На карте города вокзалы выглядят прямоугольничками защитного цвета, не видны поезда, выбирающиеся — где-то понизу — на восток, на запад, на север и на юг. Вот бесконечное железнодорожное полотно, блестящие железные рельсы, прокладывающие путь в мутном пространстве. Чем дальше от центра карты, тем легче нарушается мировой порядок. Возникают новые железнодорожные ветки, что ведут в места, расположенные не на востоке и не на западе, не на севере и не на юге. В места, крепко-накрепко и навеки запертые. Куда не доехать ни по одной железной дороге, хоть там и имеются билетные кассы, залы ожидания, перроны и все, что требуется на вокзале; есть даже прибывающие и уходящие поезда. Туда не попасть на автомобиле, и пешком не добраться, сколько ни старайся. Места, отрезанные от мира, точно после катастрофы, с которыми даже по телефону нельзя связаться, хотя телефоны там есть и телеграммы принимают на любой почте.

Затопленный, стоит в зеленой воде памяти город, каким он был месяц, год, сорок лет назад, и в каждом — киоски со свежими газетами: области низкого давления и атмосферные фронты, военные парады, эпидемии гриппа, театральный репертуар и хроника уличных происшествий. Все это пространство заполнено печатным шрифтом. Над каждым днем витает единственная в своем роде конфигурация прописных букв, неповторимые формы принимает гонимая ветрами туча букв строчных. Разве не бросают их здесь на ветер тысячами и сотнями тысяч каждый день?

Город вчерашний и город сегодняшний могут показаться картинками-близнецами из головоломки, где, напрягая зрение, выискиваешь отсутствие флажка на крыше, лишний цветочный горшок на окне или воробья на карнизе. Там люди легли спать вечером, а здесь проснутся утром. Каждую ночь, в такт оборотам завтрашних газет на барабанах ротационных машин, свертываются и исчезают вчерашние города. Утром от них уже и следа нет. Когда новый день пройдет, город окажется целиком и полностью изношен, и не останется от него ничего, кроме вездесущих существительных, глаголов, прилагательных; утвердительных и отрицательных предложений. Вчерашний стул, шляпа, чайник уже недосягаемы для сегодняшней руки — бесплотные и бесполезные. А тот, кто улегся спать накануне вечером, сегодня столь же бесплотен, как вчерашний чайник.

Жизнь сегодняшних жителей возможна только здесь и больше нигде на свете: в эфемерном сегодняшнем городе, который от вчерашнего и завтрашнего отличается видом материи. Только там удастся коснуться того, что лежит на расстоянии вытянутой руки. Хотя может случиться, что чьи-то руки уже не коснутся очередного номера газеты. Газета есть — человека нет. А следовательно, сходство картинок из головоломки — не более чем случайное совпадение. Если же они успели поблекнуть, то и очевидных отличий может оказаться столько, что узнавание погрязнет в неуверенности. Вот площадь, на которой танцующая толпа колышется в озаренный закатным солнцем летний вечер, или озябшие солдаты в зимнем сумраке утаптывают снег, грея руки у железных переносных печек. Вот ветер гонит желтые листья по пустой смотровой площадке — откуда же ренессансный дворец на ее месте? Возможности безграничны, нетрудно представить себе города, у которых вовсе нет ничего общего. Подождав подольше, можно даже обнаружить картинку города с Эйфелевой башней, окруженной просторными газонами и клумбами, с видом на триумфальную арку. Вряд ли в названии подобного города уместится так много букв W и А. Но разве Эйфелева башня сама не напоминает букву А? И всегда найдется какой-нибудь промежуточный город, в котором триумфальная арка как ни в чем не бывало, вырастает посреди площади Конституции. Всякое изменение — лишь вопрос времени.

А что такое время? Интересующиеся имеют право знать, имеют право выжидающе барабанить пальцами по столу. Но ответа все нет. Изменения — единственный след времени. Из чего оно сделано, каким образом уходит? Подобно ли веревке, отматываемой со шпули, или скорее ножу, который рассекает веревку на части? Вращает ли оно шестеренки часов, или это часы перемалывают его своими колесиками? Среди всех надписей, выбитых над порталами, и объявлений, налепленных на заборы и стены подземных переходов, среди рекламных слоганов, ценников, предвыборных лозунгов, среди путаницы фраз, не искаженных малейшей тенью сомнения, нет той единственной, что разрешила бы данный вопрос. В штанах города ответ не предусматривался. Когда определялся его облик и делались попытки объединить принцип прямоугольника с принципом звезды, часы едва тронулись с места, о времени еще никто ничего не знал. Когда же течение времени обнажило неведение жителей, городом уже завладел принцип меандра. Нигде стало не сыскать ни прямых линий, ни ясной связи между причиной и следствием, и докопаться до правды об основополагающей конструкции сделалось невозможно.

Чем бы ни являлось устройство, называемое временем, оно не дает остановиться известному механизму и с помощью бесчисленных передач передвигает солнце, звезды и тучи. Возможно, оно действует подобно водяному пару, толкающему поршни, или подобно давлению сжатого газа, продукта сгорания дизельного топлива, приводящего в движение главный клиновидный ремень, который, как и всякий клиновидный ремень, — крутится и крутится, не имея ни начала, ни конца. Возможно также, что время — просто изменение как таковое: ход скрипучих передач, собственно обороты, без поршней, пара и махового колеса, собственно перемещение, без неба и без туч, собственно возникновение и исчезновение. Всего лишь нарастание годичных колец на стволе и появление новых побегов на ветвях.

В гуще кроны не разберешь, где кончается один и начинается другой, — столько их, переплетенных и перепутанных, в том числе давно срезанных, от которых остались одни сучки. Ибо ничто на свете не отсекается полностью и окончательно. Секатор создает необходимую видимость порядка, но улучшений не приносит. Чем дальше от ствола, тем веточки мельче и тоньше, тем их больше. Больше всего побегов будущего года, маленьких и тонких настолько, что они вовсе невидимы. Неукротимый хаос дерева не позволяет постичь логику работы механизма. Однако стоит понять, как работает механизм, и дерево превращается в примитивную конструкцию из древесины и коры, тривиальную схему круговорота воды.

Всем известно, что «дерево» и «машина» — не более чем слова; произнесший юс на мгновение притормаживает движение мира в своей голове. Итак, наряду с раздражением, то и дело возникает искушение упорядочить движение мира в умах тех, кто слишком его упрощает или чрезмерно усложняет. Но устраненные представления оставляют после себя шрамы и ненависть. Даже если забить все тюрьмы теми, кто полагает, будто мир подобен дереву, или их оппонентами, утверждающими, что он подобен машине, если даже расстрелять их и похоронить в общих могилах — узники и особенно мертвецы укрепятся в своих убеждениях, еще более упрямясь и сопротивляясь компромиссам, чем когда-либо. Ибо ничто на свете — даже представления — нельзя уничтожить полностью и окончательно.

Поскольку ничего нельзя упразднить и устранить, в пределах названия еще существует город котлованов, населенный мужчинами в резиновых сапогах и кепках в «елочку» и женщинами в косынках, место, в котором начиналась эта история. Там все по-прежнему, ни один дом не достроен, ни одни закопченные развалины не разобраны. Огромная воронка, результат взрыва, в грохоте которого родился город, не засыпана. Она напоминает о вспышке, в свое время залившей светом обитателей доходных домов, владельцев сервантов с фарфоровой посудой, секретеров и оттоманок. Освещенные этим заревом, они сгорели вместе со своей мебелью или провалились под землю — вытянувшись в струнку и торжественно скрестив на груди руки. Так что эта воронка все еще зияет там, глубокая, словно кратер вулкана, а в ней булькает вонючее и кровавое месиво: мелькают грязные бинты, детские коляски, разрозненные ботинки, мятые шляпы, ржавый железный лом, растоптанные очки. В воздухе же, подобно вулканической пыли, носится пух из распоротых подушек.

Люди в резиновых сапогах схожи, словно сделаны по одному трафарету. Руки да ноги, носы, уши да глаза. Казалось, стоя в строю, они должны видеть одни и те же вещи. Но они едва на них взглянули. Каждый смотрел в свою сторону: на воспоминания, делиться которыми не спешил, на сцены, происходящие всегда на первом плане, на случайном фоне строительных лесов. Дети фигур, восседающих на гнутых стульях фотоателье или стоящих на фоне деревьев цвета сепии, в самых разных нарядах и головных уборах: круглых суконных картузах с клеенчатыми козырьками, фуражках с кокардами и беретах, и даже котелках и панамах. Потомки этих образов унаследовали не только элементы словесного портрета, но и — подобно неоплаченному векселю — непостоянство форм. Превращенные из детей во взрослых и сами также отданные на откуп чужим воспоминаниям, они хранили в памяти несуществующие адреса и интерьеры, волокли здания, площади, утицы, не будучи в силах с ними расстаться. При себе имели только самое необходимое: часы, чемодан, складной нож, примус, шарф да фото дам в шляпах с вуалями.

