<p>Жан Ануй</p> <p>Медея</p>

<empty-line/>

Поднимается занавес. На сцене Медея и кормилица, сидящие на корточках перед повозкой. Издали едва доносятся музыка, пение они прислушиваются.

Медея. Слышишь?

Кормилица. Что?

Медея. Счастье. Оно бродит вокруг.

Кормилица. Это поют в селении. Может быть, у них сегодня праздник.

Медея. Ненавижу их праздники. Ненавижу их веселье.

Кормилица. Это потому, что ты не здешняя. (Помолчав.) У нас праздник раньше, в июне. Девушки украшают волосы цветами, а юноши разрисовывают лица собственной кровью, и на рассвете, после первых жертвоприношений, начинаются бои. Как прекрасны колхидские юноши, когда дерутся!

Медея. Замолчи!

Кормилица. Потом они целый день укрощают диких зверей. А по вечерам перед дворцом твоего отца зажигаются огромные костры, в которых желтым пламенем горят пахучие травы… Неужели ты забыла запах наших трав, милая?

Медея. Замолчи, замолчи, голубушка.

Кормилица. Ах, я стара, а путь так далек… Зачем мы уехали, Медея, зачем?

Медея (кричит). Затем, что я любила Язона; затем, что ради него я обокрала родного отца, убила родного брата. Молчи, голубушка, молчи! Что толку без конца твердить одно и то же?

Кормилица. Когда-то у тебя был дворец с золотыми стенами, а теперь мы сидим, сгорбившись, словно нищенки, возле этого костра, который все время гаснет.

Медея. Сходи за хворостом.

Кормилица встает, вздыхая, и удаляется.

(Внезапно вскрикивает.) Слушай! (Встает.) Кто-то идет по дороге.

Кормилица (прислушивается). Нет, это ветер.

Медея снова садится на корточки. Издали опять доносится пение.

Кормилица. Не жди больше, кисонька, ты извелась! Если там в самом деле праздник, они обязательно пригласили его. Он танцует, твой Язон, пляшет с пеласгийскими девушками, а мы с тобой сидим тут одни-одинешеньки.

Медея (глухо). Замолчи, старая!

Кормилица. Молчу, молчу.

Пауза. Кормилица становится на четвереньки, раздувает огонь.

Слышна музыка.

Медея (внезапно). Слышишь?

Кормилица. Что?

Медея. Смрад этого счастья доносится даже сюда, в такую глушь… А ведь нам велели остановиться подальше от селения. Они баялись, как бы мы ночью не украли их кур. (Поднимается и кричит.) По какому случаю они поют и пляшут? Я же не пою! Я же не пляшу!

Кормилица. Они у себя дама. Их день закончен. (Помолчав, мечтательно.) Помнишь белоснежный дворец в конце кипарисовой аллеи? Помнишь, как, вернувшись с дальней прогулки верхам, ты отдавала лошадь рабу и кидалась на мягкое ложе? Я звала девушек, чтобы они омыли и переодели тебя. Ты была повелительницей, царской дочерью, и ничто для тебя не была достаточна прекрасным. Из ларей вынимались одежды, и ты, нагая и безмятежная, выбирала себе платье, пока тебя натирали благовониями…

Медея. Замолчи, голубушка, ты слишком глупа. По-твоему, я жалею а там, что лишилась дворца, одеяний, рабов?

Кормилица. И после этого скитаться, без конца скитаться…

Медея. Я всегда стремилась убежать оттуда.

Кормилица. Изгнаны, презираемы, обездолены… Без родины, без крова…

Медея. Обездолена, презираема, изгнана, без крова, без родины, но не одинока!

Кормилица. Ты и меня потащила за собой… В мои-то годы! Где ты бросишь меня, если я умру?

Медея. В какой-нибудь расщелине или где-нибудь на обочине дороги, не все ли равно, старуха? И меня ждет та же судьба. Я примирилась с этим. Зато я не одна.

Кормилица. Он же бросает тебя, Медея!

Медея (вскрикивает.) Нет! (Замирает.) Слушай!

Кормилица. Это ветер. Это отголоски праздника. Язон не вернется и сегодня.

Медея. Но что у них за празднество? По какому случаю так разит их вонючим потом, терпким вином, жареным мясом? Люди Коринфа, по какому случаю вы кричите и пляшете? Что за веселье у вас сегодня? Это веселье меня, душит, сжимает мне cepдцe… Ax, нянька, нянька, я будто на сносях! Мне больно и страшно, как тогда, когда ты помогала мне вырвать младенца из чрева. Помоги мне, нянька!. Что-то шевелится во мне, как в то далекое время, оно говорит «нет» веселью этих людей, оно говорит, «нет» счастью… (Дрожа, прижимается к кормилице.) Если закричу, ты зажмешь мне рот ладонью, нянька? Если, начну биться, ты будешь меня держать, не правда ли ты не дашь мне мучиться одной… О, держи меня, нянька, держи меня крепче! Держи меня, как держала, когда я была маленькой, держи, как в тот вечер, когда я чуть не умерла от родов. Этой ночью я опять должна на родить. Я рожу что-то большее, чем я сама, оно стремится к жизни, и я не знаю, хватит ли у меня сил…

Внезапно входит мальчик и останавливается.

Мальчик. Вы Медея?

Медея (кричит). Да, говори живей! Я уже знаю.

Мальчик. Меня послал Язон.

Медея. Он не вернется? Он ранен, убит?

Мальчик. Он велел сказать, что вы спасены.

Медея. Он не вернется?

Мальчик. Он велел сказать, что придет. Чтоб вы его ждали.

Медея. Он не вернется? Где он?

Мальчик. У царя. У Креона.

Медея. В плену?

Мальчик. Нет.

Медея (вскрикивает). Ах! Это празднество в его честь? Говори! Ты же видишь, я все знаю. В его честь?

Мальчик. Да.

Медея. Что же он сделал? Ну, говори же! Ты бежал, раскраснелся, тебе не терпится вернуться туда… Там, верно, пляшут?

Мальчик. Да.

Медея. И пьют?

Мальчик. Шесть бочек откупорили перед дворцам.

Медея. И игры, и хлопушки, и фейерверки гроздьями взлетают к небу. Поторопись же, мальчик. Когда ты выполнишь поручение, сможешь вернуться туда и повеселиться. Ты не знаешь меня. И не все ли тебе равно, какое известие ты мне принес? Мае лицо внушает тебе страх? Ты хочешь, чтобы я улыбалась? Вот я и улыбнулась. Наверно, это хорошая весть, раз там танцуют… Говори же, мальчик, ведь я все равна знаю.

Мальчик. Он женится на Креузе, дочери Креона. На утро назначена свадьба.

Медея. Спасибо, мальчик! Теперь иди плясать с девушками Коринфа. Танцуй, пока хватит сил, пляши всю ночь! А когда состаришься, вспомни, что ты, а не кто другой, принес эту весть Медее.

Мальчик (собираясь уходить). Что ему сказать?

Медея. Кому?

Мальчик. Язону.

Медея. Скажи, что я поблагодарила тебя.

Мальчик уходит.

Медея (внезапно вскрикивает). Спасибо, Язон! Спасибо, Креон! Спасибо тебе, ночь! Спасибо вам вceм! Как это просто! Я обрела свободу!

Кормилица (приближаясь). Гордая моя орлица, ястребок мой…

Медея. Оставь меня, повитуха! Я не нуждаюсь больше в твоих услугах. Мой ребенок появился на свет без твоей помощи… На этот раз девочка. О моя ненависть! Как ты необычайна, как сладостна, как благоухаешь, чернявая малютка! Теперь лишь тебя одну во всем мире я буду любить.

Кормилица. Поди сюда, Медея!

Медея (выпрямляясь во весь рост, скрестив на груди). Оставь меня, я слушаю.

Кормилица. Ну зачем тебе их вернемся!

