Скажу сразу: друзей у меня нет, никогда не было и не будет. Хотя, по–моему, был у меня один друг Сергей, но он меня предал или я его предал, в общем, насчёт дружбы мы оказались кристально чистые, честные люди, прозрачные как водка и т. д. и т. п.

Не знаю, как начать, или начать, а случилось это первого апреля, год не важен. Месяц весна. Да — была весна — шёл снег. Было холодно и склизко. Я, помнится, шёл и, поскользнувшись, потерял голову. Скорее нет, это был кочан капусты, который, выскользнув из рук, шлёпнулся на мостовую. При этом этот удар перепутал в голове все оставшиеся мысли…

Мысли, естественно, о хорошем.

И так. В этот морозный, апрельский день, Сергей и я, — мы, болтались как два куска дерьма в прорубе. Прибиваясь то к одному, то к другому берегу.

Вначале прибились к какому–то ресторану, потом сидели в пельменной, согреваясь водкой. Потом на электричке поехали. Куда? Зачем? Да, вспомнил, чтобы отпраздновать мой день рождения.

— Юр вставай, приехали, — сказал Сергей, теребя меня за плечо.

Я бодро встал и пошёл за Сергеем. На пироне к нам подошли две девушки с цветами.

— Познакомься, — сказал Сергей. — Это Катя. И это Катя. Две Кати.

— Хепи бёздэй ту ююю, хепи бёздэй ту ююю, — запели они.

— Юра, — ответил я, улыбаясь.

— Юр, — сказал Сергей. — Я тебе приготовил подарок. Вот, держи.

Он протянул мне бумажку, билет или…

— Что это?

— Это билет. Туда…

Я посмотрел в сторону его руки и увидел мрачное, серое, пятиэтажное здание, огороженное бетонным забором.

— Там раньше была тюрьма. Пленные немцы сидели, наши. Теперь здесь музей. Посидишь в камере, получишь удовлетворение. Кстати, два года тому назад я тоже там был.

Когда я услышал слово «удовлетворение», то сразу успокоился, даже слюни появились на губах от предвкушения.

— Пока ты будешь развлекаться, — сказал Сергей. — Мы все приготовим к «лыжным гонкам».

— Водки побольше возьмите, — попросил я.

— Хорошо, хорошо, — бодро сказал Сергей.

— Я буду тебя ждать, — сказала Катя «1».

— Я буду тебя ждать, — поддакнула Катя «2».

В музее было грустно. Худая женщина–экскурсовод талдычила про каких–то немцев, про наших героев, про Сталинград.

«Козёл ты, Серый, — думал я. — За такое «удовлетворение» морду надо бить. Ладно, еще не вечер».

Я повернулся на 180 градусов и пошёл прочь.

— Молодой человек, подождите! — крикнула мне в спину экскурсовод.

— Чего?

Экскурсия ещё не окончена, теперь вам нужно пройти в камеру.

— В какую?

— Посмотрите в билете.

Я посмотрел в билет и увидел цифру, — нет, не «13», там было написано «1» и «3». Расталкивая и обгоняя толпу, которая расходилась по своим камерам, я влетел в камеру «1» и «3» и сел на что–то твёрдое. За мной аккуратно прикрыли железную дверь и два раза повернули ключ в замке.

Пока глаза привыкали к темноте, я сидел, когда привыкли, встал и стал ходить. Камера была маленькой, тёмной, к стенам были прикручены два деревянных топчана, крошечное окно закрывала решётка из металлических прутьев. Все стены сверху донизу были исписаны. В углу была нарисована голова лысого старика с бородкой.

«Да здравствует тов. Ленин!», было написано под рисунком.

«Блэкмор — лучший в мире гитарист», написали губной помадой.

«За Родину! За Сталина!»

«Смерть фашистским оккупантам!»

«Здесь был Вася», «Марина, я тебя хочу» и т. д. и т. п.

Я взял мел и написал: «Здесь был Юра». Ещё хотел написать: «Катя, я тебя хочу», но не решился.