Одно из важнейших различий между городом котлованов и городом из воспоминаний заключалось в том, что большинства фигур с фотографий уже не было. Их глаза, сероватые или коричневатые, чуть наивно глядевшие из-под вуалей весенним днем или всеми позабытым летним утром, не могли увидеть ни котлованов, ни людей в резиновых сапогах, что носили в карманах их обгоревшие снимки. Неизвестно, что сталось с любовью, согревавшей взгляд цвета сепии. Обратилась ли она, охваченная пламенем, в прах, словно фарфоровая чашка, или вознеслась вместе с дымом к небу.

Взгляды, интерьеры и вещи стирались в памяти по мере того, как наблюдатели свыкались с новыми картинками. Некоторые предметы, закопченные, но уцелевшие, подбирали прямо среди руин. Свидетели перемен были убеждены, что знают, откуда те взялись. Они считали — из города сервантов, где их в свое время видели. Они догадывались, что вещи каким-то образом выбрались через упомянутую воронку, быть может выплеснувшись со щебенкой и пеплом, точно лава. Если это правда, то именно так попала из города сервантов в город котлованов едва ли одна из каждой тысячи пишущих машинок, одна из каждых пятидесяти тысяч фарфоровых чашек. Где остальные тысячи пишущих машинок и фарфоровых чашек? Так вот, их не было уже нигде: ни на земле, ни под землей, ни в воздухе.

Здесь следует напомнить о том очевидном факте, что жители города котлованов также были нездешними. Они также выкарабкались через ту воронку, грязные, закопченные, ободранные. Туда, откуда они появлялись, обратного пути не было. Они родились по соседству — чуть ближе или чуть дальше от скопища остроконечных букв W и А, в тех краях, где текла темная и мутная вода, уносящая отражения этих же букв, различимые, но нечеткие, похожие на крутые крыши, на тонкие, словно карандаш, колокольни. В городе котлованов гляделись в реку какие-то другие буквы W и А, немного напоминавшие прежние, но больше — безглавые колокольни, обгоревшие крыши, одинокие дома, окруженные кучами щебня.

Но раз ничто на свете не уничтожается полностью и окончательно, начертанные на воде буквы несомненно где-то еще существуют и будут существовать всегда, вместе с городом, заполненным хрупкими чашками и легко сгорающей мебелью, вместе с надежным, не подвластным никаким катастрофам, устойчивым к пафосу городом гротеска. О бедах его невозможно вспоминать без улыбки, а его печаль имеет двойное дно, тая в себе веселье. Немало места занимает там Нью-Йорк с его ценными бумагами, что цветочными лепестками кружат в воздухе, населенный финансистами, что бросаются из окон небоскребов, и Новый Орлеан, где день и ночь напролет играют на золотых саксофонах черные негры в белых фраках, и Лондон, где толпятся банковские служащие в котелках, преступники-джентльмены, детективы в клетчатых спортивных кепках, инспекторы Скотланд-Ярда, беззвучно шевелящие губами в такт регтаймам, наигрываемым на расстроенных пианино, задвинутых в угол, к самому экрану. Ибо в городе этом на каждой улице стоит кинотеатр, а в каждом кинотеатре — пианино. Поэтому он кишит толстыми промышленниками с моноклем в глазу, которые подыскивают себе жен, а дочерям — женихов. Оркестры играют им танго, вокруг снуют официанты во фраках, швейцары склоняются в низких поклонах. Здесь есть все, что требуется им для жизни: ипподром, авиашоу, военные парады и рулетка. А на заднем плане прогуливаются усатые щеголи, блуждает пансионерка в очках, не робеет юный продавец газет с приклеившейся к губе папиросой.

В кадре не умещается то, в чем толстые промышленники нисколько не нуждаются: жалкие лавчонки без вывесок и витрин, где торгуют спичками, шнурками, хозяйственным мылом — вещами, которые эти добродушные господа не купят никогда в жизни. Бледных лавочников ждет неминуемое банкротство, не на что рассчитывать многодетным портным, мастерам по перелицовке вконец изношенной одежды, сапожникам, умеющим из пары изодранных в клочья сапог соорудить один новенький башмак. Отвергнутые элегантной публикой, они мрут с голоду. Их гениальные произведения известны лишь тем, кто не в состоянии за них заплатить. Капризный взгляд ищет сверкающие вывески и огромные стеклянные полотнища витрин, в которых демонстрируют себя все модели, образцы и фасоны, какие только можно придумать в этом городе увеселений, не знающих конца. Ни одна оборка не наделяется здесь метафизическим смыслом, да метафизические вопросы вообще не предусмотрены. Даже те, кто бросается с моста в реку, делают это по причинам банальным и смешным.

Так можно ли сказать об этом городе, легком, точно перышко, что от его строений не осталось камня на камне? Наверное, их просто развеяло на все четыре стороны. Улетели новейшие модели, образцы и фасоны, которыми упивался этот мир. Уничтоженные по меньшей мере настолько, что даже в воспоминаниях виделись вызывающе немодными. Но уничтоженные — как и все на свете — лишь отчасти. Ведь что такое мода? То, благодаря чему в один прекрасный день широкополая шляпа, украшенная искусственными фруктами, начинает выглядеть смешно и глупо, и становится ясно, что ее должна сменить «таблетка». Какое-то мгновение все глубоко убеждены, что «таблетки» навсегда останутся такими, какие они есть: подходящими во всех отношениях.

Сцена памяти снабжена скатанными в рулоны и подвешенными к потолку задниками, на которых увековечены изменчивые конфигурации вывесок, памятников, городских садов. В затопленном театре памяти обрастают водорослями ряды пустых кресел. В стоячей воде всему есть место. Город с «таблетками» в витринах оказывается полностью заслонен, когда с потолка вдруг обрушивается, разматываясь на лету, полотно очередного задника, разрисованное грудами кирпичей. «Таблетки» вызывают жалость, и становится очевидно, что на смену им должны прийти ситцевые косынки.

За ним прячется еще один задник, тот, которому соответствуют широкополые шляпы с искусственными фруктами: город двуязычных вывесок, сверкающий грязью и лужами, пахнущий затхлостью, животными и кровью. Это на его фоне поднимается вечный туман и движется процессия с крестами и хоругвями, всадники в меховых шапках взмахивают саблями, воровская рука выуживает из чужого кармана бумажник, в воздухе застывает свист пули и слышится ржание взвившихся на дыбы коней. После дождя мальчуганы, внебрачные сыновья кухарок и пожарных, пускают бумажные кораблики по вспененным водам водосточных канав. На каждом берегу реки — по вокзалу, и каждый из них плетет свою собственную железнодорожную сеть. Невозможно представить себе соединяющую их прямую. Единственным связующим звеном оказывается конка, курсирующая по городу — от вокзала к вокзалу, через мост.

Город этот выстроен из двоякого рода представлений, навязанных двумя железнодорожными сетями. Одна тянется к Москве и Петербургу, другая — к Парижу и Лозанне. Удерживаемые заставами, они тем не менее оплетают мир своей сетью и с каждым годом расползаются все дальше, обрастая паровозными депо, железнодорожными складами и провинциальными гарнизонами, где можно растратить полковую кассу, а после пальнуть себе в висок.

Обитают в этом городе барочники, ищущие утешения в шинке на углу, и конторские служащие в изношенных сюртуках, бледнеющие под начальственным взглядом и прозябающие в учреждениях, где самые теплые места навечно заняты бодрыми старичками да циничными молодыми щеголями; бородатые евреи в ермолках, кузнецы и плотники с грозящих обанкротиться мануфактур, инженеры-мифоманы, чахоточные поэты, утратившие вдохновение. Мимо них следуют экипажи надменных генералов в белых мундирах с золотыми галунами, верховые лошади веселых поручиков, отделенных от матерей и сестер сотнями верст, сомневающихся в реальности грязи под ногами — ведь место это столь случайно, что очевиден тут один только гарнизон.

В ограниченном заставами пространстве тесновато. Путь из конца в конец занимает полчаса, а по слякоти — три четверти часа; пока добредешь, утратишь последние иллюзии. Кое-кто из жителей этого города, которым обрыдли его тесные границы, попытался сложить голову в пламени или в снегах. Иные, не менее измученные, сочли, что жизнь тут сродни долгу, а смерть подобна уходу в отставку. И те, и другие, с рождения и до самой смерти, протягивая руку, встречали пустоту, делая шаг, натыкались на стену. Первые погибали так, как хотели — в снегах или в пламени. Вторые умирали с пиявками за ушами, в непроветренных комнатах, где тумбочки в изголовье заставлены склянками с горькими микстурами. Но смерть не могла излечить их боль.

И тех, и других ждал в итоге гроб. Гроб распадался в прах глубоко под землей, а боль оставалась на поверхности: в душных спальнях, в шинке на углу, в диванах, на которых они сиживали, в ящиках столов, где хранились их письма. Наконец наступал день, когда диваны пускали на дрова, шальной снаряд освобождал письма из плена ящиков, обращалась в пепел бумага, лопались оконные стекла, разлетались дверные косяки и кафельные печи. Но и это не могло исцелить боль. Ведь боль не принадлежит тому, кто ее испытывает, скорее она сама ему хозяйка. Она завладевает очередными ремесленниками, чиновниками, поэтами, всякий интерьер наполняя до самого потолка.