Медея. Я ее больше не слышу. Я прислушиваюсь к своей ненависти. О сладость! О утраченная сила! Какую власть имели надо мной его, большие, горячие руки, нянька! Достаточно было ему войти во дворец моего отца и прикоснуться ко мне… Прошло десять лет и рука Язона меня отпускает. Я!Вновь нашла себя. Неужели это был сон? Нет, нет, это я, Медея! Но я уже не та женщина, что, завороженная запахом мужчины лежит, ожидая его, как покорная сука. Позор, позор! Мои щеки пылают, нянька. Я ждала его изо дня в день раскинув ноги, всегда с одним и тем же чувством, будто у меня что-то отняли. Как покорно я позволяла ему брать и снова возвращать частицу моего существа, принадлежавшую ему сердцевину моего чрева! Да, я должна была покоряться ему, и улыбаться, и наряжаться, чтобы ему понравиться. Ведь он покидал меня каждое утра и уносил с собой частицу меня, а я не помнила себя от счастья: вечером он вернется и отдаст ее мне. Я должна была раздобыть для него руно золотого барана, раз оно ему понадобилось, должна была выдать все тайны своего отца, убить в угоду ему своего брата и потом, такая же преступная и обездоленная, как он, сопровождать его во всех скитаниях. Я сделала все, что было нужно, и могла бы сделать еще больше. Ты знаешь это, старуха, ведь ты тоже любила.

Кормилица. Да, моя волчица.

Медея. Будто у меня что-то отняли… О солнце если я действительно происхожу от тебя, — зачем ты создало меня такой? Почему ты создало меня женщиной? Зачем эти груди, эта слабость, эта зияющая рана глубоко внутри? Разве не прекрасен был бы юноша Медея? Сильный, нетронутый, цельный, с телом, крепким, как камень, созданный для того, чтобы брать и потом уходить… О, попробовал бы тогда прийти Язон, попробовал бы прикоснуться ко мне своими большими, страшными руками! У каждого из нас — да, у каждого! был бы в руке нож! И тот, кто сильней, убил бы другого и, освобожденный, ушел. О, это была бы иная борьба, не та, в которой жаждешь соприкосновения плеч, молишь нанести тебе рану… Женщина! Женщина! Сука! Плоть, созданная из комка грязи и мужского ребра! Ошметок мужчины! Непотребная!

Кормилица (обнимая ее). Ты не такая, Медея! Не такая!

Медея. Такая же, как и все! Только еще трусливее, еще доверчивее, чем другие. Десять лет! Но сегодня с этим покончено, нянька, я снова Медея. Как хорошо!

Кормилица. Успокойся, Медея!

Медея. Я успокоилась, я стала кроткой. Ты видишь, как я тиха, нянька, как спокойно я говорю. Я умираю. Я потихоньку умерщвляю в себе что-то. Я что-то душу.

Кормилица. Поди сюда! Мне страшно! Вернемся!

Медея. Мне тоже страшно.

Кормилица. Что они теперь сделают с нам?

Медея. Они с нами?! Это мы должны спросить себя, что мы сделаем с ними, старуха! Я тоже боюсь, но не их музыки и криков, не их вшивого царя и его повелений — я боюсь самой себя! Язон, ты усыпил Медею, но теперь она проснулась. Ненависть! Ненависть! Огромная, животворная волна, ты омываешь меня, и я рождаюсь вновь.

Кормилица. Они прогонят нас, Медея.

Медея. Может быть.

Кормилица. Куда же мы денемся?

Медея. Для нас, голубушка, всегда найдется страна по эту или по ту сторону жизни, страна, где Медея будет царицей. О мое мрачное царство, ты возвратилось ко мне!

Кормилица (ворчит). Придется опять все укладывать…

Медея. Мы уложимся потом, старуха!

Кормилица. Когда потом?

Медея. Ты еще спрашиваешь?

Кормилица. Что ты хочешь сделать, Медея?

Медея. То, что я сделала, когда предала отца, когда, чтобы бежать, пошла на убийство брата; то, что сделала со старым Пелеасом, когда пыталась помочь, Язону стать царем острова, который принадлежал Пелеасу, что я десятки раз делала для Язона, а на этот раз сделаю наконец для себя!

Кормилица. Ты с ума сошла! Ты не можешь этого сделать!.

Медея. Чего не могу, голубушка? Я Медея, я совсем одна, меня бросили возле этой повозки, на берегу этого чужого мне моря… меня изгнали, опозорили, возненавидели… Но я могу сделать все!

Музыка вдали играет громче.

(Кричит, заглушая ее.) Пусть они поют! Пусть пропоют скорей брачный гимн! Пусть скорей наряжают новобрачную в ее дворце! До венчания еще целый день. О Язон, ты ведь знаешь меня, знаешь, какую деву взял в Колхиде. Ты думаешь, я буду плакать? По кровавому пути преступлений я следовала за тобой, значит, нужны кровь и преступление, чтобы я с тобой рассталась!

Кормилица (бросаясь к ней). Замолчи, замолчи, умоляю тебя! Спрячь свои жалобы в глубине сердца! Спрячь свою ненависть, покорись! Сегодня они сильнее нас.

Медея. Так что из этого, нянька?

Кормилица. Ты отомстишь, моя волчица, ты отомстишь, мой ястребок. Когда-нибудь ты причинишь им зло. Но сейчас мы бессильны. Две чужестранки в повозке, запряженной старой лошадью; две воровки, обкрадывающие птичники… В нас даже дети кидают камням. Подожди хоть год, хоть день, скоро ты станешь сильнее.

Медея. Сильнее, чем сейчас, я никогда не буду.

Кормилица. Но что ты можешь сделать на этом враждебном острове? Колхида далеко, Колхида сама тебя изгнала. А теперь нас бросает Язон. Что же у тебя остается?

Медея. Я сама!

Кормилица. Бедняжка! Креон — царь, и на этой пустоши нас терпели только потому, что он того хотел. Стоит ему молвить слово, стоит падать знак, и все они набросятся на нас с ножами и дубинами. Они убьюнас!

Медея (тихо). Да, они убьют нас. Но будет уж поздно.

Кормилица (бросаясь к ее ногам). Медея, я стара, но не хочу умирать. Я последовала за тобой, я все бросила ради тебя. А на свете еще так много хорошего: согретая солнцем скамья, на которой отдыхаешь; горячая похлебка в полдень; заработанные монетки в ладони; бодрящий глоток вина перед сном.

Медея (отталкивая ее ногой, с презрением). Эх ты, кляча! Вчера я тоже хотела жить, на сегодня мне все равна: жить или умереть.

Кормилица (цепляясь за ее колени). Я жить хочу, Медея!

Медея. Я знаю, вы все хотите жить. И Язон уходит от нас потому, что хочет жить.

Кормилица (с неожиданной злобой). Ты все равно его больше не любишь, Медея! Ты уже давно не хочешь его. Я знаю все, ведь в повозке так тесна. Правда, он первый сказал однажды вечером, что ему жарко и что он вынесет свой тюфяк на воздух. Но ты позволила ему эта сделать, и я услышала, как ты облегченно вздохнула, растянувшись на постели, когда осталась одна. Убивают ради мужчины, с которым живут, но не ради мужчины, которого ночью отпускают со cвoeгo ложа.

Медея (хватая ее за шиворот и резко поднимая к своему лицу). Слушай, женщина! Ты слишком много знаешь, слишком много говоришь. Я питалась твоим молоком и терпела твои причитания. Ну и что же? Не молоко вскормило Медею, ты эта знаешь! Я обязана тебе не больше, чем козе, которую могла бы сосать вместо тебя. Теперь слушай! С меня довольно твоих разговоров о подагре, о глоточке вина, а там, как бы погреть на солнышке больные кости. Ступай к своим горшкам, старая, чисти картошку — вот подходящее занятие для таких, как ты! Игра, которую я веду, не для Вас! И если вы случайно, ничего не соображая, — тоже погибаете в ней, — ну что ж, очень жаль, но ничего не поделаешь! (Грубо швыряет ее на землю.)

Кормилица (вскрикивает.) Медея! Сюда идут!

Медея оборачивается. Перед нею Креон в сопровождении нескольких мужчин.

Креон. Ты Медея?

Медея. Да.

Креон. Я Креон, здешний царь.

Медея. Приветствую тебя.

