знал, он спросил, нет ли кого-нибудь, кто бы говорил по-латыни. Тогда Иов вызвал «монаха, соборного священника, объясняющегося по-латыни весьма плохо, однако понимающего все, что ему на этом языке говорят и вдобавок знающего немного понемецки, по-гречески и по-еврейски».

Фридрих Берхгольц, камер-юнкер жениха цесаревны Анны Петровны голштинского герцога Фридриха Вильгельма, в своем дневнике пишет о том, что, когда герцог по приглашению новгородского архиепископа Феодосия Яновского посетил Новгород, архиепископ послал к нему в Хутынский монастырь «знатное духовное лицо, хорошо говорившее по-латыни, чтоб занять его высочество; в монастыре, вероятно, не нашлось никого, кто бы знал латинский язык; да и вообще в здешних монастырях таких бывает очень мало».

На эту проблему в свое время обратил внимание Павел Алеппский. Излагая историю Антония Римлянина, он рассказал о том, что, когда он приплыл в Новгород, правитель города (князь) «пришел к Антонию и заговорил с ним, но тот не мог ему отвечать по незнанию русского языка, так как язык жителей Рима франкский или греческий. Знаками он передал им свою историю. Тогда позвали святого Никиту, митрополита этого города. Он пришел, свиделся с Антонием и, не зная его языка, стал молить Бога сделать с ним подобное тому, что сделал св. Василий Великий с праведным Ефремом, и Творец даровал каждому из них знание языка».

Иностранные путешественники XVIII века писали главным образом об увиденном, то есть о современном Новгороде. Исторические экскурсы в их сочинениях довольно редки. Исключение составляет, пожалуй, лишь А.Ф. Бюшинг.

В XVIII столетии в иностранных сочинениях появляются описания новгородской окрути, которые порой напоминают пастораль в духе П. Флеминга: «Почва здесь легкая, но весьма плодородна, и единственная необходимая ей обработка заключается во вспашке» (Кук), «окружающая местность очень плодородна и в изобилии дает пшеницу, лен, коноплю, мед и воск» (Брюс) и «изобилует всем, что нужно и человеку, и зверю» (Кук); «здесь нет недостатка в необходимых продуктах питания» (Ранфт). Многие путешественники отмечали, что важную роль в обеспечении населения продуктами питания играет «превосходная рыба, которой в изобилии снабжается рынок по очень умеренной цене» (Брюс). «Берега Волхова населены многими деревнями, крестьяне тут хорошо одеты и хорошо питаются» (Кокс), а дома, в которых они живут, «гораздо просторнее и чище, нежели в других частях России» (Миранда).

Памятники европейской письменности XVIII века запечатлели некоторые курьезы, случившиеся с иностранцами в Новгороде.

Так, известный деятель французской революции Жильбер Ромм, побывавший в Новгороде вместе со своим воспитанником Павлом Строгановым летом 1781 года, оставил в своем дневнике «Путешествие из Петербурга в Москву» краткую запись о неком сумасбродном англичанине, который в Новгороде на пари попытался пройти между языком колокола и колоколом, когда тот будет звонить:

Примечательно, что для якобинца Ромма республиканский Новгород оказался интересен только тем, что представил ему еще одно яркое доказательство неприемлемости всего английского.

Немецкий проповедник и писатель Генрих Теодор Людвиг Шнорр, дополнивший «Похождения барона Мюнхгаузена» новыми эпизодами, один из них связал с Новгородом. Он, в частности, рассказал о том, как по пути из Петербурга в Новгород барон подвергся нападению медведя, но сумел пригвоздить его саблей за лапу к облучку саней. Так вместе с медведем он и приехал в Новгород, жители которого почему-то праздновали день небесного покровителя Чехии св. Непомука, за которого они приняли медведя. Вырвавшись из саней, зверь устроил «такую кровавую баню, как будто был самим чертом». Поэтому барон не смог остаться в Новгороде и «сразу повернул обратно в Петербург».

В XVIII веке Новгород становится для европейцев объектом научного интереса. Во второй половине столетия в Финляндии была опубликована первая университетская диссертация по истории Новгорода «De Holmgardia». Ее авторами были преподаватели университета Або (Турку) Алгот Скарин и Юхан Бильмарк. Скарин рассматривал историю Новгорода прежде всего в связи с проблемами происхождения Древнерусского государства — Гардарики. Определяя местоположение Гардарики, он писал, что ее владения простирались от Белого моря до островов Даго и Ээель. Для объяснения названия «Гардарика» он предлагал две версии: это — государство, окруженное реками, или пролив, усеянный островами. При этом он отмечал, что смысл названия не вполне ясен, поэтому допускал другие объяснения этого названия.

Изучение истории Новгорода продолжил ученик Скарина Юхан Бильмарк. Древнейших жителей Хольмгардии он считал выходцами из Швеции. Имена конунгов Хольмгардии до Рюрика он заимствовал из древнеётской генеалогии. Историю русских князей от Рюрика до монголо-татарского нашествия Бильмарк излагал, опираясь главным образом на Герберштейна и У. Далина.

Бильмарк считал, что упоминаемый в анналах VI века Новый город (Nove Urbe) — это и есть расположенный в Хольмгардии Новгород. Название Новгорода, по его мнению, происходит от готского Ny gard (новый двор). Возвышение Новгорода он относил ко времени Рюрика и отмечал, что он долго был резиденцией князей Хольмгардии и «среди прочих городов выделялся большим количеством зданий и удобным расположением на берегах богатого рыбой озера Ильмень». Он писал также, что Новгород «так противостоял несчастьям времени и частым набегам врагов, что среди постоянных невзгод скорее увеличивал свои блеск и мощь, чем терял их».

Работы Скарина и Бильмарка представляли собой первую попытку обобщить сведения скандинавских источников по истории Новгорода. В целом их выводы соответствовали оценке Новгорода в скандинавской письменности.

В конце 1770-х годов «отец финской истории» Хенрик Габриель Портан составил краткий курс русской истории для студентов Абовского университета. В изложении легенды о призвании варягов, следуя в общем русле норманской теории, он выступил против крайнего норманизма и подверг критике концепцию о длительной зависимости Древнерусского государства от варягов. В приложениях к комментированному изданию «Хроники епископов Турку» он опубликовал текст Ореховецкого договора между Новгородом и Швецией. Портан одним из первых обратил внимание на то, что уже на заре христианства существовали интенсивные культурные связи между финнами и новгородцами. Подтверждением этого служат списки русских слов, сильно напоминающие финские слова с соответствующим значением, которые он приводит в своих работах «История собирания финских святынь» и «О началах финских диалектов».

Примерно в это же время историю Новгорода затронул Вольтер. В своей «Истории Российской империи при Петре Великом» (1760) он отметил его особую роль в истории России. Новгород был для Вольтера не столько оплотом демократии, сколько крупным торговым центром. Поэтому он связывал его упадок не с событиями 1478 года, а с неудавшимися попытками Ивана IV наладить на Балтике торговлю с Западом.

К истории Новгородской республики обращался французский историк Пьер-Шарль Левек. В многотомной «Российской истории» (1782) он представил Новгород как своего рода очаг свободы в Древнерусском государстве. С явной симпатией он описал новгородскую демократию и зачатки гражданственности и с сожалением признал что «республиканские устремления» новгородцев, превращавшиеся порой в опасное безначалие, в конечном итоге должны были отойти на второй план перед необходимостью объединиться в единое государство «сильного мужа Ивана III».

В первой половине XIX века Новгород представлял собой уездный «изрядно разрушенный город» «ганзеатических воспоминаний и православного либерализма» с явными признаками упадка, во многом уступавший другим российским городам. Новгородский губернатор П.И. Сумароков считал, что у этого «печального», «томного» города все осталось в прошлом. Для многих русских путешественников он был «дряхлым разрушающимся прадедом русских городов».

Того же мнения были почти все иностранцы, побывавшие в это время в Новгороде. Так, немецкий писатель Иоганн Готфрид Зейме увидел в Новгороде только тень былого величия:

О «печальных руинах древнего великолепия» «пустынного, унылого и молчаливого» Новгорода, стоящего «между двумя столицами как урок превратности судьбы», писал в своих путевых заметках, построенных как цикл писем к другу, французский литератор Франсуа Ансело:

Английский студент Джон Томас Джеймс, предпринявший в 1813–1814 годах учебно-ознакомительное путешествие по популярному в то время маршруту «северного тура», включавшему Германию, Швецию, Россию и Польшу, отметил в своем дневнике, что великолепие, политическая и экономическая мощь Новгорода в республиканский период занимают огромное место в истории Русского государства. Однако дух независимости и свободолюбия, некогда присущий жителям этого города, растворился, и современный Новгород уже «мало похож на своего великого предшественника, и ничто не напоминает нынешнему путешественнику о его былом величии».

Тем не менее европейцев влекло в Новгород. Следует также отметить, что в первой половине столетия политические симпатии демократических и либеральных кругов европейской интеллигенции в значительной мере подпитывали их интерес к республиканскому Новгороду, где «была достигнута легальная система и свобода народа», что стало одной из главных причин его могущества и процветания.

Одним из наиболее известных представителей этих кругов была французская писательница и критик Жерменаде Сталь.

Она была изгнана Наполеоном из Франции за то, что противопоставляла его милитаризму и диктатуре республиканские идеалы и ценности. Путешествуя по России летом 1812 года во время французского нашествия, она побывала в Москве, Петербурге, увидела Украину и Финляндию. Новгород в этом путешествии был лишь короткой остановкой на пути из Москвы в Петербург. Но именно здесь она задумалась над тем, справедливо ли утверждение о том, что «свобода провозглашена в Европе», и пришла к неутешительному выводу о том, что Европа «принесла не свободу, а деспотизм».

Увиденный ею Новгород, который «шестьсот лет назад был республикой», явил «необыкновенно печальную картину», его жители показались ей «тенями, рыдающими над могильной плитой», под которой была похоронена его независимость. По ее мнению, символом поражения Новгорода в борьбе с самодержавной Москвой был вывоз в Москву вечевого колокола, «звон которого призывал граждан на площадь, где они обсуждали свои общие дела. Лишившись свободы, Новгород стал беднеть, его торговля падала, и население уменьшалось». Однако она считала, что новгородцы «сохранили свой гордый дух республиканской независимости».

О былой новгородской вольности как альтернативе абсолютизма в 1835 году писал швед Юхан Бар в своих путевых записках, которые в известной мере восполняют образовавшийся после русско-шведской войны 1808–1809 годов почти пятидесятилетний пробел в издании заметок шведских путешественников о России. Древняя история Новгорода, с которой он познакомился еще до поездки, очень интересовала Бара, поэтому он предвкушал встречу с ней и, приближаясь к городу, досадовал «на то, что у его лошадей, несущихся во весь опор, нет крыльев».

О прошлом Новгорода Бар знал, что он «является одним из древнейших русских городов. Здесь поселились и правили призванные варяги. Его название Новгород, Новый город, происходит от того, что первое славянское поселение было в версте вверх по течению Волхова, там, где они построили большой город Славянск, следы которого остались на месте поселка Старое Городище, который позднее переместился ближе к Ильменю, туда, где он находится теперь».

Легендарный предшественник Новгорода Славенск (Словенск, Славянск) упоминается в «Сказании о Словене и Руссе», представляющем комплекс этногенетических легенд, возводящих этнонимы и топонимы к именам потомков Ноя Словена и Руса, переселившихся на север, где они построили город Великий Словенск, который то приходил в запустение, то возрождался и со временем получил название Новгород. В середине XVII века «Сказание» было признано официальной версией начальной русской истории и включено в Патриарший летописный свод.

В качестве предшественника Новгорода Славенск упоминает также Раупах: «О его происхождении в истории не сохранилось ничего, кроме нескольких древних легенд. Название, которому уже тысяча лет (Новгород или Новый город), указывает на существование более древнего города, который, вероятно, назывался Славенск и чьи руины якобы до сих пор находятся на Городище».

Об отношениях Великого Новгорода с Москвой Бар писал:

«Последние отголоски былой вольницы», по мнению Бара, были уничтожены Иваном Грозным, а «строительство Архангельска стало последним ударом, нанесенным его дотоле процветавшей торговле».

Сожалея о крушении Новгородской республики, Бар восклицает: «Какой резкий контраст могла бы составить эта республика аристократической России, не исчезни она в те далекие времена!»