Многие пробовали ускользнуть от нее, потихоньку воспользовавшись тем, что во всякой непроветренной комнате имеются широкие равнины, над которыми плывут гигантские тучи, и бесконечные тракты, по которым мчатся конные упряжки, развозящие документы с двуглавым орлом на печатях. Некоторые жители этого города тосковали по пространству так сильно, что бросали его раз и навсегда. Их засасывала пустота бескрайних полей, которые не могли обойтись без железнодорожных путей, разраставшихся год за годом, станция за станцией, вплоть до самого конца, где выяснялось, что обратной дороги нет. Они принимались блуждать по Петербургу, в золоченых рамах, огромному, где зимой блестящий лак, бывает, по двадцать часов кряду тонет в густом сумраке. И по Москве с ее деревянными тротуарами, не то настоящей, не то выстроенной из блестящих кубиков. Они добирались даже до Тулы, высокой, с латунным краником, из которого льется кипяток, а также в Омск и Томск, где летом сплавляют лес, а зимой все смерзается в камень. И в Астрахань — этот склад льда и шкур, где икру едят ложками, а шампанское пьют прямо из бутылки. Под ногами иных заплутавших путников где-то на границе степи и моря разверзлась темная бездна под названием Одесса, запруженная моряками, бандитами, офицерами и роковыми женщинами, безнадежно захлестываемая волнами эпидемии, навеки оглушенная эхом выстрелов. Иные не останавливались до самого Баку, где кровь течет по улицам, как дождевая вода, до Хабаровска, где лежат на белом снегу белые солдаты без сапог. Или до Владивостока, этой конечной остановки мира, на подступах к которой железнодорожные пути, дотоле стремглав мчавшиеся по идеальной прямой, выводят первый виток спирали. Следующий упирается в Харбин, где в сугробах утопают китайцы в фетровых сапогах. Прочие находятся уже за пределами видимости — только держись на поворотах. Спасенные и пропавшие люди, которых увлекли вихри, попадали вовнутрь памяти и принимали облик чьих-то воспоминаний, бесконечно повторяя свои прежние жесты. Моложе, чем были в юности, глядели они с тумбочек глазами, еще не видевшими ни пространства, ни огня.

Тот город, который знают жители, состоит из некоего набора элементов, обладающих определенным цветом и формой, но не имеющих постоянного положения. Они перемещаются, прячутся и возникают вновь, точно стеклышки в калейдоскопе. Вот перед няньками с детьми открывается сад за кованой железной оградой, вот возносится большой отель на месте разобранных конюшен при кавалерийских казармах. Где-то вырастает церковь с куполом, точно большое темное стеклышко, прежде скрытое позади других. В один прекрасный день с вывесок исчезает кириллица, на ее месте появляется готический шрифт. Меняются фигуры на цоколях, фонтан в сквере разбирают ввиду строительства подземного перехода, и спустя годы он возникает совсем в другом месте. Стеклышки двигаются хаотично, и лишь система зеркал создает иллюзию правильного, идеально симметричного целого, в котором случайная деталь возводится в ранг центральной. Город творят глаза. Это в них, как в зеркалах, отражаются произвольные сочетания цветных стеклышек, обретая симметрию и смысл. Изъян на стекле, случайный блик, пылинка, подчиняющаяся тому же закону, умноженная и включенная в целое, определяют контекст. Вот откуда берутся здесь Москва и Петербург, а также Париж и Лозанна — это оптический обман, порожденный дефектами зеркал. Понятно, что малейшее смещение элементов неминуемо вызывает серьезные сдвиги в Париже и Петербурге. Тень пылинки на зеркале заставит отплясывать в кабаре канкан, и она же способна изменить крой длиннополых шинелей. Что уж говорить об ударах, от которых стеклышки сталкиваются и рассыпаются. Внезапное появление немыслимой прежде диаметральной линии нарушает равновесие целого. И распяленный город опасно перекашивается в сторону Парижа, где Транссибирская магистраль — ценная бумага, одна из множества котирующихся на бирже, а террасы кафе в сумерках ежедневно заполняются оживленными людьми, слыхом о ней не слыхивавшими.

В иных Парижах проживают сентиментальные петербуржцы, облаченные в ливреи гостиничных служащих, ловко прячущие чаевые и украдкой утирающие слезу умиления, в то время как очередной Петербург может оказаться провинциальной дырой, полностью, словно плотной оберточной бумагой, заслоненной другим названием, — местом, куда жители Парижа вообще не заглядывают. А ведь достаточно крошечному клочку упаковочной бумаги затесаться среди стеклышек калейдоскопа, чтобы все приобрело сероватый оттенок и пасмурное настроение — ведь упаковочная бумага меняет свойства света.

Можно догадываться о существовании города, совершенного в своей полноте, города, который представляет собой сумму всех возможностей. Там все есть и ничто не пропадает, каждая фарфоровая чашка имеет свое происхождение и свое предназначение. Но именно он, этот абсолютный город, терзаем недугом беспрестанных катастроф. Перемены всегда вносят хаос в жизнь обитателей. Приходится следить, чтобы по рассеянности не въехать на мост, много лет как разобранный, не усесться на террасе разрушенного кафе, где некогда подавали превосходные пончики. Можно провести в ожидании долгие часы на остановках давно отмененных маршрутов, если не заметить, что рельсы уже залиты асфальтом. Надо хорошо помнить, где высятся некогда отсутствовавшие стены. Проходя через базар, запруженный подводами и лошадьми, засунувшими морды в торбы с овсом, не стоит забывать о природе жилых корпусов, о непрозрачности и твердой консистенции их стен. То, на что можно наткнуться и удариться, в определенном отношении более реально, нежели эфемерные пейзажи, доступные погруженному в память взгляду. Настоящий момент утекает у жителей города перемен сквозь пальцы, поэтому им приходится жить прошлым. Они лишь стараются не биться головой о стену от тоски по утраченному. Понимают, что картину загораживают не стены. Даже уничтожь они их взглядом, базар с подводами и лошадьми все равно не вернется на прежнее место. Уж слишком велики оказались бы потери, учитывая, что незримый квартал, образованный воздушно-прозрачными рядами параллелепипедов, заполнила бы пустота, со свистом втягивающая скомканные газеты, зонтики, шляпы, воспоминания.

Меньшее целое легче охватить взглядом. Каждый из взаимодополняющих городов свободно парит в пространстве, невесомый и бесплотный, точно картинка в калейдоскопе. Они не связаны ни трубами, ни кабелями, способными передавать субстанцию или энергию. Не возникают и не исчезают, не превращаются друг в друга. Существуют каждый для себя, замкнутые в себе, — и ничего в них никогда не меняется. Именно по причине своей незыблемости они и нужны в таком количестве. Лишь наблюдатели, которые не могут обойтись без упорядочения событий в памяти, пытаются связать их воедино, стремясь вернуть миру непрерывность и логику, причины и следствия. Это по их вине новое обращается в старое, а чистое — в грязное. Город, доступный взгляду наблюдателей, — место, где сегодняшняя пыль ложится на вчерашнюю, где черствеет хлеб, испаряется вода и ржавеет железо. Памятники там устанавливаются и низвергаются, улицы называются то так, то эдак. Сотканный из изменений город, — потихоньку, день ото дня ветшающие подмостки для бесконечных мизансцен, место потерь и обретений, поломок и починок, рождения и смерти.

Воспоминания подобны щепкам, которые летят, когда рубят лес. Они продолжают лежать там, где упали, когда печь уже натоплена. Растаптываемые сапогами, заливаемые дождями, медленно меняют цвет. Если ничто нельзя сохранить и спасти, как же воспоминаниям устоять перед переменами? Подвластный памяти город перемен вынужден был вместить все, что удержала память, однако с каждым днем содержимое потихоньку рассыпается на кусочки. Словно в шкафу, где рядом с дешевым синтетическим костюмом фабричного производства висит истлевший, но сшитый из дорогого сукна мундир не существующей уже воинской части, а между ними — дамская муфта с гнездом моли.

Поэтому невозможно представить что-либо более обширное, чем территории, простирающиеся в головах. Каждый из прошлых и будущих городов, понатыканных в закоулках мира, имеет там свою звезду; а можно также сказать, что каждый из них — самый главный. Ведь разве мир не состоит сплошь из закоулков? Некоторые звезды, как известно, погасли, часть их разбили заплутавшие вертолеты. Но название оберегает город от распада, ибо способно вместить все то, что было, но не есть и что не подлежит учету.