Креон. Мне рассказали о тебе. Твои преступления стали известны и здесь. По вечерам на всех островах нашего края женщины пугают ими детей. Я долго терпел твое пребывание на этой пустоши; на теперь ты должна уйти.

Медея. Что я сделала людям Коринфа? Разве я обокрала их птичники? Разве у них начался падеж скота? Разве я отравила источник, когда брала воду, чтобы приготовить себе пищу

Креон. Пака нет. Но ты мажешь сделать все это. Уходи.

Медея. Креон! Мой отец тоже царь.

Креон. Знаю. Иди в Колхиду и жалуйся там.

Медея. Хорошо, я вернусь к себе на родину. Я не буду больше пугать почтенных женщин твоего селения, а мой конь перестанет воровать у тебя чахлую траву, растущую на этой пустоши. Я вернусь в Колхиду, но пусть меня отвезет туда тат, кто похитил.

Креон. Что ты хочешь этим сказать?

Медея. Верни мне Язона.

Креон. Язон — май гость, он сын царя, бывшего друга, и волен поступать, как хочет.

Медея. Что за песни поют у вас? Почему пускают фейерверк, раздают вина и пляшут? Если это моя последняя ночь на твоей земле, почему же тогда твои честные коринфяне мешают мне спать?

Креон. Я пришел сказать тебе почему. Сегодня вечером празднуют свадьбу моей дочери. Завтра Язон должен вступить с нею в брак.

Медея. Долгой жизни им обоим, большого счастья!

Креон. Они обойдутся без твоих пожеланий.

Медея. Зачем отвергать их, Креон? Пригласи и меня на свадьбу, представь своей дочери. Знаешь, я, ей могу быть полезна. Ведь в течение десяти лет я была женой Язона, и у меня была достаточно времени, чтобы узнать его, а она знакома с ним всего десять дней.

Креон. Именно для того, чтобы избежать этой встречи, я и велю тебе покинуть Коринф сегодня ночью. Запрягай, укладывайся; через час ты должен быть по ту сторону границы. Эти люди проводят тебя.

Медея. А если я откажусь?

Креон. Сыновья убитого тобой старого Пелеаса обратились ко всем царям нашего края, они требуют твоей головы. Если ты останешься, я тебя выдам.

Медея. Они твои соседи. Они сильны. Цари часта оказывают друг другу подобные услуги. Почему бы тебе не выдать меня сейчас?

Креон. Язон просил, чтобы я дал тебе возможность покинуть страну.

Медея. Добрый Язон! Я должна быть ему благодарна, не правда ли? Ты хочешь увидеть, как фессалийцы пытают меня именно в день его свадьбы? Ты хочешь услышать, как на суде в нескольких милях от Коринфа я расскажу всем, почему убила Пелеаса? Ради зятя, честные судьи, ради зятя вашего доброго соседа-царя, с которым вы поддерживаете самые лучшие отношения. Креон, ты легкомысленно относишься к обязанностям царя! Еще в отцовском дворце я успела узнать, что править надо по-другому. Вели тотчас же казнить меня!

Креон (хмуро). Мне следовало бы эта сделать. Но я обещал отпустить тебя. В твоем распоряжении один час.

Медея (гордо выпрямляется перед ним). Креон, ты стap. Ты уже давно царствуешь и перевидал немало людей и рабов. Ты достаточно долго занимался гнусной стряпней. Посмотри мне в глаза и узнай меня! Я Медея. Я дочь Эатеса, который приказывал, когда эта была нужно, умерщвлять людей, поверь, куда менее виновных, чем я. Я из твоей породы, я из тех, кто судит и выносит приговоры, не отменяя их потом и не зная угрызений совести. Но ты поступаешь не по-царски, Креон. Если ты хочешь, чтобы Язон был мужем твоей дочери, вели сейчас же убить и меня, и старуху, и спокойно спящих детей, и коня. Пусть твои верные люди сожгут все, что находится на этой пустоши, и развеют прах по ветру. Пусть от Медеи останется лишь большое черное пятно на выжженной траве да легенда, которой будут пугать по вечерам коринфских детей.

Креон. Почему ты хочешь умереть?

Медея. А почему ты хочешь, чтобы я продолжала жить? Ни тебе, ни мне, ни Язону не нужно, чтобы я осталась в живых хотя бы на час, ты и сам знаешь это.

Креон (делает неопределенное движение, потом говорит хмуро). Мне опротивело проливать кровь.

Медея (кричит). Тогда ты слишком стар, чтобы быть царем! Поставь на свое место сына, пусть он как следует выполняет эту работу, а сам ухаживай за своими виноградниками и грейся на солнце! Больше ты ни на что не годен.

Креон. Гордячка! Фурия! Ты думаешь, я пришел к тебе за советами?

Медея. Нет, ты пришел не за тем, и все-таки я даю тебе советы! Это мое право. А твое — заставить меня молчать, если это в твоих силах. Вот и все.

Креон. Я обещал Язону, что отпущу тебя, не причинив зла.

Медея (насмешливо). Не причинив зла! Нет, не выйдет по-твоему. Было бы слишком хорошо, если бы меня отпустили без расправы. Меня надо уничтожить, стереть с лица земли. Пусть Медея, с которой за десять лет исхожено столько дорог, превратится в тень, воспоминание, станет досадной ошибкой. Вот о чем мечтает Язон! Он может одурачить меня, спрятаться в твоем дворце, за спинами твоих стражников, найти убежище в объятиях твоей дочери и стать после твоей смерти царем Коринфа, но все равно он знает, что наши имена связаны неразрывно и навеки. Язон и Медея! Их нельзя разлучить. Изгони меня, убей меня — все едино! Твоя дочь выходит замуж за нас обоих, хочешь ты этого или нет; ты берешь меня вместе с ним. (Кричит.) Креон, будь царем! Сделай то, что следует: прогони Язона! Он соучастник всех моих преступлений. Руки, которые будут ласкать тело твоей дочери, обагрены той же кровью, что и мои. Дай нам обоим час, даже меньше. Мы привыкли после каждого злодеяния бежать вместе. Уверяю тебя, мы соберемся быстро!

Креон. Нет, уезжай одна.

Медея (с неожиданной кротостью). Креон, я не стану тебя умолять. Я не могу. Мои колени не умеют гнуться, мой голос не может звучать покорно. Но ты человечен, раз не смог решиться осудить меня на смерть. Не допускай же, чтобы я уехала одна! Верни изгнаннице ее корабль, верни ей и спутника! Ведь сюда я прибыла не одна. Зачем же теперь делать различие между нами? Ради Язона я убила Пелеаса, предала отца, умертвила родного брата, невиновного в моем бегстве. Я принадлежу Язону, я — его жена, и каждое мое преступление — его преступление.

Креон. Ты лжешь. Я все выяснил. Язона можно оправдать, если рассматривать его поступки отдельно от твоих. На суде его можно защитить. Ты сама запятнала себя. Язон из наших мест, он сын одного из здешних царей. Пусть в молодости, подобно другим, он совершил немало безумств, но теперь это человек, который думает так же, как мы. Ты же из далеких краев, ты здесь чужая со своим колдовством, своей ненавистью. Возвращайся в Колхиду, найди в своем племени мужчину, такого же варвара, как ты, и оставь нас под этим безоблачным небом, на берегу этого спокойного моря оно равнодушно к твоим громким воплям и иступленным страстям.

Медея (помолчав). Хорошо, я покину вашу страну. Но мои дети? Чьи они? Дети греха или дети Язона?

Креон. Язон полагает, что они лишь обременят тебя в дороге. Оставь их нам. Они вырастут у меня дворце. Я обещаю тебе, что буду заботиться о них.

Медея (кротко). Мне следует еще раз поблагодарить вас, не правда ли? Вы человечны; более того, вам чужда ненависть, вы справедливы.

Креон. Оставь благодарность при себе. Уезжай. Час уже на исходе, и когда луна поднимется высоко, кто здесь не сможет тебя защитить. Приказ уже отдан.

