Нет в Москве хуже поры, нежели предзимье. С совсем ненужной уже щедростью небо отдает влагу, сбереженную летом. Сверху то сыплет и сыплет изморось пополам с мельчайшей снежной крупой, то слоями опускается густой белесый туман и опадает мириадами ледяных капелек. Морозец прихватывает только по ночам. И днем поэтому под ногами прохожих, под колесами машин шипит, разлетается брызгами жидкая бурая кашица, метя все, на что попадает, жирными, с трудом отмываемыми кляксами. Сыро, зябко.

Когда садились в машину, Павел случайно оперся о крыло, и, пока ехали, сколько ни вытирал платком руку, она все равно казалась грязной и почему-то отдавала креозотом. Едкий этот запах был памятен Павлу с детства. Неведомыми путями ведро с креозотом оказалось на пути бегущего мальчишки, и долго потом ни от волос, ни от одежды ничем нельзя было отбить въедливый запах.

Возле станции метро машина свернула в переулок и остановилась около здания, на стене которого отчетливо светился красный прямоугольник вывески отделения милиции.

— По-умному устроились, бандюги, — тихо, на ухо товарищу, проговорил Сергей Шлыков. — Смотри-ка, — глазами показал он Павлу, — совсем рядом с милицией наладили себе явку.

Группа оперативников МУРа прошла в отделение. В кабинете начальника еще раз обговорили, казалось, все, что могло обеспечить успех засады: систему сигнализации, как и когда забирать возможных «гостей», какие меры принимать, чтобы ни один не ушел, если возникнут случаем непредвиденные обстоятельства.

Из милиции во двор вышли через черный ход, по одному. Вдали темнел длинный трехэтажный флигель. Света в окнах не было, только откуда-то снизу, будто из-под земли, сочился тусклый тонкий луч. Ощупью, по скользким, избитым ступенькам спустились в подвал. В тишине оглушающе громко провизжали петли открываемой двери. Впереди — длинный, узкий, казалось нигде не кончавшийся, коридор. На самом деле он даже имел другой выход — в парадный подъезд здания, к которому примыкал флигель. Фасадом своим дом тот глядел на широкую соседнюю магистраль. И хотя можно было предполагать, что преступники или их соучастники (если они, конечно, появятся!) скорее пойдут через погруженный во тьму двор, нежели со стороны оживленной даже в ночное время, хорошо освещенной улицы, но и там, по плану засады, должны были скрытно дежурить сотрудники розыска. В их задачу также входило незаметно переправлять задержанных в отделение милиции и выяснять их личность.

А со стороны двора между тем оперативники осторожно продвинулись почти до середины коридора. Висевшая там слабая и запыленная лампочка почти совсем не давала света, и уже в нескольких метрах от нее все опять тонуло во мраке. Кап… Кап… Кап… Эхо гулко разносило в пустоте удары капель о металлическую поверхность раковины — этот неисправный кран станет потом для Павла своеобразным метрономом.

— Все. Дальше идут только четверо, — шепотом скомандовал Петя Кулешов. — Остальные — на свои посты, как намечено.

Петя — старший не только по опыту и возрасту и не только потому, что так решило начальство. Рослого этого, ладного парня, очень спокойного, даже слегка флегматичного на вид, с круглым вечно красным лицом, не то обветренным, не то просто здоровье играло, с маленькими добродушными глазками и крупным, толстогубым ртом — парня этого в МУРе знали многие. Мало того, что природа наделила его редкой силой. Но «дядя», как ласково величали Петра товарищи, умел еще и разумно пользоваться своей силой.

— Я за Петром даже внутрь атомного реактора, не мигнув, отправлюсь, — самым серьезным образом уверял Валерка Венедиктов. — Бетонная стена как защита ничто по сравнению с нашим Кулешовым.

И сейчас Венедиктов, тоже круглолицый, светлый блондин, тоже крупный, только в костях потоньше, шел за товарищем, нимало не беспокоясь о том, что ждало их впереди.

Этого никак нельзя было сказать о второй паре оперативников, шествовавшей вслед, — Павле Калитине и Сергее Шлыкове. Они, как ни старались, явно не могли справиться — не с тревогой, не со страхом, вовсе нет, — со своей неуверенностью, вот, пожалуй, с чем. И они друзья — водой не разольешь. Так же как и Валерий с Петром, юристы пришли в розыск после университета. Но только несколькими годами позже. Сумеют ли они собраться? Не растеряться, когда надо будет мгновенно сориентироваться, решительно действовать? Не подведут ли? Ведь им предстоит вовсе нелегкое боевое крещение. Приказано участвовать в операции. В сложной, опасной операции.

В городе той осенью стала орудовать, главным образом в районе Сокольников, вооруженная группа грабителей. Кто они? Сколько их? Приезжие или здешние? Бывалые рецидивисты или зеленая молодежь, новички, соблазненные опасной легкостью наживы? Было известно вначале только, что в составе группы женщина. Пять дней назад в Богородском грабители подъехали на грузовой машине к дому, где жил известный врач, заведующий отделением туберкулезной больницы. Преступники, очевидно, знали, что вся семья врача на курорте. Поэтому не торопясь открыли подобранным ключом дверь квартиры и так же не спеша вынесли все до единой вещи.

Дворнику, который поинтересовался, что за люди, предъявили фиктивный обменный ордер — мол, по поручению самого профессора действуем. И дворник потом уверял, что все было проделано на самом законном основании. И гражданочка, с ним беседовавшая и командовавшая грузчиками, была «ну такая обходительная, такая симпатичная и так чисто одетая», что он никак не мог ничего заподозрить.

Никаких особых примет гражданочки и ее сообщников совсем обескураженный случившимся дворник, как ни напрягал память, сообщить не мог. Сказал только, что один из жуликов будто называл женщину Настей.

За группой этой Насти водились и другие грехи, куда менее безобидные, чем чистка квартиры. При попытке ограбить сберкассу на окраине города бандиты вступили в перестрелку с милиционером и тяжело ранили его. Они же, угрожая револьвером, забрали дневную выручку в магазине «Ткани», расположенном в дачной местности неподалеку от Москвы. А кассиршу, пытавшуюся позвать на помощь, оглушили ударом ломика по голове: женщина до сих пор лежала в больнице с сотрясением мозга.

Сложными путями добирались работники московского розыска до этой вот комнатушки, где, как они предполагали, была штаб-квартира Насти. Тогда, у дома врача в Богородском, кто-то из преступников проговорился, назвал ее настоящим именем. И всего пять дней прошло, а сотрудники МУРа не только уже знают многое об Анастасии Усовой, но и подготовили встречу с ней. Может быть, еще десяток-другой шагов по коридору, и в ответ на стук в дверь оттуда полыхнет выстрел. Как бы избежать неожиданностей и взять преступников без лишнего шума? Сколько кругом дверей: начнется перестрелка, беды не оберешься!

Оперативники на цыпочках, беззвучно ступают по бетонному полу коридора. Проходят мимо большой общей кухни — вон откуда слышится это «кап, кап, кап…». И наконец цель. На коричневой фанерной филенке двери белой масляной краской неровно выведено «22».

Когда-то, утверждали старожилы, флигель принадлежал деду Насти, зажиточному купчине. Он превратил его в доходный дом, сдавая жилье мастеровому и иному люду и обдирая своих клиентов как липок. Теперь ветхий флигелек должны вот-вот снести, и на его месте вырастет такой же девятиэтажный дом, что построен рядом. Но пока тут живет множество людей, и оперативники обязаны думать прежде всего об их безопасности.

Петр Кулешов жестом показал, чтобы товарищи стали по обеим сторонам двери. Прислушался. Ни звука по ту сторону, а сквозь щели не пробивалась и ниточка света. Налег плечом. Дверь бесшумно подалась, отошла внутрь, и четыре мощных электрических фонаря ударили прожекторами по стенам комнатушки, мигом обежали ее всю и так же одновременно погасли. Никого.

Четыре бесшумные тени скользнули к занавешенному плотной портьерой проему в дальнем конце комнаты — там должна быть еще одна, такая же. Откинута занавеска, и снова на несколько мгновений вспыхивают фонари. И здесь пусто. Только на постели — они ждали, что это увидят, — безмолвной грудой вырисовывается под одеялом неподвижное тело. Это мать Насти. Полностью парализованная, беспомощная старуха, она доживала, вероятно, последние дни. Когда сноп света одного из фонарей уперся в ее зрачки, они отразили не испуг, не ужас, не удивление. Они ничего не выражали, пустые, безучастные, казалось, ко всему.

Фонари погашены, свет надолго оставлять опасно. И говорить нельзя, даже шепотом. И двигаться надо с максимальной осторожностью, чтобы ни стул, ни половица лишний раз не скрипнули. Конечно, как только сегодня днем узнали, что здесь живут Усовы и что, вполне вероятно, как раз в этом многолюдном, удобном для преступников месте они получают указания, за флигелем установили наблюдение. Но мало ли разного рода народа появлялось тут, тем более что проходным коридором охотно пользовались не только жильцы. Так что трудно предполагать, где притаились сообщники Насти. Может, кто из них идет сейчас по коридору, напряженно вслушиваясь в чуткую, настороженную тишину ночи, вот-вот готовую взорваться четким приказом: «Руки вверх!»

Засада — операция маложелательная, вынужденная. Проводят ее в исключительных случаях, когда иных путей немедленно задержать преступника найти не удается, а его надо как можно скорее обезвредить, чтобы не причинил нового зла. По тем сведениям, которыми располагал угрозыск, это зло готовилось, вот-вот должно было совершиться. Могло совершиться, а могло и не совершиться. И это в решающей степени зависело от них, сотрудников розыска, от их ума и умения, находчивости и стойкости. И приходилось поэтому кое в чем пойти на риск, стараясь, разумеется, свести его к минимуму.

Обосновывалась четверка в квартире у Насти надолго — наверняка быть тут до утра, если не дольше. Кроме кровати, ветхого стола да расшатанного венского стула, мебели больше никакой не было. Сначала оперативники устроились все вместе в проходной комнате, втроем на столе, тесно прижавшись друг к другу и уступив старшему единственный стул. Но в крохотной, с низким потолком комнатушке, к тому же еще и донельзя грязной, дышать было просто нечем. Плохо, совсем плохо, очевидно, ухаживает за матерью Насти нанятая ею богомолка — старушка из соседней квартиры. Все познается в сравнении. Вот бы сюда, подумал Павел, ведро того самого креозота для дезинфекции. Право слово, воспринимался бы здесь креозотный дух как благостная необходимость.

Через некоторое время Кулешов организовал переформировку. Стол — в дальнюю комнату. На нем будут по очереди парами сидеть «находящиеся в резерве». Здесь можно и пошептаться чуток под мерный храп как ни в чем не бывало заснувшей старухи.

В первой комнате к тому же обеспечивается максимально свободное пространство, что может оказаться обстоятельством весьма не лишним, если при объяснении с ночными посетителями возникнут какие-либо непредвиденные хлопоты.

Что касается венского стула, то его положили набок, и, прислонившись к стене, на нем умудрилась расположиться первая пара «дежурных» — Кулешов и Венедиктов.

Передислокация могла быть признана удачной. Тем более что, на счастье оперативников, во второй комнате, под самым потолком, оказалось малюсенькое окошко — не больше обычной форточки. Пусть едва заметно, но все же оттуда тянуло свежей струей воздуха. Пришлось, однако, мириться с крупными брызгами, которые ветер исправно забрасывал в окно. Каждый раз, когда на лицо или костюм падала капля, мнительному Павлу представлялось, будто с потолка сваливался на него клоп. В этом логовище этих прожорливых насекомых обязательно должно быть тьма-тьмущая.

Обняв Павла, рядом мостился на скрипучей столешнице Сергей Шлыков. До чего устал, бедняга, что, кажется, и здесь намеревается вздремнуть. Так сложилось, что в последние двое суток ему почти совсем не удалось поспать. Что ж, если все будет спокойно, он сумеет немного отдохнуть. Если… Кто его знает, как и когда кончится засада. Сколько же тут им пребывать в молчаливой неподвижности, которая угнетает еще нестерпимее, чем затхлая атмосфера?..

Чтобы не думать об окружающей тяжкой обстановке, Павел заставил себя считать время. Часов в кромешной тьме не разглядеть. А вот звуки, раздающиеся из коридора: кап, кап, кап, — они настолько равномерно разбивают тишину, что вполне можно считать каждый удар капли за секунду. Раз, два, три, четыре… Досчитал до шестисот; черт, всего десять минут прошло, а казалось, миновал целый час. Мысли как-то сами собой переключились на то, что ожидало оперативников.

Все ли предусмотрели? Достаточно ли осторожно действовали, готовя засаду? Не получилось ли так, что те, кого они ожидали, сами, невидимые и незнаемые, наблюдали за ними со стороны? Пошлет ли вперед разведчика осторожная Настя или явится сама? Совсем, Настя, невеселая складывается твоя преступная жизнь. И украсть трудно. И деваться с награбленным некуда. И не спрячет никто. Да и разгуляться на ворованные денежки нелегко — сразу обратят внимание. А кольцо вокруг сжимается… Видно, недаром, и не только от разгульной и тревожной жизни, выглядит Настя на фотографии, которую удалось достать работникам МУРа, чуть ли не пятидесятилетней, хотя ей нет еще и тридцати. Толстые темно-каштановые косы, похоже чужие, уложены вокруг головы. Большие, с прищуром, удлиненные гримом глаза презрительно смотрят на мир. Пухлые губы нарисованы краской сердечком. А по углам рта уже глубокие дряблые складки, резко прочерчена линия двойного подбородка, и во внешних уголках глаз веером разбежались морщины.

Отомстила тебе жизнь, Настя! Не было у тебя ни детства настоящего, ни юности, как у других. И виной тому прежде всего ты сама.

Учиться не нравилось. Еле дотянула до восьмого класса и бросила школу. Работала продавщицей в универмаге, но недолго — выгнали за недостачу. Устроилась в киоск на рынке — поймали на пересортице, еле ушла от суда. Попробовала лоточницей — уж больно заработки скромные. Пропила с друзьями весь свой нехитрый товар и скрылась. Что было дальше, об этом рассказывают милицейские рапорты. Как же ты все-таки стала, Настя, преступницей, опасной преступницей? Где и когда упустило тебя наше общество, мы, сотрудники милиции?..

Забыв, что сидит — и не один — на хлипком столе, Павел переменил позу, чтобы хоть немного отошла затекшая нога. И сейчас же пригревшийся и, видно, действительно уснувший Сергей резко обхватил его рукой за плечо — неосторожное движение друга едва не отправило его на пол.

Ночь уже начала отступать. Квадрат окна еще не просветлел настолько, чтобы рассеять сумрак, казалось навсегда поселившийся в подвальной комнате. Но уже можно было разглядеть силуэты предметов и двух «дежурных» в соседней комнате, которые, привалившись к стене, вроде бы тоже дремали на своем лежащем на боку расшатанном, ветхом стуле. И тут Павел увидел, как Петя Кулешов одним мягким толчком, почти совсем неслышно, перебросил свое большое тело к входной двери и прижался к косяку. Кто-то осторожно, явно приглушая шаги, двигался по направлению к Настиной комнате. Остановился. Слышно было, как человек быстро, нервно дышит, словно не решаясь нажать на ручку двери. Не иначе за петлями этой двери был налажен уход куда более заботливый, чем за больной старухой. Видно, приходили сюда те, кто не хотел излишне привлекать внимание здешних жильцов даже скрипом двери. Она и сейчас открылась без единого звука. Хилая лампочка в коридоре из глубокой темноты комнаты показалась сильнейшим прожектором. И в освещенном ею проеме двери, словно в рамке, возник парень в коротком, как пиджак, пальтишке. Можно было даже разглядеть, что он модно — ежиком — пострижен, с бакенбардами и маленькими усиками. Но первое знакомство с внешностью ночного посетителя было весьма кратковременным, так же как и он не смог себе, вероятно, отдать отчета в том, что представилось его глазам. Одна рука Пети Кулешова мгновенно прижалась ко рту парня, а вторая так жестко легла ему сзади на шею, что «гость» даже присел. Не было никакой нужды в пистолетах, на всякий случай появившихся в правой руке каждого из троих оперативников, которые весьма недвусмысленно выстроились за спиной товарища.

Парня обыскали. Ни документов, ни какого-либо оружия не нашли. Только в маленьком потайном кармашке пиджака обнаружили семь туго свернутых десятирублевых бумажек и записку. Всего несколько слов.

Парень молча, как от него требовали, показал, что записку он должен был положить в углубление, сделанное в полу, и прикрыть полусгнившей доской. Шепотом ответил — кому предназначается записка, не знает, какая и где находится «заначка» — тоже. Он, дескать, только курьер, передаточное лицо. И никакого отношения к вопросам, интересующим угрозыск, не имеет и никогда иметь не будет.

Валерий Венедиктов повел парня в другой конец коридора, чтобы там его приняли, проверили в отделении милиции и официально допросили.

Вернуться же Венедиктову не удалось. В длинном коридоре стали подавать признаки жизни первые, наиболее рано собирающиеся на работу жильцы.

Часов в семь в квартиру номер двадцать два заглянула бабка-соседка с кастрюлей в руках. Вскрикнула, подалась было назад. Но ее успокоили, попросили только заняться тем, зачем пришла. Бабка сразу поняла, что от нее хотят, — накормила больную и наскоро прибрала в комнатах. Однако Кулешов разъяснил соседке, что отпустить ее сразу не могут, и она, согласно кивнув головой, присела на край широкой кровати, деловито занялась каким-то шитьем.

За стенами квартиры все более торопится, набирает силы обычный московский день. Хлопают двери. Гремят хозяйки кастрюлями на кухне, громко переговариваются. Под окном дети затеяли игру. Город работает. Готовит еду и одежду для своих жителей. Перевозит их на земле и под землей. А тут, в затхлой старухиной квартире, сами заперли себя, подвергают жизнь опасности солдаты, которые даже редко могут носить свою форму, люди той профессии, о коих обычно и не вспоминают, если покою города ничего не грозит. А они, эти люди, вовсе не думают об опасности и совсем мало — о том, что почти сутки, как ничего не имели во рту. Вот только время… Время, обычно до невозможности быстро мелькавшее часами и сутками, время, которого так не хватало, когда подгоняли хлопотливые обязанности, — теперь это время растеклось по секундам и сливалось в минуты нехотя, будто блеклая масса какого-то тяжелого расплавленного металла.

А заняться чем-нибудь, чтобы хоть как-то скоротать это тягучее время, никак нельзя. Соседи знают, что в комнатах старухи, кроме нее самой, обычно никого не бывает. Так что не то чтобы толком размяться, боязно лишний раз шелохнуться, голос ненароком повысить.

Их осталось теперь трое. Кулешов, по-прежнему осторожно прислонясь к стене, восседал на венском стуле: не выдержав нагрузки, стул все же распался на составные части, и, хотя Петр кое-как связал его валявшимся на полу шнурком, новая катастрофа явно была не за горами.

Такая же незавидная судьба, судя по некоторым признакам, угрожала и столу. И Павел опасался, что задремавший на его плече Серега Шлыков неосторожным движением нарушит неустойчивое равновесие, в котором пока находилось ветхое деревянное сооружение.

Кап, кап, кап… Гулко падают капли-секунды в коридорной кухне. Разошлись жильцы по своим делам. Примолкли говорливые домохозяйки, только что громко обсуждавшие новости возле газовой плиты. В наступившей ненадолго тишине особенно звонкими кажутся долетающие из окна голоса детишек, что-то не поделивших на дворе.

Павел следит за дождевой каплей, медленно сползающей от окна по серо-зеленым, испещренным пятнами обоям. Потом переводит взгляд выше, на окно, за которым видны только ноги проходящих. Конечно, правы криминалисты: руки лучше всего говорят о характере людей, их душевном складе и даже настроении в тот или иной момент. Но и ноги немало могут подсказать. И не только следы, но и особенности формы ног, рисунок походки. Даже на столь малом отрезке видимости (раз-два шагнул, и все) рельефно проявляется, скажем, вот эта нервная, подпрыгивающая, стремительная походка, очевидно, всегда спешащего и всюду опаздывающего человека. Брюки (они ему и узки и коротки) подтянуты так высоко, что обнажают сухую, тонкую лодыжку. Человек этот должен быть худым, высоким, нескладным.

А вон как весомо вышагивают по мокрому асфальту ноги, целый лес ног. На тупоносых прочных башмаках, на брезенте стоящих колом штанов — застывшие брызги бетона. Идут метростроевцы — Павел видел, когда подъезжали, деревянную вышку над шахтой. Походка размашистая, широкая, свободная, нога от бедра идет прямая, колени не сгибаются. Шаг уверенный, четкий и вместе с тем не тяжелый, печатающий, и не легковесный, припрыгивающий, а в самый раз.

И близко даже не приближается Павел к мысли, что его наблюдения какое-то откровение. Вовсе нет. Любому мало-мальски образованному человеку отлично известно, что наука давно установила тесную связь между строением тела и характером людей. Просто любит Павел сам себе ставить загадки такого рода, размышлять над ними. «Интеллектуальными семечками» называл Сергей Шлыков эти его занятия, считая их напрасным препровождением времени. Он, друг Серега, и шахматы относит к такой же категории «зряшной умственной гимнастики». Чудак! А Павла в свободный час от черно-белого поля и не оттащишь. И вовсе не потому, что увлекательная эта игра приучает к абстрактному мышлению. Он как раз не очень склонен путешествовать в мире сугубо отвлеченных понятий. Ему подавай конкретные обстоятельства. Подобно цветным стеклышкам разной причудливой формы, их можно вертеть и так и этак перед мысленным взором, прилаживать одно к другому, чтобы составить в конце концов витраж гипотезы, отчетливо выявить будущую картину на шахматной доске, рисунок реальных событий или поступков человека.

Усиленно вглядывается Павел в мир, ограниченный оконным квадратом чуть больше телевизионного экрана. Но «боковое зрение» работает у него самым исправным образом: в орбите его неизменно находятся и входная дверь и Петр.

Поднимает голову и смотрит на часы Сергей. Да, без малого пять. Квадрат окна ощутимо сереет. Не мудрено, в конце ноября вечеру как раз положено в это время воевать со светом дня.

— Сколько же еще нам тут сидеть? — чуть слышно проговорил Сергей в самое ухо Павлу. Кулешов в смежной комнате сразу встрепенулся, но сделал рукой жест, который можно было понять и как предупреждающий и как разрешающий — ладно, мол, если аккуратно, то, так и быть, пообщайтесь, скрасьте хоть немного томительное ожидание. — Не бесполезно ли наше сидение? — продолжал Шлыков. — Это было бы самое обидное. А есть, между прочим, хочется страшно. Слушай, давай я тебе для отвлечения поведаю одну жуткую историю. Не возражаешь?

И, соорудив из ладоней подобие рупора, Сергей пусть и шепотом, но не торопясь, делая в подходящих местах многозначительные паузы, начал рассказ о событиях, детали которых были ему сообщены не кем иным, как самим Толей Коробовым — человеком, достаточно хорошо известным в МУРе.

Итак, в ночь, когда все это началось, Толя Коробов дежурил по угрозыску от своего отдела. Многомиллионный город отдыхал перед новым днем труда, и никаких происшествий, которые могли бы заинтересовать МУР, не происходило. Толя уже заканчивал третью партию в шахматы с репортером из одной московской газеты, готовившим полосу о ночной жизни города. Молодому журналисту (он просил себя называть просто Митя), после окончания университета только-только пришедшему в газету, досталось одно из самых интересных заданий: рассказать читателю о делах и заботах милиции. Но в городе было спокойно, телефон почти все время молчал. И лишь под утро дежурный по городу скомандовал:

«Лейтенант Коробов! На выезд».

Поступило сообщение, что неподалеку от Курского вокзала взломана и начисто очищена большая продуктовая палатка. Внутри палатки лежит зверски убитый человек. Постовой милиционер, обнаруживший преступление, ничего на месте происшествия не трогал, ждет приезда оперативной группы из управления. Как и положено при убийствах, на место одновременно с сотрудниками розыска и экспертами выехал и работник городской прокуратуры.

Было четыре часа утра, но тьма еще и не думала рассеиваться. В Зарядье подняли с постели электромонтера из ближайшего домоуправления, чтобы он подключил к палатке свет: очевидно, жулики остерегались, что сработает сигнализация, и в нескольких местах перерезали провода. Пока искали электромонтера и он орудовал перед входом в палатку, попробовали пустить по следу розыскную собаку. Но мелкий, упорный дождь, шедший всю ночь и продолжавший моросить и сейчас, испортил все дело. Собака покрутилась-покрутилась вокруг палатки и стала шумно, как бы демонстративно, отряхиваться: что же вы, мол, люди добрые, заставляете меня стараться в такую мокротищу?

А эксперты, прокурор и Толя Коробов действовали в палатке. Конечно, доброе электрическое освещение лучше, но неплохо можно ориентироваться и при свете привезенных с собой аккумуляторных ламп и прожекторов с оперативных машин, которые включили и направили в палатку. Картина в общем вырисовывалась достаточно ясно. Грабители сорвали замок на двери палатки, вероятно, час-два назад. Они вынесли и увезли (оттиски баллонов грузовой автомашины обнаружили в глинистой почве рядом с палаткой) абсолютно все, что было на полках: и продукты, и ящики с вином, и даже весы. Под прилавком, очевидно припрятанные продавцом и не замеченные ворами, оказались пять бутылок армянского коньяка. Да еще большой кусок сала почему-то валялся рядом с убитым или тяжело раненным и находившимся без сознания человеком. Он лежал, схватившись за лицо руками, а вокруг растеклась большая лужа начавшей уже свертываться, потемневшей на воздухе крови.

Медэксперт сразу взялся за пульс пострадавшего — может, он еще жив и нуждается в помощи. Кивнув головой — так и было, — врач осторожно перевернул раненого. Тот застонал, пытаясь непослушной рукой стереть пленку запекшейся крови, которая залепила ему глаза и большую часть лица.

Кто это был? Один из преступников, с которым повздорили из-за добычи соучастники? Или нечаянный свидетель, получивший удар по голове, чтобы молчал?

«Это же Володька Истрин! — закричал вдруг постовой милиционер, которого пригласил с собой в палатку Толя Коробов, чтобы, не теряя времени, расспросить поподробней о том, как и когда он обнаружил преступление. — Я его хорошо знаю. Сколько раз гостем был в нашем отделении. Правда знаю», — горячо убеждал окружающих постовой, хотя никто и не думал высказывать ему недоверия. Молоденький, в новой, еще топорщащейся на нем форме, милиционер был очень возбужден — видно, ему впервые пришлось выступать в роли информатора о столь страшном преступлении.

И тут медэксперт сказал…

— Слушай, Шлыков, — раздалось вдруг с того места, где сидел Петя Кулешов. — Ты можешь поаккуратней изъясняться на своем свистошепоте?

— Извини, Петя. Увлекся немного. Буду потише…

Рассказчик протяжно вздохнул и немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Так на чем мы остановились? — Сергей теперь говорил со слышимостью на грани ультразвука. — Правильно, на медэксперте остановились. Так вот, медэксперт сказал, подозрительно нюхнув воздух: «Наш «убитый» находится в самой крайней степени опьянения».

Врач обильно намочил перекисью большой кусок ваты, смыл с лица совсем осовелого детины кровь, и под ней не оказалось даже чуточной царапины. Только сильно распухший, посиневший нос на одутловатой красной физиономии носил следы насильственных действий: обильное кровотечение из разбитого носа вполне удовлетворительно объясняло происхождение такой ужасающей на вид лужи на бетонном полу палатки.

«Нет, Володька Истрин ко взлому непричастен. Алкаш он, то есть алкоголик, — Поправился милиционер, — это да. А насчет воровства мы за ним никогда не замечали».

Так и оказалось. Когда Истрин а с помощью нашатыря и других сильнодействующих средств привели несколько в чувство, он стал клясться, что ни сном ни духом ни в чем не виноват. Верно, выпимши был сильно. Шел в начале ночи домой, увидел приоткрытую дверь знакомой палатки и решил, что зайдет «добавить». Достал закуску — кусок сала и шагнул в темноту. Обо что-то споткнулся, грохнулся на пол. А встать не смог. Так и заснул, наверное, в луже крови, которая текла из пострадавшего при падении носа.

Вот тебе и «убийство»…

Постовой милиционер, поднявший тревогу, деваться не знал куда от смущения.

Журналист Митя, приехавший с опергруппой, исписал чуть ли не весь свой блокнот… Метро еще не ходило, и журналиста по дороге в управление подбросили по его просьбе домой.

А около разграбленной палатки, на опечатанной двери которой с наружной стороны продолжала, несмотря на наступивший рассвет, вовсю светить большая электрическая лампа, остался на посту молоденький милиционер. Уж он так костил себя, так костил, да что проку. Факт остается фактом: ради обычного, «рядового», как говорят оперработники, взлома он поднял на ноги все милицейское начальство, городскую прокуратуру и еще всякие иные инстанции, которые полагается осведомлять о таком опасном преступлении, как убийство. Теперь он обязан по-настоящему отличиться, а то товарищи засмеют, хоть из органов уходи. Вот бы найти какую-нибудь улику, случайно не замеченную работниками из управления. Постовой пристально еще и еще раз осматривает землю вокруг палатки, асфальтовую дорожку, ведущую к двери, приподнимает носком сапога ржавые осенние листья, сучья, упавшие с деревьев. В неглубокой, залитой водой яме постовой замечает что-то похожее на серую картонку. Он нагибается и рукавом шинели стирает грязь… с паспорта. Открыв не успевший еще полностью размокнуть документ, постовой недолго рассматривает фотографию владельца. Широкое тупое лицо, заплывшие глаза, короткие волосы. Едва взглянув на отчетливо видный штамп прописки, постовой достал свисток. Попросив подоспевшего с перекрестка старшину минут двадцать постоять около палатки, постовой бегом кинулся в отделение.

А дальше все пошло как по маслу. Толя Коробов, хоть и скептически отнесшийся к новому сигналу постового, не мог не проверить его сообщения. Когда приехали к дому на Ленинском проспекте и поднялись с дворником и понятыми на этаж, где жил владелец утерянного паспорта, из нужной оперативникам квартиры как раз выходил сухонький человечек небольшого роста и неопределенного возраста.

«Рейнгольд Чиркин дома?!» — спросил Коробов.

«Где же ему, подлецу, еще быть, как не дома, — зло ответил сухонький человечек. — Целую ночь неизвестно где шлялся, а сейчас, когда все честные люди трудятся, дрыхнет».

«А вы кто ему будете?»

«Сосед я ему, тунеядцу паршивому. Он два месяца подряд гуляет, морду отрастил — противно смотреть».

«Ясно. Спасибо, папаша».

Чиркин действительно крепко спал, отвернувшись к стене. Мать его уже ушла на работу. И в комнате больше никого не было. Толя Коробов крепко взялся за голые плечи Чиркина, готовый ко всяким неожиданностям, и… отпрянул, словно его как следует тряхнуло электрическим током. Моргая глазами, на диване сидел, прикрывшись одеялом, ничего не понимающий, испуганный… Митя. Тот самый журналист Митя, с которым Коробов расстался каких-нибудь полтора-два часа назад…

— Ну и здоров ты, Сергей, брехать, — усмехнулся Павел. — Какой же он Митя, если он Рейнгольд?

— Правильно, — сразу же согласился Сергей. Он был абсолютно серьезен. Воинственно-серьезно торчал его со школьных лет, насколько помнил Павел, никогда не поддававшийся приглаживанию темный чуб на самой макушке. Очень ясно, совершенно серьезно глядели широко открытые голубые глаза, такие приметные на узком продолговатом лице. И только предательски подрагивала совсем неподходящая для «сыщика» симпатичная ямочка в нижней части подбородка. — Правильно, — повторил Сергей. — Рейнгольд и есть. Только он стеснялся своего имени и еще в школе сам себя перекрестил в Дмитрия.

— Ну пусть, — не унимался Павел. — А бандитская рожа как оказалась на его паспорте?

— Паспорт он обронил, вероятно, когда в спешке вытаскивал блокнот. А насчет рожи — какая есть, такая есть. Толя Коробов объяснял, что, во-первых, он нефотогеничный. А во-вторых, Митя паспорт получал как раз после поездки на целину. Он там поваром в студенческом строительном отряде работал. И незаметно как-то поправился за лето на полпуда…

Не выдержав до конца полагающейся рассказчику невозмутимости, Сергей первым же фыркнул. Но Петя Кулешов предостерегающе поднял руку. Однако и на этот раз тревога оказалась ложной: просто к двери, видно, случайно прислонился плечом один из жильцов, пропуская мимо себя в тесном темном пространстве коридора идущего навстречу.

Петя Кулешов хоть и всячески старался не показывать этого товарищам, но очень и очень нервничал. Да, он знает, что именно засада является для оперативника испытанием испытаний. И все же волнуется, как новичок. А может, потому и тревожится, что представляет себе, как нехорошо все может обернуться? Ведь когда тебя ждет пусть самый отчаянный и готовый на все, пусть хоть и вооруженный до зубов отщепенец — это одно. Ты и он. Тут все ясно. Предстоит открытый поединок. А вот такое испытание, засада — куда хуже. Сидишь часами, многими часами, в расставленной тобой ловушке и ждешь. И сомневаешься. И гонишь от себя разные мысли, которых позже будешь стыдиться. А они, эти тревожные мысли, как назло, лезут и лезут в голову.

Засада не должна была длиться даже до утра. А кончался новый день, и в расставленные сети попался только один сообщник. А что, тот парень с усиками — своеобразный «маячок»? Настя его послала на авось. Вернется — значит «чисто» в квартире. Пропадет «маячок», задержат его — тогда выход один: уходить подальше и следы заметать. Нет, навряд ли «маячок», скорей всего обыкновенный «курьер». Что там показал он на допросе? Какое отношение имеет к Насте и кому адресована принесенная им записка? Доставил-то он ее тайно, посреди ночи. Надо думать, что и явится за запиской кто-то не ясным днем. Кто? Когда? И явится ли? Дотерпеть бы только до ночи.

Но до ночи еще ждать и ждать. А ребятам туго приходится. Петр — старший, он должен проявлять самую большую выдержку. Но и ему отнюдь не легко. Мучительно хочется пить. Донимает голод. И еще неподвижность эта…

Наконец часам к одиннадцати все опять затихло — и в коридоре и во дворе. Появившийся вскоре Валерка Венедиктов, чтобы его случаем не перепутали, вместо визитной карточки просунул впереди себя в дверь объемистый сверток.

— Подождите, ребята, минуточку. Сейчас поедим, — прошептал Кулешов Павлу и Сергею и повернулся к Венедиктову. — Хоть в двух словах — какие новости?

Все было, как ожидалось, без особых перемен. Парень с усиками ничего дополнительно не сообщил. Вот только несколько минут назад оперативники, дежурившие во дворе, обратили внимание на сильно раскрашенную даму, уже давно торчавшую на противоположной стороне улицы, в том месте, откуда прекрасно можно было видеть и вход в коридор и весь двор. Ее пригласили в отделение, но, что это за женщина, связана ли она с интересующим их делом, Венедиктов узнать не успел — торопился накормить друзей.

— Ладно, — перебил Кулешов приятеля. — Подробности потом. Нужно подкрепиться.

Но только изголодавшаяся троица вошла во вкус содержимого Валеркиного свертка, как дверь приоткрылась и чья-то рука стала решительно нашаривать выключатель. Петя Кулешов расставил руки и сдержал напружинившихся, готовых к броску Сергея и Павла. Пусть загорится лампочка. Раз так смело ее кто-то хочет включить, значит не зря — может, это должно послужить сигналом. Да и вообще при свете как-то сподручнее действовать. Трехрожковая пластмассовая люстра вспыхнула во все свои десятки свечей. И через порог шагнул здоровенный малый, выражение лица которого и засунутые в карманы руки не предвещали ничего хорошего.

— Руки! — негромко приказал Кулешов. А Павел, Сергей и Валерий уже услужливо, но достаточно решительно помогали малому вынуть их из карманов и отвести в стороны. Оружия у него не оказалось. Но каждой из лапищ такой мог запросто пришибить и без всяких технических средств.

Роста малый был не так уж и большого, но плечи чуть ли не во весь проем двери. На короткой шее как-то несуразно, криво посажена голова с узким, перечеркнутым двумя глубокими морщинами лбом. Глаза-щелки почти совсем прикрыты пухлыми веками. Дышал он сипло, с присвистом. И таким перегаром сразу пахнуло в комнате, что никак не приходилось сомневаться — трезвенником его не назовешь.