Терзаемый тоской и сомнениями, беспокойный город воспоминаний еженощно выпускает сны — зачарованные цепкие побеги, ищущие во тьме и тиши подпорок. Но, не обнаружив там ничего, кроме других снов, хватаются друг за дружку. Растут во все стороны, образуют узлы и петли, сплетаются, срастаются и разветвляются. Есть сны темные и сны светлые, есть красивые и есть ужасные. Однако источник их света — всегда темнота, а источник красоты — ужас. Не знающий секатора клубок снов заполняет весь мир целиком, можно даже сказать, что он и есть мир, а жители города — вместе с домами, кроватями, одеялами, воспоминаниями, вопросами без ответов — нужны лишь для того, чтобы сны могли сниться.

Лишь для того, чтобы сны могли сниться? А поддержание в мире порядка? А натирка полов, а ремонт? Разве не затем люди спали ночью, чтобы набраться сил? Вот и нет. Недостаточно было хорошо спать и много есть. Всегда оказывалось, что приснившийся хлеб не насыщает, приснившаяся вода не утоляет жажду. Сны — веселые или печальные края несбывшегося — готовы были открыть взору жителей всю правду, неизменно ускользавшую от них наяву: что стремление сохранить в мире порядок — тоже родом из сна. Добросовестного сна, в котором каждый предмет, на какой ни взглянешь, обретает свое место, в то время как пять других рассыпаются и теряются. Но спящие не могли это увидеть, потому что смотрели сны невнимательно.

В сумерках город снов пропитывает город, раскинувшийся в пространстве, и соединяется с ним в темное целое, увенчанное черными силуэтами офисных зданий на фоне красноватого неба, колоссами, воздвигнутыми недавно, но уже разъедаемыми изнутри ржавчиной и мраком. Нигде ни пограничного столба, ни надписи, ни объявления, обозначающих взаимное расположение снов и яви. Кое-кто принимает утренний звон будильников за звуковой сигнал, оповещающий о пересечении границы. Но будильники, которые и сами относятся к епархии сна, не умеют будить по-настоящему.

В недрах сна спящие втискиваются в трамваи, из трамваев — в офисы, а из офисов — в трамваи и магазины. Во сне они бродят между полками и щурятся от избытка красок и форм. От изобилия кружится голова. В каждом товаре дремлет обещание, будущее меняется, когда спящие выходят с покупками. Безупречная красота новой судьбы недолговечна и вскоре после того, как свертки распакованы, улетучивается без следа. Однако на повседневную безнадежность, подстерегающую счастливых покупателей по углам квартир, в городе снов наложен запрет. От любого его обитателя могут потребовать отчета за грехи жизни — неуверенность и печаль — незнакомцы и незнакомки, которым обеспечено существование на огромных полотнищах уличных плакатов. Они живут среди соответствующих надписей, спокойные, неподвижные. Обладая гарантиями, какие другим и не снились.

В городе снов все оттенки кузовов отражаются в сверкающих полах автосалонов. Прохожие взволнованно заглядывают в огромные витрины: восхищаются благородством и мощью. Персонал салонов стережет машины. У прохожего, который намеревается сесть за руль и уехать, должен быть при себе чемодан с деньгами или надежный банковский чек. Вот почему многие жители города снов, не рассчитывая на то, что чек имеет покрытие, день и ночь рыщут в поисках чемоданов с деньгами.

Это они толпами заполняют здания, снабженные специальными отверстиями в крыше и внутренними трубами, чтобы отводить денежные потоки прямо в аппараты для их подсчета и распределения между ожидающими чудесного предначертания судьбы. Каждый номер, цвет и масть рано или поздно выпадет. Фортуна вертится колесом лишь затем, чтобы щедро одарить всех. Явившийся не с пустыми руками не пожалеет, если терпеливо дождется счастливого часа и в нужный момент, не раздумывая, поставит все на одну карту. Именно здесь — и только здесь — можно прикоснуться к судьбе, собственноручно вернуть ее на верный курс, не тратя времени и сил на другие, промежуточные и малоэффективные жесты. Надо просто оплатить игру. Достаточно одной-единственной монетки, счастливой. Тому, чья монетка уже истрачена, не выиграть. Так что лучше не глазеть по сторонам, дабы не прельститься жевательной резинкой, фисташками или пивом. Однако играющие ни в чем не уверены, даже в этом. Все уже давно профукали свои монетки на пустяки. Поэтому денежные потоки, низвергающиеся с небес через специальные отверстия в крыше, стекают в конце концов в канализацию.

Город снов не может позабыть о деньгах. По вечерам они озаряют небо над крупными отелями. Лифты, сверкающие хромом и никелем, возят довольных иностранцев в блестящих ботинках, шелковом белье, с туго набитыми бумажниками во внутренних карманах пиджаков из мягкой шерсти. Облачко одеколона смешивается с дымом сигар и запахом свежесваренного кофе. Высятся, уходя в облака, тесные ряды небоскребов со стеклянными полотнищами стен, за которыми холлы искрятся тысячами ламп, уставлены мягкой мебелью и вечнозелеными тропическими растениями. Каждый переступивший порог немедленно делается иностранцем и может навсегда улететь в Америку — за облаками, попыхивая сигарой. Если, однако, он потянется ко внутреннему карману пиджака, будет разочарован — там пусто.

Для самых нетерпеливых имеются в городе снов вербовочные пункты Иностранного легиона, и в каждом днем и ночью пускает из трубки колечки дыма иноязычный офицер в белой фуражке и мундире с красно-зелеными лацканами, знававшем битвы в пустыне и блуждания во время песчаных бурь. Всякому вошедшему туда, пусть даже по ошибке, офицер предложит контракт на пятнадцать лет службы в тропиках и покажет на пальцах, какие круглые суммы его правительство готово выплатить волонтеру. Поманит зеленым цветом надежды, а плутоватой улыбочкой прикроет смущение по поводу соседствующего на лацканах с зеленью красного цвета крови. Крови, которой истечет в тропиках подписавший контракт прохожий. Иноземному офицеру хорошо известно, что в тропиках можно существовать и без крови; ее в случае необходимости заменяют коньяком, целыми ящиками поставляемым в тамошние буфеты. На его закупку пойдут круглые суммы, выплаченные добровольцу заграничным правительством, ведь без коньяка в тропиках не выжить. И, поставив подпись, прохожий исчезнет навсегда, потому что из тропиков не возвращаются.

У разочарованных, которые испробовали уже все, слишком мало времени, чтобы видеть во сне Америку или тропики, слишком мало сил, чтобы отправляться на поиски за тридевять земель. Они заходят в подвернувшийся по дороге банк, окидывают кассира усталым взглядом, в котором тот моментально угадывает требование, подкрепленное блеском вороненой стали. Чемодан будет наполнен банкнотами без лишних слов, никто не станет морочить себе голову квитанцией. Так что некоторые сны оглашаются воем полицейских сирен и визгом шин. Они заполнены безумными погонями и неустанным безоглядным бегством. Спящие из последних сил цепляются за руль и глядят остолбенело прямо перед собой, в то время как мимо со свистом проносятся мосты, деревья, банкноты. Наконец погоня и бегство завершаются тупиком, где вопрос жизни и смерти встает ребром. Рука еще хватается за оружие, глаз глядит в прицел, и раздается выстрел: в цель или мимо. Предвидеть это не дано никому.

Захлебывающемуся напряжением городу снов не выжить без подземелий, сердцем которых является барабан. Его ритм завладевает душами гостей, терзаемыми печалью, тоской и яростью. В оглушительном грохоте ярость взрывается красным, тоска — зеленым, а печаль — голубым. Всякий купивший билет вправе ожидать, что на него снизойдет озарение. Но с порога погружается во мрак. Вся заполнившая подземелье толпа жаждала озарения, и каждый принес собственную тьму. Она выплескивается через зрачки и затопляет все помещение вместе с бутылками за стойкой бара, вульгарным макияжем, сотнями нарядов, отчаянно пытающихся привлечь к себе внимание. Вспышки прожекторов выхватывают из мрака отдельные гримасы и жесты, на мгновение являя миру их странность. На самом деле тут и барабана-то нет. Его приходится заменять пластинкой, вращающейся на механической тарелке граммофона, — всем это известно, и всем наплевать. Истинная душа этого пространства — собственно барабанный бой. Он не приглушит пульсирование крови в висках и не умерит ни настоящую радость, ни тоску, ни печаль, зато пригладит гримасы и смягчит жесты. Тяжесть тает, танцующие обретают легкость, о которой в другом месте и мечтать было нечего. Любовь, скрытая в барабанном бое, невесома настолько, что может быть только своей тенью, нисколько не обременяющей душу. Непрочной, как звук, и, подобно звуку, не желающей ни выбраться наружу, ни сохраниться на потом. Оттого пары, выскальзывающие в какой-нибудь из соседних залов — банкетный, ритуальный или судебных заседаний, — вынуждены обходиться без любви.