Медея. Каким бы диким, суровым и непонятным ни был мой Кавказ, но и там, Креон, как повсюду, матери прижимают к себе своих малюток. И лесные звери тоже… Мои дети спят вон там. Крики, факелы во мраке ночи, чужие руки, которые схватят их и оторвут от матери, не слишком ли это дорогая расплата за ее преступления? Дай мне сроку до завтра! Утром я их разбужу, как обычно, и отошлю к тебе. Поверь Медее, царь! Не успеют они скрыться за поворотом, как я уеду.

Креон (некоторое время смотрит на нее, потом внезапно). Будь по-твоему! (Добавляет хмуро, не сводя с нее взгляда.) Видно, я в самом деле стар… Целая ночь — слишком большой срок для тебя. Ты можешь совершить за это время дюжину злодеяний. Мне не следовало бы выполнять твою просьбу… Но я тоже много убивал, Медея. В завоеванных селеньях, куда я врывался во главе своих пьяных солдат, я убивал и детей. За все это я подарю судьбе спокойный сон твоих малюток. Пусть она, если хочет, использует этот дар, чтобы меня погубить! (Выходит в сопровождении своих людей.)

Лишь только он скрылся из виду, лицо Медеи преображается, и она, плюнув ему вслед, кричит изо всей мочи.

Медея. Положись на меня, Креон! Положись на Медею! Придется немного помочь судьбе! Ты обломал свои когти, старый лев, если можешь выслушивать мольбы и искупать убийство малюток. О, ты согласен не будить моих детей, потому что вечерами, когда ты остаешься один в опустелом дворце, кошки скребут у тебя на cepдцe при мысли о тех, кого ты убил. Но тут виноват твой желудок, старый фавн, и ничто другое. Он с трудом переваривает сытный обед. Ешь кашку, принимай порошки и не умиляйся своей добротой! Старый Креон, которого ты так хорошо знаешь, — этот, в сущности, честный, но непонятный человек, — и тот убил довольно много невинных в дни, когда был еще крепок и зубы у него были целы. Волки убивают одряхлевших сородичей, чтобы избавить их от воспоминаний о прошлом, от запоздалого раскаяния. Не надейся на то, что оно тебе зачтется, Креон! Я — Медея, старый ты крокодил! Я трезво смотрю на вещи; пусть боги, если желают, попадаются на твою удочку. Мне знакомо добро, знакомо и зло; я знаю, что платить приходится наличными, что любой удар хорош и что надо без колебаний самой постоять за себя. И раз твоя кровь охладела, твои жизненные силы угасли и ты настолько ослабел, что подарил мне целую ночь, ты поплатишься за это! (Кричит кормилице.) Укладываться, старуха! Забирай котел, скатывай постели, запрягай! Через час мы уезжаем.

Появляется Язон.

Язон. Куда ты?

Медея (оборачиваясь к нему). Я бегу, Язон! Я бегу. Мне не впервой сниматься с насиженного места. Только вот причина не та, что была раньше. До сих пор я бежала ради тебя.

Язон. Я следовал за ними. Я выжидал, пока уйдут, чтобы повидаться с тобой наедине.

Медея. Разве ты хочешь еще что-нибудь сказать?

Язон. А ты сомневаешься в этом? Во всяком случае, я готов выслушать все, что ты пожелаешь сказать мне перед отъездом.

Медея. И ты не боишься?

Язон. Боюсь.

Медея (медленно подходит к нему, неожиданно). Дай посмотреть на тебя. Я тебя любила! Десять лет я спала рядом с тобой. Постарела ли я, как ты, Язон?

Язон. Да.

Медея. Я вновь вижу тебя таким, каким ты предстал предо иною первой ночью в Колхиде. Этот смелый герой, спустившийся с корабля, этот избалованный ребенок, потребовавший золотое руно, герой, чьей cмeрти я не могла допустить, неужели это был ты?

Язон. Да, это был я.

Медея. Мне нужно было тогда бросить тебя одного в борьбе с быками и с великанами, в полном вооружении выраставшими из-под земли, и с драконом, охранявшим руно.

Язон. Быть может.

Медея. Тебя бы убили… Как легко было бы жить на свете без Язона!

Язон. А мне без Медеи! Я тоже думал об этом.

Медея. Но существуют и Язон и Медея, и мир надо принимать таким, каков он есть. Напрасно ты просил помощи у своего тестя. Даже если его люди прогонят меня из своей страны, даже если между нами лягут моря, это не разлучит нас, ты знаешь. Почему ты помешал ему убить меня?

Язон. Потому что ты долгие годы была моей женой, Медея. Потому что я любил тебя.

Медея. А тепepь я больше тебе не жена?

Язон. Нет.

Медея. Счастливец Язон, избавленный от Медеи! Что же тебя избавило от нее? Неужели внезапная любовь к этой маленькой коринфской гусыне, терпкий запах ее молодого тела, ее плотно сомкнутые девственные колени?

Язон. Нет.

Медея. Что же тогда?

Язон. Ты сама.

Пауза. Они стоят друг против друга и смотрят друг другу в глаза.

Вдруг она вскрикивает.

Медея. Ты никогда не освободишься, Язон! Медея навсегда останется твоей женой. Ты можешь изгнать меня, задушить сию минуту, если тебе станет невмоготу слушать мои крики, но никогда, никогда не исчезнет Медея из твоей памяти! Вглядись в мое лицо, дышащее ненавистью, впивайся в него ненавидящим взглядом! Время и злоба могут обезобразить его, порок может оставить на нем свой след; когда-нибудь оно превратится в лицо гнусной старухи, всем внушающей ужас, но ты до конца своих дней будешь видеть в нем черты Медеи!

Язон. Нет. Я забуду их.

Медея. Ты думаешь? Ты будешь всматриваться в другие глаза, будешь пить наслаждение из других уст, будешь где попало удовлетворять свои мелкие мужские страстишки. О, успокойся, у тебя еще будут женщины, тысячи женщин, раз теперь тебе мало одной. Но ты вечно будешь искать в их глазах отсвет моих глаз, на их губах — вкус моих губ, в благовонии их тел — мой запах, запах Медеи!

Язон. Все то, от чего я стремлюсь убежать!

Медея. Твой ум, твой грязный мужской ум может хотеть этого, но ему наперекор твои руки, блуждая мраке ночи по чужому телу, будут искать очертания тела покинутой Медеи. Ум подскажет тебе, что то, другое, в тысячу раз прекраснее и моложе. Тогда не закрывай глаз, Язон, чтобы даже на миг не поддаться иллюзии! Наперекор тебе твои упрямые руки будут искать и искать привычные очертания… И в конце концов, сколько бы новых Медей, хоть чем-то напоминающих настоящую, не перебывало на твоем стариковском ложе к тому времени, когда я состарюсь и превращусь в обтянутый кожей скелет, но каждый раз, касаясь чуть заметного изгиба бедра, чуть большей или чуть меньшей округлости вечно юные пальцы твоих одряхлевших рук будут вспоминать Медею и удивляться, что это не она. Отруби себе руки, Язон, отруби их сейчас же или замени новым, если хочешь любить!

Язон. Неужели ты думаешь, что я покидаю тебя потому, что ищу новой любви? Неужели думаешь, что я хочу начать все снова? Я ненавижу теперь не только тебя, я ненавижу любовь!

Пауза. Они смотрят друг на дpyгa.

Медея. Куда ты хочешь меня изгнать? Куда меня отсылаешь? Доберусь ли я до берегов Фазиса, до Колхиды, до царства отца, до полей, обагренных кровью моего брата? Ты меня гонишь… В какие земли вел отправиться без тебя? К каким пустынным морям? К проливам ли Понта, где я плыла вслед за тобой, лгала, обманывала и обкрадывала ради тебя? Или к Лемносу, где меня никогда не забудут? Или в Фессалию, где меня ждут, чтобы отомстить за смерть царя, убитого мною ради тебя же? Все пути, что я открыла для тебя, для себя я закрыла. Я Медея, отягченная бременем гнусных злодеяний. Ты можешь обо мне забыть, но другие меня не забыли! Много хлопот доставляет бывший сообщник, не правда ли? Нужно было позволить Креону уничтожить меня, теперь ты сам понимаешь это.

Язон. Я тебя спасу.