Причины падения Новгородской республики Бар усматривал в том, что «богатство и торговля сделали новгородцев высокомерными и тщеславными, и их город раскололся на партии». Сплотить новгородцев на борьбу с великим князем Московским, «воспрепятствовать его давлению на город и сохранить его независимость» пыталась «вдова посадника Исака Борецкого Марфа, прозванная посадницей». Бар сравнивает ее со своей соотечественницей — вдовой правителя Швеции Стена Стуре-младшего Кристиной Гюлленшерной, которая в 1520 году возглавила оборону Стокгольма от датчан. Как символ республиканского Новгорода Марфа Борецкая упоминается также в путевых заметках Унгерн-Штернберга. Джон Томас Джеймс считает, что она была «последней настоящей героиней, со смертью которой Новгород навсегда лишился своей свободы». Иоганн Коль называет ее мужественной и патриотичной республиканкой, «которая для Новгорода была почти тем же, что и Брут для Рима и Костюшкодля Польши».

Коль одним из первых иностранцев написал о восстании военных поселян в Новгородской губернии в 1831 году:

Следственная комиссия объявила восстание холерным бунтом: умиравшие от холеры поселяне, заподозрив начальство в отравлении нижнего класса, произвели мятеж. Однако причины восстания лежали глубже и были гораздо серьезнее и опаснее, чем найденный членами комиссии «единственный» к тому повод. Начальник поселенного корпуса генерал-лейтенант А.Х. Эйлер сказал приехавшему в Новгород императору, что холера только предлог, настоящая цель бунта — желание освободиться от военного состояния. Оценив ситуацию, Николай I сказал, что «бунт в Новгороде важнее, чем бунт в Литве, ибо последствия могут быть страшные».

Следует отметить, что институт военных поселений, которые в XIX веке считались удивительным чудом, привлекал пристальное внимание европейцев. «Быть в России и не видеть новгородских поселений, не полюбоваться этим гениальным творением великого Аракчеева — значило почти то же самое, что быть в Риме и не видеть папы. Поэтому все почетные гости — иностранные принцы и посланники считали своей обязанностью съездить на Волхов и осмотреть житье-бытье поселенных солдат».

Как отметил автор новейшего исследования по истории военных поселений в России К.М. Ячменихин, иностранные наблюдатели «хотели привлечь внимание общественности Западной Европы к этому своеобразному институту российского самодержавия, способного, по их мнению, значительно увеличить военный потенциал государства. Некоторые из них в разные годы побывали в поселениях кавалерии и составили о них достаточно хвалебные отзывы».

По мнению Т.Н. Кандауровой, создание военных поселений рассматривалось европейцами в первую очередь с точки зрения роста ее военной мощи и желания укрепить свои позиции на континенте. Иностранные правительства и общественность также пытались спрогнозировать внутриполитические последствия этой комплексной реформы, затронувшей многие стороны жизни российского общества.

Иностранные описания относятся преимущественно к военным поселениям юга России (Роберт Лайель, Дрезе-Брезе, де Кюстин, герцог де Мормон, А. Гакстгаузен). Наиболее подробное описание новгородских военных поселений принадлежит перу немецкого религиозного деятеля, писателя-путешественника Фридриха Иоганна Лоренца Мейера (1760–1844). Он родился в Гамбурге в семье виноторговца, в 1778–1784 годах изучал юридические науки в Геттингене, Швейцарии, Италии и Франции. По возвращении в Гамбург работал адвокатом. В 1784 году он стал каноником Гамбургского соборного капитула, а затем был избран его председателем.

Мейер занимался изучением старины и памятников искусства, был автором нескольких работ, написанных в жанре путевых заметок по Италии, Франции, Германии и России. В его заметках о путешествии в Россию специальный раздел посвящен Новгороду. Описание новгородских военных поселений занимает в этом разделе важное место. Мейер посещал их в 1828 году, когда «этот недолговечный военный государственный институт переживал время расцвета», и в 1835 году, когда поселения находились уже в состоянии упадка.

По словам Мейера, «проезжий иностранец не может составить истинное представление о сущности и духе такого важного и значительного государственного учреждения, как мощные военные поселения России». Поэтому его цель состоит в том, чтобы «взвесить все “за” и “против”, отметая в сторону все несущественное, дополнить результаты собственных наблюдений историческим контекстом» — в общем, представить иностранному читателю основные черты «этого редкостного, многогранного объекта и дать о нем как можно более полное представление». В целом Мейер дает довольно высокую оценку институту военных поселений:

По его мнению, смысл военных поселений состоит в том, что «государственные крестьяне и солдаты сами заботятся о своем пропитании, занимаясь полевыми работами; молодое поколение занимается военным делом, чтобы состоять в резерве военной службы и быть готовым призываться на нее; из юношей благородного сословия готовят дельных офицеров, в школах более низкого ранга повышают уровень духовной культуры других слоев населения».

Как положительный момент организации поселений Мейер выделяет организацию воспитания и обучения юношества, развитие начального образования в сочетании с профессиональным обучением.

По мнению Т.Н. Кандауровой, «изменение культурного ландшафта, культуры хозяйствования и быта, чистота и порядок производили на иностранцев неизгладимое впечатление и не могли не остаться незамеченными».

Мейер также отмечает такой положительный момент введения поселенной системы, как изменение внешнего вида и ландшафта тех местностей, где устраивались поселения.

Мейер считает, что «военные поселения представляют собой лишь малую толику реализации плана создания большого государственного института, специфичного для России», целью которого было уменьшить расходы на постоянную боеспособную армию, облегчить процесс рекрутского набора, поддержать земледелие, иметь боеспособную армию, а также «обеспечить счастливую и беззаботную старость отслуживших защитников Отечества».

Восстание новгородских военных поселян 1831 года Мейер считает прямым следствием эпидемии холеры. С одной стороны, в связи с карантином «в поселениях были введены чрезмерно строгие, можно сказать, драконовские меры, которые, ужесточив и без того строгий порядок, сложившийся с самого начала существования колоний, довели его почти до предела». А с другой стороны, после подавления беспорядков в Петербурге из столицы были выдворены рабочие и поденщики.

После подавления восстания новгородские военные поселения были расформированы, а поселенцы обращены в пахотных солдат.

Мейер оценивает военные поселения как одно из самых масштабных мероприятий внутренней политики Александра I, при этом он не считает их угрозой и вызовом Европе, нарушающим европейское равновесие. В военных поселениях России он видел поиск путей и форм решения собственных проблем.

Сочинение Мейера можно считать самым русофильским из европейских травелогов этого времени, а его новгородские страницы является самым подробным из немецких описаний города в XIX веке. Тон ему задает эпиграф, который он предпосылает новгородскому разделу своего сочинения. Это цитата из «Писем» Гая Плиния Младшего: «Воздавай почет древности, воздавай его великим деяниям, воздавай даже мифам. Всегда помни, что это та земля, которая дала нам право и законы».

Мейер воспринимал Новгород прежде всего как исконно русский древний город с особой историей, как город русской гипермнезии (гордости древней славой, коллективной исторической памяти социума). Именно в Новгороде, а не в Москве он нашел настоящих русских и смог изучить особенности русского характера, который проявляется здесь «во всей своей самобытности, в первозданном виде».

По его мнению, главные черты русского национального характера составляют такие добродетели, как «порядочность, услужливость, спартанская выносливость и добровольный отказ от необходимейших потребностей жизни, мужество, несгибаемая выдержка, непоколебимая стойкость».

Еще одной добродетелью русских является веротерпимость, распространенная в широких слоях русского общества «от высокопоставленных лиц до низших слоев населения. Они проявляют ее в отношении всех инаковерующих и к тем, кто не разделяет их взгляды или следует другим обычаям».

Мейер считает, что эти наиболее характерные качества русских «превосходят приписываемые им отрицательные стороны национального характера этого народа».

Он пытается опровергнуть распространенное среди европейцев мнение о присущем русским людям раболепии.

По его словам, многие европейские путешественники принимают за раболепие, которого «мы не нашли ни здесь, ни в столице… любезную предупредительность и услужливость простого русского народа».

Что касается знаменитого русского пьянства, то он пишет, что его «личное мнение на этот предмет противоречит общепринятому, ибо мы ни в рыночной суете в Новгороде, ни в уличной толпе Санкт-Петербурга и Москвы не встречали буйных от пьянства, а встречали лишь так называемых подвыпивших, по-настоящему веселых людей».

Новгород был для Мейера также крупнейшим торговым городом, «побратимом Ганзы и других республик». И наконец, как «старый республиканец», он видел в древнем Новгороде «процветавшее более шести столетий европейское свободное государство» и сожалел об утрате его самостоятельности, которая благотворно влияла «на международные отношения, на культуру, благосостояние и стимулировала развитие ремесел». «Вместе с независимостью исчезли блеск, торговля, благосостояние древнего вольного Новгорода, сократилось его население, и он превратился в неприметный провинциальный город», промышленность которого представлена только казенной мануфактурой по производству парусины.

Тем не менее Новгород не утратил своих традиций. Наблюдая за новгородскими ремесленниками, работавшими «искусно, усердно и добросовестно», Мейер сумел увидеть в них творческую жилку, способность к обучению, понятливость и смекалку. По его мнению, благотворное влияние на развитие их творческих способностей оказало отсутствие цеховой организации. «Россия не знает безобразной цеховой организации ремесленников с длинным шлейфом сопровождающих ее злоупотреблений и глупостей, которые терпят другие цивилизованные государства. Чуждые этому ненавистному безобразию, этим невыносимым издевательствам, русские люди посвящают себя свободно выбранному ремеслу, в чем их поддерживают мастера, которым они подражают… Но это — не бездумный рабский инстинкт подражания, а свободный врожденный талант, их собственный, дух, заставляющий не подражать мастеру, а стремиться к совершенству, чтобы сравниться с его искусством».

Мейер сравнивает творческий дух и пытливый ум русского народа с глубоким кладезем премудрости, который российский император сможет осветить «светильниками воспитания и образования», что будет способствовать духовному подъему нации и всеобщему благу.

Признаки благотворного влияния «всеобъемлющего творческого духа, царящего в России» на этот «до сей поры не пользующийся вниманием древний почтенный город» Мейер видел в улучшении благоустройства Новгорода. Его взору предстали люди, «занятые строительством и ремонтом домов», дороги и мостовые, «по которым удобно ездить и ходить, не опасаясь, как раньше, сломать себе руку или ногу», «великолепный мост», перестроенный путевой дворец, приведенный в порядок кремлевский парк, «тюрьма, организация и регламент которой считаются образцовыми и гуманными», городская гимназия.

Можно сказать, что многие немецкие путешественники, побывавшие в Новгороде в то время, возлагали определенные надежды на то, что в будущем этот «увенчанный венком свободы торговли и международных связей» город подобно фениксу вновь возродится из пепла, как это уже бывало в его истории, и сможет развиваться как один из культурных центров империи.

В 1839 году по приглашению императора Николая I в Россию приехал французский литератор маркиз Астольф де Кюстин, отец и дед которого были казнены якобинцами. Приехав в Россию монархистом, он вернулся во Францию сторонником демократии и опубликовал там свою известную книгу «Россия в 1839 году», в которой коснулся больных тем российской действительности. В России и Европе эта книга вызвала самые полярные оценки — от восхищения до ненависти. Споры о ней не утихают и в наше время. Она до сих пор остается одной из самых читаемых книг о России, поскольку наблюдения маркиза были актуальны не только для императорской, но и для советской, и даже постсоветской России, в силу чего до недавнего времени в нашей стране она была запрещена.

Сочинение Кюстина — не пасквиль и не памфлет, а вполне характерный и в известном смысле даже объективный взгляд на Россию со стороны многих европейцев. Даже такой строгий критик Кюстина, как В. Кожинов, отметил, что «кюстиновское сочинение местами нежданно превращается в настоящий панегирик». В известной мере это относится к его новгородским страницам.

Кюстин дважды проезжал через Новгород по дороге из Петербурга в Москву и обратно — в августе и сентябре 1839 года. Проезжая через Великий Новгород в первый раз, он «крепко спал», в связи с чем потом сожалел, что не увидел «ни одной из древних построек этого города, который долго был республикой и стал колыбелью Российской империи», особенно «церкви святой Софии, с которой связана память о самых славных событиях русской истории до разграбления и окончательного порабощения Новгорода Иваном IV, предтечей всех современных тиранов».

На обратном пути в Петербург в сентябре отсутствие лошадей заставило маркиза задержаться в Новгороде, за шесть часов своей вынужденной остановки он смог осмотреть город и побывать в Софийском соборе, где, по его словам, «находятся гробницы Владимира Ярославича, умершего в 1051 году, матери его Анны, одного из константинопольских императоров, а также еще несколько любопытных захоронений».