Движимый каким-то подсознательным чувством, Сергей Шлыков еще разок прошелся своими длинными пальцами вдоль тех мест, где детина мог что-нибудь схоронить. И не зря прошелся. С левой стороны, под самым плечом, громила опустил на тесьме в рукав не то финку, не то самодельный кинжал, одетый в пластмассовые, скрученные проволокой ножны.

И тут малый зашевелился. Может быть, нежданная встреча с сотрудниками угрозыска так его ошеломила, или рефлексы были у него заторможены — трудно сказать. Но пока его обыскивали, угрюмый детина был словно в трансе, все позволял с собой делать и только глазами часто моргал. Теперь же, при виде изъятой у него финки, он, очевидно, осознал происходящее, повернулся и… пошел к выходу. Павел и Сергей, отброшенные одним движением ручищ, отлетели к стенам комнаты. Петр и думать забыл про пистолет, бросился малому на спину и, намертво зажав шею, попытался кинуть его на пол — силовой прием этот никогда еще не отказывал Кулешову ни на борцовском ковре, ни во время схваток с преступниками. Малый захрипел было, но задержал дыхание, напрягся, сгреб Петра за пиджак и медленно начал стаскивать его вбок. В этот момент Павел, оттолкнувшись от стены, пролетел по воздуху несколько метров, с такой силой подсек плечом ноги детине, что тот с грохотом рухнул вниз, увлекая за собой и Петра. Но даже вместе с подоспевшими Сергеем и Валерием они вчетвером еле смогли заломить малому за спину и связать руки.

Одна за одной хлопали двери. В коридоре было уже не протолкнуться. Еще бы! Возня с малым в небольшой комнатке Усовых сопровождалась такими громогласными звуками, что если бы их измерить баллами, то получилось бы вполне приличное землетрясение. Вот и кончилась засада!

— Венедиктов! — строго, служебным тоном обратился Кулешов к Валерию. — Прошу пригласить дворника и понятых. Произведем обыск и оформим протокол задержания. И машину пусть там наши подгонят сюда, во двор.

Обыскивать, собственно, было нечего. Вытащили из-под кровати крепкий старухин сундучок, обитый железными полосами. Ничего существенного. Обстукали тщательно в поисках тайников стены, пол, плинтусы, осмотрели стул, люстру, стол. Нет никаких следов той самой «заначки», о которой сказано в записке, принесенной парнем с усиками. А именно за ней, за этой «заначкой», наверняка приходил здоровенный малый, наделавший оперативникам столько хлопот. Где же еще смотреть?

Павел оглядел — в который раз уже! — комнату, и взгляд его остановился на широченной кровати. Парализованная женщина лежала на ней все так же неподвижно, безучастно уставившись в потолок.

Павел вышел в коридор и попросил кого-нибудь из сгрудившихся там жильцов принести на некоторое время раскладушку.

— Ты что? — спросил Кулешов, когда Павел вернулся. Тот пошептал что-то на ухо, и Петр согласно кивнул головой.

Доставленную через несколько минут складную кровать разложили и вместе со всем постельным бельем и подушками осторожно перенесли на нее больную женщину. Когда пружинный матрас перевернули, все увидели посредине холстины крупными стежками, видно, наскоро зашитый, большой свежий разрез. Распороли нитки. Павел засунул внутрь руку и вытащил сверток, обернутый несколько раз в прозрачный целлофан. Когда сняли целлофан и белую материю под ним, тускло сверкнуло золото часов, браслетов и колец; перевязанные простой бечевкой, рядом лежали три толстые пачки десятирублевок.

— Деньжищ-то! Золота сколько! — всплеснула руками активная бабка-соседка, первой вызвавшаяся в понятые. — Это надо же. Мать помирает, и к ней же под спину схоронила. Дочка называется. Тьфу на нее, бесстыжая!..

С обыском и составлением всех, каких положено в таких случаях, документов провозились до самого утра. Было на улице все так же пасмурно, слякотно. Но какой все-таки воздух здесь, наверху: озон, чистый озон. Дыши полной грудью — не надышишься.

Странное какое-то, половинчатое состояние было у всех четверых. Как положено — никто не скажет! — вели себя во время полуторасуточного сидения в засаде. Но что там себя успокаивать: засада все же не дала того, что ждали от нее. Во всяком случае, пока не дала. Настя… Она не только не клюнула на крючок, но и знает теперь, что в Москве ей хода больше не будет. Где Усова сейчас? Когда и куда она и ее сообщники намерены скрыться? Если бы хоть что-нибудь полезное прояснилось после разговора с задержанными!..

Первая же встреча в отделении милиции с одной из задержанных — той самой сильно разукрашенной дамой, которая, по словам Венедиктова, проявляла слишком длительное и слишком пристальное внимание к происходящему вокруг, — вселила некоторые надежды.

— В чем дело? Почему меня привели в милицию? Извините, я должна идти. Мне на работу надо, — с достоинством проговорила дама, обращаясь к Павлу, первым вошедшему в комнату рядом с дежурной частью, где попросили даму подождать, отдельно от парня с усиками. Появились в комнате и остальные оперативники. Рассаживаясь, донельзя усталые, на широких скамьях вдоль стен, они не без улыбки поглядывали на даму, которая совсем не в соответствии с обстановкой кокетливо поправляла выбившийся из-под пушистого фиолетового платка такой же фиолетовый завиток волос. Неопределенного возраста, полная и действительно ярко накрашенная, женщина эта была одета в шубейку из розового искусственного меха и модные сафьяновые сапожки на высоких шпильках. Видя насмешливых молодых людей, рассматривающих ее без тени недоброжелательства, женщина совсем было приободрилась и тут же, негромко ахнув, как-то сразу съежилась, побледнела.

— Ва-сек! — тихо вымолвила она, с ужасом уставившись в открытую дверь. Оттуда на нее злобно, исподлобья смотрел здоровенный малый, которого в это время проводили через дежурную часть двое милиционеров, на всякий случай крепко придерживая отведенные назад руки.

«Нечаянная» эта встреча, не сразу правда, дала тот эффект, на который рассчитывали. Долгие разговоры пришлось вести в одном из кабинетов четвертого этажа корпуса «А», где помещалось Управление Московского уголовного розыска. И с парнем, украшенным лихими, в ниточку, усиками. И с угрюмым Васьком. И с фиолетовой красавицей. С каждым из них беседовали вначале по отдельности, потом устраивали очные ставки, перекрестные допросы. Ничего не помогало. Каждый придумывал свой вариант, но смысл показаний был один — их свело с домом Усовых случайное обстоятельство, и никакой Насти и знать не знали и ведать не ведали. А время шло. Наступил еще один день… С утра фиолетовую красавицу уличила на очной ставке во лжи бабка — соседка Усовых, заявившая, что не один раз видела ее в обществе Насти. Это ли помогло или то, что фиолетовая красавица имела возможность целую ночь рассуждать над фактом невольного опознания ею угрюмого Васька. И еще над тем, чем может грозить ей обвинение в таком деле, как вооруженный грабеж и покушение на убийство. Так или иначе, но, всплакнув очередной раз над своей несчастной судьбой, она решилась:

— Настя велела сходить к матери и посмотреть.

— Что посмотреть?

— Да мы гуляли чуток в Сокольниках у одного таксиста.

— При чем тут таксист? Что Настя поручила?

— Так я и говорю. Гуляли на Лучевом просеке, у таксиста, Вадиком его зовут. А Настя отняла у меня фужер с вином, сунула десятку и на ухо шепчет… Ой, не могу, нервничаю очень. Дайте водички.

Женщина выпила полстакана холодной воды и начала было снова всхлипывать. Но под грозным взглядом Кулешова заерзала на стуле и сразу выпалила:

— Задержали Мотю или нет. Вот что должна была посмотреть.

— Какого Мотю?

— Записочку который относил к Настиной матери.

— Дальше что?

— А он вышел спокойненько. Я хорошо видела. Один вышел.

Тут Павел, присутствовавший при допросе фиолетовой красавицы, не мог не воскликнуть про себя: «Молодцы ребята!» Очень уж толково провели они процедуру препровождения парня с усиками в отделение милиции.

— А потом? — продолжал Кулешов вести линию допроса. — Что следует из того факта, что Мотя якобы не был задержан?

— Потом я вернулась в Сокольники, а вечером Настя опять послала меня сюда, чтобы я дала сигнал Ваську.

— Что за сигнал?

— Стояла в парадном. Один конец платка закинут на плечо.

— И все?

— Все.

— Почему же вы так долго не уходили из парадного?

— А деньги…

— Что за деньги?

— Васек должен был вынести мне пятьдесят рублей и передать в метро, куда мне надо было пойти за ним.

— А Васек к Насте собирался ехать?

— Ага. В Сокольники.

— Она и сейчас там?

— Не знаю. А сейчас какой день?

— Вторник.

— Ну вот. Как раз во вторник, к вечеру, они билеты взяли.

— Куда билеты?

— Не знаю. Только слышала, если Васек завалится, так с вещами отрываться будут.

— Куда? Кто такая Инна, о которой в записке сказано?

— Фаина это. Сестра Настина.

— А где она живет?

— На Кубани где-то.

— А дом какой на Лучевом просеке?

— Двухэтажный, деревянный.

— Номер, номер дома какой?

— Номер? Не помню. Показать могу, если надо.

Через считанные минуты опергруппа Кулешова сидела в машине. По широкой Садовой водитель милицейского «газика» гнал на совесть. Пролетел на красный свет под мостом у Комсомольской площади и, взвизгнув сиреной, ринулся по Русаковской к Сокольникам.

Еще в машине проверили пистолеты и переложили их в наружные карманы.

Не доезжая Лучевого просека, остановились. Состав группы тот же: Петя Кулешов и Валерий Венедиктов, а позади Павел Калитин и Серега Шлыков. Только посредине еще шла сникшая фиолетовая красавица, которая без всего ассортимента косметики, в повязанном по-бабьи большом платке сразу превратилась в совсем немолодую, болезненную и несчастную женщину.

— Вон в те ворота надо входить, у которых три машины стоят. И сразу налево, по лестнице наверх. А там только одна их квартира, рогожкой еще серой обитая… Ой! — вскрикнула сразу обмякшая женщина. — Они, ей-богу, они.

На улицу вывалилась из ворот шумная компания. Человек десять-двенадцать, не меньше. Пять-шесть мужчин, остальные — женщины. Некоторые с чемоданами.

Что делать? Лучевой просек — глухая, далекая от центральных улица. На помощь тут рассчитывать не приходится. Всю компанию не возьмешь вчетвером — нет, даже втроем, возле задержанной, чтобы не скрылась, кто-то должен остаться. Как быть? Уже передняя «Волга» сердито заворчала мотором. Петя решился:

— Планы меняем. Ты, Сережа, отправляйся за машиной. Сам понимаешь — побыстрее бы ее надо подогнать. Павел пока постоит с задержанной. Мы с Валеркой будем брать тех, кто в последнем таксомоторе. А вы подключайтесь как сможете.

С полсотни шагов, которые отделяли рассаживающихся по машинам бандитов, Кулешов и Венедиктов прошли нарочито спокойно.

Отъехал и скрылся за углом первый таксомотор. Тронулся и начал набирать скорость второй.

— Номера запомнил? — скороговоркой проговорил Петр.

Валерий кивнул.

— Я тоже. Прибавим шагу.

Водитель третьей машины нажал стартер, но она сразу не завелась. Еще раз это сделать он не успел.

— Ни с места! — наставил Кулешов пистолет на шофера. — Из розыска. Ясно? Пассажирам выходить по одному. И прошу без всяких фокусов. Дружков ваших уже взяли за уголком. Давайте и мы обойдемся без лишних треволнений. Шлыков! Подъезжай сюда! — крикнул Петр, повернув голову в сторону Сокольнического круга, хотя мотор милицейского «газика» еще и звуком не давал о себе знать.

В машине, кроме водителя, — четверо. Один — возле шофера. Средних лет, настороженный, в большой плоской кепке. Правая рука засунута за борт пальто.

— Руки поднять! — резко сказал ему Кулешов. И на мгновение ослабил внимание к тем, кто находился на заднем сиденье. Молодой парень в щеголеватой короткополой шляпе, сидевший между двумя женщинами, резко подался вперед и только передернул затвор выхваченного из кармана пистолета, как на него всей тяжестью упал Венедиктов, успевший открыть дверцу машины.

Или не решился в последний момент бандит выстрелить, или Валерий все же вовремя выбил у него пистолет — это уж, как потом говорил Петя Кулешов, «несущественные детали». Факт остается фактом. Когда Сергей Шлыков и Павел Калитин подлетели на «газике» к дому на Лучевом просеке, вся пятерка во главе с водителем такси смирно стояла рядком на тротуаре, держа руки над головой. А Валера Венедиктов изымал у них предметы, которые никак не должны находиться у задержанных. Еще один пистолет оказался у мужчины в большой плоской кепке; заделанный в перчатку свинцовый кастет — у шофера такси; закрытая пластмассовая коробка с пузырьками найдена в сумочке одной из женщин. Несмотря на плотно притертые пробки, от пузырьков исходил весьма специфический пряный запах. А группа Насти охотно пользовалась эфиром, чтобы лишать сознания своих жертв.

Пока дожидались вызванной из управления поддержки, везли задержанных на Петровку, оперативники Кулешова, по вполне понятным причинам, больше помалкивали. Но в родных стенах Серега Шлыков с долгим вздохом высказал то, что тяжело переживали и остальные:

— Началось нескладно. И закончилось не лучше.

— Придумаешь тоже, — буркнул Кулешов. — «Закончилось»! Как бы не так. Все еще впереди…

О том, как была проведена засада, как упустили Настю и некоторых ее сообщников, подробно говорили на очередной летучке у полковника милиции Степана Порфирьевича Соловьева.

Тридцать лет уже отдал Соловьев службе в розыске. Он так и говорил «служба», и у него это слово как-то совсем теряло уничижительный смысл. Вероятно, потому, что сам он никогда не был службистом и в милицейской работе видел скорее не службу, а служение.

Была еще у Степана Порфирьевича черта, которая весьма приходилась по душе его сотрудникам. Взыскательный донельзя — пусть. Но зато никогда не поучает с высоты своего опыта и должности. Умеет находить слова и тон такие, что, строгие сами по себе, суровые даже иногда, они, эти слова, вовсе не задевают достоинства людей, не обижают их И не скользят мимо сознания, как случается, когда руководитель распекает подчиненных лишь по обязанности. Более того, мысли, что высказывал Степан Порфирьевич, совсем незаметно как бы становились твоими собственными, будто и сам только-только думал о том же, пришел к таким же выводам.

Надо ли удивляться поэтому, что на летучку к начальнику отдела собирались по утрам не только те, кого вызывали, но и все, кому позволяла работа.

— Слишком много схваток. Слишком много риска. И слишком невелика отдача. Так определим результаты руководства операцией вами, Кулешов. Кто хотел, высказались. Теперь разрешите коротко мне. Вы садитесь, лейтенант.

Петя Кулешов не знал, куда деваться при тщательном разборе товарищами буквально каждого его действия. Он стоял навытяжку, когда докладывал полковнику, да так и остался стоять, чтобы не подыматься со стула каждый раз, когда приходилось отвечать на вопросы старшим по званию.

— Не знаю. Я, вероятно, в тех положениях, в которых вы оказались во время засады, вел бы себя точно так же, как и вы. Отдадим должное: и вы и ваши товарищи проявили себя как находчивые, инициативные, смелые оперативники. Но все ли это в нашей работе?

Полковник оглядел подчиненных и, словно услышав от них ответ, одобрил:

— Совершенно верно. Далеко не все. Менее половины даже. Главное — создавать, самим создавать выгодные нам положения, а не идти на поводу у преступника. Не ждать его действий, отвечая контрдействиями. Навязывать свои решения, причем наиболее экономные и безопасные. Беречь надо силы. Время беречь. Людей беречь. И тех, кто вокруг нас. И преступников по возможности. И самих себя. Ошибки какие? Что их вызвало?

Полковник на этот раз пристально посмотрел на самого Кулешова. И тот вскочил, как будто он назвал его фамилию.

— Садитесь, лейтенант. О недочетах в организации и проведении засады тут достаточно сказано. И сказано, по-моему, верно. Вы работник хороший. Мы ценим вас. Возлагаем на вас надежды. И потому обязаны отметить самый существенный ваш промах в этой операции. Вы внутренне не были к ней готовы. Не представляли себе как следует, чего ждете от засады. Как станете поступать, если преступники окажутся умнее тех ролей, которые вы им отвели. Как, скажем, вы, Кулешов, не разобравшись как следует в обстановке, не зная, что и кто вас может ожидать на Лучевом просеке, как же вы так вот, с ходу, наобум, вчетвером помчались задерживать неизвестно скольких вооруженных людей? Серьезная операция требует серьезной подготовки. Допустим, вы считали, что фиолетовая дама водит вас за нос и никакой преступной группы в Сокольниках нет. Тогда непонятно, зачем вы ринулись проверять версию о местонахождении группы столь скоропалительно и все вчетвером. А если нюх вам говорил, что дымком все же попахивает, то ваши «сверхоперативность» и «сверхсамостоятельность» обернулись на поверку просчетом. Времени, скажете, было в обрез? Ничего, доложили бы обстановку, и мы достаточно оперативно смогли подключить вам в помощь нужные силы.

Полковник открыл бутылку боржома, всегда стоявшего у него на столе, налил в стакан и отпил большой глоток.

— Поймите меня правильно. Я вовсе не призываю вас, товарищи, к осмотрительности, которая граничит с трусостью. Вернемся к тому, с чего начали. Личное мужество и инициатива — правила арифметики в нашем деле. Но когда они срабатывают с полной отдачей? Не хотелось бы, товарищи, повторять прописных истин, но приходится, коли вы их игнорируете. При всех обстоятельствах и всегда мы с вами должны быть по-умному расчетливы, хорошо представлять себе, чем может обернуться не только первый наш шаг, но и все последующие, включая самый конечный в операции. Тот, кто забывает об этом, объективно вредит делу, понапрасну увеличивает процент риска. За бессмысленную храбрость я бы лично наказывал поэтому, как за самую большую служебную провинность. Но на первый случай ограничимся обсуждением. Что касается конкретных решений, то прежде всего необходимо продумать и в короткий срок осуществить мероприятия по задержанию всех до единого соучастников Насти и ее самой. Не думаю, чтобы в ближайшее время они осмелились посягнуть на новое преступление и оставить для нас свою «визитную карточку». Скорей всего затаятся, и не в Москве. Так что будем их искать…

Так начались для Павла Калитина его «первые классы» оперативной работы в органах милиции. Впрочем, справедливость требует отметить, что начались они все же много раньше.

Чемпион среди всех универсальных магазинов страны — ГУМ — раскинул под стеклянной крышей свои трехэтажные линии в самом центре Москвы, вдоль Красной площади. И в самом ГУМе тоже есть своя центральная площадь, на которой даже устроен фонтан. Вокруг его большой круглой чаши обычно много людей. Приятно немного отдохнуть вблизи прохладного водоема, особенно радующего глаз в каменном городском скопище в такой, как сегодня, жаркий июльский день. Это приметное место служит иной раз ориентиром тем, кто потерял друг друга в густой толпе. А кто и специально приходит сюда ради назначенной встречи.

Вот около фонтана стоит, прислонившись плечом к кромке большого зеркала, пожилой, хорошо одетый человек. Обращает на себя внимание его ярко-белая, напоминающая тропический шлем фуражка весьма сложной конфигурации. Человек достает из бокового кармана золотой портсигар. Щелкает плоская, обтекаемых форм зажигалка, и человек подносит синий газовый огонек к сигарете. По тут же слышит голос:

— Здесь курить нельзя.

Перед ним вытянулся, приложив руку к козырьку, милиционер.

Человек произносит несколько слов по-французски, видимо, извиняется.

Инцидент исчерпан. Иностранец снова застывает в той же позе и, казалось, лишь продолжает лениво рассматривать свое изображение в зеркале. Но вот он оживляется, может быть, увидел в зеркале знакомых. И в самом деле, на противоположной стороне площадки, возле витрины секции подарков, остановилась группа мужчин, по внешнему виду тоже напоминающих гостей из-за рубежа: в беретах, пестрых рубахах с погончиками, с фото- и киноаппаратами через плечо. Они оживленно переговариваются. Вся группа медленно движется по направлению к первому иностранцу. В центре ее — небольшой седой старичок в светло-желтом нанковом костюме. Возле первого иностранца группа задерживается. Старичок лепечет что-то и, вежливо приподняв соломенную шляпу, раскланивается. Собеседники придерживают его за локти и шумно начинают спорить друг с другом, жестикулируя и кивая на старичка. Тогда первый иностранец делает шаг вперед, снимает свою ослепительную фуражку-шлем и, очевидно, представляется. Люди в беретах оборачиваются к нему, смеются, хлопают по плечу. Земляки, по всей видимости, повстречались на чужбине — это всегда событие. И вся группа, вместе с первым иностранцем и старичком в нанковом костюме, отправляется в кафе «Националь».

…Павел Калитин познакомился с «иностранцем» и старичком в отделении милиции, которое обслуживало ГУМ. Уже ушли шумные, взволнованные французские туристы, бесконечное количество раз приносившие свою благодарность советской милиции, задержавшей аферистов. А те чувствовали себя весьма спокойно: сняли пиджаки, положили их на колени, покуривали. Ждали, когда приедет за ними из МУРа Теплов.

— Это главный специалист вот по таким субчикам-мошенникам, — сказал Павлу дежурный по отделению, когда он поинтересовался, почему никто из здешних оперативников не занимается жуликами. — Наше дело помочь их задержать. А уж вся работа над личностью обвиняемых начинается там, на Петровке, 38.

В своем свободном пиджачке и светлых лавсановых, по-модному узких брюках Теплов никак не походил на сотрудника розыска, да еще с такой грозной репутацией. Он очень мирно, совсем по-домашнему, то и дело отирал большим светло-зеленым платком свое моложавое, хорошо выбритое лицо и столь же гладкую голову, не то уже начисто лишенную какой-либо растительности, не то отлично побритую.

— Да, да. Очень жарко. День добрый, Фридрих Дмитриевич. — Воспитанные жулики один за одним корректно привстали с деревянного дивана и поклонились Теплову.

— Здравствуйте, Ганзеев, здравствуйте, Дашкевич. Когда же, наконец, утихомиритесь? Пора и на пенсию. Не надоело по тюрьмам скитаться?

— Если откровенно сказать, то несколько наскучило. Но ведь каждому свое. Мне лично много не надо, мне нужно только лишнее. Вероятно, последнее обстоятельство и приводит к некоторым недоразумениям. И меня и партнера, — ответил Ганзеев. Дашкевич только согласно кивал головой и в разговор с Тепловым не вступал. — Мы ведь от принципа курицы исходим, Фридрих Дмитриевич.

— Что еще за принцип?

— А как же. Народный эпос отмечает: «только курица от себя лапой отгребает».

— Бросьте фиглярничать, Ганзеев. Собирайтесь. Надо ехать.

— Нет, верно, Фридрих Дмитриевич. Еще незабвенный Вильям Шекспир, если не ошибаюсь, в «Отелло» выразил в стихотворной форме эту мысль: «Я предпочту быть умным. Честность — дура. И губит тех, кто с ней».

— Щеголяете эрудицией. А на что вы ее тратите? На блеф, мелкое жульничество.

— Если быть точным, Фридрих Дмитриевич, не очень мелкое. Продать этот вот «бриллиант» за полторы тысячи рублей или в инвалютных банкнотах за сумму, ей адекватную, — не так уж неприлично. Вы не находите?

— Нахожу. Как только при столь грубой работе удается вам надувать неглупых людей?

— А мы с дураками не работаем — надо, чтобы люди понимали свою выгоду…

С разрешения Теплова Павел поглядел на «бриллиант», который мошенники пытались продать как фамильную драгоценность. В вишневой сафьяновой коробочке, на вишневом же бархатном ложе лежал, посверкивая гранями, искусно ограненный… осколок графинной пробки. Видно, немало потрудился бывший ювелир Дашкевич. Он даже имя дал своему детищу: «Иоанн». Что означает «благодать», «милость божья», как разъяснил образованный плут Ганзеев, утверждавший, что на клиентов из-за рубежа именно это впечатляющее сочетание слов оказало решающее психологическое воздействие.

Теплов посадил своих старых знакомых в маленький юркий «газик» с решетками на стеклах кузова, машина взвыла сиреной и умчалась.

Воспользовавшись затишьем в работе штаба дружины, который всегда наступал к закрытию универмага, Павел прикрыл дверь и поудобнее устроился в старом, изрядно изъеденном временем, но еще прочном деревянном кресле, невесть как оказавшемся в комнате, которую отвели под штаб. Глухой слитный шум толпы, затоплявшей огромный магазин, доносился сюда неровно, как-то волнами, и не мешал, а скорее помогал думать. Уже совсем близок тот день, в который Павлу зададут вопрос: «Куда?» А он должен ответить на этот вопрос сегодня, сейчас. Руководитель научно-студенческого кружка уже не раз затевал с ним разговор насчет аспирантуры: что-то было, очевидно, рациональное в тех докладах, которые Павел готовил. Беседовали с некоторыми студентами-старшекурсниками, в том числе и с ним, работники прокуратуры, подбиравшие себе заранее наиболее подходящие кадры из будущих выпускников. Так куда? Как быть? Кем быть? Даже смешно. Неужели снова пришел к тому же? Казалось, дорога избрана, а она, выходит, опять разбегается направо-налево?

Любопытный это процесс — выбор действительного призвания. Хорошо, когда в детские, юношеские годы определилось тяготение к искусству ли, к науке либо к определенной профессии. А как быть, если вот-вот аттестат зрелости тебе вручат, но совсем еще неясно, за что же браться? Как не ошибиться в том главном, чем живет человек? Обстоятельства настойчиво толкают его к одному, а душа лежит совсем к иному, еще и не осознанному роду деятельности.

До сих пор текла жизнь Павла в общем и целом довольно ровно. Ну, пусть из девятого класса ушел: директор школы посчитал, что в ее стенах не должно быть драк, даже если они возникали на принципиальной почве. Ладно, формально директор, конечно, был прав. Зато один из первых автобусов стал возить Павла в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию, в учебно-опытном хозяйстве которой прибавился еще один рабочий. Десятилетку окончил в школе рабочей молодежи. И… решил стать моряком. Поехал в Таллин. Моряком не стал, помешала морская болезнь. Возвратился в Москву. Опять сел за книги. Начал готовиться в университет, задумав, к великому торжеству родителей, поступить на биологический факультет. Дома только и считают за науки биологию да ботанику, а они ему так же безразличны, как, например, лингвистика или там архивное дело. Только с отчаяния взял курс на биофак, потому что не разобрался в себе самом.

Книги и спорт — вот разве два увлечения, без которых Павел пока совершенно не представлял своего существования. Что касается спорта, то тут все было ясно и просто. Очень рано, в тринадцать лет, узнал он, что такое ни с чем не сравнимый восторг победы над самим собой, радость постоянного возвышения над тем пределом, который вчера казался недостижимым. Гимнастика и баскетбол, позже бокс, вольная борьба и мотоцикл. Павел очень быстро шагал по ступеням мастерства и, достигнув его в одном виде спорта, обращался к другому. Уже никак нельзя было назвать подростком этого крепкого парня, с немного коротковатой шеей, которая, как у каждого завзятого тяжелоатлета, обозначалась у основания длинными пологими мышцами, переходившими в чуть покатые широкие плечи. А он все накапливал и накапливал силу, ловкость, спортивное умение. Вероятно, ему постоянно хотелось видеть перед собой препятствия, которые нелегко было бы преодолевать.

А что происходит с ним сейчас? К книгам и спорту нежданно-негаданно прибавилось еще одно увлечение. Да какое! Он даже себе не решался еще признаться, не то что родителям, куда тянет его теперь больше всего. Может, нашел свое «единственное»?..

Собственно, виноват во всем был именно спорт. Горком комсомола подбирал крепких ребят, чтобы направить их в бригады содействия милиции. А кому же, как не Павлу, перворазряднику, на равных боровшемуся с мастерами спорта, кому же, как не ему, возглавить один из отрядов? Серега Шлыков и еще с десяток нехлипких ребят из Марьиной рощи тоже стали вместе с Павлом бригадмильцами. С большим рвением занимались они, как говорило милицейское начальство, «профилактикой» в центре города.

— Будем тебя, Калитин, прописывать в отделении. Или в штат брать. Все равно ты и днюешь и ночуешь у нас. Как только терпят тебя в Тимирязевке?

Начальник отделения милиции майор Александр Титыч Миронов нечасто расщедривался на похвалы. И за этими его шутливыми фразами скрывалось признание того, что Павел и его отряд действовали как надо.

А Павлу все больше нравилось новое комсомольское поручение. Часами мог он просиживать над картой района, который обслуживало отделение, придумывал разные хитрые приемы борьбы с хулиганами, спекулянтами, карманниками, менял точки постов, время обходов, маршруты. И все чаще начинал подумывать, что… просто не имеет права идти на биофак. Родители, разумеется, будут недовольны. Они считают, что дети непременно должны стать биологами. И не понять их нельзя — ведь такова давняя семейная традиция, поддерживаемая многими поколениями Калитиных. Уже надо было подавать документы в вуз. Но в какой?..

— Калитин! К начальнику, давай бегом. Что-то срочное, — услышал Павел в телефонной трубке, едва зашел в тот вечер в комнату бригадмила.

— Садись, Калитин, — не по-обычному торжественно пригласил майор. — С праздником тебя.

Предчувствуя какой-то подвох, Павел даже не спросил, о каком празднике идет речь.

— Да я без всякого, Калитин. Ты что глядишь на меня, будто я сейчас голубей из кармана начну вынимать? Привыкли, черти, что я все шуточками с вами. Премировали нас с тобой. И еще кое-кого из работников отделения и из твоей бригады.

— Спасибо.

— Тебе тоже спасибо. Смотри, как центр почистили с помощью твоей бригады, любо-дорого. А ты чего это какой невеселый? — внимательно взглянул на Павла начальник отделения. — Или промахнулся где?

— Промахнулся, Александр Титыч…

И Павел, совершенно неожиданно для себя, заговорил о том, что в последние месяцы не давало ему покоя. Заговорил не с близким человеком, а с работником милиции, который даже по имени его никогда не называл. И если и толковал с ним, так только о делах бригадмила да тех происшествиях, расследование и ликвидация последствий которых каждый день составляли суть милицейской работы.

Майор казался старше своих сорока. В гладко зачесанных черных волосах много седины. Лицо простое, некрасивое, в редких оспинах, очень выразительная, обезоруживающая улыбка. Хороший, добрый по натуре человек, чтобы прикрыть, как он считал, этот свой недостаток, начинал обычно чуть неуклюже подшучивать.

Выслушав Павла, Александр Титыч вздохнул, потер с натугой руками глаза (Павел знал, что это у майора «дипломатическая пауза») и сказал:

— Отца и мать, понятное дело, обижать никак нельзя. Но ты их крепко обидишь знаешь чем? Если будешь плохим — понимаешь, плохим! — биологом. А какой из тебя биолог, когда ты прирожденный оперативник? Верно? Верно. Значит, тебе обязательно надо идти… на юридический. Юрист ты, и никаких сомнений. И мы с тобой должны это доказать.

Что означали таинственные слова «мы с тобой», было не совсем ясно. Но приятно.

Через несколько дней дежурный по отделению, позвонив Калитину домой, передал просьбу майора срочно зайти к нему. Миронов встретил Павла ликующий, но не мог удержаться от соблазна пошутить.

Павел уже давно отметил про себя, что это вовсе не исключение, а традиционная особенность. Юмор, смех, добрый розыгрыш товарища вполне успешно соседствовали в милиции с постоянной максимальной собранностью и готовностью к риску, которых требовала от людей профессия. Соседствовали и помогали, создавая ту отдушину, душевную разрядку, которая обязательно нужна во всяком деле, если человек трудится с полным напряжением сил.

А майор между тем, усадив Павла, устроился сам за маленьким столиком напротив и глубокомысленно спросил:

— А не знаешь ли ты, Калитин, кто первый такую мудрую мысль высказал: «Дабы в России что начать, нужна бумага и печать»? А?

Даже привыкнув к шутливой манере, в которой иной раз вел разговор Александр Титыч, Павел иногда терялся от его неожиданных вопросов, будто бы и вовсе не имеющих никакого отношения к предмету беседы.

— Не знаешь? Ага. Это изрек поп Варлаам еще при Иване Грозном. Вот так.

И, перевернув лист бумаги, лежавший перед ним, белой стороной вверх, сказал:

— Угловой штамп есть? Есть. Круглая печать? Наличествует. А концовочка этого документа такая: «рекомендует Калитина Павла Ивановича на юридический факультет Московского государственного университета имени Ломоносова». Милиция — она твоей крестной мамашей становится. Дошло? Свердловский райотдел ходатайствует. Бумага необычайной силы. Понятно, если и будущий студент Калитин не подкачает на экзаменах.

В университет Павла приняли. Когда же студенты юрфака выступили с предложением создать при МГУ первую в Советском Союзе народную дружину, в числе инициаторов был, разумеется, и Павел. Он же стал и начальником дружины. И вот уже семьдесят студентов университета в строгом соответствии с законами познаваемой ими юриспруденции проводят в ГУМе активную профилактическую (и иную!) работу.

Нет, после всего этого не может он изменить ей, своей «крестной мамаше». Значит, в милицию?

Милиция!.. Это слово с детских лет вызывало у Павла сложное чувство: преклонения перед смелостью и боязни, как чего-то излишне прямолинейного, грубоватого, бескомпромиссного. Конечно, работники милиции, которые хватают и сажают в тюрьму закоренелых преступников, в силу особенностей своей профессии обязаны быть железными людьми. Но почему им не иметь при этом таких человеческих черт, как доброта, отзывчивость, жизнерадостность, наконец, просто гибкость ума?

«Ты человек или милиционер?» — эту ироническую фразу произносили частенько взрослые, уважаемые Павлом люди. На тяжелую, опасную и малооплачиваемую тогда работу в милиции, как он слыхал не один раз, шли будто лишь те, кто не сумел устроиться в другом месте.

Что ж, как и всюду, были, вероятно, и тут недалекие, чиновного склада работники, равнодушные к своему делу, бездумные исполнители. Но разве можно по таким случайным людям судить о всей милиции? А ведь все эти домыслы живучи, их поддерживают, распространяют. Кто? Обыватели? Не только. А для чего? Одни — потому, что не повезло на встречу с милицией, другим есть расчет представлять милицию в столь невыгодном свете, третьи (а их как раз и больше всего) — особенно не вдумываясь, под давлением сложившегося в их кругу общего мнения. И кстати, все, кто только что подсмеивался или негодовал, обсуждая действия милиции, весьма охотно читают посвященные ей книги, ожидая от авторов детективов, что они покажут силу и логику мышления, находчивость, самоотверженность, человечность ее сотрудников, то есть именно те качества, в которых они совсем недавно вовсе отказывали милиции…

Ну, отдохнул немного, взглянул назад-вперед, определил линию, а теперь пора подвести итоги дня. Павел достал из лежавшей в столе кожаной папки, с которой ходил в университет, толстую тетрадь в пластикатовом переплете. Тетрадка «для мыслей»… Многие юристы-третьекурсники по совету преподававшего у них криминалистику профессора Владимира Николаевича Кудринского стали вести такие тетрадки. Они записывали в них свои впечатления об уголовных преступлениях, с которыми встречались, когда проходили практику, отмечали факты, что насторожили их или казались непонятными. В тетрадках с завидной уверенностью ниспровергались одни научные авторитеты и утверждались другие. Короче говоря, с легкой руки Владимира Николаевича студенты вступали на путь исследователей. И видно, действительно билась в этих юношеских торопливых записках некая живая мысль, потому что не однажды еще, уже на работе в розыске, обращался Павел к «тетрадке мыслей», находя в ней доводы в пользу своих наблюдений, а нередко и заново осмысливая на ее страницах прежние выводы.

Худой, высокий, сутуловатый, с крупными чертами лица и с резкими неожиданными движениями, Владимир Николаевич стал доктором наук, когда ему еще не было и тридцати, но молодости своей отнюдь не стеснялся. В темной одноцветной рубашке с расстегнутым воротом (галстуков терпеть не мог!), он, стоя на кафедре, скорее напоминал одного из студентов, нежели их наставника. Но стоило Владимиру Николаевичу оседлать своего любимого конька и начать рассуждать, скажем, о «проклятых» вопросах криминалистики, как вместе с ним начинали бродить по запутанным лабиринтам этой увлекательнейшей науки все до единого человека, до отказа заполнявшие аудитории на его лекциях.