Медея. Спасешь? Кого? Истасканную, костлявую Медею, обреченную на вечные скитания, гонимую тоской и ненавистью? Кинешь ей кусок хлеба, дашь ей кров, чтобы она, состарилась где-нибудь в безвестности и о ней перестали говорить?.. Чего ты трусишь, Язон? Почему не доводишь дела до конца? Есть лишь одно место, одно обиталище, где Медея замолчит навеки. Ты хочешь, чтобы я обрела покой, иначе тебе не будет житья. Так даруй же мне этот покой, поди скажи Креону, что ты согласен. Ну, что тебе стоит! Один тягостный миг — и все кончено. Ты сегодня убил Медею. Видишь Медея мертва. Разве что-нибудь изменится, если к тому же пролить немного ее крови? Лужа, которую тут же сотрут с земли, лицо, искаженное предсмертной гримасой, тело, которое зароют в кaкой-нибудь яме… Вот и все. Кончай, Язон! Я не в силах больше ждать. Поди скажи Креону.

Язон. Нет.

Mедея (мягче). Почему? По-твоему, мне будет больнее, если лопнет моя кожа, если тело мое разорвут на куски?

Язон. Я вовсе не хочу твоей смерти. Твоя смерть это все еще ты. Я хочу забвения и покоя.

Медея. Их — у тебя никогда не будет, Язон! Ты утратил их в тот вечер, в колхидском лесу, кoгдa схватил меня на руки. Мертвая или живая, Медея здесь, она сторожит твою радость, твой покой. Разговор, который ты начал с нею, прервет только твоя смерть. Слова любви и нежности сменились оскорблениями и ccopaми. Теперь ты меня ненавидишь, ну и пусть, все равно ты по-прежнему говоришь со мной. Весь мир для тебя навсегда воплотился в Медее!

Язон. Разве и для тебя мир всегда был воплощен в Язоне?

Медея. Да.

Язон. Как быстро ты забываешь! Я пришел не для того, чтобы устраивать семейную сцену, но скажи, кто первый покинул ложе, связавшее нас, по твоим словам, навсегда? Кто позволил чужим рукам дотронуться до своего тела, кто ощутил на себе тяжесть другого мужчины?

Медея. Я!

Язон. Я думал, ты забыла и то, почему мы бежали с Наксоса.

М е де я. Ты уже ускользал от меня. Хотя твое тело каждую ночь лежала рядам с моим, но в воображении — о, это грязное мужское воображение! — ты тайком от меня уже искал другого счастья. И вот я попыталась первая бежать от тебя, эта правда.

Язон. Спасительное слово — бежать…

Медея. Видно, не слишком, раз мне это не удалось… Я тотчас же возненавидела эти руки, этот чужой запах и даже наслаждение, которого ты мне уже не давал… И я помогла тебе убить его, сказала, когда придет. Я стала твоей сообщницей, предала его. Разве ты забыл тот вечер, когда я шепнула: «Иди, он тут, можешь его схватить!»

Язон. Никогда больше не говори об этом!

Медея. В тот вечер я совершила двойную подлость, не так ли? Ты меня презирал, ненавидел всеми фибрами души, я не могла больше ждать от тебя ничего, кроме холодного взгляда, — и все-таки тебя, именно тебя я упросила взять меня с собой… А он был красив, мой наксосский пастух! Он был молод и любил меня, Язон.

Язон. Почему же ты не попросила его убить меня? Я бы спал теперь вечным сном вдали от тебя.

Медея. Я не могла! Я, как муха, прилипла к твоей ненависти. И мне пришлось вновь пуститься с тобой в путь, а назавтра вновь прижиматься к твоему скучающему телу, чтобы заснуть наконец. Ты думаешь, я не презирала себя? В тысячу раз больше, чем ты! Оставшись одна, выла перед зеркалам, царапала себя ногтями, ведь я, как сука, возвращалась в свою нору… Животные… те по крайней мере забывают друг друга и расстаются, лишь только гаснет желание… Но я знаю тебя, покоритель коринфских девушек, знаю как свои пять пальцев, знаю все, что ты можешь дать… И все же, как видишь, я еще здесь.

Язон. Не поторопилась ли ты с убийствам этого пастуха?

Медея (порывисто). Я пробовала еще, Язон. Разве ты не знал? После него я пробовала еще и с другими. Нет, я не могла!..

Пауза.

Язон (неожиданно мягко). Бедная Медея…

Медея (выпрямляясь перед ним, яростно). Я запрещаю тебе жалеть меня!

Язон. А презирать разрешаешь? Бедная Медея, совсем запуталась! Несчастная Meдея, от которой отвернулся весь мир! Ты можешь запретить, чтобы тебя жалели. Никто никогда не станет тебя жалеть, тем более я. Да, я не смог бы тебя жалеть, даже если б сегодня впервые узнал историю твоей жизни. Мужчина Язон судит тебя наравне с другими мужчинами. И приговор вынесен раз навсегда. Медея! Какое красивее имя… Лишь тебе одной на этом свете будет оно принадлежать. Гордая! Спрячь в темный закоулок, где ты хранишь свои радости, и эту: никогда на земле не будет больше Медей. Ни одна мать не назовет свою дочь твоим именем. Ты останешься единственной Медеей отныне и до скончания веков.

Медея. Тем лучше!

Язон. Тем лучше! Выпрямись, сожми кулаки, плюй, топай ногами! Чем больше людей начнет осуждать и ненавидеть тебя, тем лучше, не правда ли? Чем шире станет безлюдная пустыня вокруг тебя, чем тебе будет больнее и чем больше появится причин для ненависти к себе самой, тем лучше. А сегодня вечерам ты не одна, тем хуже для тебя… И я, больше всех выстрадавший из-за тебя, я, которого ты избрала среди всех, чтобы терзать, я тебя жалею!

Медея. Не смей!

Язон. Да, мне жаль тебя, Медея, за то, что ты живешь только собой отдаешь лишь для того, чтобы взять. Мне жаль тебя потому, что ты прикована к ceбе самой, окружена своим миром.

Медея. Оставь свою жалость при себе! Медея и раненая страшна. Лучше защищайся!

Язон. Ты похожа на зверька со вспоротым животом, который дерется, наступая на собственные внутренности, и все же пригибает голову, чтобы ринуться на врага.

Медея. Плохо приходится охотнику, если она начинает умиляться, вместо того чтобы держать оружие наготове. Ты знаешь, на что я еще способна?

Язон. Да, знаю.

Медея. Ты знаешь, что я не смягчусь, не позволю жалости в последнюю минуту овладеть мной! Ты видел и раньше, что я не сдавалась, хоть и рисковала всем ради меньшего.

Язон. Да.

Медея. Так чего же ты хочешь? Зачем пришел? Чтобы спутать все своей ненужной жалостью? Я подлая, ты эта знаешь. Я предала тебя, как предавала других. Я могу причинять только зло. А ты больше не в силах терпеть его от меня, ты предчувствуешь, какое преступление я готовлю. Так берегись же! Отступи! Зови на помощь! Хватит смотреть на меня такими глазами, лучше защищайся!

Язон. Нет, не стану.

Медея. Я — Медея! Медея! Разве ты забыл об этом? Медея, которая всегда приносила тебе только позор. Я лгала, обманывала, воровала, я грязная женщина. Из-за меня ты скитаешься, и все вокруг тебя запятнано кровью. Я — твое несчастье, Язон, твоя язва, твоя короста. Я — твоя загубленная молодость, твой разбитый домашний очаг, твоя бродячая жизнь, твое одиночество, твой позорный недуг. Я — все твои грязные деяния, все твои грязные мысли! Я — гордость, эгоизм, распутство, порок, преступление. От меня смердит, от меня смердит, Язон! Все меня боятся, отступают передо мной. Ведь ты знаешь, кто я такая, знаешь, что меня ждет увядание, безобразная, злобная старость. Все, что только есть мерзкого и низкого на свете, воплотилось во мне, я — его средоточие. Теперь ты все знаешь. Почему же ты продолжаешь так смотреть на меня? Не нужно мне твоей нежности! Не нужно мне твоей доброты! (Кричит.) Довольно, Язон, или я убью тебя сейчас же, чтобы больше не смотрел на меня так!