Ещё в камере стоял отвратительный запах: пахло, нет, не мочой, и даже не гнилью, наверно не кровью, пахло… будущей… смертью. Точно. Я навсегда запомнил этот странный запах.

Я ходил, сидел. Потом сидел, ходил. Всё, надоело.

— Эй, откройте! — крикнул я, подходя к двери. — Эй, хорош, хватит, открывайте!

По коридору послышались шаги. Я подтянул брюки, поправил ремень, отряхнул куртку, готов был выскочить наружу.

— Ты чего орёшь?! — услышал я голос за дверью. — Сиди молча!

— Чего? — не понял я, поддерживая рукой отвисающую челюсть.

— Я тебе сейчас ебало наизнанку выверну, говно, вот чего!

Я отбежал от двери и сел на топчан. Эти слова проникли внутрь, дошли до мозгов, стали иголкой колоть сердце. Подойти к двери я больше не решался. Когда шаги послышались снова, я забился в угол. Щёлкнул замок, дверь в камеру открылась и двое солдат в чёрных мундирах с красными повязками на рукавах, в центре белого круга которых красовались четыре букв «Г», с автоматами на плечах, волоком втащили здорового мужика и бросили его на пол. Когда они ушли, я подошёл к мужику.

«Ну, ты и «удовлетворяешься»» — подумал я, глядя на мужика. — Это сколько нужно заплатить, чтобы так изуродовали морду?»

Он лежал на полу без движения. Избитое лицо в ссадинах и синяках; разорванная гимнастерка, политая чем–то красным.

«Томатная сок, — подумал я. — Камуфляж. Театр. Эх, дурят нашего брата».

— А–а–а, — застонал он. — Пить…

— Мужик, хорош, валяться, — с усмешкой сказал я. — Вставай.

Я подошёл к нему и присел на корточки, взяв за плечи, потянул вверх.

— М–м–м, — застонал он.

Я отдёрнул ладонь, которая была вся испачкана, в красном… Я поднёс ладонь к губам, понюхал и лизнул. Это была кровь. Его солёная, немного сладковатая на вкус кровь как вирус заползла в мой мозг, и начала крушить последние файлы–извилины, делая вялое тело совсем неуправляемым.

— Ты кто? — спросил он, изучая выпученными глазами потолок.

— Я? Юра, — ответил я.

— А я лейтенант Красной Армии, — гордо сказал побитый мужик. — Ты в каком звании?

В ответ я пожал плечами.

— Ты молодой, ты должен быть в армии, защищать Родину, товарища Сталина.

— Мужик, какая армия? У меня «белый билет», — удивленно отнекивался я. — Сталин какой–то…

— Ах ты, кулацкий выкидыш, да я тебя… придушу сейчас, контра!

Он привстал на правую руку, заскрипел зубами и посмотрел на меня звериными глазами.

По коридору опять послышались шаги. Дверь камеры отворилась, и те же двое солдат в чёрном, втолкнули к нам бабку. Бабка была в белом платке, лицо изрезано паутиной глубоких морщин, ситцевое платье висело на ней, как на вешалке. За собой она тащила на поводке козу.

— Бле, бле, бле, — заблеяла коза.

— Иди. Иди, бабка, — командовали конвоиры. — А ты, иди сюда.

— Кто, я? — спросил я.

— Да, ты.

Солдаты вытащили меня из камеры, и один из них двинул мне сапогом по заднице.

— Пшёл, — буркнул он.

— У–у–у, — застонал я, пытаясь сопротивляться.

Они втащили меня в комнату и толкнули к столу, за которым сидел мордастый, холёный офицер в кожаном плаще, в нахлобученной на лоб высокой фуражке, на которой выделялся золотой значок в виде черепа.

— Большевик, коммунист, комсомолец?! — завопил он писклявым голосом.

— Нет, нет… — упирался я. — Я таких слов–то и не знаю. Я студент…

— Не сметь мне врать, русская свинья! — продолжал он меня поносить. — На подписывай, и будешь жить. — Он сунул мне под нос бумагу.