По всей вероятности, Кюстин небрежно переписал фразу из путеводителя Ж.А. Шницлера «Россия, Польша и Финляндия» (1835) о том, что «в Софийском соборе находятся гробницы Владимира Ярославича, умершего в 1051 году, и Анны, его матери, отцом которой был константинопольский император».

Известно, что матерью новгородского князя Владимира Ярославича была дочь шведского короля Олафа Шётконунга принцесса Ингигерд. В 1019 году она стала женой Ярослава Мудрого и приняла христианское имя Ирина. Она жила как в Новгороде, так и в Киеве, поэтому местом ее захоронения считают как киевскую, так и новгородскую Софию.

«Повесть временных лет» сообщает о ее кончине, не называя ни имени, ни места: «Преставилась княгиня, жена Ярослава». В Новгородской первой летописи и в описаниях новгородских святынь XVII века есть указания на то, что она была захоронена в новгородском Софийском соборе вместе с сыном князем Владимиром. Во всех этих источниках она названа Анной. Под этим именем она вошла в пантеон русских святых, став первой русской святой скандинавского происхождения.

Пытаясь объяснить происхождение нового имени жены Ярослава Мудрого, Н.М. Карамзин предположил, что «Ярославова супруга именовалась в свете Ириною, а перед кончиною постриглась и была названа в монашестве Анною». С тех пор это объяснение утвердилось в официальной историографии и агиографии, а также популярной литературе. Писательница Лариса Васильева в книге «Жены русской короны» пишет, что, завершив «детородную функцию», Ингигерд «погружается в религию» и в 1045 году уезжает в Новгород к старшему сыну Владимиру по случаю закладки храма Святой Софии, где принимает монашеский постриг под именем Анны.

С такой версией можно было бы согласиться, если бы не саркофаг Ярослава Мудрого в киевском Софийском соборе, где до недавнего времени покоились также женские останки. Как показала экспертиза, они принадлежат женщине скандинавского типа в возрасте 45–50 лет, в то время как женщина «северного типа», захороненная с князем Владимиром в новгородском Софийском соборе, умерла в возрасте 30–35 лет.

В этой связи В.Л. Янин отметил, что «летописные источники раннего времени не знают жены князя Ярослава Мудрого по имени Анна… Логично предполагать, что она скончалась и похоронена отнюдь не в Новгороде, а в Киеве. Мать Владимира Анна — лицо сугубо мифическое, а приписываемые ей мощи в лучшем случае могли оказаться останками жены Владимира».

Вообще маркиз де Кюстин был «мало расположен осматривать остатки этого города, где зародилась империя славян и нашла себе могилу их свобода». При виде Волхова ему представились «ужасные сцены осады города-республики… как из заваленной мертвецами реки выступали кровавые трупы подданных царя, напоминая об ужасах гражданских войн».

Проявление традиций былой новгородской вольности, «духа подавляемой свободы» (Кокс) Кюстин увидел в волнениях военных поселенцев, после подавления которых «все опять вошло в обычную колею — повсюду воцарились могильная тишь и покой».

С одной стороны, Кюстин противопоставил республиканский Новгород «империи фасадов», а с другой — провел резкую грань между ним и «дремотно скучным гарнизонным городом», где «нашла могилу свобода славян». Поэтому он был «рад… оставить эти места, некогда знаменитые своей разнузданной вольностью, ныне же опустошенные так называемым порядком, который здесь равнозначен смерти».

Почти одновременно с Кюстином в Новгороде побывал полковник Фридрих Балдуин Гагерн. Он сопровождал племянника Николая 1 голландского принца Александра Оранского во время его поездки ко двору российского императора. Он не задумывался о республиканском прошлом Новгорода, и, может быть, поэтому город показался ему «очень новым и веселым». Он заметил «старинные зубчатые стены кремля», Софийский собор и «бронзовую дверь, украшенную барельефами и надписями на латинском и древнеславянском языках», а также то, что «церкви, по большей части, красивы и в хорошем состоянии…».

Наиболее подробные и обстоятельные описания Новгорода первой половины XIX века оставили Э.Б. С. Раупах, И.Ф. У нгерн-Штернберг, А. Хаусвольф и Ф. Мейер.

Уроженец Силезии Эрнст Беньямин Соломон Раупах приехал в Россию в 1807 году и занял в Петербурге место воспитателя в доме директора Липецких минеральных вод Ивана Николаевича Новосильцева. В 1809 году он ездил на минеральные источники и по дороге в Липецк побывал в Новгороде. По всей вероятности, он заранее готовился к встрече с древним городом, в который «спешил войти» вместе с читателем своих путевых заметок.

Так же, как и Бар, Раупах задается вопросом о том, что привело к крушению Новгородской республики, и рассматривает как внутренние, так и внешние причины этого. К внутренним причинам он относит «нерешительность новгородцев и их вечные раздоры», которые называет борьбой партий. К внешним — «торговлю со многими государствами» и «опасное соседство» с Польшей и Литвой: «Во время правления Ивана Васильевича II, прозванного тираном, Новгород попытался сбросить ярмо и отдаться в руки поляков, но это привело его к гибели».

Современный Новгород показался Раупаху достаточно привлекательным. Он не был разочарован тем, что увидел здесь, и в его описании не звучит тема контраста и обманутых ожиданий. По сравнению с предшественниками Раупах более подробно описал достопримечательности Новгорода:

Именно церкви и монастыри, по мнению Раупаха, являются главными достопримечательностями Новгорода, благодаря которым «любитель древности найдет здесь занятие на долгое время». Среди них он особо отмечает собор, «основанный сразу после принятия христианства в России в десятом веке первым епископом Иоакимом». Он пишет о богато декорированных молельных местах Софийского собора — епископском и царском — и отмечает, что их вытертый бархат «свидетельствует о набожности древних правителей». О бронзовых вратах западного фасада новгородской Софии он пишет, что они «были изготовлены в одиннадцатом веке в Константинополе, потом подарены греческим императором». В качестве достопримечательностей Софийского собора он отмечает также «мощи и саркофаги многих святых, которые играли огромную роль в греческих легендах».

Следует отметить, что в XIX веке новгородские мифы, легенды и предания, придающие описаниям Новгорода местный колорит, становятся устойчивыми характеристикамистереотипами города, формируют городскую мифологию и со временем занимают прочное место в образе города. Новгородские пророческие легенды-предостережения, посредством которых силы небесные охраняли город от несчастий, равно как и культ местных святых отражали одну из традиционных черт русской религиозности — потребность в небесном покровителе.

В своем сочинении Раупах касается таких сюжетов: он передает пророческую легенду-предостережение, связанную с изображением Христа в центральном куполе Софийского собора[16], и кратко излагает «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим», которую ему «рассказал один верующий человек с поучительным выражением лица». Он называет Иоанна Новгородского самым знаменитым из новгородских святых, к могиле которого совершают многочисленные паломничества.

Из современных новгородских иерархов Раупах упоминает похороненного в Софийском соборе новгородского митрополита Гавриила, который «был удален сюда на епископство императором Павлом и ушел из жизни 90-летним стариком, пресытившись и устав от жизни».

Пребывание в Новгороде не только позволило Раупаху испытать «ощущение величия», но и навеяло сентиментальные и философские мысли о смысле жизни и тщетности всего земного.

Почти одновременно с Раупахом в Новгороде побывал остзейский дворянин Иоганн Фридрих Унгерн-Штернберг. Он приехал в Новгород с чувством живого нетерпения, поскольку ему «поскорее хотелось познакомиться с одним из самых древних и наиболее известных городов России — Новгородом». Во время прогулки по городу Унгерн-Штернберг и его спутники были поражены видом обветшалых каменных зданий, пустынных площадей и поросших травой улиц с одиноко стоящими, покосившимися домами и редкими пешеходами. Полуразвалившиеся лавчонки показались им злой насмешкой над прежним торговым величием Новгорода, удар по которому нанесло строительство Петербурга, окончательно лишившее Новгород возможности развития. Осмотр достопримечательностей Новгорода занял всего час, после чего сопровождавший их в прогулке по городу служащий гостиницы «совершенно не знал, что еще показать в городе», и тогда они вернулись к своему «бородатому хозяину и заказали обед из национальных блюд, самым превосходным из которых была рыба».

Убедившись в том, что о сегодняшнем Новгороде можно рассказать совсем немного, Унгерн-Штернберг решил поведать своим читателям о «прежнем Новгороде»:

Почти полгода прожила в Новгороде Аделаида Элеонора София Хаусвольф. Ее отец майор Ханс Густав Хаусвольф был взят в плен при сдаче Свеаборга в мае 1808 года. Он отказался перейти на русскую службу и был выслан на временное место жительства в Новгород. Аделаиде было разрешено сопровождать его.

Когда Аделаида прощалась со своей подругой Жанеттой фон Тёрне, она обещала, что специально для нее она будет вести дневник. Подруги предпочли бы переписку, но они понимали, что в условиях плена это вряд ли будет возможно. Дневник Аделаида вручила Жанетте по возвращении в Финляндию. В дневнике она описала путь из Хельсинки в Санкт-Петербург, кратковременное пребывание в Петербурге, переезд из Петербурга в Новгород, а также возвращение из Новгорода в Хельсинки через Санкт-Петербург и Выборг.

Особый интерес представляют новгородские страницы дневника Аделаиды. Они позволяют судить о том, как складывались отношения иностранцев и русских на бытовом уровне в неформальной обстановке. В этом плане ее дневник можно сравнить с новгородскими письмами Юхо Кусти Паасикиви, тогда студента Хельсинкского Александровского университета, а в будущем премьер-министра и президента Финляндии.

Аделаиду и Ханса Густава поселили в доме купца Василия Юрьевича Тарасова, мать и дочь которого радушно встретили постояльцев.

Хозяйская дочь, которую Аделаида называет Благой (очевидно, Палага, Пелагея), уже на следующий день решила учить ее русскому языку. Первое русское слово, которое выучила Аделаида, было «хорошо». Таким образом, одной из сторон общения было изучение языка. Это во многом способствовало тому, что, несмотря на то что участники встречи принадлежали не только к различным культурам, но и к различным слоям общества, отношения между ними строились на открытости и взаимной симпатии. Блага показала Аделаиде свои наряды и украшения и через переводчика рассказала о своей семье.

Следует отметить, что тон в обращении с пленными задавал лично губернатор Алексей Васильевич Васильчиков. Уже на следующий день он нанес им визит, справился о том, как с ними обращались в пути, пригласил мужчин на обед и разрешил им пользоваться своей библиотекой.

В Новгороде Аделаида живо интересуется всем и описывает в своем дневнике то, что ее окружает: городские окрестности, церкви, монастыри, рынок, одежду, кухню, свадьбы, похороны, праздники, маскарады, церковные обряды, положение крестьян, передвижной зверинец.

Аделаида очень общительна и охотно заводит новые знакомства, несмотря на языковой барьер, который, впрочем, она старается преодолеть и уже через три недели пытается объясняться на русском языке. Тем не менее для живого общения ее запас русских слов еще недостаточен. Об этом свидетельствует запись в дневнике от 26 сентября: «К нам пришла служанка от майорши, живущей напротив нас, и от имени госпожи пригласила меня на кофе… Я беспокоилась о том, как будет проходить беседа… Когда я пришла, хозяйка приняла меня довольно вежливо и сказала несколько слов, которые я не поняла… Я произнесла несколько слов, которые выучила, но они быстро закончились, и беседа велась при помощи движений рук и головы». В начале декабря Аделаида уже говорила с матерью губернатора по-русски. Однако свои успехи в русском языке она оценивала довольно скромно: «Я немного говорю, но не знаю ни одной буквы».

Других шведских пленников, не изучавших русский язык, языковой барьер угнетал еще больше. Поэтому они обратились к главнокомандующему русскими войсками в Финляндии генералу Буксгевдену с просьбой перевести их в Выборг, где им «не придется испытывать недостатка в знании языка», мотивируя это тем, что незнание русского языка затрудняет и делает дороже удовлетворение первейших надобностей».

Со временем круг общения Аделаиды расширяется, она знакомится с женой полицмейстера Ольгой Васильевной, которая ввела ее в известную в Новгороде дворянскую семью Семевских. 30 октября она едет с ними на свой первый в Новгороде бал-маскарад. Вот как она описывает его: «Полонезом в паре со мной губернатор открыл бал. Все были приветливы. Ко мне относились с явным уважением. Я много танцевала, и мне было очень весело».