Язон (мягко). Может быть, это было бы самое лучшее, Медея.

Медея (смотрит на него, просто). Нет, тебя я не убью.

Язон (подойдя к ней и взяв ее за руку). Так выслушай меня. Я не могу помешать тебе быть самой собою. Не могу помешать тебе причинять другим зло, которое ты носишь в себе. К тому же жребий уже брошен. Даже неразрешимые споры можно разрешить, как и всякие другие, и кто-то, без сомнения, знает, чем все кончится. Я ничему не могу помешать. Единственное, что я могу сделать, — это сыграть до конца роль, давным-давно выпавшую на мою долю. Но хоть раз, в жизни, я могу все высказать. Правда, слава ничего не значат, но сейчас они должны прозвучать. И если сегодня мне суждено быть в числе погибших участников этой тpaгедии, то я хочу умереть, очищенный своими словами.

Я любил тебя, Медея, прежде всего, как мужчина любит женщину. Ты, конечно, знала только такую любовь, лишь ею ты наслаждалась. Но я дал тебе больше, чем мужскую любовь, — ты, наверно, и не догадывалась об этом. Я жил тобой, как ребенок живет соками женщины, которая произведет его на свет. Ты долгое время была моей родиной, моим светом, ты была воздухом, которым я дышал, водой, необходимой для жизни, хлебом моим насущным.

Когда я взял тебя в Колхиде, ты была обыкновенной девушкой, только более красивой, более неприступной, чем другие, я завладел тобой и увез вместе с золотым руном. Я похитил тебя вместе с золотом твоего отца, чтобы побыстрее, как и золото, промотать тебя, чтобы беспечно пользоваться тобой. И об этом Язоне ты жалеешь? О боги, ведь у меня, кроме тебя, были и корабль, и верные товарищи, меня ждали впереди новые приключения… Сначала, Медея, я любил тебя также, как ты меня: я искал наслаждений. Для меня весь мир был Язоном, его радостью, его мужеством, его силой, его голодом. И раз мы оба были голодны и зубасты, то неизбежно в один прекрасный день кто-нибудь из нас должен был пожрать другого.

И вот как-то вечерам — этот вечер не отличался от других — ты, словно девочка, заснула за столом, положив голову мне на плечо. Именно тогда, в тот вечерний час, когда ты, возможна, была просто утомлена дальней дорогой, я внезапно почувствовал, что обязан заботиться о тебе. За минуту до этого я еще был Язоном, думал лишь о своем удовольствии и силой брал его повсюду. Но стоило тебе умолкнуть, стоило твоей голове склониться на мое плечо, как все эта кончилось… Кругом продолжали смеяться и болтать, но меня уже не была с этими людьми. Юноша Язон умер. Я стал твоим отцам, твоей матерью; на маем плече покоилась голова уснувшей Медеи. И какие грезы проносились в твоей маленький женской головке, пака я заботливо поддерживал тебя? Потом я унес тебя на наше лаже, и в эту ночь я не обладал тобой и даже не хотел тебя. Я только смотрел, как ты спишь. Ночь была спокойной, мы намного опередили погоню, посланную твоим отцом; мои вооруженные товарищи нас охраняли, и тем не менее я не решался сомкнуть глаз. Всю ночь я защищал тебя, Медея, сам не знаю от кого.

Наутро мы снова пустились в путь, и дни проносились похожие друг на друга, на мало-помалу мои спутники, по первому зову последовавшие за мной в неведомые моря, эти колхидские юноши, спешившие по одному моему знаку броситься на чудовищ со своим хрупким оружием, начали испытывать страх. Они поняли, что я перестал быть их вождем, что теперь, когда я нашел тебя, я уже не поведу их на новые завоевания. Взгляды товарищей стали грустными и даже как будто презрительными, но они ни в чем не упрекали меня. Мы поделили золото, и они покинули нас. И тогда в мире все встало на свои места. Я думал, что до конца дней своих буду видеть его таким. Мир воплотился в Meдee.

Неужели ты забыла о там времени, когда мы были всегда вместе, делились друг с другом каждой мыслью? Два сообщника в борьбе с жизнью, день ото дня становившейся все трудней, два маленьких брата, которые, засучив рукава, несут свою ношу, шагая бок а бок, всем равные, готовые ко всему, даже к смерти, они без лишних слав все делили поровну: и пожитки, и усталость, и бутылку вина за трапезой, а в стычках каждый дрался своим ножом. Ты обиделась бы, протяни тебе руку, предложи я тебе помощь во время трудного перехода. Лишь одним маленьким аргонавтам командовал Язон. Хрупкая, с волосами, спрятанными под косынку, со светлыми глазами, устремленными прямо вперед, ты была моим единственным войском, но с этим маленьким верным солдатом я мог завоевать весь мир!.. Даже в первое утро на «Арго» с тридцатью своими матросами, готовыми отдать за меня жизнь, я не чувствовал себя таким сильным. А по вечерам, на привале, когда солдат и полководец снимали, пропыленную одежду, они поражались тому, что одинаковое платье скрывает, мужчину и женщину, которые, оказывается, любят друг друга…

Пусть теперь мы несчастны, Медея, пусть между нами все кончено и мы страдаем… На эти дни нам были дарованы, и никаким позором, никакой кровью их нельзя запятнать…

Молчание. Язон задумался. Пока он говорил, Медея села на корточки, обхватив руками колени, низко опустив голову. Он тоже присаживается рядом, не глядя на нее.

Но потом к маленькому воину вернулась его женские обличье, а полководцу тоже пришлась снова стать мужчиной, и тогда мы начали причинять друг другу страдание. Другие девушки проходили по улицам, и я не маг не оглядываться на них. Впервые услышал я — и эта меня удивила, — как заливисто смеешься ты, разговаривая с другими мужчинами, а потом ты начала лгать. Ты солгала один раз, и эта ложь долго следовала за нами, как ядовитая тварь; мы отворачивались от нее, не смея взглянуть ей в глаза. Потом ты лгала еще, с каждым днем все больше и больше. И по ночам, когда мы молча отдавались друг другу, стыдясь, что наши тела вce еще остаются сообщниками, рой этих обманов копошился вокруг нас и смрадно дышал во мраке. Наша ненависть, должно быть, родилась в одной из этих любовных схваток, лишенных нежности, и с тех пор мы скитались втроем: ты, я и она между нами. Но зачем говорить о том, что уже мертво? Моя ненависть тоже умерла…

Медея (тихо). Если то, о чем мы говорим, уже мертво, то почему же мы оба так страдаем, Язон?

Язон. Потому, что все на свете рождается в муках и в муках умирает.

Медея. Ты страдал?

Язон. Да.

Медея. Поступая по-своему, я была не счастливее тебя.

Язон. Я это знаю.

Пауза.

Медея (глухо). Почему же ты так долго оставался со мной?

Язон (делает движение). Я любил тебя, Медея. Я любил нашу неистовую жизнь. Я любил злодейства и преступления, раз ты принимала в них участие. И наши объятия — эти грязные, мерзкие схватки, и то взаимное понимание сообщников, которое приходило к нам вечером, когда, утомленные, мы ложились на тюфяк в углу повозки. Я любил твой мрачный мир, твою смелость, бунтарство, твое панибратство с ужасами, и смертью, твою бешеную жажду все разрушать. Я, кaк и ты, верил, что нужно вечно сражаться и что все позволено.

Медея. А теперь ты уже не веришь в это?

Язон. Heт. Теперь я хочу только принимать.

Медея. Принимать?

Язон. Я хочу стать покорным. Хочу, чтобы этот мир, этот хаос, сквозь который ты вела меня за руку, обрел наконец ясные очертания. Конечно, ты была права, говоря, что в мире нет ни разума, ни света, ни покоя, что надо всюду шарить окровавленными руками, душить и отбрасывать прочь все, что удалось схватить. Но теперь я хочу остановиться, хочу стать человеком, а может быть, без всяких иллюзий, как те, кого мы презираем, делать то, чем занимался мой отец, и отец моего отца, и все те, кто жил раньше нас и относился к жизни проще, чем мы… Я хочу расчищать местечко для человека среди этого хаоса и мрака.