И можно было поручиться, что Владимир Николаевич совсем не ради одной «теории» так много времени отдавал психологии. Ему стоило лишь толкнуть с горы очередной полемический «ком», а он уже сам двигался дальше, обрастая все больше и больше, и стремительно несся вниз, чтобы, ударившись там о твердую скалу научных аргументов, рассыпаться на мельчайшие частички опыта, каждую из которых обязательно понесут с собой дальше профессорские ученики.

Наиболее длительным и горячим оказался на курсе Павла спор, не утихавший, очевидно, с тех пор, как объявились на свете правоведы, — спор о том, существуют ли задатки, которые передаются профессиональными преступниками своему потомству, и отражаются ли преступные наклонности на чертах лица, на всем облике закоренелых уголовников.

Жаркие схватки шли в основном вокруг теорий Чезаре Ломброзо — знаменитого в прошлом веке итальянского врача-психиатра, ученого-биолога и автора многочисленных трудов по психиатрии и криминологии. «Естественнонаучная» теория преступления Ломброзо утверждала вечное существование преступности, признавала преступление явлением, присущим не только человеческому обществу, но и миру животных и даже растений.

Полемический пыл будущих юристов вполне объясним. Ведь Ломброзо дошел до того, что предлагал учредить специальные комиссии для применения мер безопасности к действительным или возможным преступникам. Он рекомендовал одних лечить, других — пожизненно изолировать, третьих — уничтожать.

Да и с чертами, о которых писал Ломброзо, все обстояло гораздо сложнее. Отнюдь не обязательно находить в лице профессионального уголовника черты вырождения. Вон с каким солидным «стажем» мошенники-рецидивисты, которых только что увезли. А увидит их тот, кто не знает, что они за птицы, примет за вполне достойных людей. Что касается наследственности, то она у этих образованных воров в какой-то мере «играет» на Ломброзо. И папы, и деды, и прадеды их — известные в Одессе коммерсанты, то бишь ловкие дельцы или, иначе, непойманные жулики крупных масштабов.

Не велик еще у Павла жизненный опыт — надежный помощник в расследовании преступлений. Еще более скромны достижения в самой практике этих расследований. Но он может все-таки припомнить обстоятельства и совсем иные, нежели те, что сложились с пожилыми мошенниками. А Чезаре Ломброзо и тут должен отступить.

Было такое короткое время в Москве, когда ее буквально наводнили кустарные патефонные пластинки с записями наиболее душещипательных песен Лещенко, Вертинского и самых разухабистых танцевальных мелодий, привезенных с Запада. Где же находится таинственная подпольная «фабрика»? Откуда ее организаторы берут в таком количестве дефицитнейшее сырье для своей продукции? Кто и по каким каналам ее распространяет? На последний вопрос удалось ответить довольно быстро. В ГУМе дружинники Павла Калитина задержали мальчишку лет четырнадцати, который продавал самодельные пластинки. Вскоре попались еще трое учеников ремесленного училища, предлагавших возле университета студентам купить такую же «музыку из-под полы». Кто-то вербовал малолетних — с них, мол, спрос меньше, — чтобы сбывать ходовой товар. Но кто? Мальчишки никак не хотели называть тех, кто снабжал их пластинками и кому они должны были передавать выручку.

Дружинники Павла с воодушевлением помогали оперативным работникам следить за всеми подозрительными подростками, регулярно навещавшими ГУМ. Но тут пластинки начали реализовывать, и совсем не в ГУМе, а сразу на нескольких рынках и возле вокзалов, бабы-спекулянтки, давно взятые на заметку милицией. Но и те из них, которые были арестованы, наотрез отказывались что-либо сообщить.

История с пластинками затягивалась. А тут еще ее заслонила во внимании Павла неприятность с Сережей Шлыковым. Еще во время войны, когда семьи Калитиных и Шлыковых эвакуировались в Саратовскую область, мальчишки пробовали заниматься «закаливанием» — ходили по снегу босиком. Для Павла эти эксперименты закончились лишь жестокой простудой, а Сергей слег с воспалением легких. Истощенный детский организм никак не мог тогда справиться с тяжелой болезнью. И вот теперь, много лет спустя, легкие у Сергея опять начали пошаливать, и Павел почти насильно затащил друга к рентгенологу.

В небольшой поликлинике, куда они пришли, очередь у рентгеновского кабинета подвигалась убийственно неторопливо И тут произошел инцидент, несколько разрядивший обстановку серой монотонности лечебного учреждения. Над входом в кабинет врача только-только погасла красная лампа, возвещавшая о конце очередного просвечивания, как сразу же за ручку двери схватился неизвестно откуда взявшийся человек в коричневом, не очень опрятного вида костюме и с перевязанной щекой.

— Куда же вы, гражданин? Сейчас моя очередь. Нехорошо так, — попытался усовестить человека с флюсом старичок, сидевший у входа в кабинет.

— У меня флюш. Шрочный шнимок. Операцию должны шделать, шуб удалить, — прошепелявил человек в коричневом костюме.

Естественно, возник шум. Прибежала дежурная сестра — наводить порядок. И здесь выяснилось, что человек с флюсом не записан к рентгенологу. Более того, он вовсе не имеет никакого отношения к поликлинике научных работников: семью Шлыковых прикрепили сюда, так как отец Сергея был кандидатом наук.

Скандал назревал с угрожающей силой. И тогда из кабинета выглянул сам рентгенолог. Рыжеволосый, быстроглазый, с весьма уверенными манерами и неприятно-металлическими нотками в голосе, он прежде всего пригласил к себе больного старичка. Потом негромко что-то сказал сестре и сверкнул глазом на человека с флюсом, отчего тот сник и исчез так же неожиданно, как появился.

С Серегой все обошлось сравнительно благополучно. У него нашли просто застарелый, внезапно обострившийся бронхит. А тут в профкоме университета подвернулась «горящая» путевка на берег Черноморья.

— Вовремя захватили твою болезнь, — успокаивал все еще переживавшего друга Павел. — Доктора уверяют, что после горячего крымского солнышка все абсолютно пройдет.

Вскоре самолет умчал Шлыкова на юг. А Павел все не мог отвлечься от совсем будто бы пустяковых событий, свидетелями которых они с Серегой были, когда ожидали очереди к рентгенологу. Подумаешь, хотел этот тип с флюсом вне очереди пролезть. И то, что он без записи вообще, — тоже факт, отнюдь не стоящий внимания. Допустим, рыжий рентгенолог принимал «левых» больных или просто знакомых. В лучшем случае такое обстоятельство заслуживает гневной страницы в жалобной книге. Но так-то оно так, а какой-то подспудно тревожащий чертик продолжал беспрестанно нашептывать: поддельные пластинки делались именно на использованной или засвеченной рентгеновской пленке; нет ли тут какой связи с той историей?

Конечно, проще всего было бы сразу пойти на Петровку, 38 к тому же Теплову и рассказать о своих сомнениях. Но Павел больше всего на свете боялся показаться смешным. Самому предпринять какие-либо шаги, скажем, разок-другой посидеть в очереди перед рентгеновским кабинетом, еще понаблюдать? Нет, это было бы непростительным мальчишеством. Окажись там действительно преступники, он мог бы их спугнуть. А если они плод его домыслов, так тем более ни к чему разыгрывать из себя сыщика.

Но обдумать до конца то, чему стал свидетелем, он обязан. Несомненно. Допустим, что гражданин с флюсом явился к рентгенологу не зря. А зачем? Сообщить новости он успешно мог по телефону: когда Павел заходил с Серегой в кабинет, он заметил, пока горел свет, на столике в углу аппарат. Вынести хотел что-либо из кабинета человек с флюсом? А как? И почему бы этого не сделать самому рентгенологу после окончания приема? Предположим, рентгенолог боялся, что его могут остановить и обыскать. Но тогда тот, с флюсом, должен был иметь с собой какую-то «емкость» для груза. А в руках у него ничего не было. Правильно, в руках не было. Но когда он сидел напротив кабинета, нетерпеливо ерзая на краешке стула (Павел приметил его, когда от скуки разглядывал все вокруг), в ногах ведь у него стояла достаточно вместительная дерматиновая сумка. В такую «тару» войдет по крайней мере несколько сот тонких и легких рентгеновских пленок. А когда в кабинете во время просвечивания стоит кромешная тьма, вполне можно умелому человеку опустить незаметно в сумку заранее приготовленное «сырье». Но зачем было гражданину с флюсом соваться без очереди и тем привлекать к себе внимание? Куда спокойнее было бы смиренно отсидеть свое и войти в кабинет честь по чести, без скандала. Хорошо, а коли обстоятельства заставили торопиться?

Промучившись со всеми этими «предположим», «допустим», «если бы», Павел все же позвонил в МУР, Фридриху Дмитриевичу Теплову.

— Заходи, заходи. Калитин, говоришь, фамилия? Зовут как?

— Павел.

— По батюшке надо еще, для пропуска.

— Иванович.

— Записываю… Павел Иванович. Через сколько будешь?

— Через полчаса можно?

— Отлично. Жду.

Теплов слушал Павла, ни разу не прервав вопросом, и что-то не то записывал, не то просто чертил красным карандашом на лежавшем перед ним листке. Павел выложил все, что хотел, а Фридрих Дмитриевич продолжал молчать.

— Значит, третий курс на юрфаке осиливаешь? — поднял наконец глаза Фридрих Дмитриевич. И улыбнулся.

— Да.

— Ну, чем же, дорогой Павел Иванович, тебя порадовать? Раньше бы нам сообщил, когда сразу догадка на ум пришла, — это было бы полезней. Но и так, надо сказать, в правильном направлении мозги у тебя работают, и глаза на месте. В общем какие у тебя планы на будущее, мне неизвестно, но, если задумал в милицию после университета, считай, должность тебе в моем отделе обеспечена…

Оказывается, как рассказал Фридрих Дмитриевич, рыжий рентгенолог был далеко не главной фигурой в шайке жуликов, наживавшихся на изготовлении кустарных пластинок из краденого сырья. Его кабинет был лишь своеобразной «ширмой», под прикрытием которой устраивались всяческие махинации с пленкой. А тип с флюсом исполнял роль связного.

— Но «епархия» тут не наша, этим занимается ОБХСС. МУР же имел к этому делу только боковой интерес. Один постоянный «клиент» розыска, как стало известно, сбежал из тюрьмы, где отбывал наказание за очередной вооруженный грабеж. Бандит имел словарный запас всего из нескольких десятков слов, среди которых любимым было «то-то». Вот этот Тота, как его прозвали, и стакнулся с жуликами, занимавшимися грампластинками. Исполнял он у них своеобразную обязанность «пугателя» новичков, чтобы они думать не смели когда-либо порвать с ворами.

Фридрих Дмитриевич показал Павлу фотографию Тоты. Страшную физиономию громилы с пустыми глазами, выдающейся вперед челюстью и лбом в полтора пальца. Классический тип «преступного человека», отягощенного, по Ломброзо, «опасным состоянием» и самой природой предназначенного к совершению преступлений. А родители? Потомственные, прославленные в своем краю горняки. Да и сам в шахте не один год уголек долбил. Подвела слабость к водке. Нелегко, понятно, делать из этого рецидивиста ангела с крылышками. Но, может быть, и не труднее, чем из иных его коллег, куда более молодых и привлекательных на вид.

Ладно, оставим Чезаре Ломброзо и его теории. Но почему в наши дни становятся преступниками вот эти 18—20-летние парни, у которых тоже, как правило, хорошие, дружные семьи? Сколько таких прошло через штаб народной дружины в том же ГУМе. Почему они сбиваются с пути?

Много лет еще пройдет прежде, чем Павел сумеет только приблизиться к ответу на этот, пожалуй, стержневой вопрос нашей криминалистики. И годы спустя Павел с благодарностью будет вспоминать своего университетского профессора. «Разбирайтесь досконально, — говорил студентам Владимир Николаевич Кудринский. — В каждом отдельном случае обязательно ищите свой ответ на этот нелегкий вопрос. Потому что найденный ответ даст возможность заделать еще одну щель, через которую проникает к нам мразь преступности».

Профессор научил будущих прокуроров, следователей, оперативников самому бесценному — умению «зреть в корень»; осмысливать факты, проникать в духовный мир обвиняемого, обязательно находить человеческое в человеке, даже если он совершил преступление.

Это очень большая удача, когда основы твоей будущей профессии дает такой наставник. И вдвойне велика удача, если у тебя хватает воли и здравого смысла, чтобы заставить себя отказаться от прежних представлений, взглядов, привычек, черт характера. Иначе говоря, чтобы взять и сделать своей собственностью все то доброе, что тебе хотят передать.

…Павла так затянула учеба, столько времени отнимала дружина и еще некоторые важные события, назревавшие в его жизни, что он если и приходил домой, то только ночевать. А бывало, и ночи надо было бодрствовать.

Если к этому добавить, что за все время учебы в университете Павел получил всего лишь пять троек — по одной в год, — то станет понятным, почему домашние видели его буквально считанные минуты, обыкновенно по утрам. Выпив залпом чай и на ходу дожевывая завтрак, он кричал уже на лестнице в ответ на тревожный вопрос матери:

— Все в лучшем виде, мамуся. Не беспокойся.

И, как в школьные годы, летел вниз, перепрыгивая через целые марши.

Так совсем незаметно подошла пора государственных экзаменов.

Павел шел от метро пешком. Шел не один. Рядом была Лида. Они только что вернулись из последнего студенческого турпохода. Палатки, костры на берегу лесного озера под Звенигородом, гитара, как водится, песни, печеная картошка с воблой — завершающий туристский аккорд прозвучал в общем на славу.

Кто такая Лида? Чтобы понять, какая она, эта Лида, и что она значила для Павла, конечно, нужно взглянуть на нее его глазами. Очень милое сероглазое существо с собранными на затылке в большой пучок темными, разделенными на ровный-ровный пробор волосами. Тоненькая и тихая, она поразила Павла вовсе не своей «неземной» красотой. Чем? Вероятнее всего, совершенно неправдоподобным сочетанием нежной девичьей хрупкости и абсолютно мужского гранитно-непреклонного характера.

Еще на первом курсе ребята из дружины Павла не без удовольствия выполняли однажды роль «блюстителей нравов и порядка» на новогоднем балу. В гости к студентам университета приехали многие собратья по учебе из других московских вузов. В самый разгар бала, прервав вихревой вальс, перед Павлом как вкопанный остановился знакомый студент и представил ему свою партнершу:

— Лида из пединститута. Специализируется по трудновоспитуемым детям. А так как ты, Калитин, известная всем сложная в общем личность, то девушка изъявила желание попрактиковаться на тебе.

Павел не любил ни танцевать, ни вести легкие «светские» беседы. Да и не расположен был тратить время подобным образом. Лида и любила и была расположена. Самое же забавное заключалось в том, что Павел подчинился.

И вот Лида уже идет рядом с Павлом к нему домой знакомиться с мамой и папой. Одна рука Павла на лямке внушительного рюкзака, вторая — отдана Лиде. Идут, взявшись за руки. Больше молчат. Улыбаются.

Идут по Цветному бульвару.

Пелена вездесущего серого городского налета еще не успела покрыть первые летние цветы и распустившиеся в полную силу листья деревьев. Яркость красок растений подчеркивают красный песок и раскаленный прожектор солнца. Праздник вокруг. Праздник в душе. Все хорошо. Все обязательно будет хорошо. Не тревожит, почти совсем не тревожит разговор с отцом. Откладывать разговор нельзя. И о Лиде и о том, какое заявление собирается подать Павел в комиссию по распределению.

Марьинский мосторг… Школа, где в позапрошлые времена они с Серегой Шлыковым так усердно устраивали себе первые радости и первые жизненные неприятности… Скоро покажется обсаженная высокими тополями старинная улочка со своими деревянными строениями, ветхость которых не очень прикрывал и толстый слой штукатурки, как на доме, второй этаж которого занимали Калитины. Вот и он. Но что это? Там, где еще двое суток назад стоял их недавно отремонтированный, покрашенный в веселую розовую краску дом, теперь виднелся лишь черный, полусгоревший остов с пустыми глазницами окон.

— В субботу и полыхнул, Пал Ваныч, — не преминула пояснить проходившая мимо женщина в кухонном фартуке и с пустым помойным ведром. На их маленькой улице все знали всех. — Марья, дворникова сноха, с газовой плитой, что ли, не совладала. Как свечечка занялся. Твои, Пал Ваныч, все в спокое.

— Где же они? — Павел не вытирал лицо, сразу покрывшееся холодным потом; капли его стекали из-под соломенной шляпы на глаза, и он плохо видел, но никак не мог сообразить почему. — Где же они? — повторил он и сбросил рюкзак, готовый бежать туда, куда скажет соседка.

— Да в школе вашей их всех поместили, погорельцев-то. Теперь нечего и говорить, запросто квартиры дадут. И сомневаться нечего.

Но Павел ничего этого уже не слышал. До сознания его дошло только: «в школе». Он бросился было назад, потом вернулся, схватил за руку Лиду, кое-как пристроил на одно плечо рюкзак. И они побежали.

Беда приходит верхом, а уходит пешком. Тяжко захворала Елена Михайловна, мать Павла.

— Ты бы мог наконец вести себя как положено сыну, — с горечью сказал осунувшийся, постаревший Иван Георгиевич. — Не только пожар свалил мать в постель. Ты довел ее до такого состояния. Думаешь, она не переживала, не беспокоилась за тебя все эти годы? Не говорила ничего, все в себе держала. Но я-то знаю, чего ей стоили все эти бессонные ночи, которые ты посвящал разным «операциям». Кому нужна твоя бескорыстная лихость? Что выиграет наш закон, если еще один молодой человек падет от ножа разбойника? Существует милиция, ей деньги платят за службу. А почему ты, человек с высшим образованием, без нескольких недель дипломированный юрист, почему именно ты по общественной линии, видите ли, обязан бороться со всей этой нечистью и подвергать свою жизнь опасности?

Прошло несколько месяцев после пожара. Семья Калитиных жила в новой квартире, в только что отстроенном многоэтажном доме в районе Химок. Здесь и начался этот разговор. Как Павлу реагировать на него? Имеет ли он право воспользоваться случаем? Должен ли именно сейчас сказать отцу все, что хотел? А к чему это приведет? Он облегчит свою душу, успокоит совесть. Так? А нервозная обстановка в семье только усугубится.

— Ладно, папа. Позволь мне сейчас не отвечать тебе. Со многим из того, что ты мне сказал, я согласиться никак не могу, хотя и понимаю тебя. Но лучше нам перенести разговор на другой раз. Да и маму тревожить не следует, ты прав. А сам не заметил, как разволновался и голос повысил.

— Повысишь тут, — Иван Георгиевич говорил уже куда более спокойным тоном. — Но откладывать ничего не следует. Тем более, насколько мне известно, потом будет поздно. За тобой последнее слово. Хочешь, считайся с тем, что я тебе скажу, хочешь, нет — ты уже взрослый человек, и давить я на тебя не собираюсь. Не в правилах нашей семьи было это делать и когда вы с сестрой даже подростками были. Но чтобы не беспокоить маму, давай пойдем в парк.

Парк в эти предвечерние часы был почти пуст. Маленьких детей уже увели заботливые родители, а возвратившиеся с работы люди, видно, еще не справились с домашними делами. Было душно. От зданий, от асфальта мостовых и тротуаров, сквозь заслон зеленых полос шло горячее дыхание уставшего за день города. Сели на пустую лавочку. Отец закурил.

— Ты меня извини, Павел. Погорячился. Что-то, когда одно к одному, не срабатывают уже сдерживающие центры. Ничего не поделаешь, поизработались нервишки. Но если не считать деталей и эмоционального накала, то в главном я со своих позиций не сойду ни на йоту. Тебе немедленно надо оставить дружину и всякие связанные с нею милицейские хлопоты. Пора взяться за ум, подумать о будущем.

— Скажи, папа. Вот ты когда-то рассказывал мне, что в свои юные годы вопреки воле родителей вел в революционном кружке работу. Так ведь там тоже очень опасно было. И насчет долга и принципов ты мне очень хорошие слова говорил.

— Демагогия. И нечестный прием…

— Подожди, пожалуйста. Я только закончу мысль. И потом, я точно помню это, зашла речь о призвании, о верности человека своей большой цели, мечте.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что работа в дружине не дань романтике, не поиск сильных ощущений, не бравада, не мальчишество. Я готовлю себя. Понимаешь, сознательно готовлю к работе в милиции.

— Ты серьезно это?

— Как нельзя более серьезно. Так же, между прочим, серьезно, как воспринял в свое время рекомендацию, которую мне дала милиция для поступления именно на юридический факультет. Этот вексель я обязан и хочу оплатить. Я люблю, папа, эту работу, живу ею.

— Вот теперь ты кричишь. Кажется, на нас обращают внимание. Но если не секрет, кем же ты собираешься быть в милиции? Участковым уполномоченным с юридическим образованием?

— Вероятно, наступят времена, когда и все участковые уполномоченные будут иметь университетские значки. Меня, однако, интересует другое. Буду просить, чтобы направили в уголовный розыск.

Иван Георгиевич несколько раз шумно и тяжело вздохнул, как делают обычно люди с сердечной недостаточностью, когда волнуются. С трудом поднялся со скамьи. Сначала медленно, потом заметно прибавив шагу, не оборачиваясь, пошел впереди Павла.

А вскоре, как раз в преддверии тех дней, когда должна была начать свою работу государственная комиссия по распределению, в университетской многотиражной газете была напечатана статья Павла «В доблестные органы милиции». Серега Шлыков дополнительно занимался интенсивной агитацией и пропагандой. Вместе с ним и Павлом на работу в московскую милицию были направлены из этого выпуска еще восемнадцать молодых юристов.

Лида получила диплом с отличием, и ее рекомендовали в аспирантуру. Вскоре Лида и Павел отпраздновали свадьбу. И Павел, как не замедлил съязвить Серега, «пошел в зятья» — переехал жить в большую квартиру Лидиных родителей.

…Перед ним все стояло лицо Ольги. Усталое, очень худое лицо совсем молодой женщины — ей и двадцати одного еще нет, — выражавшее сейчас такое безразличие ко всему окружающему, с таким безнадежно ушедшим в себя взглядом, что смотреть на нее, разговаривать с ней было тяжело. Почему она такая? Что произошло в ее жизни? Как случилось, что очень неглупая, получившая неплохое образование, стала она опасной преступницей? Вопросы обступали со всех сторон, не позволяли сосредоточиться ни на чем другом. А забот, как нарочно, накопилось сверх всякой меры — и служебных и разных.

Прежде всего дали наконец в руки настоящее самостоятельное дело. И старший оперуполномоченный Калитин должен оказаться на высоте. Конечно, надо еще поднабраться опыта. Стесняться тут нечего — чем быстрее и лучше он это сделает, тем меньше хлопот будет доставлять впредь. Вон с бандитской группой Насти как нескладно вышло. Поторопился Петя Кулешов, хотел пооперативнее сработать, а получилось «кисло-сладко», как сказал Степан Порфирьевич. Семь месяцев но всей стране поодиночке вылавливали грабителей, и только потому, что один человек, от которого зависела их судьба, совершил неверный, неточный шаг, дал им возможность ускользнуть. Нет, торопиться тоже следует с оглядкой… И Павел опять расспрашивает и расспрашивает. Ездит «дублером» с товарищами, наблюдает, как они действуют. Спускается к следователям, часами сидит, слушает, смотрит, ставит себя на их место, на место обвиняемых, свидетелей.

Но все, чему учили, что представлялось таким простым и логичным, когда намечал план допроса и разбирал его по деталям сам с собой, обсуждал с товарищами, — все куда-то пропадало, забывалось, как только оказывался один на один с этой неряшливо одетой, бледной до синевы женщиной со всегда опущенными в пол глазами и плотно сжатыми губами. И ко всему еще добавлялся пренеприятнейший разговор с Вазиным, весьма строгим начальником Павла, которому не терпится с передачей этого «элементарнейшего» дела в суд. Если бы только суметь разбудить Ольгу, заставить ее по доброй воле самой говорить. Что для этого надо сделать? Где найти первое звено цепочки? И Павел в какой уже раз начинает перебирать в памяти то немногое, что пока известно об Ольге.

…Возле витрины комиссионного магазина на Арбате обычно останавливается много людей: здесь специально торгуют только обувью и всегда можно выбрать пару, что по вкусу. Особенно много тут женщин. Это и естественно — как иной моднице удержаться от соблазна и не взглянуть на новую изящную модель?

— Но это же мои туфли! — вдруг вскрикнула одна из таких любопытных, указывая стоявшей с ней рядом приятельнице на зеленые замшевые лодочки. — Помнишь, на работе у меня кто-то стащил из телефонной тумбочки, где я их прятала? Недели две назад украли. Давай зайдем, спросим, как они здесь оказались.

Зашли. Туфли достали с витрины, и владелица их указала на едва заметную потертость на внутренней стороне задников.

— Это мой бич. Походка такая, что в первый же раз надену купленную пару, сразу заметка получается. А кто вам сдал их? Это нельзя узнать?

— Почему же. Сейчас скажем, — засуетилась продавщица: не очень-то приятно убедиться в том, что торгуешь краденым товаром. — Мы приемные квитанции по документам оформляем. Вот, пожалуйста…

Посмотрели. Зеленые лодочки сдала на комиссию Вера Климентьевна Зинина.

— Я помню эту женщину, — сказала приемщица. — Миловидная, черные волосы с завивкой большими волнами. Совсем молоденькая. Я ее заприметила, потому что квитанцию ей оформляли не по паспорту, а по служебному удостоверению… Директор наш разрешил. И еще — пальто у нее синтетическое с переливами, а я давно хотела дочери такое купить. Она через день наведывается, узнает, продали или нет ее, то есть ваши, туфли… Кажется, и сегодня обещала зайти.

Адрес на квитанции, как и можно было предположить, оказался вымышленным. Но через несколько часов женщина, сдавшая зеленые лодочки, действительно навестила комиссионный. Ее задержали, доставили в ближайшее отделение милиции. Здесь, как положено в таких случаях, спросили документы. Говорит: нет. Нашли у нее служебное удостоверение на имя Зининой Веры Климентьевны с переклеенной фотокарточкой. Откуда удостоверение? На улице, отвечает, нашла. Вызвали Зинину. Показала, что из кабинета научно-исследовательского института, где она работает, недавно была совершена кража. Вор воспользовался тем, что большинство сотрудников института ушли на обед, зашел в пустовавший кабинет и из незапертого ящика письменного стола похитил сумку с деньгами и документами.

В МУРе стало известно о задержанной. Ею заинтересовались. Серия аналогичных таинственных краж была зарегистрирована во многих районах Москвы. Главным образом в учреждениях при подобных же обстоятельствах пропадали сумки, туфли, плащи, деньги. Старшему оперуполномоченному Калитину было поручено заняться подозреваемой.

День, другой, целую неделю бьется с задержанной Павел. И тут поступает заявление от некой Котовой Анны Гавриловны. Так, мол, и так, пропала моя дочь Ольга. А я совсем беспомощный инвалид, и еще дочурка Ольгина, внучка моя, значит, на руках осталась. Прошу помочь. Может, что случилось с Ольгой.

Едут к Котовой. Она без обеих ног. Показывают ей фотографию. Ольга! Доченька! Где она?

Анна Гавриловна слова сказать больше не может: рыдает, понимая, что дочь попала в беду. Да особенно и расспрашивать ее Павел не захотел. Было нестерпимо жаль и эту преждевременно постаревшую, несчастную женщину и Ольгу, по каким-то причинам решившую, видимо, поставить крест на своей неудавшейся жизни.

Соседи отзывались об Ольге хорошо: была раньше веселая, жизнерадостная, услужливая. А когда одна за другой навалились на нее горести, надломилась как-то, в себя ушла. Да и устоять мудрено. Совсем ведь девчонкой была, когда все случилось. В восемнадцать лет замуж вышла, а муж негодяем оказался, бросил с ребенком и скрылся куда-то из Москвы, чтобы алиментов не платить. А потом мать под трамвай попала. Дочку-то Ольга в детский садик на неделю определила. Да все равно трудно им с матерью приходится. Пенсия по инвалидности у матери небольшая, а сама курьером в каком-то тресте работает.

Особенно старалась представить Ольгу с выгодной стороны жившая в одной квартире с Котовыми Александра Федосьевна Губанчикова. Сколько всяких историй обычно рассказывается о соседях, устраивающих из коммунальной квартиры своеобразный филиал ада. И почему-то совсем мало вспоминают людей, которые в тяжелую минуту приходят на помощь друг другу, порой открывая неожиданно не только для окружающих, но и для самих себя самые светлые свойства своей души.

Все соседи так или иначе, но принимали участие в судьбе Котовых. Но самой сердечной и внимательной оказалась Александра Федосьевна Губанчикова — бывшая повариха, необъятной ширины женщина, но тем не менее на редкость живая и сноровистая. Она успевала справить не только свои дела, но и сделать все, в чем нуждалась Анна Гавриловна — мать Ольги, оставшаяся совсем без присмотра.

— А чего же. Я теперь гардеробщицей в театр определилась. Целый день до вечера — вон сколько времени свободного. Грех человеку не помочь, когда тем более дома сидишь. А вы Ольгу не обижайте зря, она и так богом обижена, — решительно перевела разговор на больше всего волновавшую ее тему Александра Федосьевна. — Молодой вы еще, жизнь вас скорей всего и не теребила как следует. А она такого хлебнула — на троих хватит.

Александра Федосьевна еще долго высказывала свои соображения о том, как бы поступила, будь она на месте Павла. А он думал о том, как все же заставить Ольгу понять, что не губить ее собрались, а хотят ей помочь, чтобы выбралась из трясины, в которую попала.

Оказалось, уже судили Ольгу Котову, и как раз за кражу туфель из учреждения. Суд принял во внимание тогда и характер преступления и что она является единственным кормильцем в семье: ее приговорили к одному году исправительно-трудовых работ по месту службы.

Вряд ли требовалась особая проницательность, чтобы связать воедино кражи, в которых уже была уличена Ольга, с теми исчезновениями вещей в учреждениях, где виновный найден пока не был.

По сохранившейся в Ольгином тресте книге курьера Павел провел несложную, но занявшую немало времени работу. Даты посещения Котовой как курьером интересующих МУР учреждений совпадали с днями, когда случались кражи, о которых говорилось в заявлениях потерпевших. И таких случаев набралось чуть ли не два десятка.

Улики бесспорны. А Ольга молчит. Плачет только, судорожно всхлипывая и не вытирая слез. Полная противоположность той вызывающей браваде, с которой ведут себя обычно профессиональные воры, когда уличены.

Павел идет к начальству. К сожалению, полковник Соловьев хворал: врачи надолго уложили его в больницу — дал знать о себе тромбофлебит, мучивший еще со времен войны. В кабинете Степана Порфирьевича теперь уверенно хозяйничал майор Вазин.

— Что скажете, Калитин?

— Я насчет Котовой. Туго пока с ней, не найду контактов. И дома у нее, я уже вам докладывал, все очень сложно. А человек она не потерянный, я в это верю твердо.

— Не мудрите, Калитин. У нас же есть все необходимые улики. Предъявляли ей?

— Предъявлял.

— Берет кражи на себя?

— И не собирается.

— Не умеете разговаривать с преступником. Передавайте дело следователю. Он все быстренько оформит и направит в суд.

— Позвольте мне, пожалуйста, довести начатое до конца. Я думаю, что-то прорежется в наших отношениях. Не надо ее отпугивать, Тут ведь нечто большее может удаться, чем одно разоблачение преступника. Мы можем помочь ей снова человеком стать.

— Ну, Калитин, и упрямец вы. Мы прежде всего обязаны других защищать от таких, как она, Понятно? А не цацкаться с ней. Голову оторвут за ваши психологии и разные придумки. Отсрочку взяли уже у прокурора? То-то. Нет, чую, получим мы из-за вас в конце концов от начальства вальпюрьеву ночь. В лучшем виде…

Павел с трудом сдержал себя. Как тут было не улыбнуться, когда эту знаменитую вазинскую «вальпюрьеву ночь» Серега Шлыков не преминул только что обыграть. В одной из пьес Островского Сергей нашел купчиху, которая жестоко боялась трех «дьявольских» слов, считала, что они могут принести человеку большой вред. Это жупел, вымпел и металл. Шлыков утверждал, что такие же три запретных «страшных» понятия-заклинания есть и у майора Вазина. Это психология, интеллект и вальпюрьева ночь (Видимо, в транскрипции Алексея Михайловича и в его понимании вальпургиева ночь означала не что иное по смыслу, как варфоломеевскую ночь.)

…Зная характер своего шефа, Павел среагировал на предупреждение заранее обдуманным шагом:

— Тот же прокурор, Алексей Михайлович, обязательно скажет: «Почему не соблюдаете уголовно-процессуальный кодекс? Почему не выявили причин и условий, способствующих совершению преступления?»

— Грамотность свою показываете? Как будто я статью 21 УПК назубок не выучил, когда вы еще под стол пешком ходили. Ну-ну. — Майор укоризненно покачал головой. — Ладно. Три дня. И никаких отсрочек больше не будет.

Алексей Михайлович Вазин был, бесспорно, энергичным человеком. Это достоинство, вероятно, и помогало ему довольно успешно продвигаться по служебной лестнице. Юркий, подвижный майор Вазин даже в президиуме всяческих заседаний и собраний и то не мог сидеть спокойно: все ерзал на стуле, перебирал ногами, вертел головой в разные стороны, будто разыскивая кого-то нужного. На его широком с дряблыми полными щеками лице прежде всего обращали на себя внимание глаза: маленькие, острые, чуть навыкате, они из-под нависших бровей в упор разглядывали всякого, кто вызывал вазинский интерес.

Павла огорчало, и очень, что почти сразу же после прихода в МУР столь своеобразные отношения сложились у него с непосредственным руководством. Ну прямо как в иных, сугубо развлекательных кинофильмах. Положительный начальник, все понимающий с первого взгляда и обладающий даром самые сложные закавыки решать чуть ли не в мгновение ока. И его заместитель — ограниченный формалист, личность, с какой стороны ее ни возьми, отнюдь не вызывающая восторга.

Если бы все было так просто. Курьезы, над которыми добродушно подсмеивались сотрудники, хоть и говорили нечто о возможностях и характере Алексея Михайловича, но был он фигура далеко не такая уж однолинейная. И никто в отделе поэтому особенно не удивлялся терпимости и такту полковника Соловьева, упорно не замечавшего «особенностей» майора. Более того, если вопросы подчиненных касались компетенции заместителя, полковник решительно пресекал все попытки обращаться непосредственно к нему.

И все же Павел решил посоветоваться со Степаном Порфирьевичем, благо давно собирался навестить его в больнице. Он сам себя уговаривал, что вовсе не намерен тревожить полковника служебными разговорами. Только если он будет уж очень настаивать, тогда видно будет.

— Спасибо, конечно. Но вы, Павел Иванович, совершенно напрасно яблочек принесли. Я уже могу торговлю фруктами открывать, столько подношений поступает от наших ребят.

Полковник выглядел вовсе не как больной. Очевидно, отоспался, пришел немного в себя после треволнений, которыми каждый день жило управление. А может, эта непривычная белая рубашка так молодила его и короткая стрижка (из палаты Степана Порфирьевича, когда пришел Павел, как раз вывозил свою низенькую тележку на резиновых колесиках парикмахер).

— Вы лучше мне поподробнее расскажите, как там в отделе события развиваются. А то товарищи все меня берегут, про погоду и футбол больше беседы норовят вести. Не понимают, чудаки, что это еще хуже — в голову всякая ерунда начинает лезть.

— А как вы себя чувствуете, Степан Порфирьевич?

— Здоров как бык. В общем докладывайте, Калитин, как там сложилось у вас дело с кражами в учреждениях.

— Степан Порфирьевич…

Полковник откинулся на подушку, всем своим видом показывая — готов слушать. И Павлу ничего другого не оставалось, как только выложить начистоту свои сомнения.

— Вот как, значит, с девахой повернулось. Н-да, примитивный ход какой-нибудь здесь исключен. Процесс, по врачебной терминологии, зашел слишком далеко вглубь.

— Глубже некуда. Она будто каменная стала, ничем не расшевелишь.

— И не тупица? Способна рассуждать?