Но без любви у спящих недостает сил досмотреть сон. А уж тем более проснуться. Они, как умеют, ищут выход из положения. Покупают галстук на резинке, который легче сорвать, если воротничок врезается в шею и голова раскалывается от боли. Покупают таблетки от головной боли, которые приносят облегчение, но вредят желудку. Тогда они покупают лекарство от боли в желудке, которое вызывает боли в печени. Все зря. Словно от балласта, который тянет их к земле, они отрекаются от сердца, желудка и печени, берут под них кредиты и, нога за ногу, возвращаются туда, где рассматривали машины. Неизвестно, каким образом табуны автомобилей выбираются из магазинов. Входные двери для них слишком узки, витрины — слишком высоко расположены. Непременно поцарапаешь сверкающий кузов. Блеск новизны исчезает сразу. Чем больше машины удаляются от салона, тем хуже выглядят. Позже их встречают в городе, когда, забрызганные грязью и проржавевшие, они курсируют из конца в конец его, с неработающим сцеплением, без колес и мотора, наезжая друг на друга. Жители города снов проклинают машины и проклинают лживые посулы с рекламного плаката. На других плакатах они ищут другие, честные, обещания и смотрят сны из последних сил, выбирая самые неудачные решения, словно утопающий, который — известное дело — хватается за соломинку.

В больницах города снов хранятся всевозможные хирургические инструменты, при помощи которых грудные клетки вскрываются и закрываются легко, словно коробочки. Но люди, годами живущие без сердца и печени, со временем превращаются в злобных мизантропов, организмы их все более капризны, и операция поэтому обречена на провал. В часы посещений по больничным коридорам блуждают субъекты с бегающими глазками, прячущиеся от персонала в белых халатах и шепотом предлагающие родственникам пациентов продать необходимое — из рук в руки, без скальпелей, без операционных. Обменивают на наличные сердца, на дне которых еще осталась любовь, печень, не до конца изношенную, уверенные, что совершают главную сделку своей жизни. Потом открывают посреднические бюро или оптовые склады. Одни умирают счастливыми в конторе склада, другие вдруг падают замертво в собственном офисе, с телефонной трубкой в руке. И им тоже не помогут операционные города снов. Хирургические зажимы, так ловко останавливающие кровотечение из рассеченных сосудов, не имеют зубчиков, способных подцепить и удержать улетучивающуюся жизнь.

Нет на свете решений настолько плохих, чтобы никто ими не соблазнился. Даже самый худший выход может для кого-то оказаться наилучшим. Бывают цели, для достижения которых все средства хороши — например, ни за что не расставаться с городом снов. И его обитатели готовы заплатить за это любую цену, когда в промежутке между двумя снами под ногами разверзнется пропасть, страшнее которой нет для них ничего на свете: черная бездна снов без мечты. Они не сводят глаз с мерцающих огоньков, которые в противном случае моментально бы погасли. Цвета, формы и звуки непрерывно меняются, но город никого не принуждает делать выбор. Жители верят, что при счастливом стечении обстоятельств могут получить все сразу: любовь, американские сигары, золото банков и жар тропиков. А вот тишина яви им ни к чему, ее скука напрочь убивает блаженство быть кем-то, примерять одежду, подбирать выражения, прибегать к иронии или пафосу. Но не являются ли сон и бодрствование лишь двумя способами существования в этом городе? Двумя способами существования, сменяющими друг друга дважды в сутки? Именно так некоторые и полагают. Воображая явь и сон аверсом и реверсом монеты или, скорее, двумя полушариями луны — светлым и темным. Позабыв, что луна всегда поворачивается к ним одним и тем же полушарием: ярко освещенным полушарием снов.

Возвели этот город на пограничье трех стихий, в точке их смешения. Он был выстроен на глинистых почвах памяти, на песках снов да подземных водах забвения, холодных и черных, что ни на мгновение не прерывают свой бег и день за днем подмывают фундаменты. В их омутах исчезают монеты, позволяющие делать выбор. Брошенные в воду монетки якобы имеют власть над забвением, лежа на дне, хранят память событий и мест. Непонятно, правда, как это происходит, ведь сами они утопают в вязком иле, под которым «орла» не отличишь от «решки». Неподвижность яви не препятствует там мерцанию снов и наоборот. Воды забвения не подчиняются никаким разумным законам и потому примиряют все противоречия.

Выбор! Жизнь и смерть, дерево и машина, начало и конец! Каждое название, подобно монете, имеет свой аверс и реверс. Нельзя расплатиться половиной монеты, оставив себе «орла» или «решку». Все великое является одновременно малым, и наоборот. Двусмысленность — следствие наименования вещей. Каждое название балансирует на острие ножа, отчаянно принуждает сделать выбор. Каждое добавленное к названию определение влечет за собой антиопределение, каждая догадка тянет за собой антидогадку. Добро сотворит зло, тепло сотворит холод, конец сотворит начало. Тот, кто утверждает, будто мир подобен дереву, — враг и собрат того, кто упорствует, будто мир подобен машине. Обоим известно, что есть дерево и что есть машина. Пытаясь постичь суть одной и той же вещи, они пользуются одними и теми же названиями: словно бы деля ценную добычу, спорят, желая каждый завладеть ею целиком, но согласны в том, что касается суммы и вида валюты; о поддельных же банкнотах и слышать не желают. Но описавший город при помощи ста тысяч слов взрастит сто тысяч слов антигорода, и всякое вернется в город подобно фальшивой монете.

Никто не спрашивает, откуда берутся существительные или кому они принадлежат. Жители этого города таскают их доверчиво, как в былые времена таскали кирпичи — убежденные, что стараются для себя и своих детей. И что груз принадлежит тому, кто его несет. Раньше они аплодировали каменщикам, уложившим рекордное число кирпичей, и верили, что это рука поднимает кирпич, а не наоборот. Они всегда легко поддавались иллюзиям. Полапают себя хозяевами слов. Но те непослушны. Отрываются от вещей, ни с того ни с сего меняют смысл или исчезают, уступая место другим. Перемещаются туда-сюда, увлекая за собой мысли, вопросы и стремления.

Люди здесь хоть и взваливают на себя все, на что ни упадет взгляд, но ничем не владеют. Купленные или полученные в подарок вещи рано или поздно непременно теряются либо портятся. Новая одежда становится старой, дети взрослеют и уходят. В памяти остаются лишь существительные, глаголы и прилагательные, точно квитанции, от перечисленных в которых вещей и следа не осталось ни на одном складе. Обитатели этого города судорожно сжимают свои квитанции и полагают себя обладателями несметных сокровищ, ни одним из которых не намерены поступиться, даже прошлогодним снегом. Словно путешественники, сдавшие багаж в камеру хранения и разгуливающие по городу, уверенные, что чемоданы всегда в их распоряжении. Где же та гигантская камера хранения, в которой покоятся плюшевые мишки солдат, счастливые часы покинутых женщин, богатство банкротов, поцелуи попавших под трамвай, отблески заката на оконных стеклах, отзвучавшие мелодии и съеденные пироги? Вот она: одновременно большая и маленькая, что без труда вмещает все это и сама столь же свободно умещается на полке — переплет твердый, порядок алфавитный. Мука соседствует в ней с мукой и имеет тот же черный цвет типографской краски.

Наименование вещей никого не сделало счастливым. Но тем не менее названия кружат в воздухе — без устали, все в большем количестве, все лихорадочнее. Ведь не названное уносят речные волны. Все уходит. События не цепляются за слова и не нуждаются в них, чтобы плыть. Они струятся по городу, возбуждая мириады ярко вспыхивающих определений, на разные лады описывающих каждое мгновение. Чему надлежит плыть, то плывет, определения же остаются на месте, покачиваясь на волнах, связанные канатами, округлые и разноцветные, точно буйки на реке. Жители города помечают ими траектории событий, чтобы лучше в них разбираться. Приходится: события по природе своей невразумительны и имеют обыкновение широко разливаться, размывая собственные границы. Любви требуется белая фага, черные смокинги, лимузины с ленточками, но порой она довольствуется решеткой в комнате свиданий. Сон нуждается в спальне и постели, но на худой конец способен обойтись скамейкой в зале ожидания или даже кусочком тротуара — тогда его можно спутать с обмороком, опьянением и смертью. Вот почему столь необходимы навигационные знаки: буйки слов. Это они позволяют различить, разграничить то, что норовит смешаться. Покачиваются бок о бок на волнах событий, совершенно их загораживая. Стоит ли удивляться, если в конце концов их движение принимают за волны, а описания заслоняют вещи.