Медея. И ты думаешь, что способен на это?

Язон. Без тебя, без твоего яда, который мне приходилось пить изо дня в день, думаю, что способен.

Медея. Без меня? Так, значит, ты можешь представить себе мир без меня?

Язон. Я буду стараться изо всех сил. Я уже не так молод, чтобы страдать. От этих раздирающих противоречий, этих бездн, этих ран я найду самую простую защиту, какую придумали люди, чтобы жить: я прогоню все сомнения и рассею все страхи.

Медея. Ты говоришь спокойно, Язон, но слова твои ужасны. Как ты уверен в себе! Как силен!.

Язон. Да, я силен.

Медея. О отродье Авеля, отродье праведных, отродье богатых, как спокойно вы говорите! Хорошо, не правда ли, иметь на своей стороне небеса, а вдобавок и стражников! Хорошо в один прекрасный день начать думать, как думал твой отец и отец твоего отца, как все те, кто испокон веков был прав. Хорошо быть добрым, благородным, честным! И все это приходит внезапно, само собой, приходит с первой усталостью, первыми морщинками, как только заводятся деньги. Включись же в игру, Язон, сделай этот ход, скажи «да!» Ты подготовишь себе мирную старость.

Язон. Этот ход Я хотел сделать вместе с тобой, Медея. Я отдал бы все за то, чтобы мы состарились вместе, бок о бок, в мире, который обрел покой. Но ты не захотела этого.

Медея. Да.

Язон. Продолжай же свой путь! Извивайся, рви свое тело, осыпай себя ударами, презирай, оскорбляй, убивай, отвергай вce, что не является тобой. Я же отказываюсь от этого. С меня довольно. Я возвращаюсь к мирной, спокойной жизни с той же твердостью, и решимостью, с какой я когда-то отказался от нее вместе с тобой. И если надо сражаться дальше, то я буду сражаться именно за эту жизнь; ни на что не претендуя, я буду искать опоры у хрупкой стены между мною и бессмысленным небытием, у стены, выстроенной моими руками. (Пауза.) И, наверное, в этом, и только в этом заключается, в конце концов, смысл человеческой жизни.

Медея. Не сомневайся, Язон. Ты теперь человек.

Язон. Я принимаю твое презрение вместе с этим именем. (Поднимается.) Эта девушка прекрасна. Правда, не так, как была ты, когда предстала предо мною в тот первый вечер в Колхиде, и я никогда не буду любить ее так, как любил тебя. Но она невинна, простодушна и чиста. Через несколько часов в лучах восходящего солнца она предстанет переда мной вся в белом, в сопровождении свиты детей, и я без улыбки возьму ее из рук отца и матери. От прикосновения ее неловких девичьих пальцев я жду покорности и забвения. Я жду — если это будет угодно богам — того, что больше всего на свете ненавидишь ты, того, что всегда бежало тебя: счастья, простого счастья.

Пауза.

Медея (бормочет). Счастья…

Пауза.

(Вдруг говорит вполголоса, покорно, не двигаясь.) Язон, эта трудно, почти невозможно произнести. Я задыхаюсь, мне стыдно… Если бы я сказала, что хочу вместе с тобой вступить на новый путь, ты бы мне поверил?

Язон. Нет.

Медея (после паузы). Ты был бы прав. (Обычным голосом.) Значит, конец. Мы все сказали друг другу, не так ли?

Язон. Да.

Медея. Ты высказался. Ты очистился. Теперь ты можешь уйти. Прощай, Язон!

Язон. Прощай, Медея. Я не могу сказать тебе: будь счастлива! Будь сама собой. (Уходит.)

Медея (опять бормочет). Их счастье… (Вдруг выпрямляется и кричит вслед ушедшему Язону.) Язон! Не уходи так! Обернись! Крикни хоть что-нибудь! Усомнись, почувствуй боль! Язон, умаляю тебя! Пусть на один миг в твоих глазах появится растерянность или сомнение — и мы спасены! (Бежит за ним, потом останавливается и кричит.) Язон, ты во всем прав, ты добр, ты справедлив; и за все наши грехи во веки веков буду отвечать я одна. Но хоть на мгновенье усомнись, на один-единственный миг! Обернись, Язон, может быть, эта будет моим спасением! (Ее рука устало опускается. Язон, должно быть, уже далеко. Зовет другим голосом.) Нянька!

Кормилица появляется в дверях повозки.

Уже рассветает. Разбуди детей, одень их по-праздничному. Пусть они отнесут мой свадебный подарок дочери Креона.

Кормилица. Твой подарок? Бедняжка, что у тебя осталось, какой подарок ты можешь преподнести?

Медея. В тайнике черный ларец, тот, что я привезла из Колхиды. Принеси его!

Кормилица. Ты же запретила его трогать. Даже Язон не должен был знать о его существовании!

Медея. Ступай за ним, старуха, без разговоров! Мне больше некогда тебя слушать. Теперь надо действовать как можно скорей. Отдай ларчик детям и проводи их до того мecтa, откуда виден город; пусть они спросят, где царский дворец, пусть скажут, что нecут новобрачной подарок от своей матери Медеи… Пусть отдадут ларец невесте в собственные руки и вернутся. Слушай дальше: в нем тканное золотом покрывало и диадема — остатки сокровищ нашего рода. Дети не должны открывать этот ларец! (Кричит старухе, которая стоит в нерешительности, ее голос страшен.) Ты будешь делать, что тебе велят!

Кормилица скрывается в повозке. Немного погодя она выходит оттуда с детьми.

(Оставшись одна.) Да, Медея, теперь должна быть самой собою. О зло! Огромное чудовище, ты ползаешь по мне, ты лижешь мое тело своим горячим языком, так возьми же меня! Этой ночью я твоя, я твоя жена. Войди в меня, терзай мое нутро, набухай в моем чреве, жри меня! Смотри, я жажду тебя, я помогаю тебе, я отдаюсь… Навались на меня всей тяжестью своего большого волосатого тела, сожми меня в своих грубых, корявых лапах, пусть я задохнусь в твоем хриплом дыхании! Наконец я живу! Я мучаюсь, я рождаюсь. О моя брачная ночь! Вся моя жизнь была преддверием этой ночи нашей любви.

О ночь, тягостная ночь, полная шорохов и приглушенных криков борьбы! Под твоим покровом звери преследуют друг друга, спариваются и убивают! Умоляю тебя, ночь, помедли еще немного, не лети с такой быстротой! О бесчисленные звери вокруг меня, мрачные труженики этой пустоши, страшные в своем неведении убийцы! И люди называют спокойствием ночи этот гигантский хоровод безмолвных совокуплений и убийств… Я чувствую вас, впервые сегодня ночью я слышу вас всюду: в глубоких водах, в высокой траве, в ветвях деревьев, под землей… в наших жилах течет одна кровь. Ночные звери, душители, братья мои и сестры! Медея — такой же зверь, как и вы. Как и вы, Медея будет наслаждаться и убивать. Эта пустошь прилегает к другой, потом еще пустошь и еще, и так до самой границы тьмы, и везде миллионы зверей одновременно отдаются друг другу и убивают друг друга. О звери ночные! Медея здесь, среди вас, я ваша сообщница, я предала свой род. Вместе с вами я испускаю жуткие звериные вопли, вместе с вами, не рассуждая, я подчиняюсь владычеству тьмы. Я затаптываю, я гашу жалкий свет, я плюю на него! Все беру на себя, сама буду расплачиваться за свои поступки и сумею постоять за себя. Звери, вы — это я! Все, что охотится и убивает сегодня ночью, — это Медея.

Кормилица (вбегая). Медея, дети, наверно, уже дошли до дворца, в городе поднялся страшный шум. Не знаю, какое злодеяние ты совершила, но весть о нем уже разносится всюду. Сейчас же запрягай! Бежим скорее к границе.

Медея. Мне бежать? Да будь я уже в пути, и то вернулась бы, чтобы насладиться этим зрелищем.