— По-моему, просто толковая. И сильная, а не слабая. Иногда прорываются у нее фразы, которые говорят, что натура у нее порывистая, увлекающаяся. И тонкая, даже, может, чрезмерно болезненно-чувствительная.

— Значит, мы тут имеем случай не с деградацией личности как источником преступных наклонностей. А под влиянием жизненных ударов произошло скорей всего накопление физиологического аффекта. При неустойчивости психики этот аффект срабатывает иной раз самым взрывным образом. Человек в запальчивости решается на роковой шаг, вовсе не размышляя о последствиях своего поступка. А потом уже поздно. И как самозащита на первый план обычно выдвигается у таких людей противодействие какому-либо участию; они ощетиниваются, никому не верят, прячутся в свою скорлупу.

— Точно, Степан Порфирьевич. С Ольгой это и произошло.

— Приходилось заниматься и такими. И самое здесь пренеприятное, что они, эти люди, не зря впадают в отчаяние: положение у них в самом деле хуже некуда.

— И это говорите вы, Степан Порфирьевич?

— Пожалуй, не столько я, сколько закон. Перед его лицом все преступники равны. Стандарт — великая вещь в производстве. Но не в отношении людей. А к сожалению, оценки личности обвиняемого, психического склада его, побуждений, толкнувших на преступление, суд иной раз перед выбором наказания не учитывает в той степени, как было бы нужно.

— Иной раз, значит не всегда?

— Суд, как вам известно, располагает правом в виде исключения назначить наказание ниже низшего предела, определенного статьей уголовного кодекса. Но редко какой судья возьмет на себя риск отклониться от буквы закона. Так-то, дорогой мой друг. И ваша Ольга Котова хорошо понимает: будет она разговорчивой или нет, на приговор это практически влияния не окажет.

— Что же, отступиться? Пускай остается ожесточившимся, конченым человеком? Не верю, Степан Порфирьевич, что вы к этому ведете.

— И правильно, Павел Иванович, что не верите. Веду как раз к обратному.

— А конкретно если?

— Конкретно — это вам нужно предлагать, вы лучше знаете обстановку. Скажу лишь: какой бы ее ни ожидал приговор, Котова должна вести себя так, чтобы склонить суд в свою пользу, то есть искренне и правдиво. И сам приговор ей надо встретить как закономерное, справедливое наказание, уменьшить которое тоже будет зависеть только от нее самой.

— Значит?

— А значит все это только одно: вы, Павел Иванович, обязаны найти какой-то способ, чтобы психологическим ударом вывести Ольгу из того тяжелого состояния, в которое ее вверг этот самый аффект. По вашей физиономии вижу, что кое-какие мыслишки существуют на этот счет?

— Существуют, Степан Порфирьевич.

— Ну что ж. Обсудим…

За три последующих дня Калитин переделал столько дел, что всю ночь перед решающей встречей с Ольгой должен был дома провести за письменным столом, чтобы осмыслить то, что узнал. Он побывал в электромеханическом техникуме, в котором училась Ольга. На заводе, где она проходила преддипломную практику. Он беседовал со многими подругами Ольги, с ее сослуживцами. Со всеми руководителями тех учреждений, где происходили пропажи вещей. И самое главное — нашел того человека, который нужен был ему больше всего для осуществления задуманного плана.

…Оля рано потеряла отца — он погиб перед самым окончанием войны, когда девочке едва исполнилось пять лет. Но Анна Гавриловна вдобавок к пособию, которое получала за мужа, и к своему не ахти какому окладу уборщицы еще шила на машинке и старалась все сделать, чтобы дочка росла как надо.

Когда пришла в семью Котовых одна беда за другой, Оля заканчивала техникум. Неудачное замужество, ребенок, фактически не знавший отца. Потом это ужасное несчастье с матерью. Бывает, обрушится на человека большое горе, он поделится им с близкими и словно переложит на их плечи часть своей боли — так сравнительно легче переносить непоправимое. А у Ольги характер отца: все в себе держит и вида старается не показать, как ей тяжело.

— Котова? — мучительно долго вспоминал секретарь комитета комсомола электромеханического техникума. — Ага, была такая. Нормальная вполне дивчина, удивительно, почему ею интересуется милиция. Ничем отрицательным себя не проявила. Наоборот. В активистках комсомольских числилась. Спортсменка приличная. Трагедия дома? Нет, ничего не знаем. И сигналов никаких не было, и заявлений от нее не поступало.

Линия равнодушия и безразличия, прерванная лишь искренним участием соседей Котовых, с огорчительной последовательностью продолжала тянуться и дальше. После окончания техникума государственная комиссия по распределению не поинтересовалась даже тем, как тяжело сложились обстоятельства в семье у молодой женщины, направила ее на сугубо техническую, малооплачиваемую работу в монтажный трест.

Теперь Оля приходила домой, механически делала все, без чего нельзя было обойтись, ложилась в постель и долго лежала с открытыми глазами, как будто бы ни о чем не думая и размышляя в то же время о столь многом.

А потом появился Игорь.

— Здравствуйте, — только и сказал Игорь, когда они, вероятно, уже в сотый раз повстречались утром у входа на станцию метро «Краснопресненская». Ольга и ждала и боялась, что этот длиннющий, немного нескладный парень заговорит с ней. Румянец как-то странно местами пятнал его добродушное лицо с большими серыми глазами и мягко очерченным крупным ртом. Ольга сначала обратила внимание именно на столь своеобразный румянец. Парень, заметив, что она на него смотрит, улыбнулся. Такой светлой и обезоруживающей была эта улыбка, что Ольга, сама не зная, как это случилось, тоже одними глазами засмеялась в ответ. И сама удивилась на себя: не рассердилась на бесцеремонность, а, по сути дела, поощрила этого увальня, который всегда в одно время шел с нею тоже, очевидно, на работу. И вот он в первый раз сказал «Здравствуйте».

На эскалаторе парень продолжал разговор так, будто они старые знакомые.

— Завтра в одиннадцать утра наша команда играет с «Буревестником». Придете, а? Игорем меня зовут. Я баскетболист, как вы, наверное, догадались по моей двухметровой особенности. Приходите. Ладно? Тут недалеко, на стадионе «Метростроя». Воскресенье ведь завтра. А потом, может, в кино пойдем или мороженое поедим в кафе. Договорились?

Дружба с Игорем заняла такое место в жизни Ольги, что она даже испугалась. Разве она, с ребенком и беспомощной матерью на руках, пара ему? Как он отнесется ко всему, когда узнает? Да и имеет ли она вообще право мешать ему найти свое счастье? Парень вот-вот инженером станет — Игорь работал и учился на вечернем отделении. Отец у него какой-то большой ученый, мать тоже не то кандидат, не то доктор наук. Разве одобрят они выбор сына? Нет, конечно же они не пара. И голову забивать парню ни к чему.

Но и говорить Ольга ничего Игорю не говорила. И отказаться от встреч с ним не могла.

— Понимаешь, Оля, у меня есть идея. Ты представляешь, как меня ребята в спортклубе называют?

Ольга уже знала идущую от стеснительности манеру Игоря облекать в сложную или шутливую форму самые простые вещи, тем более если ему хотелось как-то проявить к ней внимание.

— Вообще в нашей команде все прозвища друг другу прилепляют. Лешку Курицына величают Курица, Веню Шагина — Рябчик, у него после оспы рябинки остались. А меня Игорище, еще почему-то Князь Игорь или просто Князь.

— Может, ты свысока на них посматриваешь?

— Возможно, — засмеялся Игорь. — Рост у меня действительно пока рекордный в команде.

— А идея все же какая?

— Видишь ли, я тысячу лет не был в Большом театре. Давай пойдем вместе?

— А когда?

— Если откровенно говорить, так билеты у меня уже есть. На пятницу. На «Князя Игоря».

— Так сказать, на оперу своего имени?

— Молодец, догадалась. Но ты будешь еще более поражена, если я тебе скажу, что опера в пятницу действительно пойдет в мою честь.

— Вот как!

— Ей-богу. Я свой день рождения обязательно так отмечаю — хоть раз в году, да схожу в театр.

С подарком Игорю все вышло отлично — в магазине «Березка» Ольга купила очень красивый зажим для галстука, переливающийся всеми оттенками перламутра. Но когда подошла пора готовиться к театру, Ольга с ужасом обнаружила, что ее выходным туфлям пришел конец. Она их очень долго не вынимала из коробки, и то ли время наступило, то ли сырость в комнате подействовала, но тонкая кожа на правой туфле, когда она ее надела в четверг вечером, лопнула сразу в нескольких местах.

Ольга побежала к подругам. Одной не было дома, у другой размер оказался не тот, третья сама собиралась пойти на танцы. И когда наступила пятница, Ольга совсем не могла работать, лихорадочно соображая, как быть. Занять денег у тети? Не даст, она и так ей должна. В кассу взаимопомощи обратиться? Так вон сколько времени пройдет, пока оформят ссуду.

А часы в их большой комнате, где сидели техники-нормировщики и плановики, в основном женщины, часы показывали уже половину шестого. До окончания рабочего дня оставалось всего полчаса. Начальника отдела, который сидел в этой же комнате, за стеклянной перегородкой, вызвал управляющий трестом. Пользуясь отсутствием начальства, многие сотрудницы начали собирать со столов бумаги и складывать в ящики — авось удастся ускользнуть пораньше. В углу, возле большого шкафа, где хранились арифмометры и разные канцелярские принадлежности, собралась группка девушек, дружное щебетанье которых вокруг одной из них говорило о чрезвычайной важности обсуждаемого события.

— Погляди только, какие туфельки Альке Суриной предлагают купить. Игрушечки. И всего сорок рублей, да еще пятерка за услуги, — проходя мимо Ольги к своему месту, подтолкнула ее соседка по ряду, нормировщица Клава Полякова. — А она еще сомневается, брать ли.

Ольга моментально вклинилась между спин любопытствующих, которые с жадностью разглядывали зеленые, действительно очень изящные туфельки. Белобрысая Алька медленно переступала лодочками, стараясь рассмотреть в служившей ей зеркалом открытой стеклянной дверце шкафа, как они выглядят на ноге.

— До понедельника пусть полежат, — вздохнув, сказала она и с сожалением сняла туфли. — С матерью еще посоветуюсь. — Обернув лодочки в старые капроновые чулки, она уложила их в коробку, перевязав ее несколько раз шпагатом. — Прямо на дачу к друзьям еду. Не тащить же их с собой. Еще потеряю…

Ольга знала: просить Альку абсолютно бесполезно. Ограниченное, злое и жадное существо, она была в тресте своеобразным эталоном, с одной стороны, яростного стремления к накоплению, к той показной «благости достатка», которая так характерна для мещан, а с другой — уникальной скаредности, проистекавшей скорей всего из чувства зависти, нежелания видеть, чтобы кто-нибудь чем-нибудь был более доволен, нежели она, и вообще испытывал пусть самую маленькую радость. «Чего это ради?» — любимое Алькино выражение. Она и шагу не желала ступить без того или иного вознаграждения. А уж о том, чтобы услугу кому оказать, не могло быть, естественно, и речи.

Когда прозвенел звонок и последняя сотрудница скрылась за дверью, Ольга, ни секунды не задумываясь, достала ключ, который Алька хранила в среднем ящике своего стола, открыла тумбочку и взяла коробку с туфлями. Они были под цвет ее единственного приличного светло-фисташкового платья, которое служило ей и гостевым, и театральным, и танцевальным нарядом. Лодочки оказались ей как раз по ноге. И Ольга, не отдавая себе даже отчета в том, как могла взять чужое, спокойно, как свои, положила туфли в авоську.

И надо же было так случиться, что в этот вечер оперу в Большом театре слушала и… Клава Полякова. Да, да. Та самая. И она была немало удивлена, увидев в антракте на Ольге зеленые туфельки, так напоминавшие будущую собственность Альки Суриной.

А потом был суд. Преступное посягательство на личную собственность… Оно было установлено с полной очевидностью. Кража, преступление… Слова эти фигурировали в обвинительном заключении и в приговоре. И они были куда страшнее того года исправительно-трудовых работ, к которому приговорили Ольгу.

Вор! В старину так говорили не только о тех, кто похищал чужое. Этим словом называли еще и злодея, изменника. Да, она изменила всему светлому, доброму, что было в ней с детства. Изменила себе, дочери, матери, памяти отца. И Ольга казнила себя беспощадно.

И тут еще Алька Сурина. Скорей всего в тресте через некоторое время забыли бы это плачевное происшествие. Работали здесь вовсе не злые, очерствелые люди. Но Алька Сурина продолжала взывать к закону, общественному мнению.

— Не хочу сидеть рядом с воровкой! — злобно шипела Алька везде, где могла. И добилась своего: уволить, как требовала Алька и ее ближайшие подружки, Ольгу не уволили, но… перевели в курьеры.

И этого было мало. Алька буквально ждала, когда Ольга появится в тресте со своим дерматиновым курьерским портфельчиком. И бежала впереди нее, чтобы предупредить: берегитесь, опасность, закрывайте столы и шкафы, когда будете уходить из комнаты, — идет воровка!

Кончался рабочий день, и Алька никогда теперь не забывала заглянуть перед уходом в каморку старшего вахтера, охранявшего помещение. И во всеуслышание напоминала ему:

— Не забудьте, Михей Платонович, еще разочек проверить, все ли двери заперты. Сами знаете, какая у нас обстановочка.

Мстительный и злобный человечишка, мелочный, живущий пустяковыми, ничтожными интересами, сумел добиться своего. С легкой руки Альки Суриной вокруг Ольги в тресте образовалась атмосфера подозрительности, недоброжелательства.

Нашлись такие сослуживцы, которые, подобно Альке, не здоровались с Ольгой, старались избегать ее, не говорить с ней. Их, таких людей, в тресте оказалось не так уж много. Но Ольге с ее болезненной, а теперь еще более обострившейся мнительностью казалось, что ей объявлен всеобщий бойкот.

— Что с тобой, Олюшка?

В один из вечеров Игорь навестил Ольгу, узнав у дворника номер квартиры — до сих пор он у Котовых не бывал, провожать ее Ольга разрешала только до подъезда. После памятного посещения Большого театра она больше не звонила ему. На работу, чтобы только не встречаться, ездила не на метро, а с двумя пересадками, на трамвае и троллейбусе.

— Почему ты стала избегать меня? Я уже все перебрал в голове, даже самое худое. Ну, думаю, встретился Ольге не «князь», а «граф». — Игорь пытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, совсем не его. И Ольга не выдержала. Она захлопнула перед Игорем дверь парадного. Стояла, вся окаменев, не уходя, и слышала, как Игорь там, за дверью, часто дышал, будто не мог отдышаться после бега по лестнице. Как тяжело топтался он возле звонка, не решаясь еще раз нажать кнопку. И как потом медленно, останавливаясь чуть не на каждой ступеньке, пошел вниз.

…Сто свечей, заключенных в маленький светлый баллончик, до предела накалили за долгие часы горения настольную лампу. Все ее металлические детали и даже белый стеклянный абажур дышали жаром. Павел Калитин, как пришел из управления в светлой, заправленной в брюки рубашке (день выдался в Москве на редкость жарким), так и сидел, не переодеваясь, как обычно дома, в тренировочный костюм. Давно спала Лида. Он старался не шелестеть листами бумаги, когда писал или рассматривал документы. А потом и бумаги отложил в сторону. Сидел, думал, старался представить себе воочию, как все было, что переживала Ольга, как сложилось все дальше.

Да, Ольга еще более замкнулась. Ни с кем не делилась, даже с матерью — самым близким человеком, — как тяжело ей приходится. Все люди стали казаться Ольге либо враждебными, ненавидящими и ее и друг друга, либо чужими, безразличными, занятыми только собой и своими делами. Даже против Игоря она старалась себя настроить.

Рано утром Ольга приходила на работу, забирала почту и возвращалась обратно только вечером — объектов у треста, клиентуры всякой было столько, что она едва успевала всюду побывать. Никто ее не контролировал, никто не интересовался, как она проводит день. Доставлена почта — и хорошо.

С деньгами у семьи Котовых было туго, как никогда: ведь из скромной курьерской зарплаты по приговору суда теперь ежемесячно вычитали еще пятнадцать процентов. А соблазнов у Ольги оказалось превеликое множество. Как будто нарочно, в тех конторах, министерствах, научно-исследовательских институтах и общественных организациях, куда она носила почту, люди оставляли в пустых кабинетах то настежь распахнутые створки шкафа, то открытый ящик стола, а порой даже дверцы сейфа с еще покачивающейся в скважине связкой ключей.

Павел потом отметит в обвинительном заключении те учреждения, в которых отсутствие самого элементарного порядка создавало почву, помогало совершению преступлений.

Для частного определения суда в обвинительном заключении еще будет материал о руководителях и общественных организациях треста, где работала Ольга. Окажись среди них более чуткие, отзывчивые люди, и, вполне вероятно, даже можно сказать более уверенно — никогда бы не было заведено второе уголовное дело на Ольгу Котову. Ведь в комсомольской организации треста даже не знали как следует, что произошло с Ольгой до того, как она пришла к ним на работу.

В тресте писали всякие бумаги в суд — характеристику дали Ольге приличную, даже взятие на поруки оформили. Но именно «оформили». Не человек и его судьба волновали руководителей монтажного треста, а стремление смыть пятно с чести коллектива. Хотя честь коллектива требовала совсем иного.

Когда Павел сообщил партийной организации треста о своем намерении довести до сведения суда, что способствовало новому падению Ольги, там начались крупные разговоры. Люди будто прозрели и увидели себя в очень неприглядном свете. Жаль, что это случилось слишком поздно.

Теперь Павлу для выполнения замысла оставалось только одно — найти Игоря. Это оказалось самым трудным, так как, кроме имени и того, что он студент, тогда ничего не было известно. Помогла та же Александра Федосьевна Губанчикова — соседка Котовых.

— Чего греха таить, когда малый этот к Ольге нагрянул, я одним глазком его заприметила. Уж больно хотелось посмотреть, что за орла себе нашла Ольга.

— И что же?

— Так я этого Игоря потом встретила на нашей АТС. Телефон у нас в квартире отключили, будто за неуплату. А мы уплатили, только немножко не в срок, Я и пришла выяснить, что к чему. Телефон, значит, чтобы включили.

— Извините, Александра Федосьевна…

— Сейчас, сейчас дойду до точки. До чего вы, молодые, нетерпеливые. Значит, я этого Игоря там и встретила. Он за загородкой деревянной, что у них там в зале сделана, расхаживал как все равно хозяин. Не иначе он работает на АТС. А уж знают его там непременно…

Так Павел познакомился с Игорем Ветлугиным. Они сразу понравились друг другу и перешли на «ты». Было много общего и в складе характера и в направленности интересов этих славных парней, обладающих природным даром, который очень многого стоит, — умением отбрасывать все наносное, второстепенное и видеть в людях их суть.

Когда Павел раскрыл всю подноготную поступков Ольги и откровенно сказал, почему он так настойчиво разыскивал Игоря, тот некоторое время ошеломленно молчал, переживая и обдумывая услышанное. Потом проговорил голосом немного хриплым, севшим от волнения:

— Как же это я не вмешался, когда следовало? Видел же все. Чувствовал, неладное что-то у нее дома или на работе. Деликатничал, считал неловким навязывать свою помощь. А еще психологом себя считал. Слушай, можешь на меня полностью рассчитывать. Я готов…

— Давай обойдемся без лишних слов. Лучше их заменить действием. А то уже все сроки миновали, и пощады мне от начальства больше не будет. Согласен, если сейчас устроим вашу встречу?

— Конечно!

Павел взял телефонную трубку, набрал четырехзначный номер и попросил, чтобы к нему доставили заключенную Котову. А когда Ольгу привели, он отослал конвоира и сам сел за самый дальний в их большом кабинете стол, стоящий у двери. Его настолько поглотило изучение взятых с собой бумаг, что он как бы совершенно отсутствовал в комнате. Но и при желании обостренный слух Павла не смог бы ничего воспринять. Казалось, двое находившихся возле окна слова не проронили друг с другом. Но минут двадцать спустя, когда Павел поднял голову, то по лицам и Ольги и Игоря он увидел, что план его имел полный успех.

Правда, Ольга оттаивала, становилась разговорчивее, откровеннее очень медленно. Но с каждым днем процесс этот ускорялся. Теперь Ольга сама говорила Павлу Ивановичу:

— Вот здесь-то и при таких-то обстоятельствах я то-то взяла.

И испытывала облегчение, как бы снимая с себя каждый раз еще частицу давившей ее тяжести. Они установили, подробно описали и подкрепили свидетельскими показаниями восемнадцать краж.

Трудная, кропотливая эта работа была необходима прежде всего для самой Ольги. И еще так требовал закон. Потому что признание обвиняемого еще не все. Чтобы положить его в основу обвинения, вину надо доказать.

Немало сил также ушло на розыски вещей. Ольга досконально помнила, где и что брала, в какие комиссионные магазины и когда сдавала или кому из знакомых продавала. Удалось вернуть потерпевшим их вещи на сумму, которая превысила 400 рублей.

А время шло, и Павел понимал, что грозы не миновать.

— Ну ладно, Калитин, я признаю: кое-что полезное в деле Котовой сделано. Что верно, то верно. И не без вашей помощи. Согласен. — Павел пришел по очередному вызову в кабинет начальника. И стоял возле его стола: когда Алексей Михайлович Вазин бывал раздражен, он не предлагал своим подчиненным садиться. — Но сколько можно с одним делом вола тянуть? Да если каждый сотрудник за полгода только одно дельце провернет… Заказная ворюга, а вы с ней возитесь. Призналась? Все. Оформляйте вместе со следователем обвинительное заключение. И баста. Нам уже прокурор строго выговаривал из-за вашей неповоротливости. А тут пожалуйста — гуманизмами занялись. Социально опасная личность! Понятно? И между прочим, суд твоей Котовой, сколько бы ты ни искал свои формы и методы, как бы ни копался в психологии и ни занимался анализами, все равно влепит на всю катушку. Закон есть закон. Заработал — получи.

Павел ушел из кабинета начальства расстроенным. Не тоном разговора, не тем, что Вазин как мог мешал ему в том большом и важном, что он считал своим первейшим долгом, — в борьбе за человека. Нет, огорчало другое. При всех недостатках майора надо было отдать ему должное: солидный опыт милицейской работы помогал ему верно ориентироваться в сложных взаимоотношениях с прокурорскими и судебными органами.

При последних беседах с Ольгой Калитин всячески старался, чтобы она не только осознала — душой восприняла то, что все у нее не позади, а впереди. И встреча с дочерью и та пора, когда радости и горести ее жизни станут совсем обыкновенными, как у других, у всех. А для этого надо сделать так, чтобы суд тоже поверил в ее искренность. И он учтет и ее готовность вернуть все деньги, которые она обязана возвратить, и ее раскаяние, и стремление навсегда, бесповоротно уйти от прошлого. Да, да, суд не может не учесть все эти обстоятельства, когда будет выносить приговор.

— Где там. Не учтет, конечно. Раскаяние раскаянием, но слишком много зла я причинила людям. Пять лет положено по моей статье. И столько же отбуду от первого до последнего звонка, — говорила Ольга.

И тут же спрашивала Павла Ивановича:

— А как вы считаете?

Луч надежды теплился в ней, и она им жила.

Следователю, который вел дело Котовой, куда больше бы подходило по его комплекции быть грузчиком. Но этот крепко сбитый хлопец — его звали Иван Пащенко — смело мог бы подвизаться и на дипломатическом поприще. Во всяком случае, Павел Калитин был в этом твердо убежден.

— Ты, товарищ Калитин, учен-учен, а сер, — поучал Иван. — Что касается Вазина, то его сила — демагогия. И здесь ему со мной тягаться даже смешно. Пойдем к нему вместе подписывать обвинительное заключение. Скажем, мол, вашими мыслями и жили и дышали только, когда сей документ рождали.

— Да Вазин что? Суд — вот что серьезно. И скорей всего безнадежно.

— Суд руководствуется законом, и только законом, и принимает во внимание лишь факты. А факт — вот он. Чистосердечное признание обвиняемой своей вины, которое по нашим законам рассматривается как одно из смягчающих ответственность обстоятельств. На это и давай будем ориентир держать.

Сергей Шлыков давно таил обиду. До такой, степени закрутился Павел со всеми своими неотложными заботами, что не только ни одного вечера не мог уделить другу — обедать и то перестали вместе ходить. Перехватит в буфете чего-нибудь и снова бежит к лифту, на свой четвертый этаж чтобы побыстрее добраться.

— Нет, браток, не отвертишься. Ты благодарность за дело Котовой получил? Получил. И заметь, первую украсившую твою достославную сыскную карьеру. А сие необходимо отметить. Хотя бы скромным товарищеским ужином на паритетных началах. Мы уже не говорим о том, что вообще рабочий день кончился и все благонамеренные совслужащие давно покинули свои конторы. Так что собирайся.

Они зашли к Павлу вчетвером. Конечно, Серега Шлыков и, естественно, Петя Кулешов с Валеркой Венедиктовым, а еще следователь Иван Пащенко, который явно симпатизировал дружному квартету оперативников. Они зашли и встали возле калитинского стола в такие решительные, грозные позы, что оставалось только подчиниться.

— Двинулись.

На улице Горького приглядели кафе поуютней. Как раз освободился удобный столик, стоявший в отдалении, за углом стены. Закусили, справились с графинчиком водки.

Собственно, справилась четверка. Павел не пил — вскоре предстоял чемпионат «Динамо» по борьбе.

Перед горячим устроили небольшой перерыв. Иван с Сергеем закурили.

— Подписал начальник управления письмо? — спросил Павел, обращаясь к Пащенко.

Ребята расхохотались.

— А что, собственно говоря, смешного? — пожал плечами Павел.

— Во-первых, не сердись. Умные люди говорят, что сердиться — это значит наказывать себя за ошибки других.

— Во-вторых, — подхватил Сергей, — мы с Иваном загадали, что если спросишь насчет письма, значит должен заказать всем еще по рюмке коньяку.

— Скоты вы бесчувственные.

— Хочешь иметь друзей без недостатков — не будешь иметь друзей. — Иван проговорил это нравоучительным тоном, напоминающим баритон Вазина.

— Чего это тебя на сентенции потянуло?

— Да хотим, Паша, тебя расшевелить. А то совсем перестал юмор воспринимать. Ладно, не будем томить, письмо подписано. Теперь надо ждать результата.

Речь шла о письме к администрации колонии, где отбывала наказание Ольга Котова. Московская милиция просила учесть поведение Котовой во время следствия, суда, в самой колонии, и ходатайствовать перед народным судом о ее условно-досрочном освобождении. Пащенко взялся уговорить начальника управления подписать такое письмо. И оно, может, уже на месте по инстанциям пошло, обрастая резолюциями, которым суждено решить человеческую судьбу.

— Эх, ребятишки, — Павел положил руки на плечи сидевших рядом друзей. — Если получилось бы! Признаюсь, где-то внутри скребется и скребется что-то и тихонько так нашептывает: «Ей-то, Ольге, какое дело. Ты же обещал, что снизойдут. Она тебе поверила и сейчас верит, хотя и слова всякие грустнющие пишет».

— Уж мне эта доброта, которая хуже не знаю чего, — Иван потихоньку «заводился», ему хотелось говорить громче, и он, сдерживая себя, произносил слова медленно и четко. — Пойми ты, Павел, что нашему брату слишком легко быть добрым и слишком легко быть злым. И в тысячу раз труднее быть объективным.

— Вот именно. Тебе, Ваня, лучше не пить. Водочка сказывается на гибкости твоего мышления. Ты же сам не раз говорил: цель суда — ясная всем, строго логичная справедливость. Правосудие! Уж кому-кому, а тебе ясней ясного, что оно призвано у нас не только воздавать каждому «по заслугам», но и учитывать, какое огромное значение будет иметь справедливый приговор для исправления преступника. В этом, как я понимаю, и сила нашего суда. А доброта, между прочим, как кто-то вовсе не глупый сказал, — это привилегия сильных. Значит, отсюда следует, что законы, справедливость, доброта, сила — это в данном случае синонимы. И суд, не обходя, а свято соблюдая и дух и букву закона, мог и должен был проявить и подлинную гуманность, увидеть, что означало для Ольги понимание ее искренности.

— Не путай, Паша, простых вещей. И очевидных конечно же тебе самому, когда ты не в состоянии самобичевания и вселенской доброты, — Иван принялся теребить прядку своих непослушных волос, что означало у него окончательную перемену настроения не к лучшему. — О серьезных вопросах я предпочитаю говорить серьезно. Во-первых, дух советского закона только в его букве. Если нарушен дух, то нарушен сам закон — и дух и буква. Во-вторых, никак не следует сводить гуманизм лишь к чуткости, сочувствию к самому преступнику. Я согласен с тобой, что в случае с Котовой о соразмерности наказания можно было бы и поспорить. Но как могли понять еще притаившиеся жулики относительную мягкость приговора? Воруй, братва! Признаетесь — пойдут навстречу, скостят срок. Так? Нельзя не учитывать позицию суда, который обязан думать об интересах общества, о гуманизме для всего народа, о борьбе не только с преступностью.

— Друг мой Ваня, не говори красиво и… опять нелогично. Чего же ты вместе со мной бился так над обвинительным заключением? Как понять твое усердие с письмом в колонию?

— Так и понять надо, без всяких обиняков. Я тоже твердо стою на позиции, что срок — это не только кара, а тот минимальный отрезок времени, который нужен, как бы это поточнее сказать, для восстановления личности, вот как. Почему я — за то, чтобы поддержать Котову, дать ей возможность поскорее вернуться к близким. Она заслужила это. Я только против того, чтобы частный случай возводить в принцип и понимать приговор суда как акт негуманный или недостаточно гуманный, не помню точно, как ты сказал.

— Бросьте, братцы, спорить, — попытался утихомирить горячих оппонентов Петя Кулешов. — Каждый из вас по-своему прав. Насчет Котовой — ничего не скажу. Но среди наших подопечных мне приходилось встречать таких, для «восстановления личности» которых ни суды, ни колонии ничего не могут сделать. Закоренелые, ничем не прошибаемые рецидивисты. Освобождают их — как же иначе, свой срок отбыли, — а они несут людям новое горе. Как быть? Прибавить бы надо по суду срок заключения таким неисправимым — нельзя, гуманизм наших законов не позволяет.

— И вообще, — вступил в разговор Валерка Венедиктов. — Даже механизмам положен отдых и профилактический уход. Мы же договорились, что о работе не будем, а вы опять за свое. Предлагаю обсудить такую животрепещущую проблему, как шансы наших хоккеистов в матче с канадцами.

Друзья вскоре расплатились. Вышли на улицу. И прежде чем отправиться по домам, решили заглянуть на минуточку — как не зайти, рядом ведь оказались! — в «Гастроном» № 1, знаменитый елисеевский магазин, который москвичи почему-то упорно предпочитают называть по имени его давнего владельца.

Около одной из касс сгрудилась группа покупателей. Сергей Шлыков не преминул вклиниться в толпу и махнул друзьям рукой, приглашая их подойти. Люди уже расходились, видимо, произошло недоразумение. Внимание любопытных привлек, как это нередко бывает, совсем пустяковый инцидент. Средних лет женщина, вытирая платком глаза, что-то смущенно объясняла стоявшему перед ней высокому черноволосому капитану милиции.

— Обозналась, — разъяснил друзьям Шлыков, уже успевший войти в курс дела. — Приняла товарища капитана за какого-то своего знакомого, который не очень деликатно обошелся с нею.

Друзья переглянулись. Чтобы к офицеру милиции, да еще в форме, да еще публично предъявлялись такого рода претензии! Странно. И так как водочки совсем не пил только один Павел — пусть остальным досталось всего по сто граммов, все равно! — вперед подтолкнули Калитина. Павел сразу вошел в роль.

— То есть как это не деликатно? — поднял он брови. — Мы из городского управления МВД. Будьте добры объяснить, гражданка, о каких претензиях идет речь.

Гражданка стала еще более энергично всхлипывать, и вместо нее ответил капитан милиции, как выяснилось — приезжий, из Баку.

— Говорит, обозналась. Разыскивает, говорит, капитана милиции, будто задолжавшего ей крупную сумму. Такой же, говорит, высокий, черноволосый, как я…

— Так. Что-то мне не нравится эта история. Лучше бы с ней сразу же разобраться. Не возражаете, товарищи?

Расстроенная гражданка — она назвалась Райской — и капитан милиции из Баку не возражали. Излишне говорить, что по соображениям, которые уже приводились, сопровождал их на Петровку, 38 конечно же опять Калитин.

И вот что поведала Райская дежурному по управлению.

В одно из прошедших зимних воскресений Москва, как всегда, устремилась за город. В часы таких вот особенно сильных людских приливов прежде всего безропотно приняли на себя многократно возросшую нагрузку поезда метрополитена. На станции «Кировская» в вагон, и без того, казалось, заполненный до отказа, вклинилась большая группа хохочущих, раскрасневшихся юношей и девушек с рюкзаками, лыжами и традиционными гитарами. Когда поезд тронулся, плотную массу пассажиров, составлявших теперь как бы единое целое, резко качнуло. Вскрикнула женщина с сумками в руках — она не успела схватиться за поручень и потеряла равновесие. Мужчина, который стоял рядом, поддержал соседку за локоть. Женщина поблагодарила.

Случилось так, что и женщина и мужчина вместе сделали пересадку и вместе вышли на одной станции — на «Электрозаводской». Мужчина любезно предложил свою помощь — поднести сумки, если спутница, разумеется, не сочтет это назойливостью с его стороны. Спутница уже имела возможность во время поездки в метро составить некоторое представление о внешности вежливого пассажира. Теперь, при дневном освещении, он произвел на нее еще более выгодное впечатление. Выше среднего роста. Худощавый. Стройный. Как-то по-особому подтянутый, с развернутыми плечами, твердой и вместе с тем легкой походкой, словом, с такой выправкой, какой обычно отличаются военные. Лицо немного продолговатое. Черты тонкие. Холеные усы. Не фатовские, подбритые, а благонадежные, солидные, как у бывших офицеров, оставивших усы еще со времен войны. Вежливо снятую темно-серую велюровую шляпу держит в руке. Такое же, под цвет, темно-серое добротное ратиновое пальто распахнуто. На лацкане черного костюма виден ромбик выпускника военной академии. Белая нейлоновая рубашка с твердым воротничком. Со вкусом подобранный галстук — голубовато-стальной, с черными полосками. В тон костюма и модные узконосые ботинки без шнурков и шелковые носки.

Все рассмотрела женщина. И пристальность ее внимания вовсе не была случайной: нежданный попутчик пришелся ей по душе.

Благоприятное впечатление оказалось взаимным. Короче говоря, следователь Первомайского райотдела капитан милиции Дмитрий Филиппович Петров очень скоро стал почти совсем родным человеком в доме Ираиды Михайловны Райской. Такой внимательный — ни одного визита без милых пустяков, без цветов. Всегда у него в портфеле бутылка вина, конфеты. Общительный, веселый.

— Не хотела я заявлять, — волновалась Райская. — Бывший офицер Советской Армии! Капитан милиции! Такой образованный, интеллигентный, тонкий. Нет, я отказываюсь понимать случившееся. Не мог же сотрудник органов милиции опуститься до вульгарной кражи. Поэтому я и решила подождать еще немного. Зачем его зря компрометировать.

По рассказу Райской все выглядело действительно весьма непонятно. Более того — настораживающе.

— Мне приходится быть с вами до конца откровенной: Дима уже фактически жил у меня. Нередко оставался ночевать. Естественно, что я дала ему ключ от квартиры: там, видите ли, шел ремонт, а я предпочитала быть в это время на даче. Он тоже иногда туда приезжал. Ходил обычно в штатском. Но порой надевал и форму. В доме у нас капитана многие знали. Управдом, дворники, лифтерши называли по имени-отчеству, всегда почтительно здоровались. Вот Василиса Тихоновна, лифтерша, дежурившая в тот день, и сообщила мне, когда я вернулась вечером, что Дмитрий Филиппович заезжал на такси, примерно часа в два, и увез телевизор — у нас «Рубин» — и приемник «Эстонию». Пока шофер выносил их и устанавливал в машине, Дмитрий Филиппович беседовал с лифтершей. Сказал ей, будто я просила временно переправить это «хозяйство» на дачу, а то мне одной там скучновато. И с тех пор Дима пропал. Я пробовала позвонить в Первомайский райотдел милиции, но там мне сообщили, что капитана Петрова у них нет, есть лейтенант Петров. И тот в командировке.