С этого времени она часто посещает балы, где охотно знакомится с молодыми женщинами и девушками, которые оказывали ей знаки внимания, и даже составляет список наиболее приятных в общении людей. Одним из них был купец Пучков, которого она описывает как человека, у которого был особый дар веселить общество:

В конце ноября Ханса Густава и Аделаиду перевели на новую квартиру в другом конце города, поскольку с наступлением холодов прежнее жилье показалось им сырым и холодным. Прощаясь с хозяевами и соседями, она сказала, что ей грустно расставаться с ними.

На новой квартире они прожили недолго. 22 декабря им разрешили переехать в Выборг, где они пробыли до конца марта. 9 апреля Аделаида и Ханс Густав приехали в Хельсинки, где узнали, что военный трибунал в феврале 1809 года приговорил всех членов военного совета Свеаборга к смертной казни, поэтому мысль о том, чтобы вернуться в Швецию, пришлось оставить. Свои последние годы Ханс Густав Хаусвольф провел в Хельсинки, где и скончался в 1840 году. Аделаида не оставила отца, не вышла замуж и состарилась в заботах о нем. После его смерти она уехала из Хельсинки в финляндское местечко Лилла Бревик, где умерла в ноябре 1842 года.

Нам почти ничего не известно о ее жизни в Финляндии, но можем предположить, что русский плен был одной из самых ярких страниц ее биографии, несмотря на то что ей было «тягостно жить среди чужих людей без малейшего известия о родственниках и друзьях». Не случайно в конце ее дневника есть такие строки: «Так закончилось мое девятимесячное путешествие в плен, удивительное и полное приключений».

Многих иностранцев, побывавших в Новгороде в первой половине XIX века, можно считать первыми зарубежными туристами, поскольку цель их путешествия состояла в знакомстве с Россией. При этом Новгород был для них лишь промежуточным пунктом на маршруте Петербург — Москва или Москва — Петербург. Появление первых туристов высветило и первые проблемы российского туризма, связанные с внешним видом города, состоянием его благоустройства и достопримечательностей, которые могли «привлечь взор путника», гостиниц и дорог.

Достопримечательностями Новгорода — этого «кивота святыни русской» — были, прежде всего, опоясывающие его монастыри и церкви. Именно на них в первую очередь обращали свое внимание иностранцы. Они писали, что церкви в Новгороде «были в хорошем состоянии», поскольку «из всех видов построек русские больше всего заботятся о церквах». Из храмов они прежде всего отмечали Софийский собор, «великолепие которого поражает» и в котором «есть на что посмотреть».

Англичанин Д.Т. Джеймс, однако, записал в дневнике, что «в городе сохранилось несколько интересных архитектурных и живописных памятников, датируемых XI–XII вв. Они были широко известны, но после поновлении не представляют большого интереса. Все это не вдохновило нас задержаться здесь надолго».

Одной из главных достопримечательностей Новгорода по-прежнему считался Антониев монастырь. Юрьев монастырь иностранные путешественники посещали довольно редко.

Внешний вид города, его архитектуру иностранцы, как правило, оценивали довольно критически. Они видели здесь главным образом безлюдные «неказистые улочки», «убогие хижины», «заброшенные дворы», «грязные полуразвалившиеся мелкие лавчонки», «старинные развалины… теряющиеся среди окрестных равнин». Однако из этого правила были исключения. Так, например, французский математик Абель Буржуа увидел в Новгороде «много улиц, застроенных кирпичными и очень красивыми домами», приятно удивился «красоте архитектуры». Немка Амалия фон Лиман нашла, что Новгород «порядочно велик, хорошо построен, превосходно расположен».

Новгород, где всегда было много паломников и путешественников, изобиловал «трактирами, гостиницами и постоялыми дворами». Поэтому новгородские гостиницы производили довольно неплохое впечатление на иностранцев. «По дороге от Москвы к Петербургу есть две довольно сносных гостиницы; одна — в Твери, другая в Новгороде», — отметил проезжавший через Новгород в 1775 году французский дипломат де Корберон. В 1778 году У. Кокс и его спутники останавливались в Новгороде в небольшой, но хорошо обставленной гостинице «с кроватями, что составляет тут необычайную роскошь, которую с трудом можно найти даже Москве». Посетивший Новгород в 1799 году голландец Йохан Меерман отметил, что «в Новгороде есть довольно хорошая гостиница». В октябре 1808 года Марта Вильмот записала в своем дневнике: «Обедали в Новгороде в очень приятной гостинице, стены которой украшены превосходными английскими гравюрами. Ни одна гостиница в России, на мой взгляд, не может сравниться с этой в удобстве». Даже Астольф де Кюстин, которому многое в России пришлось не по душе, так писал о гостинице при почтовом дворе: «Я пишу вам из дома, который изяществом своим разительно отличается от унылых домишек в окрестных деревнях; это разом почтовая станция и трактир, и здесь почти чисто. Дом похож на жилище какого-нибудь зажиточного помещика, подобные станции, хотя и менее ухоженные, чем в Померании, построены вдоль всей дороги». Шведу Рихарду Экблуму в 1909 году лучшая новгородская гостиница пришлась не по вкусу прежде всего из-за нарушавших его спокойствие клопов, которых он «давил сотнями», однако еду и столовую он похвалил.

Большой проблемой для иностранных путешественников в XIX веке, как и в предшествующие столетия, оставались российские дороги.

Французская художница Элизабет Виже-Лебрен, ехавшая из Петербурга р Москву в 1800 году, писала: «Проехать по сему тракту даже в сильные холода и то едва возможно, ибо настил из бревен постоянно трясется, давая то же ощущение, что волны на море. Карету мою, ехавшую на полколеса в грязи, толкало и бросало во все стороны, и я в любую минуту могла отдать Богу душу».

Тем не менее, судя по некоторым описаниям, состояние новгородских дорог в XIX веке несколько улучшилось. Так, например, Унгерн-Штернбергу дорога от Новгорода на Москву, во всяком случае до Бронниц, показалась своеобразной, но довольно удобной.

Вся дорога от Новгорода и до следующей станции Бронница — а это расстояние в 35 верст — как пол, выстлана широкими тесаными балками, плотно уложенными и закрепленными перилами по бокам. По ней, почти всегда галопом, с грохотом проносятся превосходные местные почтовые лошади.

Этот отрезок пути значительно лучше типичных московских дорог, которые большей частью выложены гладко тесанными бревнами (а не пнями, которые по рассказам Кокса, затрудняли движение) объемом не толще руки. Они так неплотно прилегают друг к другу, что постоянные щели, возникающие из-за отсутствующих или поломанных и сгнивших бревен, служат причиной постоянной тряски, что, пожалуй, могло бы послужить отличным лечением для ипохондриков. Для утешения будущих путешественников скажу, что по обеим сторонам дороги лежат большие запасы таких тесаных бревен, предназначенных для ремонта дорог, из которых, однако, лишь немногие послужат своей цели, потому что гниют уже сейчас — вот как старо это благое намерение!

К счастью, дорога достаточно широка и состоит из двух рядов бревен, лежащих в длину рядом друг с другом, так что, по меньшей мере, хоть одна сторона в случае необходимости (если вторая затонет) будет пригодна для езды. Но тем хуже это для тех, кто в таком месте наткнется на вереницу русских извозчиков, состоящую из более чем сотни лошадей и повозок, которые необходимо пропустить.

Тем не менее он отметил, что «расход древесины при строительстве такого рода дорог, должно быть, чудовищно высок»: 25000 бревен на версту. Для строительства одной станции такого пути, длиной лишь в 30 верст, необходимо 750000 бревен, каждое из которых надо менять через 2–3 года. «Существует ли более дорогостоящий и одновременно некачественный способ строительства мостов и дорог? В какое возмущение это должно бы было привести простого немецкого лесовода!»

Даже такой критик российских порядков, как Кюстин, писал о дороге Москва — Петербург, что «стоит привезти в Петербург английскую коляску хотя бы ради удовольствия прокатиться на настоящих мягких рессорах (рессоры в русских колясках — одно название) по этой знаменитой дороге, которую русские да, я думаю, и иностранцы называют лучшим трактом в Европе. Надо признать, что он содержится в порядке, но вымощен такой твердой породой, что даже щебень образует шероховатости и расшатывает болты, так что один или два болта непременно выпадают, покуда едешь от одной почтовой станции до другой».

Довольно неплохой показалась эта дорога Паасикиви: «Дорога, проложенная из Москвы в Петербург через Новгород, это остаток прежних времен, когда еще не было железной дороги между Петербургом и Москвой и когда все пути сообщения проходили через Новгород. Дорога на протяжении мили ровна, довольно чиста осенью, даже во время слякоти, так как она тверда, как городская улица».

На дороге между Петербургом и Москвой внимание иностранных путешественников привлекал также расположенный в живописном месте среди холмов и озер Валдай, снискавший славу «русской Швейцарии».

Бар отметил, что «с давних пор Валдай известен также своими колокольчиками». Валдай славился также еще баранками и торгующими ими «податливыми крестьянками» (А.С. Пушкин). О «непотребных ямских девках в известном по распутству селе Валдае» упоминал в своих «Записках» Г.Р. Державин. В «Путешествии из Петербурга в Москву» А.Н. Радищев писал: «Сей городок (Валдай. — Г. К.) достопамятен в рассуждении любовного расположения его жителей, а особливо женщин незамужних. Кто не бывал в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайских разрумяненных девок?»

О веселом нраве валдайских красавиц были наслышаны и иностранцы. Встречу с ними предвкушал пылкий испанец Франсиско Миранда, проезжавший через Валдай в 1787 году:

О назойливости валдайских торговок баранками писал француз Франсуа Ансело, проезжавший через Валдай в 1826 году:

В 1835 году примерно ту же картину на постоялом дворе Валдая наблюдал швед Юхан Бар:

В отличие от него Фридрих Гагерн, проезжая через Валдай в 1839 году, не усмотрел в действиях торговок баранками угрозы своей нравственности, зато отметил красоту валдайских женщин:

После того как в 1851 году была построена железная дорога Петербург — Москва, иностранные путешественники предпочитали ездить из одной столицы в другую поездом, минуя Новгород. Так, в частности, мимо Новгорода проехали А. Дюма (1858–1859), Т. Готье (1858,1861) и К. Гамсун (1899). Так, Теофиль Готье писал: «Находя приятной жизнь в Санкт-Петербурге, я, однако, изнывал от желания увидеть настоящую русскую столицу, великий город Москву. Железная дорога облегчала эту задачу». Железная дорога, соединившая Москву с Петербургом, стала основной причиной того, что во второй половине столетия количество иностранных путешественников, побывавших в Новгороде, резко сокращается и практически сходит на нет. Зато в конце XIX — начале XX века в Новгород начинают приезжать студенты и ученые из Северной Европы.

В 1891 году здесь несколько месяцев жил Юхо Паасикиви. С его именем было связано проведение Финляндией внешнеполитической линии, направленной на развитие добрососедских отношений с Советским Союзом, получившей впоследствии название «линии Паасикиви — Кекконена». Несмотря на достаточно критическое отношение к царской России и Советскому Союзу, Паасикиви через всю жизнь пронес интерес к русской культуре, который зародился у него во время обучения в Александровском университете в Хельсинки, где он изучал русский язык и литературу. Россия была для него «другим миром», духовные ценности которого он хотел понять. Местом своей стажировки он выбрал Новгород, с которого «более тысячи лет тому назад началось нынешнее Российское государство, расположенное большей своей частью на землях финских племен».

В 1891 году Паасикиви ходатайствовал перед консисторией университета о выделении ему денежных средств на поездку в Новгород. Однако его просьба не была удовлетворена. Тогда он взял в долг деньги у купца К.В. Куннаса и в конце весеннего семестра выехал в Новгород. Отсюда он отправил пять репортажей в финскую газету «Uusi Suometar», в которой они были опубликованы во второй половине 1891 года.

Новгородские репортажи Паасикиви представляют новый уровень восприятия Новгорода иностранными наблюдателями. Это было обусловлено тем, что, во-первых, он знал русский язык, а во-вторых, сравнительно долго жил в Новгороде, общался с его жителями. Не случайно один из его репортажей называется «Среди русских». Паасикиви видел Новгород не из экипажа или окна гостиницы, и его знакомство с ним не ограничивалось прогулкой по улицам. Его репортажи — это детальное изображение жизни города.