Даже без событий можно обойтись — чему суждено плыть, поплывет и так. На самом деле необходимы только слова. Вот однажды в дождливый день рассеянный прохожий погибает на оживленном перекрестке, а виновник, пьяный водитель, в мгновение ока становится преступником. Удрученное семейство навсегда прощается с отцом и дедом, заслуженным учителем, а школьники тащат перепачканные чернилами ранцы, радуясь, что отменили контрольную. Полицейские конвоируют арестанта из камеры предварительного заключения в зал суда, и в это же время такси везет роженицу в противоположном направлении, в родильный дом. Желанная для кого-то телефонная связь между судом и родильной палатой технически осуществима, но яркие и полые буйки слов, определяющие роли и сюжет, делают подобный звонок напрасной тратой времени, блажью, быть может, даже подозрительной уловкой, хитростью злоумышленника. Слова — преступник и конвоир — фиксируют персонажей в их ролях, будто в стоп-кадре. Границы возможного обусловлены названиями. В другой день еще один человек погибает на том же перекрестке, в зале суда начинается еще один процесс (конвоирам и арестанту предстоит тот же путь, хотя номера параграфов в обвинительном заключении уже другие), роженица едет в такси в родильный дом, снова — быть может — идет дождь, такие же дети несут в школу ранцы, по пути постепенно пропитываясь печалью грамматик и задач про поезда. Жертвы несчастных случаев, полицейские, преступники, школьники, роженицы и таксисты не имеют выбора, они вынуждены следовать указанному улицей направлению, входить и выходить в двери, притом только в положенные часы. Они никогда не приходят на свет и не умирают вне связи с предшествующими и последующими событиями, безоговорочно подчиняясь правилам, обозначенным сочетаниями слов. Не случится ничего, что нельзя было бы назвать, а все, что назвать можно, рано или поздно произойдет.

Ход событий не прерывается ни на мгновение. События искривляют русло, обнажают острова. Поток воды обтачивает берега — единственное о ней воспоминание. В том месте, где чаще всего случались аварии, построен подземный переход. Где бойко шла торговля — возникли рынки, где шатались воры — возведен полицейский участок. Даже футбольные матчи и шумные концерты оставляют на стенах разноцветные отпечатки. Повсюду полно знаков — подспорьев для памяти. А также красноречивых вмятин от знаков отмененных или износившихся.

Наименование вещей помогает лишь ненадолго. Все названное тоже забывается, поскольку назавтра каждое слово потребуется уже для новой вещи. События, для которых никто не находит слов, будут преданы забвению в первую очередь. Потертые определения подобны потерянным квитанциям — соответствующие им воспоминания уже не вернуть. Забвение уносит жесты и гримасы, уносит стремительные тучи, дождевые капли на стекле, порывы ветра. Жители города пытаются создать новые слова, более удобные, чем прежние, — но тщетно. Новые слова ничем не лучше старых и столь же своевольны. Город перемен создан памятью, что гонится за вчерашним днем. Этот город целиком и полностью зависим от воспоминаний — замков из песка, заливаемых водой. Терзаемый волнами забвения, город нуждается в жителях — носителях мыслей, вопросов и стремлений, впитывающих городские пейзажи, позволяющих городу запомнить самое себя.

Глаза прохожих ежедневно скользят по подземным переходам, рынкам, полицейским участкам. Скользят по надписям на стенах домов и лестничных клеток. Опирающаяся на перила ладонь ощущает под пальцами старый исцарапанный лак. И таким образом натыкается на повседневные мысли. Главным образом, это маленькие и твердые утренние мысли, заключающие в себе самые пустяковые вопросы, а то и вовсе полые. Они прячутся в одежде, в предметах, в мебели, в отличие от мыслей вечерних, острые иголки которых торчат — для памяти — под черепной коробкой. Стены лестничных клеток испещрены всевозможными линиями и потеками, иной раз весьма застарелыми. Некоторые мысли, не нашедшие себе пристанища, могут полностью впитаться в какой-нибудь потек, что попадается на глаза всякий раз, когда поднимаешься или спускаешься по лестнице. Это позволяет им спастись от забвения и продержаться еще немного. Потом выясняется, что значение потека изменилось. Язык потеков скуден и небрежен. Формы вынуждены выражать противоречивое содержание. Правда, содержание это само по себе уже столь небрежно и скудно, что недостойно даже формы потеков.

Порой, хоть и не всегда, мысли позначительнее способны принять облик какого-нибудь крупногабаритного предмета, к примеру, трамвая на остановке. Возьмут да и уедут вместе с ним, обрекая память на тщетный труд поисков. И лишь этот труд не позволяет рассыпаться миллиарду темно-красных кирпичей. Город перемен, воздвигнутый памятью и разрушаемый забвением, — это город смерти. Поток смерти обходит стороной лишь каменных каменщиков и металлургов в каменных одеждах, что из глубины своих ниш каменными глазами без зрачков следят за уличным движением. Ведь воплощенная в них форма жизни не боится ни наводнений, ни пожаров, ни сноса зданий. Оторванная каменная голова может продолжать свое существование, не более неподвижная, чем когда она венчала шею. Одинокая ладонь останется столь же бездейственной, как в ту пору, когда она соединялась с предплечьем. Указательный палец и на дне реки, наполовину увязший в ил и оплетенный водорослями, останется указательным пальцем. Даже каменная крошка, которой посыпают дороги, имеет свой вес и объем, а также свое место в пространстве.

В жизни камней полностью отсутствует принуждение. Потеряв опору, они падают. Упав — лежат. Будучи не в силах изменить данную им форму, принимают ее с величайшим равнодушием. Столь же бесстрастно камни существуют или рассыпаются. Что бы ни произошло, никогда не добавляют ничего от себя. Не сделают ни малейшего усилия, чтобы что-либо предпринять. Не обрадуются, не огорчатся, ни в чем их не убедишь. Они невозмутимы, ибо не боятся страдания. Лампочка, потухнув, тоже не плачет, кабель не пытается избежать короткого замыкания, а дерево не бежит от пламени.

Жители этого города, возможно, и позавидовали бы свободе камней, если бы только умели ее разглядеть. А ведь и в них, не знающих о том и знать не желающих, заключена, помимо эфемерной жизни тела и разума, нетленная жизнь камня. То же, что они сами именуют своей жизнью, — не более чем лихорадка, которая терзает мысли, измученные вечным движением песка, инерцией глины и тревожным плеском воды. Обитатели этого города не стремятся к жизни камней, единственной, реально им данной. Их страшит каменный покой стен, и в особенности — твердость не ведающей сомнений каменной руки, жесткость не тронутых печалью черт, холодное равнодушие монолита. Заключенный в камни и кирпичи мир безмолвия, лишенный мыслей, чувств и желаний, поражает и пугает. И жизнь без желаний кажется еще более невыносимой, чем жизнь без их исполнения — повседневный удел многих обитателей этого города.

Ошеломленные хаосом надписей, заслонивших стены, они избегают вопросов, содержащихся в самих стенах. Тех, на которые сгодится любой ответ, но которые тем не менее останутся без ответа, поскольку недвижно громоздятся друг на друге, навеки скрепленные цементом убеждений. К вопросам, которые можно вычитать на плакатах, ответы привязаны веревочкой, точно ярлычок к товару, для надежности еще и опломбированный. Больше всего вопросов таят в себе желания. Они ездят вверх-вниз, словно лифт, мечущийся в клетке шахты. Или перекатываются по тротуару между бордюрами, будто забытый мяч, отскакивающий от одного края к другому, все замедляя движение. Эти легкие, как пушинки, вопросы плывут по воздуху, их переносит ветер. Они вездесущи, хотя никому и не нужны. Отсутствуют лишь вопросы, свободно рассекающие пространство в поисках ответа. В городе, который выстроен из обессилевших вопросов и подстриженных по трафарету ответов, ничто не изумляет и не привлекает внимания. Естественно, памяти здесь не за что уцепиться.

По одному маршруту курсируют разные номера трамваев, посреди улицы вдруг вырастает склад металлолома с заколоченными окнами, не всегда удается дважды попасть в одно и то же место, поскольку за ночь меняется расположение улиц. Элегантный пассаж вдруг оборачивается вонючим тупиком, роскошный отель — ночлежкой. В этом городе все уже настолько идет вразнобой, что его Париж — место, о котором известно лишь то, что, увидев его, можно умереть, — превратился в помойку, где роются клошары. Вместо Эйфелевой башни оттуда торчит старый зонтик с погнутыми спицами.

Но в подобном городе, будь он даже из золота и платины и сплошь усыпан брильянтами, всякая драгоценная постройка все равно оказывается лишь сосудом, наполненным тревогой, на колонны некорректных вопросов опираются бесполезные ответы, и каждая без исключения дверь способна предложить наименее удачный выход. И пусть даже этот город весь сделан из новенького кирпича и свежей штукатурки, из труб, не тронутых ржавчиной, из идеально гладких стекол, из блестящих, точно зеркало, тротуаров, он все равно останется клеткой и тюрьмой.

Размножатся, словно бесчисленные отражения незримой пылинки в калейдоскопе, парижские бистро на левом берегу, где сидят за чашечкой черного кофе декольтированные студентки с французскими романами на столике. Засияют красные лампочки над угловым зданием, явно отломившимся от лондонского Сохо, и ярко осветят англоязычные надписи. В общественных туалетах возникнет прокуренный паб, где пьют, поют и играют в «дартс» ирландские поэты, а террористы-фанатики в списанных армейских куртках подкладывают бомбы с часовым механизмом. Почтовое отделение сменит нью-йоркский драгстор, куда в четыре утра зайдет за снотворным бледный, измученный мигренью театральный критик. В закрытой мастерской, где раньше поднимали петли на чулках, появится палермское кафе-мороженое, где молчаливые мужчины в черных очках, пряча под пиджаками револьверы, будут часами всматриваться в застекленную дверь. На газетном киоске загорятся разноцветные бумажные фонарики, а внутри выстроятся длинные ряды столиков, накрытых скатертями и заставленных блюдами из змеиного и обезьяньего мяса. Испокон веку запертые в этом городе и занимающие в нем меньше места, чем закладка в книге, Палермо, Белфаст, Гонконг тоже ветшают и рассыпаются, а их осколки то и дело попадаются в самых неожиданных местах.