Случай беспрецедентный. Дежурный по управлению немедленно доложил руководству. Райскую тут же повезли в Первомайский район, познакомив со всеми офицерами, которые были на работе. Показали фотографии отсутствующих.

— Может быть, вы путаете, капитан не Первомайский район называл?

Хотя сотрудникам управления было уже ясно, что Райской повстречался обыкновенный аферист, перед Ираидой Михайловной разложили еще и снимки из личных дел всех офицеров Петровых, служащих в московской милиции.

Надо отдать должное Ираиде Михайловне: зрительной памятью обладала она превосходной. Экспертам научно-технического отдела только и оставалось, что зафиксировать в определенном порядке подсказанные Райской приметы Лже-Петрова. Получился словесный портрет, весьма напоминающий Олега Матюшина, мошенника самой «высокой квалификации», на воровском жаргоне — «разгонщика». Чтобы совершать «разгон», необходимы длительная, кропотливая и строго замаскированная подготовка, знание психологии намеченных жертв и подлинный артистизм исполнения. Преступникам из молодых за «разгон» и браться нечего: все равно что сразу с повинной в милицию идти. Поэтому и осталось в этом избранном клане только несколько уцелевших могикан, известных уголовному розыску наперечет. Где Матюшин сейчас? Сидит? На свободе? Ответ на этот вопрос последовал сразу же: месяца нет, как отбыл очередное наказание и освобожден. Привлекался за мошенничество уже двенадцать раз.

Далее в справке говорилось, что Олег Матюшин — он же Дмитрий Петров и еще самозванно присваивающий себе множество других имен и фамилий — скрывается сейчас в Москве. Судя по приобретенному им мундиру офицера милиции, Матюшин готовится вместе с сообщниками совершить новое преступление.

Все было ясней ясного. Но, как требовал закон, среди многих похожих снимков предъявили Райской и фотографию Матюшина. Она, не колеблясь, указала его.

Майор Вазин пригласил к себе Калитина.

— Ты первый вник во все это, тебе, Павел Иванович, и приказано заниматься Матюшиным. Что предлагаешь?

— А Кулешов?

— Кулешову поручено другое, не менее серьезное дело. Тебе придаем часть вашей группы — Шлыкова и Венедиктова. Какие-нибудь соображения есть?

— Проанализировать все это надо, Алексей Михайлович. С Райской еще встретиться.

— А что тебе неясно? Делай все по науке, как положено.

— Не пойдет «разгонщик», да еще такого высокого класса, как Матюшин, на мелкую кражу. Что-то здесь не так.

— Ладно. Думать думай, а одновременно готовь с ребятами список мероприятий.

— Вы правы, одно другому не мешает. Через два-три часа доложу.

Как всегда, когда в огромном городе срочно надо найти нарушителя закона, столичная милиция получает команду особенно внимательно следить за гостиницами, ресторанами, кафе и за «воротами» Москвы — вокзалами, аэродромами.

Многие высокие черноволосые офицеры милиции и стройные брюнеты в вечерних черных костюмах были в этот день несколько удивлены повышенным вниманием, проявляемым к ним воинскими и милицейскими патрулями. Но Матюшина-Петрова пока не обнаружили нигде.

К вечеру Павел снова решил зайти к майору; накопились некоторые соображения. «Разгонщик», как известно, один не работает. Ему нужны сообщники — три, четыре, пять человек. Стоит поэтому хорошенько пощупать старые связи Матюшина, еще раз проверить, кто из его «коллег» находится сейчас на свободе. И еще. По совету Пети Кулешова Павел внимательно посмотрел прежние дела Матюшина. Какой бы соблазнительной и легкой ни казалась афера, этот никогда не бросается в нее очертя голову. Вжиться в роль, действовать только наверняка — его девиз. Что, если тщательней понаблюдать за местами большого скопления людей — крупными универмагами, рынками, ярмарками — одна из них сейчас как раз открылась к празднику, — за магазинами, торгующими особенно ходкими товарами. Именно в таких местах особенно нужен глаз милиции. Всяческое мелкое ворье, спекулянты, перекупщики знают, что стражи порядка здесь начеку и как огня боятся человека в форме. А раз так, то не исключено, что и Матюшин захочет потолкаться среди торгующих, покупающих и приценивающихся, почувствовать, как действует на людей его форма, манера держаться. Как-никак, а пять лет на свободе не был. А за это время многое переменилось — в условиях жизни, облике и духовном мире людей, в том, как народ относится к милиции, а милиция — к народу…

— Что ж. Составь проект дополнительного указания, — согласился майор Вазин. — Я подпишу у начальства. Только учти, чем чаще мы просим помощи у руководства, тем больше векселей выдаем. Побыстрее надо поворачиваться с розыском этого проходимца.

Побыстрее… Как будто Павел не думал денно и нощно об этом же. Но то, что очень хочется, как на беду, не всегда сразу получается. Особенно если к тому же еще возникают, как выяснилось потом, и объективные причины.

Дни между тем стремительно набегали один на другой, а калитинская группа очень немного продвинулась вперед. И тут неожиданно объявился добровольный помощник в деле Матюшина. Он, этот помощник, позвонил сначала дежурному по угрозыску, от него попал в отдел Вазина, и уже потом его направили в калитинскую группу. Заявитель хотел встретиться с сотрудником угрозыска и просил срочно подъехать к нему в Измайловский парк. Он наотрез отказался назвать себя по телефону. Только сказал:

— Про «липового» капитана милиции разговор пойдет. Уверен, что это он. И все пока. Остальное — на месте. Подъедешь — машину оставь у аптеки, а сам кругом здания обойди. Понятно?

Выслушав предложения Павла насчет места встречи, отверг их:

— Стану ждать у автомата, напротив Центральной больницы. И все. Знаешь Измайловскую центральную больницу? — заявитель говорил с настолько явным восточным акцентом, что Павел как живого представил себе будущего собеседника: небольшой, черноволосый, обязательно с усиками и в кепке блином.

— Я буду в круглой лыжной шапочке с помпоном, — сразу опроверг заявитель представление, сложившееся у Павла. — А в руках — батон.

Заявитель оказался действительно небольшого роста молодым армянином, но на этом все догадки Павла исчерпывались. Тевадрос Ависович Арамян, работавший экономистом в районном управлении бытового обслуживания, произвел на Павла хорошее впечатление. Жизнерадостный, неглупый, только до невозможности словоохотливый.

— Павел, говоришь? Очень приятно. Меня Тодик друзья называют. А больше Су-спус. Это прозвали так из-за любимой приговорочки. По-русски «су-спус» означает «тише-потише». Что? Капитан? Будет и капитан. Знаешь здешнее оранжерейное хозяйство? Не знаешь? Напрасно. Самое крупное в Москве. При чем здесь цветы? На цветах, мой дорогой, сидит Моисей Бенцианович Аронов. Кто он такой? Во-первых, бухгалтер оранжерейного хозяйства. Во-вторых, мой сосед. В-третьих, как я полагаю, изрядный жулик. Изрядный, но хитрый. Ближе к делу? А ближе уже нельзя. Подошли вплотную.

Тодик сообщил Павлу, что несколько дней тому назад он встретил на троллейбусной остановке Моисея Бенциановича Аронова, который оживленно беседовал с видным черноволосым мужчиной. Нелюдимый, замкнутый этот бухгалтер, а тут разливался совсем как артист Брунов. И даже руками себе помогал. Заметить бухгалтер Тодика как будто бы не заметил. И вдруг этот высокий черноволосый заявляется сегодня к Аронову домой. Одет посетитель бухгалтера что твой иностранец — и пальто, и шляпа, и ботиночки вполне годились на выставку мод. Моисей Бенцианович — старый холостяк, живет один, но в гости к нему почти никогда никто не ходит. Гость же, как пришел утром в 10 часов — суббота же сегодня, «предвыходной выходной», на службу не надо торопиться, — так и не уходил до темноты. Ни чаю они не пили, не ели ничего, не выпивали.

— Моисей Бенцианович дома себе не готовит, мы знаем, и сейчас на кухню ни разу не вышел. Сидели в запертой комнате Аронова и если и разговаривали, то так тихо, что звука не доносилось. Прошу ответить: какие интересы могли быть у офицера милиции к Аронову? Никаких, — сам же и ответил себе Тодик. — Почему обязательно офицер милиции? И еще именно тот — «капитан»? Даже обидно слушать такие вопросы. Дорогой и очень уважаемый друг! Прошу иметь в виду, что перед тобой не шалтай-болтай какой-нибудь, а народный дружинник. Начнем с того, что я давно присматриваюсь к своему соседу. В какие, спрашивается, командировки по три-четыре раза в год может ездить бухгалтер оранжерейного хозяйства? Почему он из этих командировок возвращается как альпинист загорелый и раздобревший, как бывший Черчилль? Ага! Я, честно тебе скажу, считал сначала его обыкновенным спекулянтом на цветочном фронте. Тоже, если как следует дело поставить, может неплохой барыш дать. А? Неправильно, скажешь? То-то. Собирался даже в ОБХСС зайти, обратить внимание. А тут, в нашем отделении милиции, вчера как раз услыхал разговор насчет мнимого «капитана». Вот бывает: вчера услыхал, а сегодня этот капитан — все приметы до единой сходятся! — заходит, значит, к Аронову домой.

— Надо было бы нам сейчас же дать знать. Или в свое отделение сообщить.

— Хотел. Уже почти пошел звонить на улицу, потому что дома у нас нет телефона. А что, думаю, он, этот «капитан», как раз и смоется? Тем более что парадное у нас сквозное — и на улицу и на двор.

— И упустил?

— Упустил. Но он никуда не денется. Поверь, Павел, Аронов ему нужен, и он его не минует, придет, может, и сегодня еще. Я поэтому и далеко никуда не отлучаюсь.

— Спасибо, Тодик. Очень толковый дружинник из тебя получится. Но ты, наверное, и сам чувствуешь, что напрасно понадеялся на себя одного?

— Что говорить, когда нечего говорить. Пойдем, я тебе покажу лучше, где живу.

— Не надо, чтобы нас вместе лишний раз видели. Давай, я запишу адрес и твой служебный телефон.

— Пиши, дорогой, пиши. И еще тебе скажу, всегда меня можно вызвать, по срочности если, через дежурного в нашем отделении. Оно — сто шагов пройти только от нашего дома или двести какие-нибудь. А в отделении меня знают все. Спрашивай только не Арамяна, а Тодика.

— Ну, бывай. Сам понимаешь, если ты не ошибся, так меры кое-какие надо бы принять. Зайду в ваше отделение, позвоню своим.

— Подожди, пожалуйста. Одну еще минутку. Для тебя это все обыкновенная работа. А я сколько лет мечтал — теперь сбывается наяву: сам лично участвую в поиске не шакала какого-нибудь, воришки мелкого, а настоящего преступника. У меня к тебе есть один частный вопрос. Можно задавать? Задаю. Шпионы когда для маскировки переодеваются — согласен, бывает. Но раз уголовный розыск занимается «капитаном», значит большой жулик он. Так? Тогда переодевается зачем? Разве не легче, не менее заметно, если воровать без формы?

— Длинный разговор это, Тодик. Давай его перенесем. Возьмем «капитана» за воротник, разоблачим, и все тебе преподнесу как есть. А сейчас могу только сказать, что если на твоем пути оказался наш клиент, то личность он до крайности ушлая и вовсе не глупая. Так что никаких ложных шагов от него ждать не приходится. Учти. Будь здоров и удачлив. Мне надо отбыть.

— Сейчас. Ты слышал, конечно, нашу восточную легенду про календарь и человека? Не слышал? Тогда обязательно послушай. Совсем короткая, но абсолютно нужная. Правду говорю. Для понимания психологии «капитана» очень нужна.

Павел собрался было жестом остановить увлекшегося собеседника, но решил еще немного потерпеть: уж очень парень старался представить себя с выгодной стороны перед сотрудником из самого МУРа.

— Один волшебник захотел отблагодарить человека, оказавшего ему услугу. Захотел отблагодарить и подарил человеку замечательный отрывной календарь. Такой, какой и сейчас у нас. Но тот календарь, как и полагается волшебному, обладал удивительнейшим свойством. Можно было остановиться на любом — на любом, кроме последнего! — самом хорошем, самом удачном дне и на сколько хочешь продлить его: на неделю, месяц, год, десять лет, на всю жизнь, сделав ее бессмертной. И что ты думаешь? Человек, владевший чудо-календарем, в великом нетерпении один за одним оборвал его листки. Иногда он за один день умудрялся украсть у себя целую неделю, месяц. Все ему казалось, что новый день обязательно должен быть лучше. Так меньше чем за полгода человек растратил весь драгоценный календарь. И даже последний день жизни не дотянул до конца — открылось ему вдруг, как неразумно распорядился он доставшимся богатством, и руки на себя наложил.

На одном из верхних этажей хлопнула дверь, и, шумно переговариваясь, вниз по лестнице стала спускаться группа людей. Павел отошел от батареи центрального отопления на нижней площадке парадного, где они стояли с Тодиком, и первым вышел на улицу.

— Расходимся. Пока. О всех новостях сообщай. А легенда толковая.

— Ну! Так и преступники поступают со своей жизнью. Зарятся на деньги и получают в конце концов ноль. Этот Матюшин, если он не дурак, как ты считаешь, неужели он не видит своего завтрашнего дня?

— Если бы такие, как он, видели — куда бы вся преступность девалась? Ладно. Дальше тебе не стоит ходить. Всего хорошего…

Калитин полагал, что довольно неплохо подготовился к пока заочной схватке с незаурядным мошенником. Шансы угрозыска в этой борьбе были, несомненно, предпочтительнее, так как он знал о Матюшине многое, почти все: прошлое, повадки, возможных сообщников и возможные места появления. Теперь благодаря Тодику обозначилась и верная точка тяготения, наблюдение за которой рано или поздно приведет к пересечению путей розыска и разыскиваемого. Изучил Павел и обширную литературу о самых примечательных аферистах современности и прежних лет во многих странах мира. Методы и повадки нарушителей закона, особенно специализирующихся в одном и том же виде преступлений, во все времена оказываются весьма сходными. Различны причины, толкающие на преступления, разнятся и действия, потому что вместе с общественными формациями менялись и сами законы. Но преступления против человека, против личности (если придерживаться терминологии криминалистики) по характеру своему, по ухищрениям, применяемым преступником, чтобы замести следы, давали немало пищи для раздумий и сопоставлений.

Чего стоит хотя бы история о похождениях мошенницы Терезы Эмбер, в своем парижском салоне принимавшей президента республики, министров, сенаторов, послов? Семнадцать лет водила за нос французскую полицию талантливая бестия и все это время жила в полной роскоши, расходуя лишь проценты от тех денег, что добывала бесчисленными и поразительными по ловкости обманами.

Но и великосветская аферистка Тереза Эмбер, заставившая говорить о себе всю Европу, меркнет перед «величием» подвизавшейся в Москве в прошлом веке красавицы игуменьи Митрофании. Умная, очень образованная, с прекрасной памятью, она поражала самых искушенных церковников доскональным знанием текстов священных книг. Войдя в доверие руководителей православной церкви, игуменья выкачала из бюджета «святого воинства» такие деньги, что даже преследовать ее по закону они не решились, дабы не раскрывать размер своих далеко не всегда нажитых честным путем баснословных доходов.

Если бросить взгляд на это пестрое племя мошенников, то в самые давние дали человеческой истории уходят сведения о том, как набившие руку надувалы подменивали и всучали своим доверчивым жертвам стекляшки вместо драгоценных камней. Как под видом богатейших индийских набобов или всесильных магов-врачевателей проникали аферисты ко двору европейских монархов и в самые аристократические круги общества, чтобы, нажившись, обокрав и еще при этом изрядно насмеявшись, исчезнуть с глаз долой, не оставив ни малейшей надежды на новую встречу. Как в былые, и в наши дни обман рядом с возможной угрозой разоблачения заставлял жуликов одного вида — спекулянтов, барыг, расхитителей — отдавать нажитое нечестным путем более наглым и умелым ворам другого вида, предшественникам и последователям незабвенного Остапа Бендера, которые на время превращались для такой «акции» в ревизоров, строгих контролеров, представителей закона.

Многое, безусловно многое, знал старший лейтенант Калитин, ко всяким неожиданностям приготовился. Но как трудно предвидеть комбинации тех сотен приемов, которые насчитывает борьба вольного стиля, так и сложно для криминалиста предсказать, каким ходом замыслит увернуться прожженный обманщик, а значит, и в какие именно из расставленных сетей и когда он попадет. Павел полагал, что «капитан» прежде всего должен как-то дать о себе знать бухгалтеру оранжерейного хозяйства Аронову. И майор Вазин согласился на предложения старшего лейтенанта. Но только этим предложениям дан был ход, как позвонил дежурный по городу. Алексей Михайлович слушал его информацию, изредка многозначительно приговаривая: «да-да-да», «да-да-да». В заключение сказал в трубку:

— Спасибо. Вас понял. Минут через пятнадцать к вам за арестованным спустится с конвоем старший лейтенант Калитин.

Потом майор, склонив голову набок, довольно долго и молча рассматривал сидевшего напротив Калитина. Молчал и Павел, догадываясь, что попал с Матюшиным в чем-то впросак.

Иногда и в работе уголовного розыска желанный результат приходит не самым сложным, а как раз самым простым путем. Сработало одно из многих оперативных мероприятий, предпринятых для поимки лжекапитана. Словесным портретом и фотографией Матюшина снабдили милицейские патрули в городе. Один из них и задержал человека, одетого в форму капитана милиции. Произошло это в толпе людей, штурмующих кассы кинотеатра «Метрополь», где шел новый приключенческий боевик «По тонкому льду». Сюда, в самый центр города, на Театральный проезд, и рискнул выйти в очередной «проверочный рейс» мошенник, деловито пытавшийся наводить порядок в очереди у касс. При проверке вместо служебного удостоверения он предъявил грубо сделанную фальшивку.

— Надо полагать, что Матюшин в наших руках. Сейчас его привезут сюда. Вам виднее, как действовать, но я бы не напускался сразу на него. Пусть в одиночестве посидит ночку, поразмышляет. Переоденьте, конечно. Комиссар приказал, чтобы минуты лишней не находиться в форме.

Майор беззвучно пошевелил губами, как бы пробуя на вкус слова, которые собирался еще произнести, и полуспросил-полуприказал:

— Насчет бухгалтера Аронова отменим распоряжение.

— Я бы не отменял. Неизвестно, как Матюшин будет держаться на допросе. А это ниточка крепкая. И я продолжаю верить, что она никак не может оказаться лишней.

— Ну-ну. Ладно, Калитин, вы ведете дело, вы прежде всего и будете отвечать за все мероприятия по нему.

Странный он все же, Алексей Михайлович. Самое главное для него — кто будет отвечать, а вернее, чтобы он сам не отвечал. Бейся тут как хочешь. А он не только ничего не посчитает нужным посоветовать, но и так себя держит с подчиненными, что только в самом крайнем случае обратишься к нему за помощью или указанием. Как жаль, что все еще хворает полковник Соловьев. Вот это человек! Как это Джером К. Джером сказал о Конан-Дойле? «Большого сердца, большого роста, большой души человек». Все три слагаемых этой лаконичной и емкой характеристики с полным правом можно отнести и к полковнику Соловьеву. Более того, ему, несомненно, были свойственны и незаурядные аналитические способности знаменитого создателя «отшельника с Беккер-стрит». Но в отличие от литературного бога дедуктивного метода Степан Порфирьевич отнюдь не ограничивал число своих слушателей одним сверхнаивным помощником — у полковника Соловьева было на выучке ровно столько «докторов Ватсонов», сколько в отделе находилось желающих.

Вот он стоит перед глазами, как бы успокаивая одним своим присутствием, тем, что он есть, и всегда можно, если уж будет совсем туго, снять трубку и сказать:

— Здравствуйте, Степан Порфирьевич!

И сразу услышать в ответ:

— Чего там? Заезжай…

Крупный, с медленной тяжелой походкой, негромкий глуховатый голос. Привычка через каждые несколько фраз, в самых тревожных для собеседника местах разговора, делать томительные паузы, будто для того, чтобы водворить на место пряди мягких седых волос, пышная волна которых все время распадается посредине. Суховат, требователен и бескомпромиссен во всем.

Как он высек Павла, когда зашел разговор о том же Вазине. Павел как-то сказал ему после очередной, не очень приятной беседы с майором:

— Никак не возьму я в толк майора Вазина. Что он за личность в конце концов? Иной раз человек как человек, а бывает…

— Вы Вазина знаете сколько? — перебил Соловьев.

— Больше пяти лет.

— А я больше двадцати. У него есть свои недостатки, но он совсем неплохой человек. А просто не очень образованный. И возможно, несколько ограниченный, что ли. Отсюда и не всегда полезная прямолинейность, а с другой стороны, абсолютно никакой необходимостью не вызванные усилия усложнять простые вещи, идти в отношениях с людьми на обходные маневры. Но все это, как ему представляется, нужно, этим он воспитывает, «ставит на место», блюдет порядок. Откуда у него такие черты в характере? От природы и жизнь помогла. Справился только с семилеткой. Пошел зарабатывать на хлеб. Был курьером, счетоводом, агентом по снабжению, завхозом. Воевал. И неплохо. А последнее время, перед тем как в органы перейти, был года три заместителем директора небольшого предприятия по административно-хозяйственной части. Возможно, и сложились постепенно ухватки, кажущиеся непременным слагаемым успеха. А в органах? Надо отдать ему должное — учился профессии прямо с остервенением. С трудом, но осилил школу милиции. За все брался, лез в самые опасные места. Лоб не раз расшибал… Нет, как хотите, а при всех его особенностях Алексей Михайлович — честный служака. И подходить к нему надо именно с таких позиций.

— Степан Порфирьевич…

— Погодите-ка. Кто-кто, а мы с вами, Павел Иванович, хорошо знаем: нравственные уродства что бактерии. Живут или могут поселиться практически у каждого, но в силу входят только там, где уготована для них благоприятная почва. Верно? Так и с недостатками, неприятными чертами характера. Привыкнет такой старый хрыч, как я, к «критическим антибиотикам» — все: либо зачеркивай его совсем, либо принимай какой есть. Другое дело — молодой, восприимчивый народ вроде вас. Не утерплю, скажу кое-что.

— Степан Порфирьевич…

— Да… Вам бы, скажем, совсем не мешало занять у того же Шлыкова мягкости побольше, общительности. Поубавить бы бескомпромиссности и терпимости подзанять. Вот тогда вышло бы в самый раз.

Бескомпромиссности поубавить… Терпимости подзанять… И еще опыта обыкновенного, который наживается годами и годами. Он будет. Потом. А сейчас. Павлу как быть?

На столе у Павла разложены вещественные доказательства. Их немного. Красная сафьяновая книжечка с оттиснутым золотом на лицевой стороне гербом. Внутри, слева, фотография Матюшина. Справа наклеен бланк отпечатанного типографским способом служебного удостоверения. Печатные литеры говорят, что «Предъявитель сего». А далее каллиграфическим почерком пером «рондо» черной тушью выведено: «капитан милиции Дмитрий Филиппович Петров является сотрудником Министерства внутренних дел СССР». Потом снова следуют печатные литеры: «Что и удостоверяется». Размашистая неразборчивая подпись, сделанная для пущего эффекта красной тушью, скреплена печатью, которая представляет собой оттиск той стороны обыкновенной двадцатикопеечной монеты, где изображен герб.

Велик же был гипноз милицейской формы и личности незаурядного мошенника, чтобы эта вопиющая «липа» могла на кого-либо произвести впечатление достоверности.

Что касается милицейской формы, погон, амуниции, орденских планок, то в подлинности их сомневаться не приходилось. Достать все это Матюшину, как можно предполагать, не составило труда. В магазине «Военторг» открыто продается весьма многое из милицейских атрибутов.

Как-то сложится утром их первая, очень важная, иногда решающая встреча — встреча ведущего дознание и подозреваемого в преступлении. И поможет ли припереть Матюшина к стенке то, что покажет поведение Аронова? Не слишком ли в споре с майором Вазиным понадеялся он, Павел, на свою интуицию?

Как выяснилось утром, бухгалтер Аронов поздно вечером постарался незаметно выбраться из дому. Направился он к служебному жилому дому оранжерейного хозяйства здесь же, в Измайлове. Постоял около, все поглядывая наверх, и ушел к шоссе. Здесь остановил проезжавший мимо таксомотор и — прямо в аэропорт, во Внуково. Взял билет на первый утренний рейс до Львова. В местное управление угрозыска переслана по служебным каналам просьба встретить бухгалтера Аронова и сообщить о его дальнейшем передвижении.

А насчет жилого дома оранжерейного хозяйства прояснилось следующее: семья рабочего оранжереи Акима Евсеевича Туликина, проживающая в отдельной двухкомнатной квартире на верхнем — третьем — этаже, по словам соседей, сдавала одну комнату капитану милиции Дмитрию Филипповичу Петрову, приехавшему из Ростова на всесоюзные трехмесячные курсы криминалистов.

Приятные новости. Как тут не радоваться, что помощь Тодика Арамяна оказалась такой результативной.

Что касается Матюшина, то он предстал перед Павлом в забавном виде: щегольские узконосые ботинки-мокасины мало гармонировали с короткими ватными брюками и такой же куцей телогрейкой, не сходившейся на груди, так что виднелось сиреневое шелковое белье. Но мошенник так вольготно, нога на ногу, расселся на стуле, как будто он не испытывал никакого неудобства ни от своего не очень элегантного костюма, ни от сознания, что находится под стражей.

Уже были заполнены первые полторы страницы протокольного бланка с вопросами-ответами анкетного порядка. Матюшин расписался в том, что предупрежден об ответственности за ложные показания. И обвиняемый и допрашивающий в общем были довольны дебютом начатой ими партии. Матюшину казалось, что ему повезло. Совсем молодой человек, сидящий перед ним, не так давно выпорхнул из стен университета, судя по новенькому ромбику в петлице его пиджака. Вряд ли он сможет оказаться на высоте в психологическом единоборстве с ним, прошедшим все инстанции судов, тюрем, колоний и многолетнего нелегального положения.

— С вашего разрешения, старший лейтенант…

— Меня зовут Павел Иванович, фамилия — Калитин. Я не настаиваю на обычной форме обращения заключенного к представителю закона. Но полагаю, что вам полезно уяснить как следует и свое положение и степень нашей осведомленности. Надеюсь, что тогда ваша наигранная поза, бравада вам самому покажется, мягко говоря, неуместной.

— Возможно. Деловое общение меня вполне устраивает. Итак, жду вашей информации, чтобы сделать выводы.

— Давайте будем придерживаться такого порядка, какой мы считаем целесообразным. Обещаю вам, что в свое время вы получите исчерпывающую информацию о том, что нам известно о вашей деятельности. Но прежде еще раз хочу вас остеречь. Суд вам предстоит в тринадцатый раз. Вы не суеверны? Все равно чертова дюжина! Звучит достаточно солидно. К тому же, как вам, несомненно, известно, теперь существует закон насчет особо опасных рецидивистов. Вас таковым признают. Соответственно весомо потяжелее приговор. Смягчающим вину обстоятельством могут быть лишь ваши абсолютно правдивые показания.

— Благодарю. Но так ли уж необходимо повторяться?

— Я считаю себя обязанным сделать все, чтобы сказанное сейчас и подтвержденное в протоколе допроса вашей подписью не обернулось потом против вас же.

— Эти обязательные слова вы говорите зачем? Служба велит или…

— И служба. И «или». Может быть, достаточно «разведок боем»? Вероятно, дальнейшее покажет, в какой степени доверительно вы сможете относиться к моим словам.

— Понял. И учту. Задавайте вопросы. Заверяю вас, я готов отвечать с полной искренностью.

— Для начала я предлагаю нам с вами вместе съездить в Измайлово.

— На предмет?

— Вам не мешает переодеться. А мне хочется посмотреть, как и где вы жили.

— Забавно. Значит, вам известен мой адрес?

— Само собой.

— Выходит, мой арест не случайность? Вы следили за мной?

— Давайте устроим «день вопросов и ответов» немного попозже. Поедем. Машина и сопровождающие нас ждут.

— С удовольствием облачусь в свой костюм. И вещички, личные разумеется, можно будет кое-какие прихватить?

— Как положено.

— Благодарю.

Матюшин поднялся и внимательно взглянул на молодого следователя, который положил перед собой бланк служебного документа и, готовясь его заполнять, отвинчивал колпачок авторучки.

— Несколько озадачили вы меня. Не скрою, степень информации у вас на самом деле несколько больше, чем я предполагал. Что ж, придется пересмотреть линию поведения.

— Благое дело будет. Для вас же.

В Измайлово Матюшина сопровождала вся калитинская группа.

— Пять человек детей, вот и приходится пускать жильцов, — объяснил хозяин квартиры Туликин причину появления у него Матюшина. — Кто прислал его? Бухгалтер из оранжерейного хозяйства, Моисей Бенцианович Аронов. Пожилой человек, сколько лет уже трудится на одном месте, бухгалтер-то. Чего же сомневаться в его рекомендации.

Обыск, произведенный у Туликина, дал неожиданные результаты. Почти никаких вещей Олега Матюшина, кроме «штатского набора» одежды, не обнаружили. Зато нашли схороненные в чуланчике телевизор и радиоприемник Ираиды Михайловны Райской.

— Жилец сказал, что детишкам их подарил. А откуда взял, вот он сидит, у него и спросите, — сказал Туликин. — Почему держим в чулане? Так больной он был, Дмитрий Филиппович. Голова, говорит, прямо раскалывается. Недели две лежал, а то и больше. А ребята как запустят сразу и телевизор и приемник — скучно им, в школу еще не ходят. Ну и попросил он, Дмитрий Филиппович, пока прибрать.

— И от греха подальше, — сердито вмешалась жена Туликина, худая маленькая женщина. — Пьет мужик наш, чего скрывать. А жилец одно время совсем домой не стал приходить. Я и замкнула вещи в чуланчик. Кто его знает? Дорогие они. Может, пошутил, что ребятам отдал. А наш Евсеич пропьет, потом скандалу не оберешься…

Ну, зачем, на самом деле, взял Матюшин у Ираиды Михайловны именно телевизор и радиоприемник? Если ему нужны были деньги, то, как говорила Райская, он вполне мог захватить ее драгоценности. И просто под каким-нибудь предлогом попросить взаймы — ему бы никогда не отказали. Ладно, наспех сейчас ни о чем не буду спрашивать. Успею. Павел на отдельном листке записывает для памяти — «Телевизор». С этого и начнем разговор с Матюшиным.

Зато теперь проявилась кажущаяся неуловимость «капитана». Просто он надолго залег в своей норе в самом буквальном смысле, когда его искали все подразделения московской милиции.

Матюшин молча наблюдает за процедурой обыска, ничего не говорит, благо к нему почти не обращаются. Так же молча переодевается в свой щегольской (и единственный!) черный костюм. Подписывает все документы, которые должен подписать. На прощание только говорит:

— Разрешите, пожалуйста, в последний раз побриться по-человечески. Неизвестно, когда еще придется.

— Не прибедняйтесь, Матюшин. Вы прекрасно знаете, в какие дни и даже в какие часы заключенным что положено. Идите брейтесь. Ребята, глаз с него не спускать.

Матюшин взял электрическую бритву и направился в кухню, где над раковиной висело небольшое зеркало и рядом сделана штепсельная розетка. Под жужжание электробритвы сотрудники — Сергей Шлыков стоял в дверях, Валерий Венедиктов — в коридоре — спокойно переговаривались. Павел выписывал Туликину и его жене повестки с приглашением явиться для допроса в МУР. Жужжит бритва. И вдруг снизу послышалась беспорядочная пальба. Все бросились в кухню. Бритва лежит на табуретке возле раковины и продолжает жужжать. Матюшина в кухне нет. Что же произошло? Почему и кто начал стрелять? Стремглав вниз. Матюшин стоит с поднятыми руками. Улыбается. Говорит участковому милиционеру, уткнувшему ему пистолет прямо в грудь.

— Чего ты так испугался, чудак! Оставь, пожалуйста, оружие в покое. А то неожиданно нажмешь гашетку, и в самом деле каюк мне будет.

Участковый, совсем еще молодой парень, которого по телефону от соседей вызвали из отделения, чтобы узнать, как же это он прохлопал живущего без прописки преступника, зло отвечает:

— Жаль, что не попал. Как кошка из окна сиганул. И другой бы на моем месте пистолет выхватил, когда ему при исполнении служебных обязанностей на закорки неизвестно кто сваливается…

Обратно в МУР Матюшина доставили в наручниках. Так же вели и по зданию управления. Сняли наручники только в комнате группы.

Допрос Павел начал донельзя рассерженный, но усилием воли заставил себя успокоиться: преступник не должен был чувствовать его волнения.

— Прежде всего, Матюшин, я должен вам сказать, что ваша повышенная экспрессия и явная склонность к недобрым шуткам может закончиться трагически. Надеюсь, вы понимаете, что конвоирам отдан необходимый приказ?

— Что делать. Мы бегаем. Вы ловите. Иногда постреливаете при этом. Все естественно. Такова жизнь, как говорят французы. Но если вас интересует моя жизненная позиция, то она выражена в словах опять же какого-то иностранца: нет безвыходных положений, есть безвыходные люди.

Матюшин вовсе не был смущен или обескуражен своей неудавшейся попыткой к бегству.

— Только, пожалуйста, не думайте, гражданин начальник, что стремление оказаться на свободе повлияет на мое решение быть с вами искренним и правдивым. Жду ваших вопросов.

— Хорошо. Начнем. Прежде всего удовлетворите наше законное недоумение. Столь маститый «разгонщик» в роли неосторожного воришки — явление противоестественное. Объясните, чего это вам вдруг захотелось украсть телевизор и радиоприемник у Райской?

— Знаете, бывает, что самые неисправимые из нашего брата, самые задубелые бандиты — убийцы, как чувствительные девицы, рыдают над птенчиком со сломанным крылом. Бывает, ничего не скажешь. Нечто подобное, вероятно, случилось и со мной. Считайте — каприз души. Мой квартирный хозяин — Туликин — не был далек от истины. Возможно, мой поступок вам покажется немотивированным, более того — глупым и сентиментальным, но это действительно так: мне было жаль несчастных детишек. Отец — алкоголик, неизлечимо больной человек, пропивающий все и вся. Мать — замотанная, несчастная женщина, только и думающая, как бы напихать пять вечно голодных ртов. Позже, если вы захотите послушать, как сложилось мое собственное детство, может, вы с большим доверием отнесетесь к моему порыву. Да, вы правы: вдруг захотелось доставить радость ребятишкам. С деньгами я еще не чувствовал себя свободно. Просить у Райской — сами посудите, в каком бы виде я предстал перед ней. У «подельщиков», то есть у всегдашних сообщников моих, тем более не хотелось одалживаться. Моя репутация, репутация главаря, должна быть безупречной — это первый закон нашей психологически весьма тонкой профессии. К тому же дражайшая Ираида Михайловна своими нежностями и сюсюканьем уже начала меня доводить чуть ли не до истерических припадков. Пора было прощаться. Я и решил оставить мадам Райской хоть какую-то прочную память о себе: нельзя ведь быть неблагодарным. Так все оказались почти одинаково удовлетворены — и мадам Райская, и я, и дети.

— Предположим. А теперь ответьте, Матюшин, что вас толкнуло на открытую встречу с Ароновым на троллейбусной остановке и потом на посещение его дома?

— Ага. Так я и думал, что вы давно обеспечили меня внимательной свитой. Надо отдать этой свите должное: при всей моей осторожности и наметанности глаза ничего не заметил. А насчет Аронова — все проще простого. Человек не может быть один. «Одиночество — гибель таланта», как справедливо утверждает великий Пушкин. К тому же наша профессия требует, как вам известно, коллегиальности. Ну и обдумывали планы.

— Предположим. А зачем Аронову понадобилось приходить к вам ночью?

— Этого не знаю. Скорей всего забеспокоился старик. Нутром, наверное, почувствовал неладное. Ведь вы спрашиваете о той ночи, в канун которой меня арестовали?

— Да.

— Так оно и было. Я не пришел на условленное место встречи. Тогда Аронов побежал проверить — светит ли у меня за шторой розовый ночничок: такой знак безопасности мы обговорили. Не светит. Догадавшись, дедушка Моисей дал деру.

— Будет у нас речь в свое время и об этом. А сейчас восстановите, пожалуйста, свое жизнеописание в максимальной близости к истине. В разных уголовных делах, которые оформлялись на вас в разное время, есть существенные разногласия в биографиях, собственноручно написанных вами.