Кормилица. Каким?

Вбегает мальчик.

Мальчик. Все пропало! Династия и царство погибли! Царь и его дочь мертвы!

Медея. Как? Уже умерли?

Мальчик. Двое детей принесли на заре в подарок Креузе черный ларец с покрывалом, богато вышитым золотом, и драгоценной диадемой. Лишь только Креуза надела подарки и, словно любопытная девочка, подбежала к зеркалу, ее щеки стали как мел, и она упала извиваясь в ужасных муках. Ее лицо исказилось о боли…

Медея (вскрикивает). Так она стала безобразной? Безобразной, как сама смерть, не правда ли?

Мальчик. Прибежал Креон, хотел поднять дочь, сорвать душившие ее покрывала и золотой обруч, едва он дотронулся до них, как тоже побледнел и пошатнулся, в его глазах отразился ужас. Он рухнул навзничь, воя от боли. Теперь они лежат рядом, испуская дух и содрогаясь в предсмертных конвульсиях, их тела переплелись, и никто не смеет приблизиться к ним. Но, разнесся слух, что яд прислала ты. Мужчины схватились за дубинки и ножи; они бегут к твоей повозке. Я опередил их. Ты не успеешь и слова сказать в свое оправдание. Беги, Медея!

Медея (кричит). Нет! (Вслед убегающему мальчику.) Спасибо, мальчик, спасибо еще раз! Беги сам! Лучше не знать меня! До тех пор, пока люди не утратят память, им лучше не знать меня! (Оборачивается к кормилице.) Возьми нож, нянька, зарежь коня, пусть ничего не останется от Медеи! Подложи хвороста под повозку! Мы зажжем сейчас праздничный костер, как в Колхиде. Идем!

Кормилица. Куда ты меня тащишь?

Медея. Ты знаешь, куда: умирать! Смерть легка. Иди за мной, старуха, сама увидишь. Тебе больше не придется таскать свои старые кости, охать и плакать от боли. Ты отдохнешь, наконец для тебя настанет нескончаемый праздник!.

Кормилица (отбивается, вопя). Я не хочу умирать, Медея! Я хочу жить!

Медея. И кaк тебе не надоест влачить за собой смерть?

Вбегают дети и испуганно прижимаются к ногам Медеи.

(Останавливается.) Ах, вот и вы! Вы испугались этих людей, что бегут сюда с криками, испугались набата? Ничего, все пройдет! (Откидывает головки детей назад, заглядывает им в глаза, шепчет.) Невинные детские глазенки-ловушки! Маленькие хитрые зверьки с человечьими головами! Вам холодно? Я не сделаю вам одно. Я быстро управлюсь. Так быстро, что вы едва успеете удивиться, прежде чем смерть затуманит ваш взгляд… (Ласкает их.) Пойдемте, я вас убаюкаю, только на миг сожму в объятиях ваши горячие тельца. Хорошо прижаться к матери, сразу перестаешь бояться… О маленькие теплые существа, вышедшие из моего чрева, жаждущие жизни и счастья! (Внезапно кричит.) Язон! Вот твое семейство, мы все вместе! Взгляни на эту трогательную картину! Неужели у тебя не возникнет вопрос: не стремилась ли Медея, подобно другим, к счастью? Разве не хотела и она быть чистой? Разве не могла стать образцом верности и постоянства? И когда ты будешь страдать — а страдания твои начнутся с этой минуты и будут длиться до самой смерти, вспоминай, что некогда жила на свете девочка Медея, взыскательная и чистая. Эта маленькая и нежная Медея молчала во мне. Вспомни, что она боролась в одиночестве, никем не понятая, без всякой поддержки… Она и была твоей настоящей женой! Быть может, Язон, мне хотелось, чтобы я всегда оставалась такой, чтобы все было, как в сказках… И даже сейчас, в это мгновенье, я хочу, хочу так же сильно, как в детстве, чтобы мире царствовали свет и добро! Но невинной Медее суждено было превратиться в добычу, в арену борьбы. Другие, более увертливые или ничтожные, могут проскользнуть сквозь сеть в тихую заводь, зарыться в тину; мелкую рыбешку боги не трогаю. Но Медея была слишком заманчивой добычей, она застряла в сетях. Не каждый день богам попадется такая находка — душа, достаточно сильная, чтобы стать вместилищем их схваток, их гнусных игр! Они швырнули меня на лопатки и любуются, как я обиваюсь. Любуются вместе с ними, Язон, последними судорогами Медеи! Мне еще нужно убить ту невинную девочку, исполненную высокой страсти, и два теплых кусочка моей плоти. Боги там, наверху, жаждут этой крови, им невтерпеж! (Уводи детей к повозке.) Идите, малыши, не бойтесь! Видите, я с вами, я вас ласкаю, и мы все трое идем домой…

Они вошли в повозку. На мгновение сцена остается пустой.

Затем появляется кормилица. Ее глаза блуждают, как у загнанного зверя.

Кормилица (зовет). Медея! Медея! Они идут! (Отступает и кричит еще раз.) Медея!

Пламя охватывает сцену, повозка пылает.

Быстро входит Язон во главе вооруженных людей.

Язон. Погасите огонь! Схватите эту женщину!

Медея (кричит, высунувшись из окна повозки). Не приближайся, Язон! И им запрети! Ни шагу дальше!

Язон (останавливаясь). Где дети?

Медея. Спроси еще раз, я хочу посмотреть в твои глаза! (Кричит.) Они мертвы, Язон! Я зарезала их обоих, и, прежде чем ты сделаешь хоть шаг, это лезвие поразит и меня. Отныне я вернула себе и скипетр, и брата, и отца; золотое руно опять в Колхиде. Я вновь обрела родину и девственность, похищенные тобою. Наконец-то я стала Медеей, и буду ею всегда! Вглядись же в меня, Язон, прежде чем останешься один в этом благоразумном мире, вглядись хорошенько! Вот этими руками я дотрагивалась до тебя; они несли прохладу твоему горячему лбу, они пылали сами, лаская твое тело. Я заставляла тебя плакать, заставляла любить! Вглядись в свою жену, в своего младшего брата! Это я! Это я, ужасная Медея! А теперь попробуй забыть меня! (Ударяет себя кинжалом и падает в пламя, которое с новой силой охватывает повозку.)

Язон (жестом удерживает людей, готовых кинуться к повозке, спокойно). Да, я вычеркну тебя из своей памяти. Да, я буду жить, и, несмотря на кровавый след, оставленный тобою на моем пути, я завтра же снова начну терпеливо возводить жалкие леса человеческого счастья под равнодушным взглядом богов. (Оборачивается к своим людям.) Пусть один из вас несет караул у огня, пока все не превратится в пепел, пока не сгорит последняя кость Медеи. Остальные ступайте за мной во дворец. Теперь надо жить, следить за порядком: издавать законы для Коринфа и вновь без всяких иллюзий строить по своему подобию мир, в котором надо ждать смерти. (Уходит со своими людьми.)

На сцене остается один стражник. Он закладывает табак за щеку и угрюмо становится в караул у пылающей повозки.

Bxoдит кормилица и робко садится возле него на землю. Светает.

Кормилица. Жаль, не успели меня выслушать, а я хотела кое-что сказать. После ночи наступает утро; надо вскипятить кофе и убрать постели. Когда подметешь, можно немного отдохнуть на солнышке, потом чистишь овощи к обеду. Хорошо, если удалось выклянчить несколько монеток: тогда можно глотнуть винца, оно так славно согревает нутро… Потом ешь похлебку и моешь посуду. После обеда надо стирать или чистить медные вещи, можно и поболтать с соседками, а там и ужинать пора. Наконец ложишься и засыпаешь…

Стражник (после паузы). Погодка сегодня хороша.

Кормилица. Да, год будет удачный: дни стоят солнечные, вина вдоволь. А как с жатвой?

Стражник. На той неделе начали косовицу. Завтра или послезавтра управимся, если погода не переменится.

Кормилица. Стало быть, урожай у вас будет хороший?

Стражник. Грех жаловаться. Хлеба для всех хватит на целый год.

Пока они разговаривают, занавес падает.