Название также тает. Эрозия отшлифовала буквы, а некоторые раскрошила и развеяла. Уцелевшие же утратили всякий смысл. Жаль, что название исчезает. Но разве было бы оно столь прекрасно, если бы не распадалось на глазах? Нет букв — нет и города. Ведь только они являли собой нечто конкретное в хаосе дат, событий и представлений. Только они охватывали необъятное: веселые первомайские демонстрации и позабытые рейсовые вертолеты, которые уже так давно летают без топлива, что тоже съежились и — вероятно — синими стрекозами порхают над самой землей в ботаническом саду.

За дырявой оградой из нескольких букв, среди которых торчат пики W и А, должны теперь разместиться оснащенные кондиционерами американские банки, безжалостные торговцы оружием, подпольные наркодельцы, что палят в полицейских из-за киоска с жевательной резинкой, примостившиеся на тротуаре озябшие цыгане, узкоглазые женщины, продающие французские духи на улице прямо из чемоданов. Быть может, однажды центральный перекресток окружат надменные казаки на бронетранспортерах или дикие орды Чингисхана разобьют шатры и разожгут костры вдоль главного проспекта, перегородив путь трамваям и автобусам, набитым людьми, что спешат на службу. Быть может, татарские воины примутся ударами булавы убивать торопливых прохожих. Но и они не спасут рассыпающееся целое. Город утратил способность соединять края картин так, чтобы они складывались воедино.

Никто не знает, как быть с испорченной конструкцией. Уже очевидно, что мало натирать полы, пылесосить ковровые дорожки, поливать в жаркие дни асфальт и даже красить стены масляной краской, но ничего больше жители этого города делать не умеют. Обескураженные, они забывают о стоящих перед ними задачах, второстепенных и несущественных. Суть города по-прежнему неведома, а если урбанисты и имели о том какое-то представление, то оставили его при себе, словно надеясь, что оно никогда никому не понадобится. Жители города умеют ремонтировать только вещи осязаемые. Они не в силах добраться до того, что невидимо и более всего испорчено и что косвенно влияет на состояние целого, управляя потоком существительных, прилагательных, глаголов, утвердительных и отрицательных предложений. Истинные показатели урбанистических решений — это никому не ведомые правила соединения фраз и построения сюжета, принципы ассоциаций, акцентирования вопросов и ответов.

При таком положении дел водные артерии, залежи глины и горы песка представляют для города постоянную опасность. Чтобы поддерживать чистоту в этом замкнутом пространстве счастья, каким город был задуман, в этом бастионе порядка, противостоящем бурному океану хаоса, фразы и сюжеты следовало бы денно и нощно откачивать наружу подобно городским нечистотам, чтобы в городе не осталось ни пылинки, ни лужи, ни соринки на клетчатой бумаге мостовой. Пришлось бы избавиться даже от слов. Но оставшееся моментально разлетелось бы по водам антигорода, точно флотилия сорвавшихся с якоря кораблей.

Жители чувствуют себя обманутыми. Раздраженные и ожесточенные, спрашивают, почему создатели проектов не позаботились о том, чтобы фундаменты были надежно отделены от своей основы, то есть, иначе говоря, почему они не подвешены в воздухе, вдали от источников гниения и распада. Но создатели проектов безмолвствуют. Неужто и их уже поглотило забвение? А может, на самом деле они никогда и не существовали? Но чья же воля и чьи взгляды запечатлены в фундаментах города? Неизвестно. И любопытствующим приходится самим отвечать на свои вопросы. Поговаривают, например, будто попытки подвесить фундаменты в воздухе действительно имели место, однако помешала инерция жидкого бетона. Его безграничное равнодушие и нежелание со своей стороны поддерживать порядок. Упрямая пассивность строительных материалов виной тому, что город не сумел оправдать возложенных на него надежд.

Чем больше симметрии и гармонии под небесным колпаком, герметично прикрывающим дома и улицы, тем больше хаоса по другую его сторону. Там, в голубых круговоротах, бурлит все то, что удалось когда-либо собрать и вынести за пределы города: бракованные отливки, битые плиты песчаника, обломки красных кирпичей, унесенные ветром зонты, стружки и опилки, пустые пачки из-под папирос и стайки окурков, потеки машинного масла, истлевшие кепки в «елочку», тряпки, картофельные очистки, клубы туч, экскременты и даже искореженные пролеты мостов. И хотя небесный колпак защищает город от дождя метеоритов или потоков мусора, все это проникает в подземные воды и таким образом возвращается.

Как невозможно добиться полной герметичности, так не бывает и идеальной чистоты. В сущности, мысли следовало бы изъять еще до их возникновения. Ведь абсолютно все мысли в этом городе пуганые, а события случайны. Никогда не известно, какая мысль породила случившееся и каким образом удалось ей привести в движение механические элементы мира. Невозможно определить, являются ли мысли следствием или причиной событий, результатом действия известного механизма или направляющей движения шестеренок.

К несчастью, нам неведомо также, из чего и как сделаны сами шестеренки, тщательно укрытые от нашего взгляда. Поначалу на стройплощадках настолько доверяли их отменному качеству, что монтировали, не глядя. Другое дело известь, которую готовили на месте: все видели, что она плохого качества. Те, кто ею воспользовался, ссылались на безупречность основной конструкции, которой, мол, ничто не повредит. Полагали, что все без исключения ее котлы, моторы и передачи первоклассны, просто-таки сносу им нет. Но постепенно выяснялось, что незримые элементы мира тоже были сработаны небрежно, из второсортных материалов, даже уступавших тем бракованным кирпичам, из которых жители города возводили свои ненадежные постройки.

Специальные устройства, отделявшие добро от зла, обрастали вспомогательными механизмами деаэрации и очистки. Поговаривали, что хаоса они произвели больше, чем сумели выкачать за пределы небесного колпака. Когда те, кто решил оградить город от антигорода, свели все проблемы к электропитанию оборудования, они не могли предвидеть, сколь дорогостоящей затеей окажется устранение всей инерции мира. Ибо разве мир соткан не из инерции?

С годами ветшали городские артерии, в которых искусственно поддерживалось напряжение. При этом образовывались бреши и спайки, и даже возникали повреждения всевозможных механизмов из-за нарушения питания, включая главные, противостоящие антигороду. В городе скапливалась грязь. Штукатурка закоптилась, в швах одежды собрались похожие на войлок комочки, подоконники и карнизы покрылись птичьим пометом. В темных закоулках коты терзали мышей. На лестничных клетках появился мышиный и кошачий запах мрака, случайности, жестокости. Все предметы посерели, как и буквы W и А в названии города. Исчезли — неведомо когда — блики на оконных стеклах. Померкло сияние хрустальных люстр. Большую их часть, впрочем, сняли, когда они стали небезопасны. С рам зеркал облупилась позолота, вытерлась плюшевая обивка кресел, выцвела даже краснота трамваев. Стенки канализационных труб обросли жирным липким илом. Дома осели, мостовые провалились.

Вот, к примеру, улица, на которой вечно идет дождь. Никто не знает, что за труба над ней проходит и отчего лопнула. Струи хлещут по крышам домов и стекают по стеклам, уровень воды все поднимается. Автомобили движутся по мостовой, будто по дну глубокого канала, где в зеленоватом сумраке расцветают, словно водоросли, зонты. Прохожие задыхаются, как бывает под водой. Матери волокут малышей по ежедневным маршрутам от магазина к детской площадке и обратно. Им не до сюсюканья — обед-то не сварен, — и они уже не обращают внимания на страдания собственных легких, привыкнув, что можно существовать и под водой. В сумерках жители уплывают по течению в даль лишь им ведомых акваторий. Их мысли начинают колыхаться, словно подхваченные покачивающимися на волнах судами без руля и без ветрил. Никто эти суда не ремонтирует, у каждого какой-нибудь изъян, разноцветные рыбы коралловых рифов проплывают между опустившимися на дно остовами кораблей. Порой, поводя мордочкой, заплывет под подоконник морской конек или рыбешку забросит волной за шкаф.