По всей вероятности, Паасикиви воспринимал Новгород прежде всего как древний центр православия и православной культуры, где «разница между православием и привычной финнам религией особенно заметна». Не случайно его первый репортаж посвящен церковной жизни Новгорода. Паасикиви не претендует на то, чтобы дать ее исчерпывающую картину, поэтому он называет его «О некоторых чертах церковной жизни».

Он отмечает, что «из всех видов построек русские больше всего заботятся о церквах. Драгоценные украшения и стоящие многие сотни тысяч позолоченные купола представляют собой образец русской щедрости в этом отношении… В первую очередь из всех церквей Новгорода заслуживает внимания Софийский собор». По его мнению, перед собором собиралось новгородское вече.

Характерно, что Паасикиви подобно Раупаху пересказывает легенду о сжатой деснице Христа Пантократора, изображенного в центральном куполе Софийского собора, и «Повесть о путешествии Иоанна Новгородского на бесе в Иерусалим». Кроме того, он излагает местное предание о чудесном заступничестве иконы «Богоматерь Знамение» («Битва новгородцев с суздальцами») во время осады Новгорода войсками суздальского князя Андрея Боголюбского в 1170 году.

Паасикиви обращает внимание на культ новгородских святых, останки которых находятся в Софийском соборе; «С ними связано множество историй о чудесах, которые благоговейно рассказывает церковный служка и которые знает каждый верующий в Новгороде… Существует много рассказов о том, как больные исцелились от своих болезней либо проведя ночь в церкви перед святой иконой, либо другим каким-нибудь чудесным способом. На вопрос, не лучше ли молиться дома, чем протискиваться через толпу к раке с мощами, мне ответили: “Он ближе к Богу, чем мы, и Бог послушает его, когда он будет молиться за нас”».

Подобно многим протестантам и лютеранам, Паасикиви относил почитание икон и святых к числу суеверий. Поэтому он отметил, что «подобные рассказы, которые для лютеранина кажутся странными, собраны в книге, называемой “Жития святых”. Правдоподобность этих странных рассказов никто из православных, даже образованный, не ставит под сомнение. Многие молодые женщины, посещавшие восьмиклассную женскую гимназию, уверяли, что верят в них так же безоговорочно, как в Библию». Он пишет, что древнее предание рассказывает также о св. Антонии, «и никто из православных не ставит под сомнение, что упомянутый святой приплыл сюда из Рима за три дня на камне, держа морскую водоросль в руках».

Паасикиви пишет о том, что богослужения в главных городских соборах идут довольно часто — пять раз день. Одновременно службы идут во многих других городских церквах. Поэтому «неудивительно, что из всей общины на них присутствует только какая-нибудь старушка». Русские путешественники, побывавшие в Новгороде, также отмечали, что в обыденные дни в часы службы новгородские храмы бывали пусты.

Паасикиви обратил внимание на то, что богослужение в новгородских соборах и церквах идет по «церковнославянским книгам, которые сами русские с трудом понимают. Конечно, в конце концов они дойдут и в самую твердую голову».

По сравнению с финнами новгородцы показались ему, во всяком случае внешне, более религиозными. Проявления их «повсеместно известного религиозного усердия» он усмотрел в том, что «при всяком удобном случае они осеняют себя крестным знамением. Когда гимназист, или чаще гимназистка, идут утром в школу, по дороге они заходят в часовню».

Одним из проявлений религиозного чувства русских людей, по наблюдениям Паасикиви, было паломничество для «творения молитвы»: «Недавно 65-летняя старая женщина совершила паломничество в Тихвинский монастырь, расположенный в 160 километрах от Новгорода. Подобные паломничества нужно, разумеется, проделывать пешком, что представляет собой нелегкую задачу в жаркое время».

В то же время он отмечает, что религиозность русских людей носит поверхностный характер. Заметно их особое пристрастие прежде всего к обрядовой стороне религии — мощам, иконам, лампадам. В этой связи Паасикиви приводит рассказ об учителе местной гимназии, который следил за тем, чтобы в его комнате перед иконами по ночам всегда горела лампада. «Однажды, когда он зажигал ее поздно вечером, лампада сломалась. Служанке пришлось в поздний час отправляться на поиски новой в лавку, которая к тому времени была уже закрыта, потому что учитель сказал ей, что он не может отойти ко сну, не выполнив свой долг христианина». Особый интерес Паасикиви привлекла такая форма русского богослужения, как крестный ход:

При этом Паасикиви отмечает, что в такие крестные ходы часто «русские… в основном образованные, отправляются большим обществом, и путешествие проходит довольно приятно, но религиозная сторона остается в тени».

Паасикиви обратил внимание на то, что непременным атрибутом религиозных праздников в Новгороде были нищие и попрошайки. Сопровождающему его новгородцу он сказал, что в Финляндии не терпят попрошайничества и организуют приюты для нищих. «У нас тоже есть приюты, но в них всех не поместить», — ответил он. На вопрос, не лучше ли было бы построить еще приютов, чем золотить церковные купола, он сухо ответил: «Для нищих делается все возможное».

Паасикиви отметил также, что церковные праздники привлекают внимание «ловких и знающих свое дело карманников… На упомянутый праздник в Антониев монастырь прибывают каждый год хорошо организованные и опытные шайки из Москвы и Петербурга».

Паасикиви пишет, что священнослужителей в России готовят «в так называемых духовных семинариях», и сообщает, что такая семинария есть и в Новгороде, в Антониевом монастыре. «В прошлом году в ней обучалось примерно 360 учащихся, и большая часть из них проживала в большом, напоминающем казарму, здании школы. Часть жила все-таки в городе. Годовая плата за обучение… составляет 60–70 рублей. В семинарию приходят из подготовительной 3–4-летней духовной школы. Курс семинарии продолжается 6 лет. В числе учебных дисциплин, помимо духовных, есть еще латынь и греческий. И, как ни странно, философия. По каким учебникам ее проходят — мне не известно. Древнееврейский язык не изучается. Успешно закончившие курс учащиеся могут поступить в духовную академию в Петербурге».

Конфессиональную тематику Паасикиви продолжает в репортаже «Посещение русского монастыря». В нем он описывает свою поездку в Юрьев монастырь. Сравнивая его с такими известными финнам монастырями, как Валаамский и Коневицкий[18], он пишет, что «ни своим богатством, ни своей красотой они не могут сравниться с такими монастырями, как Юрьев монастырь недалеко от Новгорода».

Еще до поездки «в одном обществе, в котором было несколько молодых, образованных женщин», Паасикиви рассказали «известную в этих местах историю» о том, что графиня Анна Орлова пожертвовала «все свои богатства — свыше 2 млн. рублей — этому монастырю».

В целом Паасикиви оценил Юрьев монастырь больше как памятник культуры, чем как центр православия. Жизнь монахов не показалась ему аскетической. «Как видно, в этом монастыре неплохо живется, — заметил он, — у монахов Юрьева монастыря все готово к обогащению и к беззаботной жизни. Они получают зарплату… и так как они в монастыре ни за что не платят, то не удивительно, что они умирают богатыми людьми».

Школьному образованию Паасикиви посвятил очерк «Народное образование в России». Первичную информацию о системе народного образования в России он получил от учительницы народного училища, «которая несколько лет преподавала в деревенском народном училище в Новгородской губернии, а теперь преподает в маленьком городке этой же губернии».

Она рассказала ему, что учреждения начального образования бывают трех видов: «образцовые» училища, находящиеся в ведении Министерства народного просвещения, «земские», или «сельские», и «церковноприходские».

Перечисляя предметы, изучаемые в начальных школах, Паасикиви отмечает краеведческий уклон некоторых дисциплин: «В географии не идут обычно дальше своего уезда. По понятным причинам невозможно изучить географию своей страны так, как в Финляндии, поскольку лишь это заняло бы около двух лет. Поэтому на уроке проходят только наиболее важное о своем уезде. Учитель рассказывает о реке Волхов, ее притоках, об озере Ильмень».

Учительница также рассказала ему, что в деревнях школу посещает около седьмой части всех детей, поскольку родители неохотно отдают их учиться. Те же, кто все-таки приходит учиться, совершенно не подготовлены к школе, и их обучение приходится начинать с нуля. Одной из проблем сельских школ было детское пьянство («случается, маленький пострел приходит в школу таким пьяным, что его первым делом приходится положить спать»). Самыми лучшими учениками, по словам учительницы, в то время, когда она преподавала в «земском» училище, были чухонские дети, отличавшиеся старательностью.

В Новгороде Паасикиви жил на частной квартире вместе с гимназистами Новгородской мужской гимназии, директором которой был А.Ф. Колоколов. Сам он также бывал в гимназии, свои впечатления от которой описал в очерке «К нам едет инспектор». Он пишет, что «в гимназии царит полный порядок», однако отмечает, что он «поддерживается, как и в армии, главным образом при помощи наказаний». Без отпускных удостоверений гимназистам, «равно как и солдатам, было разрешено пребывать лишь на определенной территории».

Сравнивая финляндские гимназии с гимназией в Новгороде, он пишет, что «на уроках учеников не спрашивают всех подряд, как в Финляндии, а вызывают нескольких, максимум 4–5 человек за один урок, которые обычно, стоя у кафедры, отвечают продолжительное время. Это научило гимназистов приспосабливаться: они высчитывают, когда придет их очередь, и, таким образом, готовятся к урокам примерно раз в неделю». Он отметил также, что в Новгородской гимназии большое внимание уделяется элементарной гимнастике с элементами строевой подготовки, гимназистов обучают также ружейной стрельбе и «военным трюкам».

Визит инспектора Петербургского школьного округа Паасикиви описывает в духе «Ревизора». Директора гимназии, как и гоголевского градоначальника, звали Антоном, о приезде инспектора он был предупрежден своим петербургским приятелем, так что визит не был неожиданным. Поскольку подобные проверки в Новгородской гимназии не проводились шесть лет и у гимназистов не было опыта участия в подобных мероприятиях, «директор счел нужным сообщить им об инспекторе, о том как он выглядит и пр. Гимназистам также было велено содержать свои квартиры в должном порядке, так как инспектор вряд ли ограничится проверкой только самой школы. Восьмиклассники должны были подготовиться к сочинению на тему: “Значение самодержавия в России”».

Вечером инспектор собирался посетить квартиры гимназистов, в первую очередь тех, которые живут у чужих людей, с тем чтобы убедиться в том, «что там нет никаких вредных для молодежи книг и что все так, как и должно быть». В последний момент заместитель директора гимназии вспомнил, что в одной из квартир кроме гимназистов живет еще какой-то финский студент, и «счел нужным сделать так, чтобы инспектор не заметил этого финна, поскольку, по всей видимости, это не было уместным с педагогической точки зрения». Поэтому по просьбе директора гимназии на этот вечер Паасикиви вынужден был удалиться с квартиры.

«Пробыв в городе неделю, в течение которой в его честь было дано пять или шесть обедов, его превосходительство уехал. В местной школьной жизни опять воцарилась привычная тишина, и все пошло своим чередом» — такими словами заключил Паасикиви свой очерк о визите инспектора Петербургского школьного округа в Новгород осенью 1891 года.

Пожалуй, наибольший интерес представляет репортаж Паасикиви «Среди русских», в котором он описывает быт и нравы новгородцев, среди которых он прожил пять месяцев и для общения с которыми ему не нужен был переводчик. За это время он смог понять, что такое русское гостеприимство и чем оно отличается от финского.

По мнению Паасикиви, заметный отпечаток на формирование русского национального характера наложило крепостное право, следы которого были еще зримы в повседневной жизни: «Если ты встретишься с русским мужиком на дороге и начнешь с ним говорить и если ты хоть сколько-то похож на господина, то мужик снимет шапку. Ясно видны следы того, что еще 30 лет назад крестьяне были крепостными».

Отличительной чертой русских людей было то, что они «могут забывать и печаль, и заботы мира сего». Для этого они «покупают гармонь и водку, идут по деревне, пляшут “русского” и поют». Он отмечает, что «русские поют и на трезвую голову, наверно, даже больше, чем другие. Народные песни и «нехитрые частушки» поют на несколько голосов портные за работой; господа сначала поют романсы, а порой, когда воодушевятся, поют хором «Эй, славяне, еще зазвучит наша песня свободы…». На гимназических праздниках поют гимн «Боже, Царя храни!..». Песней заканчиваются в России все торжества».