— Возможно. Что ж, попробуем воспроизвести биографию, какой она и была. Берем сразу главное. — откуда я взялся такой, как сейчас? А вот откуда. Совсем мальчишкой попал в преступную среду, что было не удивительно, так как рано потерял родителей. Никого родных или близких, кто бы приютил, не нашлось. Отдали в детский дом. Сбежал. Беспризорничал. Связался со шпаной. Стоял «на стреме», пока более старшие грабили квартиры, палатки, магазины. Попал в колонию. Там учился, получил специальность электротехника. Вскоре после того, как вышел на свободу, женился. Работал в монтажном управлении в Клину. Часто бывал в командировках. Однажды приехал, узнал, что жена живет с другим. Все бросил, сел на поезд и оказался в Сибири. По дороге еще умудрился как-то потерять все документы и остаток денег. А может, украли. Ничего в памяти об этой поездке не сохранилось. Помню только — стоял в тамбуре, курил, смотрел в окно. И больше ничего. На работу никто не брал без документов. Что делать? На счастье ли, на несчастье, встретил в Новосибирске дружка, с которым в детстве беспризорничал и «ходил на дела». Тот вроде сам остепенился, но связей старых не утерял. Свел меня с веселыми, легкими людьми — мошенниками.

«Веселые люди» обогрели, накормили, напоили Матюшина. Дали денег, достали «липу». И предложили отошедшему немного в их компании, общительному, компанейскому парню поинтересоваться, как они добывают деньги. Поинтересовался. Ловко орудовали. Деньгу зашибали большую. А возьмут — грозило немногим. По тогдашнему уголовному кодексу, по статье 169, за мошенничество всего два года давали. И пошло-поехало.

Матюшин оказался талантливым, способным учеником. Умный, удачливый, балагур. Он умел и повеселиться, выпить как следует, не теряя при этом головы. И при неудачах не тушевался, никогда не подводил дружков, не выдавал их, как бы тяжело ему ни приходилось на допросах.

— После первой отсидки за «разгоны» мог, конечно, начать жить честно, под своей фамилией. Но уже привык к вольным, дурным деньгам. Да и попыток обратиться к моим добрым чувствам никто по-настоящему не предпринимал. Так, формально, больше по обязанности уговаривали. И я, чтобы угодить «гражданам начальникам», охотно давал клятвы, что теперь уже «навсегда завяжу». В те годы, как я уже говорил, закон не очень серьезно относился к такого рода преступлениям. И у нас, мошенников, сложилась соответствующая точка зрения: значит, мы не шибко опасный народ, раз с нами более или менее мягко поступают. Так и «гастролировал». Москва, Ленинград, Симферополь, Тбилиси, крупные города Украины… Попадался сравнительно нечасто. Отнести это надо не столько за счет моей особой ловкости, сколько за счет особенностей нашей клиентуры. Мы, воры, вопреки пословице с превеликим усердием крали дубинку у своей братии — тех же воров. А какой нормальный жулик станет беспокоить милицию по поводу того, что у него украли похищенное им у государства?

Допрос следовал за допросом. Казалось, они нашли общий язык. Возможно, этому способствовал один небольшой эпизод. Во время очередного допроса Павел Иванович обратил внимание на все возрастающее беспокойство Матюшина.

— В чем дело, Олег Григорьевич, что вас тревожит?

Матюшин мялся.

— А все-таки?

— Видите ли, Павел Иванович, у меня есть одна непростительная для взрослого мужчины слабость — я обожаю сладкое, особенно шоколад. Я не пьяница, не наркоман. А к шоколаду так пристрастился, просто не могу без него. Бодрость духа, что ли, он во мне поддерживает. Не знаю. Так или иначе, но организм своего требует. Баловство, конечно. Но вы спросили — я ответил. Надеюсь, поможете. Тем более что близких никого у меня нет, на передачи рассчитывать нечего.

— Понятно. Вы идете нам навстречу, и мы, в свою очередь, готовы помочь вам. Завтра утром я захвачу для вас плитку шоколада.

— Нет, нет, зачем же вам расходоваться на меня, Павел Иванович. Снизойдите, а?

— Что такое?

Матюшин недолго колебался.

— Можно взять на минутку лезвие бритвы, которой вы затачиваете карандаши?

— Для чего оно вам?

— Сейчас увидите.

Очень сноровисто, быстро Матюшин стал подпарывать шов с внутренней стороны брючного обшлага.

— Милости от природы мне ждать не приходится, — бормотал он. — К наказанию готовился, знал, что его не избежать. Через месяц, другой, третий все равно попаду в «казенный дом». Вот…

Он вытащил из отверстия обшлага тонко свернутую десятирублевую бумажку.

— Возьмите. На неделю хватит. По плиточке бы каждый день. Непорядок? Само собой. Заключенному денег с собой нельзя иметь. Но учтите, Павел Иванович, послабление самое небольшое. А зато у меня настроение какое будет! И чувство благодарности к вам и шоколад, разумеется, подвигнут меня на невиданные свершения. Поверьте!

— Уговорили. Будет шоколад. А как залог вашей благодарности прошу проявить некоторое терпение и выслушать одну легенду. Рассказал мне ее, между прочим, знающий вас хороший человек. И не без намека рассказал.

— Я весь внимание.

Павел постарался вспомнить и воспроизвести легенду о календаре и человеке, даже придерживаясь той колоритной фразеологии, которая была свойственна Тодику Арамяну.

— Намек прозрачный, Павел Иванович. Но только философский смысл легенды можно повернуть по-разному.

— Конечно. Те же философы говорят, что результат зависит от взгляда.

— Вы извините, Павел Иванович. Я журнальчик, который на столе лежал, полистал, пока вы по телефону недавно беседовали. Вы видели и не препятствовали. А зачем препятствовать? В открытой продаже есть, во всех киосках. Я его и раньше почитывал, этот журнальчик! Очень полезный для правовой пропаганды. Так вот, особенно одно место мне понравилось, которое вы подчеркнули. Чрезвычайно интересное и познавательное место. Взгляните, пожалуйста. А потом я вам выскажу, если сочтете нужным, еще некоторые соображения.

Калитин взял последний номер журнала «Советское государство и право» и в разделе «Из истории криминалистики», пробежал глазами действительно отмеченные им строки:

— Ну, Матюшин, прочитал. Слушаю ваши соображения.

— А соображения самые элементарные. Слава богу, у нас уж куда какая послереволюционная Россия.

— Дальше.

— И к труду я вполне пригоден. Работы тоже навалом по моей специальности — электротехника. Даже жилую площадь предлагали на заводе под Москвой.

— Вывод?

— Значит, если держусь «разгона», то не зря. Пусть будет всегдашним календарным днем такой, в котором мне вольготно живется.

— Уж какая вольготность в тюрьмах да колониях.

— Не надо, Павел Иванович. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю.

— Будто бы? Я живу не так, как надо, а так, как хочу.

— Врете, Матюшин. Не живете вы, а влачите жалкое существование. Чего же вы бегаете все время из заключения, если там для вас «как хочется»?

— А жизнь в свое удовольствие на свободе?

— Что вы называете «свободой»? Во-первых, этой «свободы» у вас и наберется всего считанные годы за всю вашу жизнь. А во-вторых, какая же это «свобода», если страх в любую минуту быть пойманным неотступно терзает вас хуже самой жестокой болезни.

— Кого терзает, а кого и не терзает.

— Опять кривите душой?

— Знаете что, Павел Иванович? У нас разные позиции и разные возможности для их отстаивания. Так что не нужно заставлять меня злиться на самого себя. И лишних слов, по-видимому, не следует говорить. Ни вам, ни мне. А то я могу сбиться с настроения, и деловая часть нашей беседы не получится достаточно полной. Итак, что же я должен был вам еще сообщить?..

Раскрывался ли Матюшин до конца в той части, которую он называл «деловой»? Трудно было в это поверить. Да, собственно, для старшего лейтенанта и не было особым открытием все сказанное «королем разгонщиков». Показания потерпевших, свидетелей, обвинительные заключения в делах, взятых из архива, нынешние допросы кое-каких лиц, уже обнаруженных розыском, — все это дало как бы контрольный материал, по крайней мере достаточно исчерпывающий, чтобы проверить искренность побуждений Матюшина. Может, именно поэтому Павел Иванович так внимательно слушал, не делая даже никаких заметок. И только неожиданными короткими репликами заставлял преступника не уклоняться излишне в сторону, быть все время в русле, нужном для разработанного плана дознания.

Роль фиксатора показаний выполнял магнитофон. Матюшина отнюдь не смущал установленный на маленьком столике перед ним овал микрофона. И он говорил, как будто обращаясь к большой аудитории, гладко, с увлечением, немного даже рисуясь.

— Вероятно, вам небезынтересно узнать, как мы «разгонщики», действуем. Фактически мы выполняем вашу же функцию, только несколько с иной стороны. Что я имею в виду? А как же. Одна из важнейших задач милиции — бороться с расхитителями общественной собственности. Так? Так. Найти, разоблачить, вернуть государству похищенное. Вот в виде своеобразной словесной формулы как выглядит ваша цель. И мы, «разгонщики», руководствуемся той же формулой, но в усеченном виде. Находим расхитителей общественной собственности? Несомненно. И наиболее крупных, а значит, и наиболее опасных. Изымаем у них похищенное? Изымаем. И государству возвращаем, так как немедленно же растрачиваем деньги, чтобы успеть пожить в свое удовольствие, пока не угодили за решетку. Единственное, чего мы не делаем, так это публично не разоблачаем злонамеренных хищников. Но нельзя же быть такими эгоистами и совсем отбирать хлеб у милиции.

Матюшин смеется.

— Думаете, у меня нет причин для хорошего настроения? Есть, безусловно, есть. А чего мне грустить? Прежде всего я доволен тем, что с вами познакомился. Я это совершенно серьезно говорю. Побеседовали с вами на разные темы, даже о философских проблемах жизни. Очень приятно. А что мне грозит? Очередное наказание за «разгон» я отбыл. Теперь, если и будут судить, так только по статье 144, части второй — за кражу. Верно? Много не дадут, преступление пустяковое. Больше на розыгрыш смахивает. По совокупности могут, конечно, и прибавить. Но и это не страшно. Бегал прежде, сейчас тоже не заказано. Но куда бежать? Вот вы мне легенду рассказали. Очень красивая. Но зачем рассказали? Как будто я и без легенды сам не догадываюсь, что такое черное и что белое. Куда мне от самого себя бежать? Я же привык к легкой жизни. Что я буду делать, если «завяжу»? Смогу ли, захочу работать как другие? И позволят ли друзья-товарищи? Хотелось бы тут с вами, Павел Иванович, как-нибудь обменяться мыслями.

— Именно этого и жду. Сами понимаете, как нам желательно потерять еще одного «разгонщика».

— Как сказал поэт: «Я сам себе свой высший суд» — это вы услышите, Павел Иванович. Я вам обещаю. Но чтобы моя исповедь не приобрела оттенка моих прежних «клятв», я сначала должен сдержать слово и сообщить некоторые сведения и о моей «методе» и о моих «подельщиках», да пойдут им мои откровения во благо.

Мало-помалу Матюшин совсем будто бы ослабил контроль над собой и говорил, говорил, испытывая, очевидно, удовольствие и от своего красноречия и от необычности роли, в которой выступал. Но Павел, сам отличный спортсмен, скорее не видел, а чувствовал: это раскованность показная, внутри Матюшина — струна сдержанности, и он собран и внимателен, хотя тон, которым он говорил, звучал спокойствием правдивости и был чуть ли не задушевным.

— Я прошу извинить, если не сохраню должную последовательность событий, но мне легче плыть по течению мысли, как вспоминается. Начну с того, что, еще находясь последний раз в колонии, я нашел возможность связаться со своими старыми и верными друзьями. Достаточно было назвать дату. А место и время встречи у нас всегда были постоянными. Съезжались мы всегда во Львове, в гостеприимный дом…

— Геннадия Петровича Сахарова, по кличке Козырь. Вы не будете возражать, Олег Григорьевич, если я иногда буду вмешиваться в ваш рассказ?

— Отчего же. Это придаст ему еще более колоритный характер. Догадываюсь о вашем источнике информации. Достопочтенный Моисей Бенцианович Аронов. Вы, естественно, не упустили возможности с ним побеседовать. Значит, и о Яше Конюхе знаете?

— А как же. И о его увлечении, конным тотализатором осведомлены.

— Постарался, выходит, Моисей Бенцианович от всей души. Ну что ж. Это лишь облегчает мою задачу. Тогда вы в курсе, очевидно, что именно Моисей Бенцианович со своим благородным видом 65-летнего, убеленного сединой, абсолютно добропорядочного делового человека неизменно играл у нас роль «посредника». Надо отметить, что эта профессия редчайшая в нашем деле. И от того, насколько талантлив, убедителен, правдив и трагичен «посредник», зависит на 99 процентов успех «разгона».

— Не уничижайте себя, Олег Григорьевич.

— Не буду. Уничижение — паче гордости. Но некоторая гиперболизация просто помогает достоверности восприятия. Геннадий Петрович и Яша Конюх тоже не простые статисты. Но Моисей Бенцианович поистине выдающийся артист, и наша отечественная сцена много потеряла, лишившись его…

— Однако половина добычи от «разгона» доставалась вам. А оставшаяся делилась между членами всей шайки, разве не так?

— Традиция. Мне ли ее нарушать? Но мы несколько отвлеклись. «Разгон», если придерживаться терминологии криминалистики, — это самочинный обыск, который производят лица, незаконно присваивающие себе права представителей закона, с целью завладения ценностями, обнаруженными при обыске. Видите, не удержался, чтобы не блеснуть перед вами своей правовой эрудицией. Но это только для того, чтобы сказать вам, Павел Иванович, как несправедливо, когда нас, больших мастеров «разгона», сравнивают с Остапом Бендером. Детский лепет то, чем занимался герой Ильфа и Петрова, привлекательный, остроумный, находчивый — не спорю, но просто вульгарный, мелкий воришка по сравнению с теми масштабами и той системой, что выработана у нас. Что из того, что он тоже выпотрошил подпольного миллионера? Но одного-единственного. А мы их щелкаем чуть ли не каждый год. Посчитать, так наберется…

— Не хвастайтесь беспочвенно, Олег Григорьевич. У вас будет возможность подробнейшим образом изложить — кого, когда, где и при каких обстоятельствах вы, применяя ваш словарь, «выпотрошили». Причем хочу обратить ваше внимание, что нас особенно интересует, как, подчеркиваю — как, вы находили своих «подпольных миллионеров».

— Это, может, и нескромно, но я могу вам заявить, Павел Иванович, что наша великолепная четверка обладала особым нюхом на крупных хищников, обделывающих свои комбинации в полнейшей тайности. Если еще до обмена денег их было сравнительно не так трудно засечь, то потом, особенно когда прошли процессы Рокотова, Файбишенко и других, желающих стать подпольными миллионерами значительно поубавилось. А те, которые еще сохранились, так перекрасились, настолько зарылись в тину, что даже мы, «разгонщики высшего класса», и то вынуждены были тратить по пять-шесть месяцев, пока их унюхаем и подготовим операцию.

— Как с Гаспером было?

— И это знаете? Допустим, с Гаспером. На его примере я покажу, какой несладкий хлеб нам приходится есть.

— Если те без малого сто тысяч рублей, на которые вы у него забрали драгоценностей, считать «несладким хлебом», что же тогда «сладкий»?

— Были у нас «заходы», которые давали и побольше. Но сейчас дело не в сумме, а, повторяю, в методе. Мы выбирали себе жертвы среди «боссов» местной промышленности, торговли, кооперации — словом, среди тех, через руки которых проходят значительные ценности. Так же, как и вы, сотрудники милиции, мы выясняли образ жизни понравившегося нам «объекта», его поведение в быту, где у него и какая дача, машина, есть ли женщина на содержании. Ну и, само собой, нас волновало, где он может хранить добытые нечестным путем деньги, драгоценности.

— А как выясняли?

— Находили подходящего человека, который давал нам «наводку». Платили ему, разумеется, щедро. Очень помогало здесь чувство неприязни, ненависти, которое всегда вызывают хапуги. Да, еще. В качестве жертвы мы старались выбирать человека, который бы имел немногочисленную семью, жил в отдельной квартире. И подальше от отделения милиции. Если был телефон в квартире, то провода заблаговременно перерезались. Все-таки нам хотелось, если дух стяжательства не пересилит в «объекте» страх разоблачения, то чтобы милиция как можно дольше не знала о «разгоне».

Готовились тщательно. Форму сотрудника органов я приобретал задолго. Подгонял у лучшего портного. Носил ее, не снимая, по нескольку месяцев, чтобы полностью привыкнуть, вжиться в образ не только действия, но и мышления представителя закона, которого должен был разыгрывать. Мы изучали, когда наш «объект» бывает на работе, когда обычно остается дома одна жена, каков у нее характер, даже здоровьем интересовались. И вот наступала пора действовать. Вы ждете, Павел Иванович, что я покажу, как мы «работали» на примере Гаспера? Иду навстречу вашим пожеланиям. Тем более что «разгон» этого рядового начальника цеха небольшой полукустарной фабрики, изготовлявшей ткань для плащей-болонья, дал нам и возможность развернуться в полной красе и принес ожидаемый солидный куш.

Павел считает свою профессию самой лучшей из всех существующих. Более того, он находит в ней воплощение достоинств многих специальностей, по самой сути своей являющихся наиболее творческими, требующими природных дарований, взлета мысли, вдохновения. Вот он, старший оперуполномоченный уголовного розыска, читает по необходимости лаконичный рапорт сотрудников милиции о происшествии, слушает нарочито скупые или, вот как сейчас, беззастенчиво-хвастливые, наверняка во многом приукрашенные, показания преступника о том, как он расправлялся со своей жертвой. А воображение его должно во всех деталях нарисовать то, что действительно происходило. И он видит, слышит, всеми чувствами ощущает так, словно незримым наблюдателем находился на месте преступления.

Дзинь… Дзинь… Дзинь… В квартире Гаспера раздаются многократно повторенные, требовательные звонки. Всего несколько часов тому назад проводившая главу семьи на работу дебелая жена Гаспера торопливо семенит из кухни к парадной двери, на ходу вытирая фартуком мокрые руки. В чем дело? Кто бы это мог быть в такой неурочный час? И такие нервные звонки.

— Кто там? — жена Гаспера приоткрывает дверь, придерживая ее на цепочке. В узкую щель она рассматривает нетерпеливо переминающегося на месте седого, хорошо одетого человека, который вытирает белоснежным платком холеное лицо. Она его не знает.

— Что вы хотите?

— Это квартира Захара Арнольдовича Гаспера?

— Да.

— Прошу вас, откройте на минуту. Меня прислал ваш муж. На лестничной площадке мне не хотелось бы говорить.

— А кто вы такой?

— Боже мой, вы сведете меня с ума. У меня к вам спешное дело. Понимаете? Спешное дело. Я главный бухгалтер треста, которому подчинена фабрика. Если вы сейчас же не откроете, Вера Яковлевна, я уйду. Мне своих забот хватает.

Встревоженная женщина снимает цепочку. И едва захлопывается за ним дверь, главный бухгалтер здесь же, в коридоре, выпаливает:

— Я случайно оказался на фабрике, когда туда нагрянула милиция. Захар Арнольдович едва успел шепнуть мне адрес, ваше имя-отчество и просьбу немедленно переправить то, что вы знаете, к его матери. На фабрике идет повальный обыск. Складские помещения, цехи — все опечатано. Скорее. Будет поздно.

И умчался.

Жена Гаспера, судорожно глотнув ртом воздух, заметалась по квартире, хватаясь то за одно, то за другое. Потом трясущимися руками накапала себе валерьянки. Выпила. Немного пришла в себя. Взяла из стоящего в спальне платяного шкафа саквояж, прошла в столовую. С большого обеденного стола сдернула скатерть вместе с цветастой клеенкой. Сняла столешницу. И стала доставать из тайников, оборудованных в массивных ножках стола, один за другим очень тяжелые свертки, если судить по тому, как напрягались руки женщины, когда складывала обернутые в плотную ткань свертки в саквояж. Затем стол был наспех приведен в прежний вид. Саквояж защелкнут на замок, а тот, в свою очередь, закрыт на ключ.

И в этот момент в прихожей опять захлебнулся звонок. Женщина зачем-то взяла саквояж, перенесла в спальню и водрузила на трельяж. Только потом направилась в переднюю. Дверь открыла сразу, не спрашивая. Так и есть, перед ней стояли рослый капитан милиции, двое в штатском, смущенный непривычной миссией дворник и две знакомые женщины из соседней большой квартиры, где жило несколько семей.

— Гражданка Гаспер? Вера Яковлевна?

— Да.

— Прошу ознакомиться.

Капитан протянул ей красную сафьяновую книжечку с золотым гербом посредине и какой-то бланк, на котором она разглядела сквозь слезы, застилавшие глаза, только одно, особенно крупно отпечатанное слово: «Ордер…»

Обыск производился знающими людьми. Очень скоро были обнаружены тайники в столовом столе и найдены все деньги, облигации, ценности, запрятанные в самые разные места. Вскрыли и саквояж.

После оформления всех документов Веру Яковлевну попросили одеться и проехать в управление милиции. Спустившись вниз, капитан поблагодарил и отпустил дворника, понятых. Сказал одному из своих спутников, одетых в штатское:

— Пойдите, лейтенант, подгоните от угла машину к парадному подъезду.

И как бы между прочим, спросил у совсем сникшей, с потухшим взглядом Веры Яковлевны:

— Паспорт взяли с собой, гражданка Гаспер?

— Нет. А разве надо?

— Вот тебе и раз. Вас же просто не выпустят обратно из управления без пропуска и документа. Ну-ка, одной ногой здесь, другой там.

Вера Яковлевна поднялась на свой этаж. Пока непослушной рукой возилась с ключом, никак не хотевшим попадать в скважину, пока искала паспорт, как назло не оказавшийся на месте, прошло минут пять-семь. Она представляла уже, как будут ругать ее за невольную задержку сотрудники милиции. Но когда вышла на улицу, там никого не было.

— Просто, эффектно, выгодно. — Матюшин, пока рассказывал, все время следил за выражением лица старшего лейтенанта. И неизменно наталкивался на его спокойный, ничего не выражающий, даже будто бы безразличный взгляд. Но надо заканчивать мысль. — А риск, говорю, минимальный. Никакой Гаспер, прилетев домой по звонку ошеломленной жены, не станет накликать на себя беду и обращаться к милиции. В крайнем случае он может выместить свое отчаяние на разине-супруге.

Матюшин говорит о том, как текли, плыли, уходили у него из рук легкие деньги.

— Некоторые в кубышку кладут. А у меня душа широкая. Лето ли, зима — подавался на юг. Кто я? Летчик-испытатель или изобретатель, получивший премию, какой и не снилось. Нанимал катер, даже целый пароход. И куролесил, пока были тугрики. Час, да мой. Жил только сегодняшним днем, старался не думать о будущем. Тем более что чаще всего находились люди из ваших, которые не вовремя прерывали «турне». Тогда суд, обязательная трудовая повинность за колючей проволокой. Все трудовые колонии прошел в стране от Магадана до Азербайджана. Почему не остановился? Не только потому, что корысть заела…

— Вот вы сказали «не только потому». Так почему же не остановились?

— А я деятельный человек. Энергичный. Моторный, как сказали бы ученые. Скучно мне ничего не делать.

— Так вы же, Матюшин, электротехник. И неплохой, судя по тем характеристикам, что вам давали в колониях. Почему же не стали работать по специальности после освобождения?

— Я циник. Заел меня цинизм. Неверие. Понимаете? Не верю ни во что хорошее. Ни в людей. Ни в свою судьбу.

— Опять играете, Матюшин?

— Есть немного. И вместе с тем, Павел Иванович, если и играю, то больше по инерции. Словами. А что делать? Хоть позвенеть немного, душу отвести. Конечно, надоело. И устал. Чего себя обманывать? Потеряло всякий смысл наше занятие — «разгоны». Впрочем, как и вообще любая преступная деятельность. Конец ей приходит. Хана. Нет, правда. Где их, например, сыщешь теперь, подпольных миллионеров? Если и есть один-другой, так изобьешься весь, пока зацепишь какого. А на «разгон» идти против ученых, деятелей искусства, литературы, против тех, кто по крохам на сберкнижку кладет? Нелепо. Честно вам скажу, Павел Иванович, готовили мы один «объект». Уже «теплый» был, бери только.

А сколько там брать? Тьфу! Срамота одна. И голову не особенно хочется прозакладывать. Денежки честные. Этот шум поднимет — враз сеточкой вы же и накроете. А закон сейчас строгий. Раньше мошенникам — верхний предел: два года. Теперь — десять. Разница! Очень все это, вместе взятое, на психику влияет. До такого состояния дошел, что, когда больной лежал у Туликина, вместо самолюбования, которое так всегда растил в себе, стал самоедством заниматься. «Не в ореоле ты праведника выступаешь, не артист ты. А ворюга, — говорю себе. — И характерно, что скатился до элементарной кражи, хоть и под возвышенным предлогом. Мог у того же Аронова денег взять и купить детям телевизор? Мог. А украл. В какое же положение и детей поставил и себя перед самим собой?»

— Трогательно, Олег Григорьевич. Прямо трогательно. Однако эти размышления отнюдь не мешали вам готовить новый «разгон»?

— Да нет, Павел Иванович. Просто практиковался, ожидая дружков. На юге будто нашли подходящего «золотого теленочка».

— Какая же цена всем вашим откровениям? Не арестуй вас и ваших дружков, все бы продолжалось, как и прежде?

— Не знаю. Нет, не думаю, Павел Иванович. Вы можете мне не верить, но уже года три-четыре я никого из молодых не пытался втянуть в наши дела, не готовлю себе смены. Собираюсь на покой. По-хорошему.

— Будущее покажет. А сейчас, Матюшин, вот вам бумага и пишите все, как договорились. Не забудьте про «золотого теленочка» на юге.

— Это только некоторые предположения, Павел Иванович.

— Пишите и о предположениях…

Матюшина приговорили к пяти годам лишения свободы. Олег Григорьевич попрощался со старшим лейтенантом Калитиным, написав ему письмо в своем обычном возвышенно-сентиментальном стиле. Обещал, что «твердо поставил точку». Вместе с другими заключенными его повезли туда, где преступникам полагается отбывать наказание.

— Приветствую вас, Павел Иванович, пожалуйста, распишитесь, — с этого обращения обыкновенно начинался у старшего лейтенанта Калитина рабочий день. Он ставил свою подпись в большой конторской книге, приносимой секретаршей, брал донесения, рапорты, сводки и говорил:

— Спасибо, Раечка.

Секретаршу отдела все называли Раечкой, хотя и возраст и внешний облик этой уже готовящейся стать чуть ли не бабушкой, располневшей, степенной женщины требовал куда более почтительного отношения. Но когда перемены в человеке происходят на глазах, в течение многих лет, они как-то мало фиксируются вниманием. И люди видят обычно друг в друге то, что память закрепила когда-то. Уже стольких начальников отдела пережила секретарша за 25 лет службы, а все Раечка да Раечка.

Нашелся бы такой литератор, расшифровал одну за другой короткие записи в конторской книге с грифом «секретно», единовластным владельцем которой была Раечка, — право, получилось бы увлекательное произведение о борьбе с уходящим в прошлое, но еще цепким, упорно сопротивляющимся преступным миром.

Так думал Павел Иванович, рассматривая лежащий перед ним документ с резолюцией майора Вазина:

Предложения… Их много. И все разные. Как это нередко бывает, пока старший лейтенант не скажет: «будем действовать только так», в группе Калитина нет единства мнений. Да, именно в группе не Кулешова, а Калитина. Петя Кулешов первым из четверки друзей сдал кандидатский минимум, и его приняли в заочную адъюнктуру. Пришлось обратиться с просьбой к руководству:

— И с временем будет неважно. И придется нередко отлучаться для подготовки к экзаменам. А там, смотришь, защита подоспеет. Так что прошу освободить от старшинства. Кто заменит? Калитин. Он себя уже неплохо показал. К тому же и я рядом буду, всегда подскажу что, если надо…

Может быть, как раз потому, что Павел хорошо понимал, как нужны будут, особенно на первых порах, советы товарищей, а скорей всего как-то сложилось само собой, что в группе Калитина все важные шаги — совместные ли, каждого — непременно обсуждались на «оперативных квартетах» — так именовали ребята свои, обычно ежевечерние собеседования. Творческий подход и всяческие искания хороши только в том случае, если они дают плоды. А голоса в группе на этот раз разделились пополам: Павел и Серега Шлыков твердо стояли за свой вариант розыска, а Петя Кулешов и Валерка Венедиктов, как они считали, имели не менее обоснованную позицию. Не было единства во взглядах на подход к розыску преступников и у руководителей отдела. Разбрасываться, идти различными путями не имело больше смысла. А принять окончательное решение означало двинуть в действие большие силы. Раньше Павел непременно отстаивал бы то, что полагал единственно верным. Дело страдало от нерешительности, а раз так — Калитин бы, не колеблясь, шагнул через законы субординации и обратился за поддержкой к самому высокому начальству. Но то прежде. А сейчас старший лейтенант колебался. Виной тому скорей всего был Матюшин.

Знакомясь недавно со служебной информацией, которую ему, как старшему группы, положено было знать, Калитин даже не поверил сразу своим глазам и дважды прочитал: одно из управлений исправительно-трудовых учреждений на востоке нашей страны извещало о побеге из колонии осужденного Матюшина-Петрова-Сапожникова. И еще перечислялось несколько фамилий и подробные приметы «короля разгонщиков».

Что же это выходит? Значит, Матюшин играл с ним буквально как кошка с мышью? Как же мог такое простить себе Павел! Психолог! Корпел, корпел над мошенником, возомнил, что сумел все-таки пронять его, а тот возьми да и скройся после всех этих «душещипательных» разговоров. Неужели в прорву канул весь труд? Не может он так ошибиться. Были, несомненно были моменты во время их бесед, когда Матюшина по-настоящему пробирало и он отзывался на задевавшие его слова полной искренностью. Почему же он сбежал? Ретивое взыграло? Новый большой «разгон» прельстил? Нет, Павел. Это ты здесь чего-то не доделал, не довел до конца. Матюшин — явный брак в твоей работе.

Но начальство Павла придерживалось иной точки зрения. Розыск свою работу по делу Матюшина провел как положено. А что преступник, уже осужденный, бежал из колонии — здесь в первую очередь спрос должен быть не с МУРа.

— И чего вообще огород городить, когда группа воров хозяйствует в городе как хочет, — сердито выговаривал Павлу майор Вазин. — Поймай, тогда занимайся самокопанием сколько влезет. А сейчас действовать надо. Поэнергичней. Поцелеустремленней. Поцеленаправленней.

— Понять я вас, Павел Иванович, тут могу. А поддержать должен майора Вазина, — говорил и Степан Порфирьевич Соловьев, только несколько дней как приступивший к работе и сразу окунувшийся в хлопотливые розыскные дела.

— Зовите группу, старший лейтенант, — предложил Степан Порфирьевич. — Посидим все вместе. И вот Алексей Михайлович с нами. Прикинем еще раз, как и что.

Было так. Начиная с июля в самых различных районах Москвы группа воров — все говорило за то, что не один, а именно группа! — подбирала ключи к квартирам, хозяева которых были на работе. Только за последние две недели ноября буквально тайфун квартирных краж (их было девять!) прокатился по проспекту Мира.

Сотрудники МУРа тщательно проанализировали кражи по методу совершения, по времени, по тому, что прежде всего и как хватали жулики в квартирах. Создавалось впечатление, что всюду действовала одна и та же группа, главарем которой был изворотливый, предельно осторожный, видно, многоопытный рецидивист. Бывало, что в обворованную квартиру сотрудники угрозыска прибывали через десять-пятнадцать минут после посещения ее жуликами.

Все кражи происходили примерно в одно и то же время — с десяти до двенадцати часов дня.

Всегда преступники действовали с «прозвоном», то есть предварительно много раз звонили и, если кто оказывался дома, мгновенно испарялись.

Орудовали воры предпочтительно в новых жилых массивах. Выбирали отдельные квартиры, расположенные особняком, без соседей. Более других предпочитали 9—12-этажные крупноблочные дома-башни. Ясно было, что шли с верхнего этажа, начиная там «про-звон». На нижних, 3—4-х этажах краж не совершали: и сверху спускаются и снизу чаще люди идут.

Во всех — без исключения! — случаях воры удостаивали «визитом» лишь те квартиры, где в дверях стоял замок марки «Москва». Эти такие внушительные на вид запирающие устройства они вроде бы отмыкали одним мановением руки — на замках не было и намека на то, что над ними кто-то чинил какое-либо насилие.

Почти всегда преступники, войдя в квартиру, хватали лишь те вещи, что поближе, на видном месте, а не шарили по всем комнатам, по тумбочкам, шкафам, столам. Брали в первом попавшемся им на глаза гардеробе одну-две вещи, и все. Если комнаты изолированные, шли в ту, которая ближе к двери, а во вторую — ни ногой. Если смежные и в первой и во второй стоят гардеробы — хозяйничали в первой. Только если в первой комнате нет платяного шкафа (скажем, это столовая), то лишь тогда заскакивали во вторую.

Порой более ценные вещи оставляли. Лежат золотые часы, драгоценности, деньги, но не в первой, а второй комнате — не трогают. Следовательно, можно сделать вывод, что преступления не планируются заранее, скажем с помощью «наводчика», который ориентировал бы воров, что где лежит и когда хозяева в отсутствии. Группа действует с налета: кто-то из соучастников стоит «на стреме», а остальные, не успевая даже как следует сориентироваться, оглядеться, берут что под руку наиболее подходящее попадется — лишь бы побыстрее, лишь бы поменьше времени находиться в квартире и не попасться.

— Прошу разрешения перебить товарища майора, — привстал со своего места Павел. — До сих пор с обоснованностью его обобщающих рассуждений в принципе могу согласиться. А с выводами — никак.

— Садитесь, Павел Иванович. И не надо спрашивать разрешения: мы ведь просто беседуем. Пожалуйста, высказывайте ваши возражения.

— Раз преступники решились на ограбление квартиры и если они действуют, как вы утверждаете, Алексей Михайлович, группой, состоящей по крайней мере из трех-четырех человек…

— Из трех…

— Пускай из трех. То они постараются извлечь из каждой кражи максимум выгоды. Один, допустим, оберегает сообщников, стоит «на стреме». Но двое других, проникнув в квартиру, неужели будут стоять один возле другого? Конечно же нет. Один бросится к шифоньеру, другой станет перерывать вещи на трельяже, ища деньги, ценности. Можно ли себе представить, что на троих они выносят из квартиры одну-две вещи, и то отнюдь не самые ценные. И так не один раз, а все время в десятках зафиксированных нами уже случаях.

— Значит, по-вашему выходит, что свидетели из разных концов Москвы сговорились и дружно плетут околесицу? Так прикажете вас понимать, — первым не выдержал тактического рисунка дискуссии майор Вазин.

— Я сам, Павел, спрашивал Макодеда Бориса Михайловича с проспекта Мира. Ты же знаешь, что он показал. Могу принести, Степан Порфирьевич, протокол допроса, — внес свою лепту в обсуждение Петр Кулешов.

— Не надо. Я помню, — удержал его рукой полковник. — Этот Макодед неожиданно вернулся домой. Кажется, в обеденный перерыв. Так?

— Да, да, в обеденный.

— И увидел около двери своей квартиры женщину и двоих мужчин, один из которых будто бы возился с замком. Верно?

— Я могу продолжить, Степан Порфирьевич. Но несколько с иных позиций взглянув на показания свидетелей. Можно? — сказал Павел.

— Прошу вас, старший лейтенант. Полезно взглянуть и с других позиций.

— Вы сами сказали, «будто бы возился с замком». А может, и не возился? Потом «потерпевший», вместо того чтобы принять меры к задержанию очевидных, по его мнению, воров, что сделал? Бросился в квартиру, чтобы проверить, не похитили ли что у него так и не успевшие открыть замок жулики. А когда выскочил снова на лестницу, то никого уже не увидел. И вот, на основании «версии» Макодеда, мы ищем сейчас в Москве женщину и двух мужчин, составляющих «воровскую группу».

— Можно мне? — как школьник в классе, поднял вверх руку Валерий Венедиктов. — И, не ожидая разрешения, обрушился на своего начальника группы. — Так нельзя, Павел. Есть и другие аналогичные показания.