Есть также улица, на которой оседает отделенный от тепла холод, подобно тому как где-нибудь в овраге оседает утренний туман. Отделенный от тепла холод обращает все вокруг в лед. Лед, настолько леденящий, что всего угля мира мало, чтобы его растопить. На вечно заиндевелых оконных стеклах расцветают и ниспадают на обледеневшую мостовую стрельчатые ворота, восхитительные ледовые арки, голубые, лиловые и белые галереи, висячие мосты и стеклянные горы — захватывая все пространство улицы. Филигранная, но прочная конструкция оплетает крыши и водосточные трубы, вгрызается в стены зданий. Движение по улице поэтому перекрыто, и специальные таблички предлагают водителям маршруты объезда. А жители закованных в лед домов, которые невозможно протопить, сразу после обеда погружаются в глубочайший сон, и им снится, будто они замерзли насмерть.

В другой точке неизбежно скапливается отделенное от холода тепло. От избытка тепла перегревается подземное оборудование. Есть в этом городе улица, на которой жара уже многие годы не спадает ни на минуту. Газоны высохли и превратились в тучи песка, подгоняемые горячим ветром. Песчинки запорашивают людям глаза, отчего белки краснеют, придавая лицам выражение сдерживаемой ярости. Песок просачивается всюду, от него портятся даже часы и швейные машинки. По ночам там слышны крики, а в подворотнях вспыхивают красные огоньки сигарет. Жара не дает уснуть. Некоторые прожили здесь многие годы, так и не сомкнув глаз и все больше раздражаясь. Под каждым фонарем стоят алкоголик и проститутка, что ни десять минут с воем сирены проносится «скорая» или пожарная машина. В кухнях подгорает капуста со шкварками, дети попадают под трамваи, молодые женщины яркой помадой красят почерневшие от проклятий губы, воры, убегая по крышам, разбивают головы о мостовую. Потом в моргах из сердец выгребают песок.

А в другом месте скопились излишки глины. Пережив очередную зиму, дома погружаются в вязкую почву. Первые этажи уже давно скрылись из виду. Жители поняли, что здесь им ничего не светит, и перебрались в загородные виллы с увитыми плющом башенками. Трясина, следовательно, им больше не грозит. Но поглощенный ею живучий фрагмент города начал — словно взбунтовавшаяся ткань — разрастаться вглубь. Грузовые лифты поднимают глину на поверхность, освобождая место для очередных этажей. Квартиры, магазины, мастерские, гаражи ждут тех, кто не находит где приткнуться. Светят перегоревшие лампочки. Токарные станки без ножей, швейные машинки без иголок, подъемные краны без стрел работают день и ночь.

Не удается ни устранять опаснейшие аварии, ни предотвращать очередные катастрофы. Да город и так ко всему привыкнет. Небо движущихся туч с каждым годом опускается все ниже, но пока оно не расплющивает крыши, никто о нем не думает. Возможно, даже центральный узел механизма — тот, что вращает небо неизменных звезд и лежащее над ним небо солнц и лун, — не более чем дешевка и хлам. Точно неизвестно, из чего он сделан и как. Быть может, в архивах еще сохранились планы, но некому в них разобраться. Остается только гадать, какие коммуникации размещены над крышами, а какие — проложены под землей. И сегодня живы люди, которые замешивали раствор, таскали кирпичи, свинчивали трубы, прокладывали кабели. Но и они знают лишь то, что поначалу не жалели сил и трудились в поте лица. Кое-кто может даже показать ладонь, на которой не хватает пальцев, отсеченных механической пилой, культю ноги, раздробленной каменным блоком, шрам на месте дыры в черепе. Они помнят лишь самих себя — с пятого на десятое, — как в заляпанных известью штанах сновали по залитым солнцем стройплощадкам.

Возьмись они теперь строить этот город заново, магистрали пролегли бы, пожалуй, через приемный покой больницы, на вокзалах в залах ожидания разместились бы огромные спальни, трамвайные рельсы уводили в реку. Ведь никому не под силу овладеть хаосом антигорода, никому не ведомы законы, дающие действительно хорошие приближения, никто не знает, чем подпереть небо, никто не объяснит каменщикам и архитекторам, что им следует делать. Не существует знаний лучше, чем наши, строительного материала лучше, чем наш, как не существует и выхода лучшего, чем наихудший. Гипотеза, будто город может быть иным, не подтвердилась. Иссякли соки, оживлявшие его в начале вегетации. Затихли и отзвучали хоровые песни, ни один кирпич больше не передается из рук в руки, линзы зеркалок с двойным объективом, некогда запечатлевавшие залитые солнцем стройплощадки, покрылись пылью и помутнели в сумрачных выдвижных ящиках, бесполезные, ибо более не пропускали света. В эту пору старости мира всякий здесь одинок и всякий располагает своим собственным городом, что осыпается ему на голову искрошившейся штукатуркой, мертвыми листьями, пылью поблекших слов.

Сонным и холодным утром кровь останавливается в жилах, глаза отказываются смотреть, и нет сил сделать следующий шаг. Полуживые медсестры, швеи, монтеры и шоферы засыпают на лестницах, цепляясь за перила. Время от времени кто-нибудь вдруг открывает глаза и начинает озираться, не обнаруживая вокруг ничего знакомого и поражаясь, как недалеко отстоит старость мира от его юности. Непонятно, куда подевались ошибки молодости, где порывы чувств, где песни. Куда подевался новый жизненный путь: неужто обратился в эту затянутую паутиной, изматывающую, крутую и одинокую дорогу вверх-вниз по ступенькам? Где счастье родителей младенца, который однажды теплым вечером впервые сел в своей колясочке, где улыбка младенца — теперь, спустя годы, когда нам уже все известно о рекламных акциях, продвижениях по службе, несчастных случаях, разводах, похоронах?

Акт творения остался бы незавершенным, не увенчайся он потопом. Антигород уже давно прорвал плотины. Словно взбесившееся море, в одно мгновение заливающее старательно осушавшиеся польдеры, он затопил весь этот город от фундаментов по самые крыши. Когда возникли первые протечки? Никто уже не помнит. Быть может, в ту самую минуту, когда началось строительство. Пересекающая город река, что несет рассеянные, мерцающие отражения стрельчатых колоколен и крутых крыш, смешивает свои волны с зелеными стоячими водами памяти. И вся вода — та и другая, — словно капля в море, растворяется в черной воде забвения. Для антигорода вода не бывает ни слишком зеленой, ни слишком черной. Этот бездонный океан принимает ее без всяких условий, в любой момент и в любом количестве, до последней капли.

Кое-кто во всем винит этот прекрасный дворец, стоящий посреди города. Якобы он был слишком высок и его шпиль оставил на небе первую царапину. Но в кухнях, которые видны с верхних этажей дворца, никто больше не жалуется. Они обезлюдели, словно после эпидемии. Разве что ночью порой кто-нибудь прошмыгнет, да зажжется на мгновение свет. Те же, кто некогда полагал, будто чистое станет еще чище, и кто позже обнаружил, что чистота обращается в грязь, бунтуют теперь против идеи абсолютной герметичности. Нашептывают, что грязи нет только там, где нет чистоты. Хотят позволить всему тому, что годами, ценой огромных усилий откачивалось за пределы небесного купола, снова смешаться с субстанцией города. Уверяют, будто достаточно отказаться от стремления к совершенству — и угроза разгерметизации города исчезнет раз и навсегда.

И вновь сольются некогда разъединенные горние и дольние воды, и первые перестанут заливать крыши, а вторые — подмывать фундаменты. И успокоится этот гигантский взбесившийся океан, в волнах которого мореходы с кирпичных кораблей борются за жизнь и тонут, и камнем идут на дно, не ведая, что жизнь потерять невозможно. Тонущие моряки не помнят, в какой порт направлялись. Оставив несбыточные планы, они могут полностью отдаться волнам и испытать облегчение. Так или иначе все — даже те, кто уже лежит на дне, — вернутся домой целыми и невредимыми.

Вероятно, ни более красивые сны, ни иная, более легкая жизнь нам ни к чему. Быть может, нам требуется лишь еще больший хаос все более страстных желаний, все более мучительных вопросов и все более бессмысленных ответов, выуживание которых наугад — точно азартная игра без выигрыша — доставляет одни только страдания. Но и страдания не могут длиться вечно: они всегда тяготеют к перелому. Есть надежда, что сияние, от которого расплываются в глазах цвета и формы, обратится в тривиальную картинку углового дома, вывески над магазином, занавески в окне — ничего не значащий пейзаж. Грохот, из-за которого ухо совершенно перестанет различать звуки, превратится в спокойную тишину яви, ту самую, что все это время жила внутри камней. Сокрушительный напор мыслей, от которого раскалывается голова, обернется наконец леткой и прозрачной пустотой.

Так пускай же пустота простирается внутри каждого кирпича и пронизывает все на свете: дома, солнце и звезды, тучи на небе, воздух в легких и сами легкие. Лишь тогда рукоятка инструмента удобно ляжет в ладонь, а кепка — на голову, и клетка ребер перестанет отгораживать сердце от мира. И легче будет примириться с очевидной истиной: навалившаяся на нас тяжесть совершенно невесома. Город, порожденный древом мира в начале этой истории, не существует — как дерево и мы сами. Но жизнь камней, не обремененная заботами о прошлом и будущем, была и будет: незыблемое, свободное в своей неназванности бытие.