Новгородский «бомонд», по наблюдениям Паасикиви, отличался аполитичностью. Его представители, будучи добропорядочными гражданами, не «умничали» о том, что происходит в Санкт-Петербурге, а «беседовали о засолке грибов и уходе за цыплятами с таким знанием дела, что можно было подумать, что они сами всю жизнь были поварами и выращивали кур. Рассуждения о таких полезных вещах можно, кстати, услышать каждый день. Причиной этого может быть отчасти то, что размышления о них не относятся к запретным».

Застой в общественной жизни Новгорода Паасикиви связывал с тем, что столичные газеты новгородцы почти не выписывают, а местной прессы в Новгороде нет: «По мнению русских, газета — всего лишь ненужная роскошь, которая поэтому попадала мне в руки крайне редко».

В своем очерке Паасикиви рисует яркую картину того, как новгородские обыватели проводили свой досуг:

Полугодовое пребывание Паасикиви в Новгороде было его первой заграничной поездкой и первым близким знакомством с Россией. Его репортажи из Новгорода свидетельствуют о том, что он достаточно критически относился к политической системе Российской империи и жизненному укладу русской провинции.

Тем не менее его отношение к Новгороду было не столь негативным, как у Герцена, считавшего Новгород невыразимо бедным и скучным, лишенным всяких удобств «дрянным городишком», нравы которого «представляют уродливую и отвратительную пародию на петербургские».

Если финны обращали свои взгляды на Новгородские земли в поисках своей прародины, то для шведов Новгород был частью древней скандинавской державы Великой Свитьод (Stora Svitjod), расположенной одновременно в Европе и в Азии. Во второй половине XIX столетия норманский вопрос становится в Швеции научной проблемой. Им занимались А. Фрюксель, Г. Гейер, Ф.М. Францен, X. Йерне, изучавшие его с позиций лингвистики и археологии. Первым ученым, исследовавшим ее с позиций топонимии, был шведский славист Рихард Экблум, искавший в новгородской топонимике следы шведского влияния. С этой целью в 1909–1911 годах он несколько раз приезжал в Новгород. Он считал, что главными доказательствами скандинавского присутствия на Руси могут быть названия с корнями rus- и vareg-, которые он искал в Новгородской земле.

По словам самого Экблума, он занимался научными изысканиями «на месте, то есть в Новгороде и его окрестностях, на юго-западе Новгородской губернии, в регионах, примыкающих к Санкт-Петербургу и Пскову, а также в библиотеках Санкт-Петербурга и Москвы, где обнаружил сотню топонимов, восходящих к этим двум корням». Чтобы получить информацию о местах, где он не смог побывать, он вел переписку с местными священниками и учителями.

Результатом экспедиций Экблума в Новгородский край стало исследование «Русские и варяжские корни в топонимике Новгородской области», в котором он доказывал скандинавское происхождение многих русских географических названий этого региона. При этом местные названия от корня рус- он считал доказательством расселения скандинавов на этой территории.

В 1911 году в Новгороде состоялся XV Археологический съезд, в работе которого приняли участие финские и шведские археологи Ю. Айлио, К.Я. Аппельгрен, К. Сойккели, Т. Арне, Г. Хальстрём и О. Альмгрен. По всей вероятности, это был первый опыт научных контактов российских и зарубежных «новгородоведов». Побывав в Новгороде, они убедились в том, что он «дает много интересного для скандинавского исследователя».

Научные контакты, прерванные революцией, репрессиями и «холодной войной», возобновились во второй половине 1950-х годов. В 1956 году в Новгороде побывал финский археолог, секретарь Общества древностей Финляндии Карл Мейнандер. Он назвал Новгород «настоящим Эльдорадо для археологов» и предположил, что его будущее связано с развитием туризма. Спустя полвека британский славист Саймон Франклин отметил, что «современный Новгород стал “Меккой европейских археологов”, окном в прошлое России, которое пропускает свет в живую библиотеку потерянных некогда сокровищ».

В XIX — начале XX века Новгород становится для иностранцев лишь «тенью великого имени», «городом между двумя столицами», тем не менее он продолжает привлекать их внимание, с одной стороны, как «колыбель Российской империи» (Ансело, Кюстин), а с другой — ее как республиканский антипод (де Сталь, Бар). Не случайно в истории постреспубликанского Новгорода некоторые из них пытались отыскать «дух подавляемой свободы», увидеть «осколки вечевого колокола».

Иностранцы обращают все более пристальное внимание на памятники новгородской архитектуры и живописи, начинают понимать их подлинную красоту и значение, хотя их влияние на представления европейцев о древнерусском искусстве пока еще невелико.

Шведский журналист, писатель и переводчик Вальдемар Ланглет, побывавший в Новгороде в 1898 году, писал:

В XIX веке на страницах иностранных сочинений появляются не только исторические личности, но и простые новгородцы, общаясь с которыми иностранцы пытаются выяснить «некоторые интересные обстоятельства, касающиеся местной жизни».

Выявление и изучение комплекса сведений о Великом Новгороде в памятниках европейской письменности XV — начала XX века свидетельствует о наличии постоянного и живого интереса европейцев к его прошлому и настоящему. Их интересовали различные стороны жизни Новгорода. Несмотря на языковой барьер, многие из них были достаточно знающи и наблюдательны, чтобы верно отразить основные этапы и наиболее характерные черты его развития и познакомить с ними европейского читателя. Есть все основания утверждать, что до начала XVIII века европейцы знали о Великом Новгороде больше, чем о любом другом русском городе за исключением Москвы.

Новгород был известен в Европе уже в X веке, но его открытие европейцами произошло только в XV веке, когда начинается накопление сведений о России и распространение информации о ней в европейских странах. В европейской письменности этого периода Великий Новгород зафиксирован «таким, каким он был в лучшее время своей жизни».

В XVI веке знакомство европейцев с Великим Новгородом углубляется. Многие иностранные наблюдатели описывают его как «знаменитейший и богатейший» торговый город — «рынок целой империи», который по размерам и численности населения не уступал крупнейшим городам Европы.

В это время западноевропейские авторы начинают озвучивать тему противостояния Новгорода и Москвы. Восприятие Великого Новгорода (как правило, позитивное) в его противопоставлении Москве становится одним из элементов европейского культурного сознания.

В XVII веке Великий Новгород сохраняет имидж одного из самых крупных и населенных городов Европы, который и «поныне славится торговлей и богатством». В то же время представления европейцев о нем становятся более глубокими, а его образ в европейской письменности становится более зримым и конкретным. Конкретно-исторический пласт информации о нем дополняется историко-философским осмыслением его истории.

Лейтмотивом иностранных описаний Новгорода XVIII века становится обозначившаяся уже в XVII веке тема контраста былого величия и современного состояния города. В пространственно-временных конструкциях европейских наблюдателей Новгород занимает промежуточное положение между варварством и цивилизацией, конечным пунктом которого был Санкт-Петербург. В XVIII веке Санкт-Петербург, «наследовавший Новгороду как космополитический соперник Москвы» (Д. Биллингтон), становится для европейцев «русским намеком на Европу» (С. Черный). Прежде таким «намеком» был Новгород, в судьбе и облике которого угадывалось нечто общее с будущим Петербургом и который издавна был своего рода мостом между двумя мирами. Может быть, именно поэтому в сочинениях иностранцев Санкт-Петербург в отличие от Москвы никогда не противопоставляется Новгороду.

В XIX веке Новгород был для иностранцев лишь «тенью великого имени», однако он продолжал привлекать их внимание как антипод самодержавия. Для либеральной европейской интеллигенции он становится демократической легендой, культурным мифом, ключевыми символами которого были Марфа-посадница и вечевой колокол; осколки этого колокола они пытались «найти» в постреспубликанском Новгороде.

Иностранцы обращают все более пристальное внимание на памятники новгородской архитектуры и живописи. Тем не менее Европа смотрела на Россию через призму своих ценностей, критерии оценки художественной ценности произведений древнерусской живописи в Европе еще не были выработаны, поэтому их влияние на представления европейцев об искусстве древнего Новгорода пока еще было довольно ограниченным.

Проезжавший через Новгород в 1805 году немецкий поэт и эстетик Георг Райнбек сумел разглядеть перспективы его развития как одного из культурных центров страны: «Чем бы только он не мог стать, если бы на него обратили должное внимание! Он бы приобрел некое значение, наряду со все поглощающими Петербургом и Москвой, и была бы определенная польза в том, что в глубинке существует множество процветающих второстепенных и третьестепенных в смысле культуры городов».

В начале XX века Новгород становится объектом научного интереса европейских ученых. Тогда же были заложены основы международного научного сотрудничества в изучении истории и культуры Великого Новгорода, получившие развитие уже в послевоенный период.

В следующем столетии Новгород, которому вернули имя Великий, привлек внимание европейских наблюдателей в связи с выработкой основ новой региональной стратегии (новгородской модели), одной из составляющих которой являлась средневековая история Новгорода. Финский журналист Сами Хюрскюлахти отметил, что «Новгород дает наглядное представление о путях развития России, помогает понять их», а его немецкий коллега Эрик Фоллат назвал его «городом надежды».

Ранним воскресным утром я продолжил свой путь на юг и посетил богослужение в красивой церкви в Чудове. Два длинноволосых священника, облаченных в золото и серебро, пели и освящали третье таинство русских, которое они несли в золотых чашах над головами. Около двадцати крестьянок подносили своих детей и получали от священников причастие и благословение. В нижней части церкви лежат мощи в открытой раке, по обе стороны которой горят восковые свечи. Церковь полна людей. Молодежь и старики встают на колени или падают ниц во время молитв и песнопений священников.

Жители Чудова состоятельны и вместе с тем религиозны. Церковные налоги устанавливаются и собираются местными властями, после чего население организовывает сбор средств и возмещает их. Таким образом, здешняя церковь не лишается своих богатств. В некоторых других церквах значительные ценности (10–15 пудов серебра и большие количества золота) были конфискованы «в помощь голодающим».

В Чудове деревенская дорога сворачивает в сторону от железной дороги и несколько десятков верст идет прямо на юг. Внезапно, прямо посреди крестьянских угодий, вновь начинается мощенная булыжником дорога. Вдали сверкают золотые купола Новгорода. Одиночный экипаж, более широкий по сравнению с обычными извозчиками, в котором под раскрытым зонтом от солнца сидят две женщины средних лет, одетые по моде 1917 года, является свидетельством того, что старая буржуазия в древнем городе влачит жалкое существование. В центре города — большая площадь с памятником тысячелетию. В городе можно поужинать в кооперативном ресторане под названием «Непо» (в честь новой экономической политики) по доступной цене в 60 эре. После ужина я продолжаю свой путь через двойную городскую стену, через мост, через парк с аттракционами, где в воскресный день молодежь катается на карусели и танцует. Далее прохожу одну или две версты по мощенным булыжником улицам и завершаю мой визит в Новгород.

Печатается по: Brusewitz P. E. Bakom Rysslands järnridå. Рå motorcykel Petrograd — Tiflis. Stockholm, 1923. S. 20–21. Перевод А.М. Галиновой.

Источники

Александер Д. Россия глазами иностранца. М., 2008.

Алешин М. Новгородский поход 1569 г. Ивана Грозного в трактате Г. Рэтеля «О жизни Ивана Васильевича» 1588 г. // Новгородский архивный вестник. Вып. 11. Великий Новгород, 2013.

Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Л., 1937.

Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001.

Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в. Л., 1971.

[Барберини Р.]. Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году // Сын отечества. Часть III. № 7.

Вебер Ф.-Х. Преображенная Россия. Новые записки о нынешнем состоянии Московии. СПб., 2011.

Видекинд Ю. История шведско-московитской войны XVII века. М., 2000.

Витсен.Н. Путешествие в Московию 1664–1665. СПб., 1996.

Воспоминания г-жи Виже-Лебрен о пребывании ее в Санкт-Петербурге и Москве. 1795–1801. СПб., 2004.

Гваньини А. Описание Московии. М., 1997.

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии // Славянские хроники. СПб., 1996.

Главинич С.О. происшествиях московских // ЧОИДР. 1875.

Горсей Д. Записки о России XVI — начало XVII в. М., 1990.

Гундулич Ф. Путешествие из Вены в Москву в 1655 г. // Русский вестник. 1869. Т. 83. №9.

Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса Шлезвиг-Гольштинского в Москву 1602 // ЧОИДР. 1911. Кн. 3. (238). Отд. 2.

Дашкова Е.Р. Записки. Письма сестер М. и К. Вильмонт из России. М., 1987.

Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.,2012.

Дневник Андерса Траны 1655–1656. Великий Новгород, 2007.

Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца 1721–1725//Юность державы. М., 2000.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. V. Древнескандинавские источники. М., 2009.

Дюма А. Путевые впечатления в России. Т. 1–3. М., 1993.

Записки Айрманна о Прибалтике и Московии 1666–1670 гг. // Исторические записки. Т. 17. 1945.

Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом. М., 1900.

Зейме И.Г. Мое лето 1805 года // Немецкие демократы XVIII века. М.,1956.

Известие о путешествии герцога Ганса младшего датского // ЧОИДР. 1867. Кн. 4.

Интимный дневник шевалье де Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины И. СПб., 1907.

Иовий Павел Новокомский. Книга о посольстве, отправленном Василием Иоанновичем, Великим князем Московским к папе Клименту… // Библиотека иностранных писателей о России. Т. 1.СП6., 1836.

Кокс У. По России и Польше в исходе XVIII века // Русская старина. 1907/11.

Колло Франческо да. Доношение о Московии. М., 1996.

Кюстин А. де. Россия в 1839 году. Т. 1–2. М., 1996.

Ливонская летопись Франца Ниенштедта // Сборник материалов и статей по истории Прибалтийского края. Т. III — P/. Рига, 1880–1883.

Мейерберг А. Путешествие в Московию. М., 1874; Утверждение династии. М., 1997. Альбом Мейерберга. Виды и бытовые картины XVII века. Объяснительные примечания к рисункам. СПб., 1903.

Мельникова Е.А. Древнескандинавские географические сочинения. М.,1986.

Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. М. — Л., 1936.

Миранда Ф. Российский дневник. Москва — Санкт-Петербург. М., 2000.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906; Смоленск, 2003.

Отерош. Ж. Шапп д'. Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году// Каррер д'Анкосс. Императрица и аббат. М., 2005.

Отчет о поездке ганзейского посольства из Любека в Москву и Новгород в 1603 г. // Проезжая по Московии. М., 1991.

Паллас П. Путешествие по разным провинциям Российской империи. Т. 1.СП6., 1809.

Пальмквист Э. Заметки о России, сделанные в 1674 году. М., 2012.

Перри Д. Состояние России при нынешнем царе. М., 1871.

Петрей П. История о Великом княжестве Московском, происхождении великих русских князей, недавних смутах, произведенных там тремя Лжедимитриями, и о московских законах, нравах, происхождении, вере и обрядах // О начале войн и смут в Московии. М., 1997.

Портан Х.Г. Основные черты русской истории. Первый университетский курс истории России за рубежом в XVIII в. М., 1982.

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал. 1922. №8.

Принтц Даниил фон Бухау. Начало и возвышение Московии. М., 1877.

Проезжая по Московии. Россия XVI и XVII вв. глазами дипломатов. М., 1991.

Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII в., описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским. Вып. 4. М., 1898.

Путешествие Гильбера де Ланноа в восточные земли Европы в 1413–1414 и 1421 г. // Киевские университетские известия. 1873. №8. Отд. 2.

Рейтенфельс Я. Сказания о Московии // Утверждение династии. М., 1997.

Россия XVI века. Воспоминания иностранцев. Смоленск, 2003.

Россия XVII века. Воспоминания иностранцев. Смоленск, 2003.

Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. М, 1997.

Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев. Л., 1986.

Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989.

Россия и русский двор в 1839 г. // Русская старина. 1890. Т. 65.

Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев. Л., 1991.

Сталь Ж. де. Десять лет в изгнании. М., 2003.

Стрейс Я. Три путешествия. М., 1935.

Ульфельдт Я. Путешествие в Россию. М., 2002.

Франклин С. Новгород: погребенные сокровища//Чело. 2002/2.

Хавен П. фон. Путешествие в Россию. СПб., 2007.

Хаусвольф А. Своеручные поденные записки. 1808–1809. Вел. Новгород, 2014.

Хесс Э. Русский дневник. СПб., 2007.

Шаум М. История достопамятных происшествий, случившихся со Лже-Димитрием и о взятии Великого Новгорода // Иностранные сочинения и акты, относящиеся до России, собранные К.М. Оболенским. М., 1847.

Шлейсингер Г.-А. Полное описание России // Вопросы истории. 1970. №1.

Шлихтинг А. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана Васильевича // Новое известие о России времени Ивана Грозного. Л., 1935.

Штаден Г. Записки немца-опричника. М., 2002.

Юстен П. Посольство в Московию 1569–1572. СПб., 2000. 

Bahr J. F. Anteckningar om Ryssland under ett vistande i Petersburg och en utflygt till Moskva. Fora delen. Stockholm, 1838.

[Bernoulli J.] Johann Bernoulli's, der konigl. Akademie der Wissenschaften zu Berlin, und anderer gelehrten Gesellschaften, Mitgliedes, Reisen durch Brandenburg, Pommern, Preußen, Curland, Rußland und Polen, in den Jahren 1777 und 1778. Fünfter Band.

Fortsetzung des Aufenthalts zu St. Petersburg, nebst einem Anhang von Moskau. Leipzig, 1780.

[BueschingA. F.] Anton Friedrich Bueschings neue Erdbeschreibung. Theil 2: Welcher Russland, Preussen, Polen und Hungarn mit denen dazugehoerigen und einverleibten Laendereyen enthaelt. Schaffhausen 1768.

Brand J. A. Reyse durch die Marck Brandenburg, Preusen, Churland, Leifland, Plesscovien… Wesel, 1702.

[Bruce P. H.]. Des Herrn Peter Heinrich Bruce, eines ehemaligen Officiers in Preußischen, Russischen und Großbritanischen Diensten, Nachrichten von seinen Reisen in Deutschland, Rußland, die Tartarey, Turkey, Westindien u.s.f. nebst geheimen Nachrichten von Peter dem Ersten Czar von Rußland. Leipzig, 1784.

[CataneoJ.B.] Reise durch Deutschland und Russland. Chur. 1787.

Eine unbekante Version der Beschreibung Nordrusslands durch Heinrich von Staden // Jahrbucher fur Osteuropas. 8. 1960.

Ekblom R. Rus- et vareg dans les noms de lieux de la region de Novgorod. Uppsala, 1915.

Ekblom R. Turoch retur. Goteborg, 1996.

Engelbrecht KaempferWerke.B.6. Russlandtagebuch. 1683. Muenchen, 2003.

Eynne Schonne Hystorie van vunderlyken gescheffthen der herren tho Lyfflanth myth den russen unde tartaren // Archiv fur die Geschichte Liv-, Est- und Kurlands. Bd.8. Reval, 1861. S.l 13–265.

Fleming P. Deutsche Gedichte. Stuttgart, 1865.

Fleming P. Lateinische Gedichte. Stuttgart, 1863.

GeorgiJ.G. Geographisch-physikalische und naturhistorische Beschreibung des Russischen Reichs… Konigsberg, 1798.

Gmelin J. G. Reise durch Sibirien von dem Jahr 1733. bis 1743. Teil 1–4. Gottingen, 1751–1752.

Hauswolf A. Journal hallen under resor i Ryssland då jag följde min far i hans fångenskap 1808 och 1809. Uddevalla, 2007.

Hildebrant S. En holländsk beskickninges resor i Ryssland, Finland och Sverige. 1615–1616. Stockholm, 1917.

Jacob Ulfeldts Rejse i Rusland 1578. Viborg, 1978.

Kohl. J. G. Reisen im Inneren von RuBland und Polen. Erster Theil. Moskau. Dresden 1841.

Langlet V. Till hast genom Ryssland. Stockholm, 1898.

Levesque P.-Ch. Histoire de Russie. I–IV. Hambourg et Brunswick, 1800.

Meyer F. Gross Novgorod — Мейер Ф. Великий Новгород. Великий Новгород, 2013.

Marperger P.J. MoskovitischerKauffmann.Lubeck, 1705.

[Meyer F. J. L.]. Russische Denkmäller. In den Jahren 1828 und 1835 gesammelt vom Domherrn Meyer. Zweiter Band. Moscovia. Hamburg, 1837.390 s.

[Miller G. F.] Beschreibung einer reise von Moscau nach dem Kloster der Heligen Dreyeinigheit… im Jahre 1778 // NeuenSt. Peterburgischen Journal vom Jahre 1782. B. Ill

Paasikivi J. K.: 1) Kirje Novgorodista// Uusi Suometar. 26.07.1891; 2) Helsingistä — kansanopetus Venäjällä // Uusi Suometar. 16.09.1891; 3) Käynti Venäläisessä luostarissa // Uusi Suometar. 24.09.1891; 4) Venäläisten keskellä // Uusi Suometar. 14.10.1891; 5) Kun tarkastaja kavi // Uusi Suometar. 11.11.1891.

Ranft M. Vollstandige Beschreibung des Russischen Reiches und aller dazu gehorigen Lande, Volker und Orter…. Leipzig 1767.

[Raupach] Reise von St. Petersburg nach dem Gesundbrunnen zu Lipezk am Don. Nebst einem Beitrage zur Charakteristik des Russen. Breslau, 1809.

[Reimers H.] Reise der Russisch-Kaiserlichen ausserordentlichen

Gesandtschaft an die Othomanische Pforte im Jahr 1793. Drei Theile vertrauter Briefe eines Ehstlanders an einen seiner Freunde in Reval. St. Petersburg, 1803.

Reinbeck G. Fluechtige Bemerkungen auf einer Reise von St. Petersburg uber Moskwa, Grodno, Warschau, Breslau nach Deutschland im Jahre 1805. Leipzig, 1806.

Reise von Sankt Petersburg nach Moskwa im Jahr 1801 bei Gelegenheit der Kronung des Kaisers Alexander I daselbst. Meiningen, 1823.

Reisen und merkwurdige Nachrichten zweier Neufranken durch Deutschland, Russland, Polen und die… Staaten wahrend des jetzigen wichtigen Krieges. Leipzig, 1797.

Ruotsin ja Venajan rauhanneuvottelut 1557. Helsinki, 2007.

Scarin A., BilmarkJ. De Holmgardia. I–IV. Aboae, 1750–1759.

J. G. Sparwenfeld's Diary of a Journey to Russia 1684–87. Editor Ulla Birgegard // Slavica Sueciana. Series A — Publications. Vol. 1. Stockholm, 2002.

Ungern-SternbergJ. F. Spazierfahrt nach Moskau. Leipzig, 1810. 

Литература

Аделунг Ф. Корсунские врата, находящиеся в Новгородском Софийском соборе. М., 1834.

Аделунг Ф. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 года. Ч. 1–2. М., 1864.

Алексеев М.П. Немецкий поэт в Новгороде XVII в. // Известия АН СССР. Отделение общественных наук. 1935. №6.

Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи (XVIII век — первая половина XIX века). М., 1982.

Альмгрен О.К. легенде о Сигтунских вратах в Новгородском Софийском соборе // Сборник Новгородского общества любителей древности. VI. Новгород, 1912.

Архимандрит Августин (Никитин). Новгород Великий и Скандинавия // Богословские труды. 30. М., 1990. С. 176–199.

Архимандрит Августин (Никитин). Новгород Великий в записках итальянцев // Дипломаты-писатели; писатели-дипломаты. СПб., 2001.

Багров Л. История картографии. М., 2004.

Багров Л. История русской картографии. М., 2005.

Беспятых Ю.Н. Новгород в «Россике» XVIII в. // НИС. 3(13). Л., 1989.

Бессуднова М.Б. Закрытие Ганзейской конторы в Великом Новгороде по донесениям ливонских послов // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Великий Новгород, 2006.

Бессуднова М.Б. История Великого Новгорода конца XV — начала XVI века по ливонским источникам. Великий Новгород, 2008.

Биргегорд У. Новгородские страницы дневника Ю.Г. Спарвенфельда//НИС. 6 (16). СПб., 1997.

Васильев В.Л. Новгородская топонимика в научном наследии Рихарда Экблума (Интерпретация корней rus- и vareg) // НИС. 10(20). СПб., 2004.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003.

Годовикова Л.Н. Иностранные писатели XVI в. о русском городе // Русский город. Вып. 8. М., 1986.

Джаксон Т.Н. Четыре норвежских конунга на Руси: Из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X — первой половины XI в. М., 2000.

Джаксон Т.Н. Новгород в древнескандинавской письменности // Вестник НовГУ. Гуманитарные науки. 2006/38.

Дьяконова Ю. Путешествие в Московию в гравюрах Николааса Витсена // Антиквариат. 2004 / 10 (21).