— Домыслы. Поползли слухи: кто-то где-то будто бы видел двух мужчин и одну женщину.

— Не домыслы. Ответь на два вопроса.

— Отвечу.

— Известно ведь, что при «прозвоне», когда преступников видели, они больше в этом доме краж не совершали?

— Разумеется, известно. Дальше что?

— Ты знаешь, что по поручению Алексея Михайловича мы с Петром мобилизовали дружинников и за два дня обошли все дома от Рижского до ВДНХ?

— И из нескольких сотен опросов обнаружили семь случаев, когда в квартиры действительно звонили по ошибке. Товарищ майор, ты и Петя считаете это за подтверждение версии о группе. Я же полагаю обратное — преступник, назовем его условно Главарь, и рассчитывал на совпадение, что мы пойдем по ложному следу. На самом же деле, я в этом убежден, Главаря никто не видел.

— Не могли же действительно люди так единодушно говорить неправду? Почему ты считаешь заслуживающим внимания только те откровения, что исходят от тебя?

— Не кипятись, Валерий. А почему не предположить, что свидетели заблуждались? Добросовестно заблуждались. Они выдавали желаемое за действительное потому, что им очень хотелось участвовать в разоблачении преступников. Таким образом, вольно или невольно, но они создавали искаженное представление о положении вещей, толкали нас на ложный след.

— Отдадим кесарю кесарево. Ваши рассуждения, Павел Иванович, и более страстные и куда лучше логически выстроены. И я это говорю не потому, что готовлю себе «отдушнику» на случай, если вы окажетесь правы.

Полковник оглядел подчиненных, ожидающих его решения. Неторопливо поднял кверху и несколько раз пригладил белые пряди — еще не подобрал, видимо, нужных слов, чтобы поточнее выразить мысль.

— И мне представляется, — продолжал он, — что весьма похоже все это на действия хитрого, дальновидного одиночки-волка, за плечами которого столько ловушек и капканов, что он учен-переучен. Но мы с вами, Павел Иванович, в своих предположениях опираемся не на факты, а лишь на умозрительные построения. Что же касается версии о группе, то пусть некоторые, но мы имеем тут реальные основания для действий. На что же нам ориентир держать? Скажите сами.

— Я уже сказал.

— Степан Порфирьевич! А мой второй вопрос. Можно, я его все же задам Павлу? — не унимался Валерка Венедиктов.

— Для того и собрались.

— Скажи, Павел: преступники преимущественно брали женские вещи?

— И кофточки брали шерстяные. Плащи-болонья и мужские и женские. А костюмы — мужские. Но и джерси не брезговали.

— Но преимущественно женские?

— Не считал. Но не думаю.

— А я считал. Больше всего именно женские.

— Ну и что? Просто они дефицитнее.

— Но можно считать, что выбор определяла женщина?

— Очень шаткий довод.

— Шаткий, но довод, — снова вступил майор Вазин. — А как оцените случай на Звездном бульваре?

— Как анекдотический, не более.

— Даже так? Анекдотический? Интересно. Значит, мы целую неделю зря изучаем этот дом?

— О чем речь? Я что-то не в курсе.

— Вы нездоровы еще были, товарищ полковник. Я сам распорядился.

— И напрасно, Алексей Михайлович. Напрасно распорядились, — тоже стал накаляться Павел. — Представляете, Степан Порфирьевич, одному гражданину показалось, что он уже поймал воров, о которых говорит вся Москва. И он сам, никого не предупредив, вздумал следить за «ворами». Сел за ними в троллейбус. Испуганные такой настойчивостью, двое мужчин и женщина вышли вскоре и скрылись в арке большого корпуса, который находится напротив монумента «Космос». А мы клюнули на крючок и ищем там, в этом огромном корпусе, неизвестно кого и неизвестно зачем.

— Нетерпимость, Павел Иванович, никого не красит. Нам уже приходилось с вами говорить на эту тему. И здесь, я полагаю, майор Вазин действовал верно. Любая зацепка при том недостатке реальных фактов, который мы пока испытываем, заслуживает проверки. Тем более что наш опыт показывает — такие преступления, как правило, совершаются именно группами, а не одиночками.

— Товарищ полковник! Разрешите предложение?

— О, раз Шлыков вступает в бой, значит дело будет. Какое же у вас предложение, Сергей?

— Оно напрашивается само собой. Давайте будем работать по обеим версиям.

— Решение соломоново, особенно если иметь в виду, что фактически мы так и поступаем. Никто нашей инициативы и дальше ограничивать не собирается. Но начальник управления — твердый сторонник версии о группе: как это так, говорит, чтобы вся московская милиция не могла справиться с одним нахальным жуликом. Так что разрабатывать вторую версию мы можем лишь средствами отдела. Полагаю, положение изменится. И скоро. Но пока вы, Павел Иванович, продолжайте заниматься со Шлыковым своим вариантом, а Кулешов с Венедиктовым налягут на версию о группе…

«Тайфун» краж, однако, затих сразу, назавтра же. Как будто Главарь присутствовал на совещании у полковника Соловьева и не хотел больше искушать судьбу. Ровно пятнадцать дней длилось затишье. А потом Главарь атаковал Ленинградский район. Все то же самое. Дома-новостройки вблизи поселка Сокол. И время с десяти до двенадцати часов дня. И квартиры с замком «Москва». Все, вплоть до деталей, одинаковое. И к торжеству майора Вазина, многие из проживающих там дали показания, будто — опять будто! — в подъездах, где были совершены кражи, видели двух подозрительных мужчин в сопровождении женщины.

В поселке Сокол усиленно ищут группу — устанавливают в домах-башнях засады, организуют специальное патрулирование в утренние часы. Тщетно. И в этот момент происходят такие же кражи в подмосковном городке Зеленограде. Вновь целая серия краж: одна, вторая… восьмая.

Калитинский «квартет» действовал теперь, разделившись пополам. Но и «дуэты» — Павел с Сергеем и Петр с Валеркой — ничем особым пока не могли порадовать ни друг друга, ни начальство.

Поздно вечером уставших донельзя друзей Павел уговорил заехать на часок к своим родителям, где его ждала Лида.

— Двух зайцев сразу убьем, — усиленно воздействовал Павел на товарищей. — Прежде всего меня выручите, так как головомойки от жены мне за опоздание не избежать. А потом — отдушину нам всем надо получить или нет? Надо. Посидим все вместе в человеческих условиях, послушаем музыку, угостят нас опять же чем-ничем. Поехали?

Поехали. Захватив по дороге пару бутылок сухого вина и кулек с апельсинами, нарочито шумно ввалились незадолго до десяти часов в квартиру Калитиных-старших.

— Здравствуйте, мама, папа, Лида! А мы всем «хором». Просим любить и жаловать.

Добродушно-оживленное приветствие Павла отнюдь не смягчило настроения Лиды. И пока смущенные Петр, Серега и Валерка неуклюже протискивались на диванчик возле обеденного стола, молодая жена успела сказать в передней мужу все необходимые в таких случаях слова.

— Садитесь, садитесь. Сейчас чай будем пить, — гостеприимно суетилась Лида возле стола, невесть как успев уже перепорхнуть из коридора в столовую.

Чай, душистый, чуть терпкий, необычайно густого темно-рубинового оттенка, был гордостью дома. Но друзья, охотно отдав должное чаю, не отказывали во внимании ни хозяйским наливкам и настойкам, ни принесенному сухому. Вероятно, не без влияния всего комплекса причин разговор мужчин, когда они перешли на папиросы и сигареты, принял достаточно оживленный характер.

— Вот я вас хочу спросить, очень милые молодые люди, — Иван Георгиевич считал себя обязанным как хозяин дома поддерживать интересный для гостей разговор. — Только, чур, отвечать положа руку на сердце — со всей честностью и прямотой. Идет? Ну, договорились. Так я хотел спросить у вас… Э… Не тяжело ли вам, не отражается ли на вашем духовном росте вот такое постоянное общение с преступным элементом и не очень культурными, некоторыми разумеется, собратьями по профессии?

— Ты хочешь спросить, не тупеем ли мы?

— Ты, как всегда, Павел, излишне прямолинеен. Но смысл моего вопроса в общем именно таков.

Друзья на всякий случай помалкивали, не зная еще, как им следует держаться. Что скажет Павел?

— Нет, скорее наоборот. Ты даже не представляешь себе, папа, какой напряженной интеллектуальной деятельности, какой борьбы умов требует наша профессия.

— Не профессия ваша, а терпимость государства устраивает эту «игру умов», а вернее, игру в преступников и великих сыщиков. Какие сейчас могут быть преступники? Это на пятьдесят втором-то году Советской власти. Живем ведь — разве сравнить насколько лучше! Ну, скажи, к примеру, много ли сейчас бывает случаев в той же Москве, когда убивают, чтобы нажиться? А?

— Нет, немного. Скорее даже совсем мало, единичные если какие.

— То-то. Думаю, что и ворует кто, так совсем не потому, что надо на хлеб. Мелкая какая душонка — чтобы помодней одеться и послаще поесть. Другой тип — ну, завистник, что ли: помереть готов, а не хуже соседа чтобы у него квартирка была обставлена. Третьему еще одна слабина покоя не дает — выпивоха он, потому и зарится на то, что похуже лежит. Не так, скажешь?

— Почему же. И так бывает. Но вот к чему ты ведешь, папа, пока не очень ясно.

— Разве? Ну, сейчас дойду и до ясности. Какие же существуют у нас теперь причины преступности? Правильно, империалистическое окружение влияет на нестойких. И бескультурье кое-где дает о себе знать. Есть и пережитки прошлого. Еще добавил бы и пережитки настоящего — я имею в виду, скажем, отношение к труду. Кое-кому из наших сограждан, особенно молодым, совсем не кажется истиной такая бесспорная мысль, что право на труд предполагает и обязательность трудиться с душой, не говоря уже о том, что искать источник существования вне труда — преступление. Причины найдутся, понятно, и другие, и все серьезные, согласен. Но такие уж сверхсложные, чтобы нам с ними не совладать, если сильно захотим? Сколько можно, в самом деле, цацкаться с теми, кто не желает считаться с нормами нашей жизни? Выход — пожалуйста. Устройте один-два показательных процесса, накажите с примерной строгостью виновников, сделайте так, чтобы население узнало — впредь такие уголовные преступления будут караться самым беспощадным образом. И гарантирую: придет конец всем и всяким преступлениям.

— Боюсь, Иван Георгиевич, что категоричность тут не очень правомерна, — все же посчитал нужным перевести огонь на себя Петр. — Пословица гласит: «сладким будешь — расклюют, кислым будешь — расплюют». Не кажется ли вам, что эта народная мудрость в какой-то мере, естественно, но все же определяет вред крайних точек зрения на проблему борьбы с преступностью?

— Дальше что скажете?

— Скажу то, что с самых давних времен мир никогда не удавалось ни исправить, ни устрашить наказаниями. Дело вовсе не в ужесточении, а в неотвратимости наказания, в том, что оно неизбежно настигает правонарушителя.

— Так, так, так… Спасибо, что разъяснили. Но только мы не так уж и темны в вашей юридической науке. Читали и разделяем точку зрения Ленина насчет неотвратимости этой самой. Так ведь Владимир Ильич когда это говорил?

Как опытный полемист, Иван Георгиевич выждал паузу.

— В первые годы после победы Советской власти, когда страну душила волна всяческих преступлений. И он, говоря это, имел в виду массу мелких преступников, толкаемых на беззаконность нуждой, тяжелыми обстоятельствами. А против государственных преступников, бандитов, убийц, матерых расхитителей, спекулянтов действовал красный террор. И действовал он со всей жестокостью, казнил всю эту сволоту безжалостно, расстреливал ее. А в газетах, между прочим, в назидание и устрашение этих типов все время публиковались под крупными заголовками сообщения об исполнении приговоров.

— Ну, знаешь, отец, — решительно вмешалась Елена Михайловна, — надо иметь совесть. В кои веки пришел сын, да еще с друзьями, а ты подвизаешься в роли громовержца.

— Не волнуйся, Леночка. Все в порядке. Наш спор — это спор славян между собой. Он только горячит кровь и радует сердце. Вот я сейчас товарищам законникам одну пилюлю еще преподнесу. Минуточку…

Иван Георгиевич с молодой стремительностью вскочил со стула и исчез в другой комнате. Пошелестел там бумагами на своем письменном столе и сейчас же вернулся, держа в руках развернутый газетный лист.

— Извольте видеть, что обнародовано в центральной печати по этому поводу.

— Так знаем же, папа. Мы номер с этой статьей до дыр замусолили.

— И все-таки разрешите. Я только одно местечко. Насчет того, как надо поступать с таким отребьем общества, как злостные преступники.

Иван Георгиевич вооружился очками и внятно прочел:

— «С ними надо расправляться при малейшем нарушении ими правил и законов социалистического общества беспощадно. Всякая слабость, всякие колебания, всякое сентиментальничанье в этом отношении было бы величайшим преступлением перед социализмом». И дата стоит. В январе 1918 года написаны Лениным эти слова. Вот так-с. Что теперь запоете, молодые люди?

Иван Георгиевич с торжеством взглянул на сына.

— Да ничего, папа, не скажу, кроме того, что легкость, с которой ты судишь об очень сложных вещах, никак не делает тебе чести. Ты же ученый. И очень бы обиделся, если бы какие-нибудь дилетанты так безапелляционно стали высказываться о биологических проблемах. Преступность — это и целый комплекс глубочайших причин и целый комплекс многостороннейших решений, зачастую общегосударственного порядка. Неужели ты всерьез считаешь, что с ней можно расправиться вот так вот, одним махом?

— Не я считаю. Ильич писал или не писал это в свое время?

— Именно, в свое время. Во-первых, красный террор был введен всего на три месяца, после покушения на Ленина в августе 1918 года. Так что не путай, пожалуйста, — подогретый фужером вина, который вопреки своим правилам с удовольствием выпил, Павел не очень выбирал выражения, но, заметив знак, сделанный ему Лидой, перестроился.

— А во-вторых, ты сам, папа, отметил, что высказывание Владимира Ильича относится к тем годам становления Советской власти, когда вот-вот должна была вспыхнуть гражданская война, и, будь то контрреволюционер или бандит, только беспощадная расправа с ними…

— Совсем школьный разговор пошел у нас с тобой, сынок. Тебя еще не только на свете, и в задумках не было, когда мне приводилось наводить этот самый революционный порядок. Я-то тебе толкую только об одном: негоже нам тащить с собой в будущие года всякую и всяческую мразь. Барьер ей надо положить сейчас, немедленно. Не будет матерый преступник угрызаться совестью, пока ты его не стукнешь как следует по башке.

— Стукаем, батя. Поверь, что законы наши достаточно суровы. Предостаточно даже. Но только одним стуканьем тут ничего не сделаешь. Влез бы ты поглубже в вопросы юриспруденции, было бы тогда тебе известно, что Владимир Ильич хоть и предсказывал, что с годами у нас обязательно начнут отмирать нарушения правил общежития, но специально подчеркивал, что мы не знаем, как быстро и с какой постепенностью будет это происходить.

— Вы нас зажгли своим увлечением, Иван Георгиевич, и мы тут с Пашей чуть ли не целую лекцию вам выдали, — засмеялся, опять вступая в разговор, Петр. — Извините, пожалуйста, перестарались.

— Нет, по-моему, недостарались. Я еще не убежден в вашей правоте. Так, если только процентов на пятьдесят.

— Тогда разрешите сказать напоследок еще вот что. Ленин, к вашему сведению, оставил нам целую программу действий в области применения различных форм наказания. И там на одном из первых мест стоят не тюрьма и тем более не казнь, а меры общественного воздействия. Приходилось ли вам случаем читать или слышать что-либо насчет украинского эксперимента?

— Готовитесь сразить наповал?

— Какое там. Просто хочу, чтобы вы учли, что во многих тысячах украинских поселков и деревень не было за последние годы никаких преступлений. Пьянчуг даже стало куда меньше.

— Во! Значит, можно добиться?

— Всенепременно. Но не сразу. Как говорится, разумно сочетая вот такую атмосферу нетерпимости к нарушителям правопорядка, что создали на Украине, с тем самым «стуканьем», мерами государственного принуждения, за которые вы ратуете как за единственную панацею.

— Доконали. Сдаюсь, — улыбаясь, поднял руки вверх Иван Георгиевич. — Я один, а вас четверо вон каких молодцов. Да еще и юристов. А я, с вашего разрешения, обыкновенный биолог…

Когда вышли на улицу, Серега Шлыков проговорил, потягиваясь:

— Уф! Устал от долгого безмолвствования. А между прочим, Павел, не знаю, как Валерка, а я не вмешивался в твой высоконаучный спор с отцом потому, что отчасти согласен с ним.

— Вот как? В чем же именно?

— Насчет более решительных мер. Обсуждаем версии — группа или один орудует. А какая разница москвичам? Их же продолжают обворовывать.

— Как тебе известно, мы и существуем для обычных мер. Очень мило будет выглядеть милиция, если день через день станет демонстрировать свою беспомощность и будоражить город, выставляя против каждого жулика чуть ли не все свои силы. Ты прекрасно знаешь, что делается это только в крайних случаях и лишь по распоряжению начальника управления. Не хотел вам до поры до времени говорить, но вчера днем мы с полковником Соловьевым немало потрудились, чтобы настроить комиссара на должный лад. И Зеленоград тут помог, вероятно. Словом, будем ждать команды. А сейчас спокойной ночи. Иначе Лида мне полностью оторвет карман пальто, намекая на позднее время.

Утром, просмотрев тревожную сводку, начальник управления сам вызвал полковника Соловьева и Калитина. И сразу распорядился:

— Бросайте в Зеленоград и немедленно столько людей, сколько надо. Возьмите под наблюдение все до единого дома — сто, двести, триста, — подходы к железнодорожной станции, к автобусным остановкам. Ни одной лазейки чтобы не оставить!

Меньше чем через час Зеленоград был буквально блокирован сотрудниками милиции в штатском. Понятно, что весь отдел, возглавляемый полковником Соловьевым, во главе с ним самим тоже выехал в Подмосковье.

Посчастливилось Сергею Шлыкову. В 11 часов 45 минут, патрулируя вместе с дружинниками и работником местного домоуправления возле одного из массивов, где были сосредоточены дома-башни, Сергей обратил внимание на гражданина, поведение которого показалось ему подозрительным. Неизвестный подошел к одному дому, зашел, через короткий промежуток времени вышел… Так же — во второй. «Кто такой? Живет здесь?» — спросил Сергей у работника домоуправления. «Нет, — говорит тот, — никогда его не встречал». Вся группа Шлыкова направилась навстречу неизвестному. Тот увидел, что к нему идут, остановился, заколебался. Потом неторопливым, спокойным шагом продолжал путь к подъезду третьего дома-башни. Когда поравнялись, Сергей обратился к подозрительному гражданину:

— Ваши документы.

— А по какому случаю я их должен вам предъявлять?

— Проверка. Патруль милиции.

— Какая досада. Вероятно, я не захватил с собой ничего удостоверяющего личность.

— Тогда попрошу вместе с нами пройти в отделение. Здесь недалеко.

— Пожалуйста.

Странно ведет себя гражданин. Отвечает «пожалуйста», а сам стоит на месте, да еще старается спиной повернуться к Сергею.

— Нехорошо, дяденька, так не годится, — говорит один из дружинников, совсем молодой еще парнишка, и передает Сергею поднятую им связку ключей. — Зачем же, дяденька, выбрасывать то, что вам принадлежит?

— Я ничего не выбрасывал, — отказывается гражданин. — Вам показалось. Это недоразумение какое-то.

— Возможно, — соглашается Сергей. — Но это «недоразумение» мы обязаны оформить. Будь добр, друг, — говорит Сергей парнишке-дружиннику. — Подбеги вон к той остановке автобуса. Пригласи двух пассажиров. Расскажи, в чем дело, — мол, свидетели обязательно нужны. Уверен, они не откажутся на несколько минут задержаться ради такого случая.

Задержанного привели в отделение милиции. Обыскали. И нашли еще пятнадцать ключей.

Положили улики на стол, стали сравнивать с теми образцами, что на всякий случай захватил с собой Шлыков.

— Целая коллекция. И девять ключиков, бесспорно, от замочков «Москва». — Сергей, находившийся на седьмом небе от привалившей ему удачи, готов был и преступника называть тоже нежно-ласкательно. Но, одернув себя, он строго спросил у задержанного: — И теперь будете уверять, что я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик?

— А чего ж. Буду. Вы правильно заметили насчет коллекции. Кто марки собирает, кто этикетки от спичечных коробок. А я интересуюсь ключами от английских замков.

— И вас волнует главным образом серия ключей от замка «Москва». Понятно. А нельзя ли узнать вашу фамилию и имя-отчество, уважаемый «коллекционер»?

— Не собираюсь скрывать. Корнилов Матвей Данилович. Родился и сейчас живу и работаю все в той же деревне Рахманово Куркинского района Тульской области. Автомеханик по специальности. В свое время даже гаражом заведовал. Но образования законченного не получил. — Не ожидая вопросов, разъясняет Корнилов. — Учился в Тимирязевской сельскохозяйственной академии на факультете механизации. С тремя курсами справился, и жизнь заставила на хлеб зарабатывать. Ну и втолковываю ребятишкам азы знаний по тракторному и автоделу.

— Судился?

— Было. За нарушение паспортного режима. Семья в столице. И жил тут «на птичьих правах». Раз предупредили, два, оштрафовали. Потом за непослушание срок дали. Отбыл. Прописан в Рахманове.

— И в Москве снова оказались, конечно, проездом?

— Отнюдь. Я же сказал: жена, ребенок здесь. На Таганке живут. Привез сыну гостинцы.

— А в Зеленоград вас случай забросил?

— Опять не угадали, — Корнилов не обращал никакого внимания на иронический тон Сергея. — Товарища искал, друга детства. Мишей его зовут, по фамилии Воробьев.

Все, что Корнилов говорил о себе, своих близких друзьях, подробнейшим образом зафиксировали здесь же, в отделении. Допрос вел сначала Шлыков, потом его сменил подоспевший сюда Павел Калитин. Показания Корнилов давал тихим, спокойным голосом, ни разу не сорвавшись ни на раздражительную интонацию, ни на подобострастие, заискивание. Внимательно прочитал и не торопясь, с росчерком подписал каждую страницу.

Обходительный, вежливый, скромный. Опрятно одет, хорошо выбрит, тщательно причесан: его рыжеватые, зачесанные назад волосы сделаны немного волнистыми, явно не без помощи перманента. Он совершенно не бросался в глаза ни своим внешним видом, ни одеждой. «Средний» человек. Среднего роста. Среднего возраста. Среднего телосложения. Продолговатое лицо. Невинные серо-голубые глаза.

У него было семь фамилий. Девять раз его судили за кражи. Установить это удалось на следующий же день после того, как у Корнилова сняли в МУРе отпечатки пальцев. Но с ним продолжали разговаривать так, как будто верили его россказням. И это держало преступника в огромном напряжении. Он прекрасно понимал, какими возможностями располагает розыск и что совсем не зря вот уже два дня подряд длятся эти в общем ни к чему не обязывающие беседы. Что затеяли оперативники? Какую неожиданность готовят? Но Корнилов до самого последнего момента держался как ни в чем не бывало. С казавшегося ему достаточно благонадежным нагромождения обмана, запирательств, хитрых уверток его приходилось низводить, нет, силой реальных, неопровержимых доказательств припирать к краю и сбрасывать с очередной позиции. И каждый свой плацдарм он отдавал после жесточайшего боя, только окончательно убедившись, что сопротивляться дальше не имеет никакого смысла.

— Хватит, гражданин Корнилов, не будем зря расходовать больше золотое время. Смотрите, убеждайтесь.

Двое суток понадобилось Пете Кулешову и Валерке Венедиктову, чтобы обернуться туда-назад. В Рахманове, родной деревне Корнилова, они опросили за это время всех без исключения его родственников, всех соседей, работников сельсовета. Теперь Корнилов обстоятельно читал, рассматривал протоколы допроса свидетелей, справки из сельсовета и школы.

— Могу прибавить еще один документ, — Павел положил на стол перед Корниловым выписку, из которой была видна вся его «уголовная биография». — Надо бы нам условиться по поводу того, как к взаимной выгоде построить наши дальнейшие отношения.

— Вы насчет чего?

— Насчет того же. Как видите, запираться совершенно бесполезно.

— А мне не в чем запираться.

— Вот-вот. И вводить нас в заблуждение не стоит пытаться.

— Я и не вводил.

— Где уж там. Говорите, живете в Рахманове. А видели вас в деревне всего несколько дней, пока, очевидно, оформляли прописку. А потом ни разу не были в деревне за все девять месяцев после последнего побега из колонии.

Корнилов молчит.

— Вот ваши первые показания, где вы утверждали, будто судились всего один раз и лишь за нарушение паспортного режима. Изображали из себя жертву любви к семье, от которой вас оторвали обстоятельства жизни. Жена у вас действительно порядочный человек. И дети должны вырасти хорошими людьми. А вы?

Корнилов молчит.

— Пустой бланк с печатью похитили из канцелярии школы и сами его заполнили. Так появилась фиктивная бумажка с места работы.

Корнилов молчит.

— А в Рахманове вы, гражданин Корнилов, не спросили даже, где похоронены ваши отец с матерью. Интересовались только другом детства Михаилом Воробьевым. И нужен был вам друг совсем не для того, чтобы предаваться воспоминаниям юности.

Это говорит уже не Павел Калитин, ведущий допрос, а присутствующий при нем майор Вазин. Едва только появилась на горизонте фигура Михаила Воробьева, майор сам принялся проверять ее со всех сторон. И старания его были вознаграждены: версия о группе вновь возобладала. Как тут удержаться и не провести психологическую атаку на Главаря! А то, что перед ними именно Главарь, сотрудники МУРа не сомневались.

Но и наступление майора, в котором опытный Корнилов, несмотря на штатский костюм, сразу угадал по манере держаться «начальство», ни на йоту не изменило линии поведения Главаря: там, где ему сказать было нечего, он предпочитал не проявлять инициативы и молчать, Благо прямых вопросов ему не задавали.

— Чтобы вам было легче в дальнейшем ориентироваться, — продолжал майор Вазин, — можем сообщить, что живет Михаил Воробьев в Москве, на Открытом шоссе. Работает грузчиком в магазине «Дары природы». Судили его не так давно за хулиганство. Дали пятнадцать суток. И есть одна любопытнейшая деталь: как раз в те пятнадцать дней, что он находился под надзором милиции, прекратились, квартирные кражи, которыми неизвестные жулики так тревожили москвичей в последние девять месяцев. Показательно, а? Девять месяцев прошло с момента вашего появления в Москве. И девять месяцев, без двух недель, город лихорадили квартирные кражи. А вынужденный перерыв в пятнадцать дней падает точно на то время, что ваш соучастник отбывал наказание.

Корнилов молчит.

— Будем считать, что на первый случай вы, гражданин Корнилов, достаточно осведомлены и не станете отклоняться слишком далеко от истины, — старший лейтенант Калитин вновь взял руководство допросом в свои руки. — Итак, прошу ответить на вопрос. Чем вы занимались в Москве после того, как приехали сюда из Тульской области?

— Искал работу.

— О какой работе могла идти речь, если у вас не было ни паспорта, ни трудовой книжки?

— Я полагал, что смогу устроиться на какую-либо единовременную работу, не требующую полного оформления. Думал — хватит справки о прописке.

— Допустим. Где вы жили все это время?

— В аэропортах, на вокзалах.

— Ваш внешний вид противоречит такому утверждению.

— Иногда договаривался с администраторами и устраивался в гостиницах на окраине Москвы или в пригородах. Так было, в частности, в последнее время.

— Назовите гостиницы, где вам давали приют.

— Не помню. А если бы и вспомнил, не назвал. Зачем мне подводить людей, которые шли мне навстречу?

— Такое благородство делает вам честь. Тогда еще один вопрос, надеюсь, на него вам ничего не помешает ответить: чем вы объясните обилие найденных у вас ключей от замков типа «Москва»?

— Я уже говорил. Другого объяснения дать не могу.

— Согласимся на время и с таким вариантом ответа. Конкретизируем несколько вопрос. Был проведен следственный эксперимент. Ключами из вашей «коллекции» поочередно пытались открывать замки квартир, которые были обворованы в Зеленограде. Вот этот ключ — прошу вас, посмотрите на него внимательно. Посмотрели? Отлично. Так вот этим ключом легко и непринужденно, даже лучше чем хозяйским ключом, была открыта дверь в квартире обворованного гражданина Сякина.

— Случайность.

— Вы предупредили мой вопрос. Я как раз и хотел спросить: роковым совпадением или чем иным сможете вы объяснить, что среди отобранных у вас ключей — а их всего было в двух связках, как вы знаете, двадцать три штуки, — среди них пять ключей отлично подходили к замкам квартир, где были совершены в Зеленограде кражи?

— Претензии такого порядка надо адресовать не мне, а заводу, изготовляющему замки «Москва».

— Зафиксируем и этот ваш ответ в полной неприкосновенности. Только, гражданин Корнилов, вам следует учесть, что разумность вашего поведения дает существенную трещину. Скоро, вероятно, я передам ваше дело своему товарищу, следователю Пащенко. Так он, имея в виду случаи, подобные вашему, весьма остроумно замечал: «И Гнат не вынуват, и Кылына невинна, тильки хата вынувата, що пустыла на ничь Гната». За правильность произношения не ручаюсь, но суть этой едкой украинской прибаутки должна бы вам сказать — довольно, я начинаю выглядеть со своим упрямым запирательством уже несколько смешновато.

Но Корнилов оставался верен себе. Его возили в Зеленоград, при нем его же ключами открывали замки квартир, где он бывал «незваным гостем» несколько ранее, — ничего не помогало.

— Мало, что ключи подходят. Это еще не факт, а предположение — раз ключи нашли у меня, значит я и есть «домушник». А кто меня заставал? Где они, краденные мною вещи? Что? Только потому, что раньше воровал, так и буду считаться жуликом навсегда? Может, я все силы прилагаю, чтобы покончить с прошлым, а вы меня в яму толкаете? Так не пойдет. Где у вас доказательства, что эти кражи мои? Нет у вас доказательств. За побег — согласен, судите. А зря навет на человека возводить у нас в стране не полагается.

Ни слова не удалось вытянуть и у Михаила Воробьева. Больше того, он потребовал допроса свидетелей и полностью доказал свое алиби: продавцы из магазина «Дары природы» в один голос подтвердили, что с десяти до двенадцати часов дня, то есть как раз тогда, когда происходили кражи, его неизменно видели на работе.

Никто из пострадавших, даже те, кто заявлял о будто бы увиденных ими «двух мужчинах с женщиной», — никто не опознал ни Корнилова, ни Воробьева. Это было, впрочем, и не мудрено, так как Главарь действовал настолько осмотрительно, что в десятках случаях, когда посещал чужие квартиры, он ни разу не попадал в чье-нибудь поле зрения.

— Ничего, гражданин Корнилов, не тревожьтесь понапрасну, доказательства еще будут. А сейчас давайте во всех деталях вспомним с вами каждый день вашего пребывания в Москве. Где были? С кем разговаривали насчет работы? Где жили? Где ночевали? Где хранятся ваши личные вещи? На какие средства существовали? Видите, сколько вопросов накопилось. А их будет еще больше. Ведь вы в Москве пробыли до момента ареста больше девяти месяцев. Значит, нам и предстоит с вами досконально описать каждый день из этих девяти месяцев.

— Ошибаетесь. Это не нам с вами, а вам, только вам, предстоит вся эта работа во всем ее немалом объеме. Законы, слава богу, я знаю. Не мне надо доказывать, что я не верблюд, а вам нужно мне, суду доказать, что я есть сие двугорбое животное. Вот и доказывайте! А у меня плохая память. Хоть убейте, не смогу вспомнить как да что. Насчет средств — пожалуйста. У меня специальность есть, трудился добросовестно. А за труд платят денежки. И накопил понемногу. На них и жил, на накопления. Думал — как станут подходить к концу средства, так и махну куда подальше. А может, и возвращусь обратно к себе, в Тульскую область. Выхлопочу паспорт. Определюсь на работу. И заживу. Милиция в наших краях не очень дотошная. Так что могло все и обойтись.

— Очевидно, этой верой в наивность и простосердечие милиции вы и сейчас питаете свои иллюзии. Оговорюсь — делаете вид, что питаете. Сами того не замечая, вы нет-нет да и выдаете свою тревогу, беспокойство; раздражение, злоба проскальзывают у вас и в тоне и в беспомощности полемики, которой очень не хватает вашей прежней уверенности и показной логичности. Допустим даже, что вы чисты, как голубь, и последние девять месяцев, скопив в неизвестные времена крупную сумму, жили на нее и даже мысленно не позарились на чужое. Но какой же здравомыслящий человек станет всерьез рассчитывать на то, что после второго побега из мест заключения, после дважды повторенной подделки документов, после стольких месяцев пребывания на нелегальном положении, когда твоей личностью вынуждены весьма пристально заниматься органы власти, — какой чудак после всего этого возьмется утверждать, что собирался «зажить» под собственной фамилией (как вы могли в родных местах выдать себя за кого-нибудь другого!) и остаться безнаказанным? Несолидно, несерьезно ведете вы себя, гражданин Корнилов. И пора бы вам было догадаться, что наша терпимость в беседах с вами объясняется совсем не нашей слабостью. Хочется, знаете ли, представить себе меру падения человека, который в десятый раз окажется перед судом. Для тех, кто будет решать вашу судьбу, вовсе не безразлично, как, какими путями пришли вы к сознанию своей вины. Но наши попытки дать вам это понять, к сожалению, ограничены временем. До завтрашнего дня, Корнилов, у вас еще есть возможность продумать сказанное. Мы намерены предъявить вам новые, абсолютно бесспорные доказательства вашего участия в квартирных кражах.

— Словам не верю. Предъявляйте. Тогда и будем разговаривать.

Старший лейтенант Калитин без особой необходимости не хитрил с преступниками и, уж во всяком случае, никогда не пытался воздействовать на них с помощью известного «психологического» приема, который носит столь красноречивое название — «взять на пушку». Он считал, что с теми, кто и думать забыл о существовании таких понятий, как честность, порядочность, он просто не имеет права хоть в чем-то отступить от своих нравственных принципов. Проходило больше или меньше времени, но все они (неужели «разгонщик» Матюшин — исключение?) начинали понимать это. И тогда обычно наступал перелом.

Расследование преступлений, как никакое другое логическое искусство, не терпит штампа, одинаковых подходов к разным случаям, хождения по одним и тем же, проторенным путям. Бесспорно, криминалисту необходимо работать над личностью правонарушителя, знать, чем он дышит. Тогда яснее становятся и мотивы преступления, а следовательно, легче раскрывается и оно само. Но направь Павел все силы лишь на «познание» Корнилова — и еще неизвестно, как и когда удалось бы разобраться в подоплеке всех этих массовых квартирных краж в Москве. Да и вряд ли были возвращены владельцам похищенные вещи: переделанные, перелицованные, перекрашенные, они ушли бы по таинственным каналам неизвестно куда и к кому. В деле Корнилова старший лейтенант не столько работал над личностью преступника, сколько вокруг него, над его окружением, связями, сообщниками, пособниками. Что Корнилов? Самыми элементарными действиями уголовный розыск рассек его «личность», его духовный мир на составные части. Раз так, то, конечно, незачем игнорировать возможность получить и непосредственное признание преступника. Но если он оказался «кремнем», должны помочь иные шаги. И они предпринимались самым активным образом. Здесь Павел сказал чистую правду: Корнилова ожидали на следующий день такие неожиданности, которые его буквально потрясли.

…По разным причинам меняют люди свои квартиры. Ясно лишь, что каждому хочется жить лучше, удобнее, чем прежде. Есть такие любители в Москве, что даже устроили некий «спорт» из этого занятия. По семь-десять раз переезжают они из одного дома в другой, из дальнего района — в центр и обратно, гоняясь за «синей птицей» жилищного совершенства. Подобные хлопоты, которые сами себе устраивают горожане, законом не запрещены, так что уголовному розыску интересоваться, скажем, причиной обмена вроде бы не пристало. Но для того, вероятно, и существуют правила, чтобы оговаривались исключения из них. Зачем, например, понадобилось двадцатипятилетней Дарье Васильевне Харабаровой переселяться в худшую, еще более населенную квартиру, да еще расположенную в соседнем здании, тут же, на Кутузовском проспекте? Согласитесь, что любопытство сотрудников МУРа в данном случае имело под собой основания.