— Что это?!

— Это добровольное вступление в армию фюрера.

— У меня «белый билет», я болен шизофренией.

— Знаю, знаю, как ты «косил» от армии. Вся твоя болезнь «липа». Ты здоров, сука!!

Он вскочил из–за стола и двинулся ко мне навстречу. Я тоже зачем–то встал. Его сапоги сверкали, как зигзаги молний, смазанные салом. Один из этих зигзагов угодил мне между ног.

— Уф, уф, уф, фу–у–у-у, — сдерживая удар, встав в характерную позу футболиста, который стоит в «стенке», выдохнул я. — Зачем же по яяяцам? Мне ж ещё замуж выходить, то есть жениться.

— Ну что, будешь подписывать?! — восклицал офицер.

Вместо ответа я показал ему фиг, в смысле, иди ты на фиг.

— Ну–ка Ганцы, — сказал мордастый. — Отмудохайте его как следует.

Ко мне подбежали солдаты и, принялись, бить куда попало. Очнулся я в камере, лейтенант делал мне перевязку. В углу бабка молилась Богу и блеяла коза.

— Юр, ты как? — спросил лейтенант. — Силы есть? Нас теперь трое, будем готовить побег. Бабку я в расчет не беру.

Я водил по комнате блуждающий, безумный взгляд.

«Действительно, можно сойти с ума», — думал я.

— Куда ты смотришь? — спросил лейтенант. — Вот он новенький сидит. Его зовут Сергей.

При слове «Сергей» всё мое тело напряглось, вытянулось, будто я проглотил лом.

— Кто?! — завопил я.

Превозмогая боль, шатаясь и сжимая кулаки, я пошёл на сидящего в углу парня. Парень был толстый, маленького роста, на его ушах сидели наушники. В руках он держал чипсы «Лейс». Он хрустел, чавкал, жрал их и к тому же слушал музыку, покачиваясь в её ритме. Я подошёл к нему и врезал оплеуху. Парень колобком покатился по топчану и завалился в угол.

— Юра! Что ты делаешь?! — закричал лейтенант. — Сергей, он же радист. Он передал шифровку товарищу Сталину. Что мы готовим побег. А ты его так. Зачем?

— Лейтенант, ты… Лейтенант, я… Лейтенант, он…, — я задыхался, у меня не было слов.

Понурив голову, я пошёл в угол, где сидела бабку.

— Сынок, помоги подоить козу, — попросила бабка.

— Бабка, тебя–то за что? — подходя к козе, спросил я.

— Я партизанам помогала, раненым носила молоко, — грустно ответила бабка. — Меня завтра расстреляют, но я, ни о чём не жалею.

В голове была каша. Я, молча, сидел и доил козу. Молоко монотонно сливалось в миску. Я, как собака, облизывал руки. Молоко пахло детством, материнской грудью, будущей новой жизнью.

— Так, всем спать, — скомандовал лейтенант. — Юр, ты ляжешь с бабкой, а я с Сергеем. Подъем в пять, будем готовить побег. Всё, всем спать. Отбой!

Немного посуетившись, мы легли спать; бабка к стенке, я на край. Сон пришёл быстро.

Это мой сон (дубль один).

«Сергей, мой товарищ, ехал на лыжах вместе с Катькой «1», тандемом, сзади. При каждом движении Катька «1» высовывала язык и блеяла, как коза:

— Бле, бле, бле.

Катька «2» тоже ехала на лыжах, но была одна. Я бежал за ней по сугробам босиком и кричал:

— Стой!

А она, ехидно улыбаясь, показывала мне язык и кричала в ответ:

— Бля, бля, бля.

Вдруг у меня выросли крылья, взмахнув ими, я полетел. Ещё немного и я догоню её. Я уже встал на лыжи сзади, и, обхватив Катьку «2», напряг все свои члены…»

— Рота, подъем!!

Я вскочил и ринулся в темноту, ударившись головой о железную дверь, кубарем покатился обратно.

— Рота, выйти строится!! — орал лейтенант.