Ермасов Е.В. Россия первой четверти XVIII века в сочинении Пауля Марпергера «Московитский купец» // Язык. Общество. Культура. Менталитет: Саратов, 2005.

Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века. СПб., 2008.

Зверев С.В. Шведский герб Новгорода Великого начала XVII века // Гербовед. 2005. №7 (85).

Ильиченко Э.В. Великий Новгород во французской историографии XVIII века // Новгородский исторический сборник. Вып. 13 (23). Великий Новгород, 2013.

Исаченко А.В. Если бы в конце XV в. Новгород одержал победу над Москвой // Чело. 1999. N° 3.

Казакова Н.А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения. КонецХ1У-началоХУ1в.Л., 1975.

Кандаурова Т.Н. Институт военных поселений в оценках иностранцев: социокультурный аспект // Россия и внешний мир: диалог культур. Сб. статей. М., 1997.

Каппелер А. Бургундский рыцарь в России (заметки об отчете Гильбера де Ланноа о поездках в Новгород и Псков в начале XV в.) // Источниковедение и краеведение в культуре России. М., 2000.

Кирпичников А.Н. Россия XVII в. в рисунках и описаниях голландского путешественника Николааса Витсена. СПб., 1995.

Киселева Е.В. Жермена де Сталь о России // Россия и Европа. Вып. 3. М., 2004.

Ключевский В.О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1991.

Коваленко Г.М. Великий Новгород. Взгляд из Европы XV — нач. XX вв. СПб., 2010.

Коваленко Г.М. Новгород в «Россике» XIX в. // Новгородский исторический сборник. 12 (22). М. — СПб., 2011.

Кобзарева Е.И. Переговоры Новгорода со шведами об избрании Карла Филиппа на русский престол // НИС. Вып. 9. СПб., 2003.

Козубский Е. Заметки некоторых иностранных писателей о России в XVII веке//ЖМНП. 1878. Май. Ч. 197.

Кудрявцев О. Великая Русь рыцаря де Ланноа. Первое западное описание Руси // Родина. 2003/12.

Кузьмина Н. Н., Филиппова Л.А. К вопросу о датировке основы шведского плана осады Новгорода 1611 г. // Памятники культуры: Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1987. М., 1988.

Кузьмина Н. Н, Филиппова Л.А. Крепостные сооружения Новгорода Великого. СПб., 1997.

Курукин И., Никулина Е. Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина. М., 2007.

Лимонов Ю.А. Культурные связи России с европейскими странами bXV–XVIIbb^., 1978.

Лобанов Н.А. Образ России в германском обществе XV–XVII вв. // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 2001.

Лотман Ю.М. К вопросу об источниковедческом значении высказываний иностранцев о России // Сравнительное изучение литератур. СПб., 1976.

Малков Ю.Г. Новгородская земля в рисунках Антониса Хутеериса //Древний Новгород. М.,1983.

Мельникова Е.А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях //Древнейшие государства на территории СССР. М., 1976.

Мельникова Е.А. Новгород Великий в древнескандинавской письменности // Новгородский край. Л., 1984.

Мильчина В. Россия и Франция. Дипломаты, литераторы, шпионы. М., 2006.

Мунд Ст. Описание Новгорода и Пскова в мемуарах «Voyages et Ambasades» рыцаря де Ланноа (1413) //Древняя Русь. 2004. 3(17).

Мыльников А.С. Роль русско-шведско-немецких контактов к. XVII — н. XVIII вв. в становлении славянских изучений // Florilegium. К 60-летию Б.Н. Флори. М., 2000.

Некрасов Г.А. Тысяча лет русско-шведско-финских культурных связей IX–XVIII вв. М., 1993.

Петров Д.А. Памятники XV–XVI вв. в Николо-Вяжищском монастыре. На основании анализа стариной голландской гравюры // Архитектура и строительство России. 1991/11.

Петрова Л.И., Анкудинов И.Ю., Петров В.А. О датировке подосновы плана осады Новгорода шведами в 1611 г. // НИС. 10 (20). СПб., 2005.

Плоткин К.М. Русские и шведские источники XVII в. о путях сообщения Новгородской земли // Псков. Памяти Ю.П. Спегальского. Псков, 1999.

Полевой Б.П. Николаас Витсен и Россия. (Из истории русско-голландских отношений XVII–XVIII веков, преимущественно при Петре Великом). // Россия — Голландия: книжные связи XV–XX вв. СПб., 2000.

Рыбина Е.А. Иноземные дворы в Новгороде XII–XVII вв. М., 1986.

Рыбина Е.А. Торговля средневекового Новгорода. Великий Новгород, 2001.

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия. М., 1978.

Савельева Е.А. Новгород и Новгородская земля в западноевропейской картографии XV–XVI вв. // География России XV–XVIII вв. (по сведениям иностранцев). Л., 1984.

Сафонов М.М. Новгород в дневнике Жильбера Рома «Voyage de St. Petersbourg a Moscou» (1781 r.) // Чело. 2009/1.

Семенцов С.В. Малоизвестные планы российских городов XVI–XVIII столетий // Санкт-Петербург и Ингерманландия в архивах Швеции. Швеция в архивах Санкт-Петербурга. СПб., 2005.

Сквайре Е. Р., Фердинанд С.Н. Ганза и Новгород: языковые аспекты исторических контактов. М., 2002.

Соломатина Н.Н. Новгород в рисунках и записках английского путешественника Джона Томаса Джеймса // Новгородский архивный вестник. Вып. 8. Великий Новгород, 2010.

Тихомиров М.Н. Итальянцы в России XIV–XV столетий. / Российское государство XV–XVII веков. М., 1973.

Трифонова А. Н., Карасева И.В. Новгород первой половины — середины XIX в. глазами очевидцев // Новгородский архивный вестник. Вып. 5. 2005.

Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь. К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005.

Франклин С. Новгород: погребенные сокровища//Чело. 2002/2.

Хорошкевич А.Л. Дневник путешествия Энгельбрехта Кемпфера по России в 1683 г. // Исторический архив. 2005/5.

Хорошкевич А.Л. Поход Ивана Грозного на Новгород в 1569 г. в изображении Пауля Одерборна // Великий Новгород и средневековая Русь. Сборник статей к 80-летию академика В.Л. Янина. М., 2009.

Шанский Д.Н. Русский город периода феодализма (IX–XVIII вв.) во французской историографии XVIII–XIX вв. // Русский город. Вып. 7. М., 1984.

Шильдер Н.К. Немец и француз о России 1839 г. // Русская старина. 1886. Вып. 51.

Эренсвэрд У.В. поисках шведских/русских карт и планов с 1959 года // Санкт-Петербург и Ингерманландия в архивах Швеции. Швеция в архивах Санкт-Петербурга. СПб., 2005.

Юзефович Л.А. Путь посла. СПб., 2007.

Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998.

Янин В.Л. Планы Новгорода Великого XVII–XVIII веков. М., 1999.

Ahrenberg J. Några meddelanden от «Sigtunaportama» i Novgorod // Fomvännen. 1907.

Almgren O. Sägnen от Sigtunaporen i Novgorod // Upplands fornminnesförenings tidskrift. XXXVII. Uppsala, 1922–1923.

Arne T. J. Det Stora Svitjod. Stockholm, 1917.

Arne T.J. Europa upptacker Ryssland. Stockholm, 1944.

Attius SohlmanM. «Moscovitae fidem christianam sequuntur».

От synen pa det medeltida ortodoxa Ryssland genom n&gra samtlda vasteuropeiska resenarer. Umea, 1994.

Benninghoven F. Rußland im Spiegel der livländischen Schonnen Hysthorie von 1508 // Rossica Externa. Festgabe für Paul Johannsen. Marburg, 1963.

Birgegard U. Scener fran 1680-talets Ryssland // Brod och salt. Svenska kulturkontakter med Ost. Uppsala, 1998.

Denker R. Der finlandische Bischof Paul Justen und seine Mission in Russland // Rossica Externa. Marburg, 1963.

Graham H. Paul Justen's Mission to Muscovy // Russian History. 13. 1986. 1.

Heinsius P. Schnitzereien am Novgorodfahrer-Gestuhl zu Stralsund als Beitrag zum Russlandbild hansischer Burger im 14. und 15. Jahrhundert // Rossica Externa. Festgabe für Paul Johannsen. Marburg, 1963.

Johansen P. Der Dichter Paul Fleming und der Osten // Hamburger Mittel- und Ostdeutsche Forschungen. B. II. Hamburg, 1960.

Latvakangas A. Riksgrandarna. Varjagproblemet i Sverige från runiskrifler till enhetlig historisk tolkning. Turku, 1995.

Lohmeier D. Paul Flemings poetische Bekentnisse zu Moskau und Russland // Russen und Russland aus deutscher Sicht. 9. — 17. Jahrhundert. München, 1985.

Mund S. ORBIS RUSSIARUM: Genèse et development de la representation du monde «russe» en Occident a la Renaissance. Geneve, 2003.

Polvinen T., Henkkilä H., Immonen H.J. K. Paasikivi. Valtiomiehen elämäntyö. I. 1870–1918. Helsinki, 1989.

Rekante E. Neue Hypothesen zum Erscheinen der Bronzetür in Novgorod // Kultur und Interkulturalität in universitärer Ausbildung und im DAF-Unterricht. Великий Новгород, 2007.

Sjöberg A. Pop Upir' Lichoj and the Swedish Rune-carver Ofeigr Upir // Scando-Slavica. 28. 1982.

Tarkiainen K. Petrus Petrejus som skildare av Ryssland // Lychnos. 1973.

200 лье — ок. 800 километров.

Унция — мера веса, равная 27,166 грамма.

Троасская (трусская) марка — ок. 300 граммов серебра.

С территорией, подвластной Немецкому орденскому государству, Новгородские земли граничили по реке Нарове.

6 ноября 1494 года.

Картовер (картаун) и полукартовер (полукартаун) — осадные пушки, стрелявшие чугунными ядрами.

Ошибка, характерная для многих иностранных авторов: Петрей путает Ивана III с Иваном IV.

М.В. Ломоносов посчитал саму постановку вопроса о варяжских истоках российской государственности не только национальным оскорблением, но и политической ошибкой. В 1749 году он перевел научный спор в политическую плоскость, написав рапорт на имя императрицы, в котором обвинил Миллера в том, что он «изобразил Россию столь бедным народом, каким еще ни один самый подлый народ ни от какого писателя не представлен».

См. Заметки о России, сделанные Эриком Пальмквистом в 1674 году. — М., Ломоносовъ, 2012.

Петр Микляев, представитель фамилии крупных торговцев и предпринимателей Новгорода XVII века, активно участвовал в международной торговле.

Камень Антония Римлянина представляет собой овальный в плане серый валун длиной 126, шириной 94 и высотой 37 сантиметров. Камень был обнаружен на берегу Волхова игуменом Вениамином и перенесен в Рождественский собор между 1547 и 1552 годом.

Незабудка.

Кладофора агаропильная.

Кто осмелится пойти против Бога и Великого Новгорода? (лат.)

Гений места — добрый гений, дух-покровитель (лат.).

Согласно преданию, в центральном куполе Софийского собора на фреске XII века художник изобразил Христа Вседержителя (Пантократора) с Евангелием и благословляющей десницей. При подновлении этого изображения в XVI веке рука Христа всякий раз получалась сжатой. После третьей попытки переписать руку художники услышали глас: «Писари, о писари! Не пишите меня с благословляющей рукой, а пишите с рукой сжатою, потому что в этой руке держу я Великий Новгород, когда эта рука раскроется, тогда Новгороду будет окончание».

Деликатесом (фр.).

Православные монастыри, основанные русскими монахами в XII и XIV веках на островах в северной части Ладожского озера, которые в то время были ничьей землей между новгородскими и шведскими владениями. В конце XIX века они находились на территории Великого княжества Финляндского.

Лиспунт (leiwiska) равен 8,5 килограмма.

Александрийская мозаика получила широкое распространение в Византии в IX веке. В мозаике использовались крохотные геометрической формы кусочки цветного камня, которые с помощью жидкого стекла приклеивались к поверхности, образуя сложные геометрические узоры, усеянные крупными кругами из полудрагоценных камней. — Прим. перев.

Левант — Восточное Средиземноморье. — Прим. перев.

Правильно: Акакий. — Прим. перев.

См.: Арциховский А.В. Новгородские грамоты на бересте из раскопок 1952 г. М., 1954.