— Лейтенант, ты чего орешь?! — завопил я, потирая ладонью голову. — Куда строится?

— Ай–я–яй, — уже спокойно сказал лейтенант. — Ты посмотри, что радист делает?

Я повернулся и посмотрел в угол. В углу, положа одну руку на портрет нарисованного старика, спустив штаны и сверкая голым задом, Сергей–радист второй рукой делал характерные движения онаниста.

— Ты что, пидэр, делаешь?! — увидев руку Сергея, упирающуюся в портрет, закричал лейтенант. — На товарища Ленина дрочишь?! Застрелю, сука!!

Лейтенант подскочил к Сергею–радисту, и, сбив его с ног, начал топтать ногами.

— Лейтенант, успокойся! — кричал я, — Ты убьешь его! А ему ещё нужно принять шифровку от товарища Сталина.

Лейтенант, как ошпаренный отпрыгнул от радиста, и, смахнув рукавом с лица пот, застонал:

— Братцы, простите. Убейте меня, я предал товарища Сталина.

«Да, это похоже на сумасшедший дом», — подумал я.

В углу, свернувшись калачиком, словно маленький щенок, скулил Сергей–радист.

— Всем спать! — закричал я. — Завтра ровно в пять будем рыть подкоп. Все. И коза тоже.

Немного посуетившись, мы легли спать. Я лег к стене, а бабку положил с краю. Сон пришел быстро.

Это мой сон (дубль два).

«За мной босиком по сугробам бежал мордастый офицер и кричал:

— Стой, дурак, записывайся в армию фюрера, там тебя вылечат!

Я, как только мог, быстро ехал на лыжах. Рядом со мной тоже на лыжах ехала коза. Она показывала мне язык и блеяла:

— Что, кулацкий выкидыш, напился моего молока, теперь козленочком станешь. И в армию, и в армию, и в армию пойдешь.

Я достал из кармана огромный фиг и показал им:

— Во! Вам!

У мордастого офицера вдруг выросли крылья. Сделав ими несколько взмахов, он догнал меня. Встав на лыжи сзади, начал стаскивать с меня штаны…»

— Люди добрые, помогите!!

Этот крик, как ударная волна сбросил меня с топчана.

— Чего случилась–то опять?! — часта моргая глазами, и пытаясь прогнать сон, спросил я

— Этот ирод, мою козу насилует! — кричала бабка.

Я подбежал к Сергею–радисту и стал оттаскивать его от козы. Коза словно приклеилась и волочилась за ним. Когда их всё–таки удалось расчленить, коза накинулась на меня и начала бодаться.

— Эй, лейтенант, ты чего не помогаешь? — спросил я, отгоняя от себя козу.

Лейтенант, держа в руке кусок бумажного серпантина, сидел в углу и плакал.

— Лейтенант, ты чего?

— Вот, шифровку получил от товарища Сталина, — вытирая слезы, сказал лейтенант. — Товарищ Сталин пишет, чтоб мы сидели тихо и никуда не бежали. У него у самого все тюрьмы переполнены. Нет свободного места.

— И сколько нам здесь сидеть, а, лейтенант? — спросил я.

— До полной победы Красной армии, — гордо ответил он.

— А–а–а, — значит пожизненно.

Я подошёл к бабке, которая стояла на коленях в углу и молилась.

— Бабушка, пожалуйста, научи меня молиться, — попросил я.

— Вставай на колени рядом. Вот так.

— Тепереча крестись и повторяй за мной.

— Как креститься? Я не умею.

— Возьми пальцы правой руки, как будто берёшь шепотку соли. Вот так, вот так. Тепереча кланяйся. Вот так, вот так.

Шевеля губами и повторяя за бабкой все услышанные слова, я молился.

Когда в камеру вошел мордастый офицер и солдаты, я все ещё стоял на коленях и молился.

— Ну что бабка, пошли, мы тебе пив–пав сделаем, — ехидничал мордастый.

— Не трогайте бабушку, я вместо нее пойду, — вклинился я.

— Ну что ж, пошли, — согласился мордастый.

Ко мне подошёл лейтенант. Мы обнялись. В углу сидел Сергей–радист и слушал музыку; ему было не до меня.

— Ну, прощай, — сказал лейтенант.

— Прощай, — сказал я.

— Сынок, я буду за тебя молиться, — тихо сказала бабка.

— Выводите его, — приказал солдатам мордастый. — Время.

Коридор был похож на туннель, в конце которого блестело окно белого света. Этим окном оказалось белая кирпичная стена, которая была вся в выбоинах от пуль. Я прижался к стене спиной. Стена была тёплая, будто за ней пекли вкусные булочки с повидлом.

— Гтовсь! — закричал мордастый.

— Я умираю за Родину! — выкрикнул я. — За товарища Сталина, за товарища. Блэкмора, за… маму. В Москву рветесь, суки! Не пройдете, все перемерзните…сдохните в снегу. Во! Вам! — показав им согнутую в локте, подчеркнутую стальным кулаком руку, я запел:

— Но от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней. Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой…

— Пли–и–и-и!!!

А первая пуля, а первая пуля, а первая пуля… ранила… в плечо, вторая в грудь. Падая лицом на землю и теряя в глазах свет, я успел сказать:

— Мама прости…

… Я лежал и боялся открыть глаза, мне было хорошо. Вдалеке играла музыка, пахло цветами, от одежды исходил запах магазина. Покачиваясь, как на волнах, я медленно опускался вниз. Услышав, что кто–то меня зовёт, я открыл глаза. Сквозь пелену тумана я увидел Сергея.

— Ну, наконец–то, пришел в себя, — сказал Сергей, — доктор сказал, что самое страшное позади…

— Уходи, — прошептал я, — ты мне больше не товарищ.

— Юр, я не виноват. Это всё Катьки, это они мне всучили билет.

— Уходи…

Выписавшись из больницы и не заходя домой, я сразу направился в военкомат.

У красного одноэтажного здания толпились призывники. Расталкивая толпу, я пытался протиснуться к входу в здание.

— Куда прёшь, здесь очередь?! — кричали призывники.

— Я после ранения. Мне положено без очереди! — парировал я.

Я вошёл в здание и прошёл по коридору. В конце коридора была дверь, стояли два стула, а рядам высокий узкий шкаф. К двери была прикреплена табличка «Начальник райвоенкомата майор тов. Немцев С. С. Вход в кабинет строго по одному и без одежды».

Над дверью горела лампа, на которой было написано «Занято».

Дверь отворилась, из нее вышел голый, толстый, маленький, довольный Сергей–радист.

— Привет! — подходя к шкафу и беря свою одежду, сказал он улыбаясь.

— Привет! — начиная раздеваться, сказал я.

— Тебя куда?

— В термоядерные войска, радистом.

— Доволен?

— А то!

— Разрешите? — постучавшись и приоткрыв дверь, попросился я.

— Входи!

Я вошёл в кабинет. В глубине кабинета за столом сидел мордастый, холёный офицер. Справа в белом халате с фонендоскопом, душки которого торчали из ушей, смотрела на меня и ухмылялась Катя «1». Слева, положа ногу на ногу и откинувшись в кресле, сидела и печатала на компьютере Катя «2».

— Товарищ майор, разрешите доложить, призывник…

— Ничего не надо докладывать. Вижу, что здоров, что годен, что готов…, — сказал майор, улыбаясь. — А у меня уже и приказ готов. — Потирая и хлопая в ладоши, продолжал майор. — Зачислить тебя в пограничные войска.

— Спасибо вам, товарищ майор. Я сегодня, как никогда удовлетворён.

Я взял свой приказ и довольный вышел из кабинета.

— Ну что девочки, — подытожил майор, — программу весеннего призыва мы выполнили с вами на 105 процентов. Теперь можно заняться и «лыжными гонками».

— Я готова, — расстёгивая халат, сказала Катя «1».

— Я готова, — снимая юбку, сказала Катя «2».

27.10.2004