К Дашке — а именно так и никак иначе предпочитали именовать Харабарову прежние соседи — угрозыск привела весть из Таганского ломбарда. В первые несколько месяцев после появления в Москве Главарь, обворовывая квартиры, не был особенно разборчив. Это потом он брал лишь носильные вещи, и только в том случае, если они были новыми. А сначала он не брезговал и часами, и транзисторами, и даже модными дамскими сапожками. Видимо, Главарь спохватился затем, что часы да приемники имеют свои номера и это может помочь милиции напасть на его след. Номера эти действовали как самые добрые помощники милиции, лучше даже, чем специальная «противоворовская краска». Этим бесцветным химическим препаратом надо посыпать вещь, на которую может позариться вор. Если хоть чуточку краски попадет на руку жулика, он ее не отмоет никакими ему известными средствами: от влаги цвет краски лишь больше проявляется. Но всюду распылять эту краску нельзя, а там, где применили «химическую ловушку», вор не обязательно должен появиться. А номера на вещах действуют так же невидимо, но со стопроцентной вероятностью. Уничтожить номера нельзя. Это значит привести в негодность дорогие вещи. Воры же люди корыстные и портить то, что стоит денег, не станут. Скупщики краденого весьма неохотно, в лучшем случае за гроши, берут часы и приемники. На рынок тоже их не понесешь, слишком велик риск попасться. Значит, остается единственный — легальный путь сбыта: через комиссионные магазины, скупки, ломбарды, хотя и тут приемщики бывают настороже и это может привести к краху. Так оно и случилось. В комиссионных магазинах, скупках и ломбардах Москвы с повышенным вниманием стали относиться к этим вещам, сверять их номера с теми, какие были даны МУРом. И вот зажглась красная лампочка тревоги. В Таганский ломбард сданы часы марки «Заря», номер которых значится в списке угрозыска. Проверяют: часы похищены, судя по всему, именно Главарем, в то время как он «очищал» квартиру в одном из домов в районе Кашенкина луга, в Останкине. Кто сдал часы? Паспорт предъявлен Дарьей Васильевной Харабаровой.

Сотрудники МУРа едут на Кутузовский проспект. Ведут беседы с новыми соседями Харабаровой, в домоуправлении, с дворниками. Те говорят:

— Ничего о ней пока не можем сказать: ни хорошего, ни плохого. Работает продавцом в булочной. Ведет себя довольно тихо. Ребенок у нее. Изредка заходит к ней и остается ночевать молодой мужчина. И все. Может, в соседнем доме, где она жила до этого, больше знают?

Тот «букет», который ожидал в соседнем доме Петю Кулешова, Сережу Шлыкова и Валерку Венедиктова, посланных Павлом для первого знакомства с Харабаровой, превзошел своим «ароматом» самые смелые ожидания.

— Дашка?

Прежние соседи Харабаровой аж заходились от негодования, рассказывая о ней.

— Поверьте, девица достаточно легкого поведения.

— А мать ее — они вместе жили — такого же поля ягода. Как только держат подобную личность в детском саду? Воспитательница! Большего издевательства над этим понятием представить невозможно.

— Какие попойки они здесь что ни день устраивали!

— Самый настоящий притон был. На окне «маяк», подозрительные личности какие-то шлялись и днем и ночью.

— Мы все так и заявили Дарье с мамашей: или убирайтесь куда хотите подобру-поздорову, или мы через суд вас заставим выехать, да туда, куда Макар телят не гонял.

Они и разъехались, мамаша с дочкой. Дарья в соседний дом перебралась, а мамаша — в Кунцево.

— Спасибо. Характеристика исчерпывающая. Еще бы одно только выяснить. Вот вы не помните? — Петя Кулешов обратился к самой активной из жильцов — старушке, которая, как выяснилось, была здесь ответственной квартиросъемщицей. — Не заходил ли к Харабаровой когда-либо некий Корнилов Матвей Данилович? Среднего роста, рыжеватый такой мужчина, лет пятидесяти?

— И вспоминать нечего, — заторопилась активная старушка. — Заходил. И не один раз. К матери Дашкиной заходил. Даже ночевать оставался. Они его все дядей Мотей называли. Спокойный, аккуратный такой мужичонка. И вежливый. Выйдет умываться, «доброго утречка» не забудет. Уходит — попрощается. Не шумел, как другие. И до скотства не допивался. Мы его хорошо приметили.

В этот день в отделе у полковника Соловьева был праздник.

— Наконец-то! — потирал руки майор Вазин. — Вот он и третий уголок группы отыскался. Женщина! Немедленно брать надо эту Дарью. А ты, Павел, говорил! Что сейчас скажешь?

— То же самое, что и раньше. Я теперь еще более убежден, что Главарь орудовал в одиночку. И ни при каких условиях не могу согласиться с арестом Харабаровой.

— А куда торопиться? — полковник Соловьев по своему обыкновению сразу подоспел, чтобы снизить накал. — Она от нас не уйдет. Мамашей поинтересовались?

— Интересуюсь, Степан Порфирьевич. Кулешов вот-вот должен подъехать из Кунцева.

То, что сообщил вскоре Кулешов, настроило майора Вазина совсем на воинственный лад. Совпадения и в самом деле красноречивейшим образом говорили в пользу версии о группе. Начать с того, что мать Дарьи — Елизавета Петровна Биленкина — оказалась родной сестрой Михаила Воробьева. Родилась она в той же деревне, что и Корнилов, и была примерно его сверстницей. Обитала Биленкина в поселке Кунцево, возле станции метро «Молодежная», в большой коммунальной квартире вновь выстроенного дома. Корнилов подолгу жил у Биленкиной — единодушно свидетельствовали соседи по квартире. По заявлению жильцов участковый уполномоченный местного отделения милиции даже застал однажды «родственника» у Биленкиной и предупредил, чтобы в течение суток он выехал к себе, в Тульскую область. И это не только слова: в книге участкового зафиксированы все данные Корнилова.

И соседи и работники детсада говорили, что Биленкина — любительница выпить, погулять, но держалась в рамках приличия. Жила более или менее скромно. И одевалась обыкновенно, по средствам. А тут, примерно с марта месяца, не только сама вырядилась в добротные вещи, но и кое-что предлагала купить у нее. Так, она продала жильцам кофту шерстяную импортную, перчатки очень красивые, в детсаду — сапожки модельные, портфель, который будто бы избранник ее сердца привез из-за границы. По утверждению Биленкиной, она вскоре выходила замуж. И не только не скрывала, но и всячески афишировала это. По ее словам, муж — полковник в отставке и преподает сейчас электротехнические дисциплины в одном из московских вузов. Вместе с пенсией он зарабатывает, дескать, столько, что совсем задарил ее и, видите, она вынуждена кое-какие вещи даже уступать хорошим знакомым.

— Нет, как хотите, а всю эту теплую компанию надо сейчас же изолировать, — настаивал майор Вазин. — Все проданные вещи изъять. У мамаши с дочкой провести тщательные обыски. Уверен, что еще не такое у них обнаружим. И всех, всех — на очную ставку с Корниловым.

Полковник Соловьев взглянул на Павла.

— Как, старший лейтенант? Не дадим мы маху, если оставим пока на свободе «семейство»?

— Ну нет! — Майор Вазин считал себя вправе действовать со всем присущим ему напором. — То, что Главарь задержан, заставит его пособников принять все меры, чтобы избавиться от краденых вещей. А может, кто из соучастников и сам даст деру. Тут же мы сразу все обрубим. Очные ставки с Корниловым, ворованные вещи перед ним на стол — попробуй откажись. Раз, два — и делу конец.

— Не конец, а только начало.

Павел очень устал за дни единоборства с Главарем и напряженных поисков доказательств. Изрядно измотали его и ночные бдения, когда приходилось осмысливать добытые данные и намечать пути розыска и допроса на завтра. И потому он отвечал майору в совсем несвойственной ему, почти равнодушной манере, тихим, бесцветным голосом.

— Заставить Корнилова признать факт участия в кражах — разве можем мы этим ограничить свое участие в раскрытии преступления? Найдем с десяток вещей, «привяжем» их к конкретным кражам, а дальше что? Корнилов охотно возьмет эти кражи на себя, чтобы поставить точку. Ему большего и не надо. Что пять краж, что пятьдесят — срок один, иск же — меньше. А что мы будем делать с теми кражами, что «висят» на нас? Главарь, тут вы правы, будет драться до последнего и каждую новую кражу признает «своей», только если его носом ткнуть, как нашкодившего пса, выложить перед ним прямые улики: смотри, любуйся и подымай ручки кверху.

— Что же, по-твоему, надо упускать и ту возможность, что открылась перед нами?

— Почему же упускать, Алексей Михайлович? Этой возможностью надо просто несколько иначе распорядиться. Теми данными, что добыли, Корнилова надо обязательно огорошить, ударить наотмашь, чтобы на ногах не устоял. А за мамашей с дочкой смотреть в оба глаза.

— Давайте так и поступим. Тактика и стратегия нами выбраны безотказные, — Степан Порфирьевич мгновенно превратил майора Вазина из ярого противника в союзника. — Тем более что никак нельзя забывать о нашей святой обязанности — узнать, куда, как, какими путями сбывал Главарь краденые вещи. Раздарил он пустяки по сравнению с тем, что похитил. Где находится подавляющая часть того, что им забрано в квартирах? Как бы изловчиться, чтобы вернуть все эти вещи владельцам? И как навсегда лишить «хлеба» скупщиков краденого? Вот бы нам решить какие задачки…

Утром Павел, не дожидаясь, пока Корнилов даже как следует рассмотрит разложенные на всех столах вещи, нанес ему целую серию задуманных ударов. Главарь был травмирован, поражен услышанным. Как добрались до Биленкиной и Харабаровой? Он и представить себе не мог, что кто-то из его пособников, верных друзей, посмеет преступить строгий запрет и пойти с подаренными вещами в скупку или в ломбард.

Старший лейтенант приберег еще один удар по самолюбию Главаря, на тот случай, если он снова попытается при допросе уйти в сторону. А пока вполне хватало для закрепления позиций тех вещественных доказательств, что мог видеть перед собой Корнилов.

— Так как же насчет Кутузовского проспекта и Кунцева, гражданин Корнилов? Запамятовали о них?

Корнилов уже полностью оправился после испытанного потрясения и, кашлянув, как бы проверяя голос, довольно уверенно, но еще немного тускло произнес:

— Не хотел хороших людей впутывать. Они дали мне несколько дней отдохнуть. Ну, я и решил их поблагодарить.

— Этими вещичками?

— И еще другими.

— Значит, все-таки есть на душе грех. Вещички-то взяли без спросу.

— Что было, то было. В Зеленограде попутал бес. Две-три, может быть четыре, квартиры навестил. А в Москве — ни-ни. Возьмите, гражданин начальник, мой прежний приговор. В Калининграде воровал. А в столицу ни ногой.

— Ах, Матвей Данилович! До чего же туго у вас просыпается сознание. Вот эти часики «Заря». Где вы их взяли? А сапожки чешские? А портфель с такой симпатичной латунной застежкой на «молнии»? Это же не миф, не фантазия. Можете потрогать вещички руками. Все они благополучно находились у своих владельцев в московских домах. Или мало вещичек, еще вам показать?

— Достаточно.

— Адреса надо вам назвать?

— Не трудитесь. Вспоминаю и некоторые адреса. Дело в том, что мне хотелось найти подходящие женские вещи, чтобы сделать приятное тем, кто проявил ко мне такое участие. Тогда я и «проверил» несколько квартир в Ленинградском районе. Они рядом с железной дорогой — в Коптеве, в Химках-Ховрине.

Вот тебе и раз! Главарь явно говорит о кражах, которые вообще не попали в зону внимания уголовного розыска. Очевидно, потерпевшие заявили только в свои отделения милиции, а там в связи с тем, что ценность похищенных вещей была относительно невелика, не придали сигналам должного значения. Но с этим надо будет разобраться позже. Так или иначе, но то, что Корнилов сам выдал себя, — очень дорогой подарок для дознания.

Павел вызвал машину, пригласил сотрудников. В одном из домов-башен, расположенных в Химках-Ховрине, Корнилов показывает квартиру, которую обворовал. С разрешения хозяев он весьма быстро находит в связках своих ключей тот, который нужен, и открывает им замок. Рассказывает, где и что взял.

— А куда вещи дели?

— Положил в одну из автоматических камер для хранения багажа на Киевском вокзале. А потом, как назло, сначала забыл в какую, а когда вспомнил, то не смог правильно набрать условный номер на диске. Чтобы не привлекать внимания, больше на этом вокзале не появлялся.

Корнилова Павел везет обратно в МУР. А сотрудники розыска едут на Киевский вокзал. Вместе с железнодорожниками одну за другой они там начинают тщательно просматривать все без исключения багажные камеры.

Пока Петя Кулешов с товарищами изображают из себя дотошную «санитарную комиссию» на Киевском вокзале, Главарь скупо повествует старшему лейтенанту о своих «принципах». Да, он всегда и неизменно действовал только один. Без всяких сообщников: и безопасней и не так обидно, если попадешься: значит, твоя оплошка.

— Работал с максимальным учетом «техники безопасности». В руках никогда ничего не было из того, что может остановить взгляд представителя власти. Все «средства производства», «тара» — в карманах. Две-три связки наиболее ходовых ключей. Многократно свернутый большой лист упаковочной бумаги. Моточек крепкой тонкой бечевы. В квартиру заходил не торопясь, как в собственную, но там находился максимально две минуты. За это время успевал облюбовать и засунуть под пальто несколько наиболее ценных, но не особенно громоздких вещей. Так сам себе и командовал: до ста двадцати счет доведу, и чтобы уже снова был на лестничной площадке. Дверь закрывал бесшумно, аккуратно придерживая язычок замка. В первом же общественном туалете складывал вещи, заворачивая в упаковочную бумагу, и перевязывал пакет точно так же, как это делают в магазине. И еще один завет был: всегда старался держаться поближе к человеку в форме. Милиционер, он, как лакмусовая бумага, реагирует на страх. Если же прохожий не суетится, не норовит проскользнуть бочком да еще не боится глазами встретиться, а идет солидно, довольный покупкой, которую держит в руке, — чего на такого внимание обращать. Совсем другое дело — сотрудник в штатском. По опыту знал — основная опасность от вас, оперативников. В былые времена я вас с ходу «срисовывал» — как бы ни одевались, как ни старались сделать вид, что интересуетесь чем хотите, но только не нами.

— Ой, Корнилов, не возводите поклеп на сотрудников угрозыска прежних лет. Никакой преступник скрыться от них не мог.

— Ну и что ж. Но, право слово, был тогда на работниках МУРа отпечаток их профессии: сосредоточенность, что ли, особая и вместе с тем нарочитое безразличие во взгляде, скупость движений, жестов, как бы прячущих готовность в любой момент кинуться, схватить, обезоружить. А сейчас поди-ка угадай, кто рядом с тобой стоит, кто следом идет: в самом деле обыкновенный хлопец или твой самый первый недруг. Вот в Зеленограде я ошибся…

Раздается телефонный звонок. Петя Кулешов сообщает Павлу, что камеры на Киевском вокзале осмотрены вдоль и поперек. Обманул Корнилов. Опять обманул. Крадеными вещами и не пахнет.

Павел весело говорит в трубку, совсем сбивая с толку Кулешова:

— Отлично. Так и должно быть. Оформи все как положено и приезжай. Есть новость.

Кладет трубку. Смотрит на Корнилова, как бы вспоминая, на чем они остановились. И кивает ему головой:

— Продолжайте, пожалуйста, Матвей Данилович. Наконец-то вы вступили на стезю откровенности.

Главарь бросает на старшего лейтенанта едва заметный настороженный взгляд. Но тот принимается затачивать лезвием безопасной бритвы толстый красный карандаш. И Корнилов постепенно снова входит в роль. Старший лейтенант внимательно слушает. Пишет. Опять слушает. И думает. Махровый рецидивист. Только особой, еще не встречавшейся Павлу разновидности. Отщепенец, вор-одиночка. Похожий в некотором смысле на «разгонщика» Матюшина. Как это недоброй памяти Олег Григорьевич высказывался?

«Я циник. Заел меня цинизм. Неверие. Понимаете? Не верю ни во что хорошее. Ни в людей, ни в свою судьбу».

Открыто, нагло провозглашал Матюшин свое отвратительное жизненное «кредо», надеясь, что его бесстыдные откровения могут вызвать, нет, не сочувствие, а какое-то подобие доверия, надежды на то, что он не совсем еще пропащий человек. И вызвал, черт его побери! Павел так глянул на безмятежно разглагольствовавшего Корнилова, что тот мгновенно замолк, будто подавившись половиной слова. И этот такого же толка тип! Павел повернул голову и, стараясь успокоиться, стал разглядывать в окно свинцово-серое, набухшее влагой небо, висевшее над городом.

Эх, Павел, Павел! Сорвался. А сам себе клятвенно обещал никогда не нарушать, казалось, намертво прикипевшие к характеру, ставшие нормой поведения советы полковника Соловьева. Еще в первые месяцы работы только-только «испеченных» молодых юристов Степан Порфирьевич как-то устроил нечто вроде показательного допроса. Собрал в своем кабинете недавних студентов университета, а ныне волей судеб оперативников столичного угрозыска, и дал им наглядный урок беседы с таким отпетым преступником, что не только разговаривать — смотреть на него и то было страшновато.

После допроса Степан Порфирьевич своим глуховатым, негромким голосом сказал обыкновенные, не раз уже слышанные слова. Но они почему-то надолго запомнились, стали правилами, эти дружеские советы старого чекиста:

1. Не обижать человека.

2. Всегда помнить, что даже в самом закоренелом преступнике есть что-то хорошее.

3. Не делать злых глаз при первой же встрече — «садитесь, курите». В поведении допрашивающего не может быть ничего надуманного. И строгость и доброжелательность должны стать органическими составляющими облика представителя закона.

4. Жизнь — явление сложное, в ней много неожиданного, тяжелого, запутанного. Поэтому никогда не следует злиться заранее, ничего не решать предвзято. Вместе с преступником надо как бы обдумывать — как же это произошло. Не грех и посочувствовать, если это будет к месту. Выразить сожаление, что не появились обстоятельства, изменившие ход мыслей преступника.

5. И у воробья есть сердце. Обстановка МУРа не летний сад и не «замок любви». Люди, попадающие сюда, боятся последствий, печального для них стечения обстоятельств. И могут под влиянием минуты наговорить на себя и на других бог знает что. Значит, законом должен стать спокойный, корректный, выдержанный тон беседы с преступником. Никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя позволять себе срываться. Имей бесконечное терпение.

6. Все заявления обвиняемого обязательно проверять. Не только те, что отягощают вину, но и все те, что смягчают.

7. Не перехлестывать. Впереди всегда должна быть не «телега», а «лошадь», если иметь в виду под понятием «телега» научно-технические средства, а под «лошадью» — собственную голову. «Телега» потом. Сначала мысли, логика, интуиция.

8. Не делать из мухи слона. Не представлять обычное дело большим, громким, особым. И вообще мнение о твоей работе пусть высказывают другие.

Нет, Павлу положительно везло на встречу с хорошими людьми, оставляющими след в его жизни. Рядом с такими людьми, как Степан Порфирьевич, нельзя, невозможно было быть иным, чем они, — спокойными, выдержанными, рассудительными, склонными к глубокому размышлению. Так же как, между прочим, грубость, порывистость, скоропалительность в решениях майора Вазина порождали, очевидно, схожие черты у тех молодых, что окружали его.

Корнилова давно уже конвойные увели туда, где ему определено пребывать вплоть до решения суда. А Павел все корил и корил себя за то, что не сумел вовремя одернуть расходившиеся нервы. Только наладил было контакты с Главарем — и сам же все и напортил. Ладно, выправим. А тип действительно неприятный и донельзя скользкий. Ни до чести, ни до совести его не доберешься. Пронять можно, только воздействуя на амбицию, подстегивая чувство обиды, зависти. А лучше всего он понимает свою выгоду. Так и будем держать.

Так и держала группа Калитина. Самым тщательным образом изучались все квартирные кражи, совершенные в Москве за последние девять месяцев, если они хоть чем-нибудь напоминали «почерк» Корнилова. И конечно же, угрозыск не оставлял своими заботами Дарью Харабарову и ее мамашу — Елизавету Петровну Биленкину. Это и было той «нечаянной радостью», которую Павел обещал доставить Пете Кулешову во время последнего допроса Корнилова. Именно тогда пришла старшему лейтенанту в голову весьма простая и логичная мысль. А именно: если дочку с мамашей соседи заставили убраться из предпоследней квартиры, то, возможно, такая же операция была проделана и в том доме, где они жили до Кутузовского проспекта. Почему бы, спрашивается, с помощью знаменитого городского посреднического бюро на Мещанской улице и не познакомиться со всеми вариантами обмена квартир, которые предпринимала семья Харабаровых-Биленкиных? Без особых забот и тревог, не волнуя пока личными контактами ни дочку, ни ее мамашу, не исключено, что удастся нащупать родственные и иные связи семейств, как раз и представляющие для МУРа наибольший интерес.

Да, до Кутузовского проспекта мамаша с дочкой обитали в Зюзине, покинуть которое заставили их весьма неприятные воспоминания. Последний супруг Елизаветы Петровны — Козин — именно здесь был арестован и осужден на десять лет за разбой. Сколько раз Биленкина выходила замуж, установить оказалось затруднительно. Но как раз Козин был ее мужем в тот трагический момент, когда его прямо во время пьянки в квартире Биленкиной взяли и надолго отправили потом «в места не столь отдаленные». Во-вторых, Елизавета Петровна настолько решительно не ладила со своей сестрой Тамарой Леонтьевой, которая жила тут с нею вместе, что однажды, когда сестры не поделили ухажеров, началась драка. Вмешалась милиция. Лопнуло терпение соседей, не пожелавших больше терпеть вечные бесчинства у Биленкиных-Харабаровых-Козиных-Леонтьевых. И от греха подальше семейство упорхнуло на Кутузовский проспект, умудрившись выделить при обмене небольшую комнатушку и Тамаре Леонтьевой.

А еще до Зюзина мамаша с дочкой жили в двухэтажном домишке на Пятницкой улице, совсем недалеко от таких важных точек благоустройства, как станция метро и рынок. И здесь тоже оказался самый настоящий притон. На Пятницкой продолжала жить свекровь Тамары Леонтьевой, некая Татьяна Сидоровна Баранычева. Один сын ее — Игорь, муж Тамары, — уголовник-рецидивист, неизвестно где скрывался от органов следствия после того, как совершил очередную кражу. Другой сын — Леонид — тоже из тюрем не вылезал. И сама Татьяна Сидоровна, сухая, алкоголического вида женщина, и ее сожитель, некий Иванцов, не один раз судимы. И сейчас у нее в квартире нередко собиралась темная компания, пьянствовали, дебоширили. Не исключено, что тут и краденые вещички не брезговали скупать и приют давали всякому проживающему без прописки сброду. Местная милиция давно держала под прицелом квартиру Баранычевой, и вот-вот должно было последовать решение о выселении ее из Москвы.

— А что церемониться особенно с этими безобразниками? Они же вот где у нас, — майор Вазин весьма выразительно сжал и показал Павлу, докладывавшему о результатах посещения Пятницкой, свой отнюдь не маленький кулак. — Бери машину, привези сюда Баранычеву с Иванцовым и выложи им все, что нам известно об их житье-бытье. Пусть попробуют упираться или разболтать потом что-нибудь. В 24 часа из города вылетят.

Иванцов, угрюмый, молчаливый, судя по всему весьма и весьма бывалый дядя, на все вопросы нехотя отвечал:

— Ничего не знаю.

А Баранычева, смекнув, куда клонится дело, сразу вступила в торговлю:

— Все расскажу, как на божьем суде. Только не прижимайте, гражданин начальник.

И рассказала. И Дарья Харабарова со своим ухажером Мишкой Ильинским и Лизка Биленкина со своим Мотей ночевали у нее. И не один раз. А чего же их было не пустить? С Лизкой они подружки с незапамятных времен. Сколько вместе было выпито. И тут они завсегда приносили горючее и закусить богато. Лизка хвалилась, что Корнилов этот самый обещал жениться и уже создал ей шикарную жизнь — дарил столько добра, что девать некуда. Даже ей, Баранычевой, Матвей Данилович в благодарность принес будильник хороший, часы, радиоприемничек махонький такой, дорогой который. Отдать? Пожалуйста, берите. Еще платок посулил.

— Подарит — и его берите, — совсем расчувствовалась Баранычева. — А Лизке не повезло, — не без злорадства, скороговоркой продолжала она. — Лизке Биленкиной, подруге моей. Такие часы Мотя подарил — загляденье: из золота все и даже с брильянтом. Лизка, дура, сменила золотой ремешок тоненький у этих часов на браслет. А он возьми и расстегнись, когда мы в кино все ходили. И посеяла часы. Такую роскошь! Представляете?

В розыске очень даже представляли. Часы, о которых говорила Баранычева, значились в списке украденных Корниловым вещей одними из первых.

Разговорчивая Татьяна Сидоровна сообщила еще, что на день рождения Тамарки Леонтьевой Матвей Данилович подарил ей белую кофту из искусственной шерсти, а ее сыну — транзистор.

Цепочка низалась звенышко за звенышком. Посидев с часок в коридоре, Баранычева надумала сообщить, что Лизка Биленкина тревожится шибко, что Матвея Даниловича не видно, и начала спешно продавать вещи, подаренные им и оставленные на хранение.

— А потом, если вам надо, у дворничихи нашей пошуруйте, Панченко ее фамилия. А звать Пелагеей. У нее Матвей Данилович тоже ночевал и расплачивался всегда вещами. Кофтами подешевле, рубашками.

Вещей, изъятых у «благодетелей» Корнилова или проданных ими и тоже приобщенных к делу как вещественные доказательства, — всех этих краденых вещей уже собралось столько, что пришлось выделить небольшую комнатку в отделе и хранить их там, запечатывая дверь положенными в таких случаях сургучными бляшками. А вещей все прибавлялось и прибавлялось.

Мгновенно, как только привезли их в МУР, превратились из «благодетелей» в «обличителей» и дочка с мамашей — Харабарова и Биленкина. Павел слушал их скороговорку и думал о том, насколько беспочвенны потуги таких, как Корнилов, набросить на преступный мир флер некой романтики, представить его как сообщество людей, которых пусть и осталось совсем немного, но они продолжают быть по-своему верными и преданными друг другу. Вот уж чепуха так чепуха! Люди с раздвоенной психикой и ублюдочными понятиями — вот они кто такие, и преступники и их пособники. Корнилов не оставлял своими «заботами» ни дочь — Харабарову, ни мать — Биленкину, ни ее сестру — Леонтьеву. Биленкина, собираясь замуж за Главаря, с удовольствием принимала приглашение Баранычевой и по двое-трое суток бражничала с ее «гостями». Тамара Леонтьева, зная, что ее муж — Игорь Леонтьев — скрывается от правосудия, устроила его на «временное жительство» к своей подружке, и та, уходя на работу, закрывала любовника на ключ. Одет был Игорь в краденые вещи, которые подарил Леонтьевой ее сожитель — Корнилов. И о всех этих мерзостях спокойно говорила мамаша — Елизавета Петровна Биленкина, которая еще имела бесстыдство сетовать, что очередной любовник дочери — Михаил Ильинский — обокрал ее. Ильинский утащил краденые вещи, подаренные Корниловым — плащ-болонью, кофту импортную и сертификаты. Те самые, что находились в кармане костюма, похищенного Корниловым во время «посещения» им одной из квартир в Первомайском районе.

А в какую ярость пришел Корнилов, когда узнал, как лихо распоряжались крадеными вещами Харабарова и Биленкина, как продавали и закладывали их.

— Вот вы, Матвей Данилович, радели о Харабаровой и Биленкиной, всячески старались выгородить. А они беззастенчиво доили вас, как дойную корову.

— Заблудшими их считал. А они не сбившиеся с пути, не опустившиеся. Хищники. Хорьки вонючие. Шакалы. Я же знал их нрав. Один раз Биленкина у меня из кармана пиджака незаметно вытащила часы и дала их дочери заложить в ломбард. Не продать, заметьте, а заложить, на тот случай, если я обнаружу пропажу.

— И как? Обнаружили?

— На другой день. Схватился за голову. А деваться некуда: дал денег, чтобы немедленно выкупили.

— Видите. А мамаша с дочкой рассовали столько вещей по ломбардам, скупкам и комиссионным магазинам, не говоря уже о проданных или «презентованных» друзьям и родственникам, что нам только и приходилось в последние дни ездить да писать акты об изъятии.

— Неужели сами они, Дарья с Лизкой, и рассказали, куда что дели?

— Конечно. Мы же не всевидящие.

— Ну и паскуды.

— Ругаться поздно. И бессмысленно. Вам сегодня предстоят очные ставки с Биленкиной, Харабаровой, Леонтьевой и с другими. А пока давайте разбираться, кому какая вещь принадлежит. Сможете вспомнить?

— Попробую.

Но разбираться становилось сложнее и сложнее. Каждый день Корнилов, сам того не желая, выдавал новые, неизвестные еще розыску адреса квартир, где он совершал кражи. Все у него начало путаться. Когда подвели «баланс», оказалось, что обнаруженных пока вещей не хватит, даже если возвращать владельцам по одной и то через три квартиры на четвертую. Где же вещи?

— Куда и как, Корнилов, вы сбывали краденые вещи?

— Продавал на рынке случайным барыгам, приезжим колхозникам.

— На каком рынке?

— На Преображенском.

Снова садятся ребята из группы старшего лейтенанта Калитина в машину вместе с преступником. Едут на Преображенский рынок. Он там систематически никак не мог незаметно продавать такое количество вещей. Корнилова убеждают в этом, и он соглашается. Да, не мог.

— Вывод остается только один. Значит, вы, Матвей Данилович, были связаны с каким-то человеком или скупочным пунктом и так сбывали похищенное.

Корнилов опять молчит.

— Полагаю, что вы уже некоторым образом убедились, Матвей Данилович, что мы выполняем то, о чем говорим. Не правда ли?

Корнилов кивает.

— Так вот, я заверяю вас, что и дыру, через которую уходили ворованные вещи, мы все равно обнаружим. Рано или поздно, но будем работать и обнаружим. Не повторяете ли вы ту же ошибку, прикрывая барыгу, что и тогда, когда всеми силами старались отвести наше внимание от мамаши с доченькой?

Корнилов обеспокоенно ерзает.

— Барыга — такой же хищник, такая же гиена, как и они. Пожалуй, еще хуже. Наверняка он обдирал вас как липку. Наживался на вас как хотел. А он ходит на свободе и посмеивается над вами: дескать, по суду вам придется выплачивать сполна за то, за что он отсчитывал жалкие гроши.

— Хорошо, гражданин начальник. Извините, вы меня по имени-отчеству величаете, разрешите и я по-человечески буду обращаться к вам?

— Пожалуйста. Меня зовут Павел Иванович.

— Знаю, наслышался. Хочу спросить я вас, Павел Иванович. Вы правильно говорите: выплачивать придется. А какой же мне смысл себе на шею больше навешивать? Согласен, падла этот барыга, проныра и скупердяй несусветный. И совсем неплохо будет, если ему отвалят заслуженное. А мне-то какая корысть? Пятерик мне обеспечен во всех случаях: по 144-й статье части второй пять годков, как одна копеечка. Чего же мне из кожи лезть, на себя наговаривать? Чем больше вещей я назову, которые продавал, тем больше с меня же и спросится. Так?

— Совсем не так. Все наоборот. Чем больше вещей мы найдем и возвратим владельцам, тем меньше будет судебный иск к вам. Факт очевидный.

— Вы считаете?

— Несомненно.

— Ладно. То, что вы утверждаете, заставляет взглянуть на вопрос с несколько иной стороны. Что ж. Слушайте.

Корнилов был удачливым вором не только потому, что знал, как, где и какие вещи брать, но и с помощью кого и при каких обстоятельствах следует обращать их в деньги. Всего лишь несколько раз продал ворованное случайным лицам. При масштабах его «деятельности» непременно нужно было найти верный и постоянный канал сбыта. В прежние годы с этим было куда легче. Сейчас скупщика краденого, барыгу, оказалось труднее отыскать, нежели вскрывать и обчищать квартиры.

По прежним своим «гастролям» в Москве Корнилов помнил, что самым подходящим местом для встречи барыги должна быть «толкучка» на Преображенском рынке. Но напрасно он день за днем появлялся здесь. Больше пяти минут на рынке не маячил, никому глаза не мозолил. Заходил в одни ворота — выходил в другие. Нет никого, кто мог бы вступить с ним в желанный контакт. Разве что вот тот старикашка, да уж больно он неказистый. Худой, лет шестидесяти, не меньше, а то и много больше. Низкорослый, еще и согбенный к тому же, он казался совсем карликом. Перчатки под мышкой вместе с мешком из серой холстины. Медленно, шаркая, идет по рынку или стоит в очереди за чем-нибудь съестным. Глаза совсем спрятались под нависшими седыми бровями. И редко-редко водянистые серые зрачки зорко обегают кишащую вокруг людскую разношерстицу.

— Не купишь, папаша?

Улучив момент, когда старик оказался на месте, более или менее огражденном от посторонних взоров — между глухой задней стенкой палатки и высоким забором, — Корнилов протянул ему вытащенную из-под пиджака нейлоновую рубашку. Старик посопел недолго, разглядывая ее, и опустил в мешок. Из тряпицы, застегнутой английской булавкой, достал пятерку. Молча ткнул ее в руку Корнилову и зашагал прочь.

Через неделю старик купил пиджак и так же заплатил Корнилову в несколько раз меньше его настоящей стоимости. Еще через неделю, десяток дней Корнилов там же, у палатки, напрямик спросил:

— Будешь брать регулярно? Могу носить и побольше.

Старик поджал губы. Подумал. Кивнул головой. Видно, он присмотрелся к Корнилову — тот не раз ловил на себе его взгляды, когда проходил по рынку. Неожиданно басовитым, но каким-то утробным, стиснутым голосом старик проскрипел:

— Вторник, пятница. В два часа дня. На скамейке возле автобусной остановки.

И назвал улицу, которая находилась немного в стороне от рынка. Здесь, вблизи Сокольников, на площадке, открытой со всех сторон, так что никто и никак не смог бы подойти сюда незамеченным, и стали они поначалу встречаться.

Старик не терпел опозданий, так же как сам не появлялся на месте свиданий хотя бы на минуту раньше. Он так умело рассчитывал, что ровно в два часа подкатывал на автобусе. И если Корнилов уже сидел на скамейке, не оглядываясь, своей шаркающей нетвердой походкой совсем дряхлого человека, неторопливо направлялся по асфальтовой тропе к деревянному домику общественной уборной. Там он брал, не осматривая, вещи, которые Корнилов приносил либо упакованными в пакет, либо вынимал из-за пазухи. Спрашивал, что принес, и отдавал всегда лишь часть денег, окончательно рассчитываясь при очередной встрече. За дефекты в вещах безжалостно вычитал из той и без того мизерной суммы, которую давал: скажем, за новый костюм ценой в 150—180 рублей он платил всего 30—40.

— Совесть, папаша, надо все же иметь, — возмутился при одном из расчетов Корнилов.

— Не обижайся, — ответил старик. — Работаю сам на процентах.

Брал Папаша вещи только новые и немного — две-три в каждую встречу, не больше. Просил мужские костюмы, плащи-болонья, женские шерстяные кофты. Как-то Корнилов захватил дамские сапожки. Старик их взял, но заплатил совсем мало и сказал, чтобы обуви больше не приносил. Вещей, имеющих какие-либо приметы, не терпел. О часах или транзисторах даже говорить не стал.

— Назвать себя старик не захотел. К себе не звал. Предложение выпить вместе отклонил.

— А непогода если? Тогда где встречались?

— На Центральном телеграфе. На почтамте. Или на одном из вокзалов. Перед концом свидания на случай дождя старик всегда называл место очередной встречи. И каждый раз — другое. Было условлено, что при контакте в помещении, на людях, я всегда приношу «покупку» в свертке. Садились на диванчик, там, где поменьше народу. Читали газеты. Потом старик брал сверток и оставлял на диване газету, в которую клал бумажку с деньгами.

— Так и не пытались узнать что-нибудь еще о старике? У других барыг или постоянных посетителей рынка — спекулянтов?

— Нет, почти ничего. Есть там один мелкий спекулянт, перепродающий всякое барахло. Витька Рваный его все называют на рынке, так как он всегда сам одет во всякое тряпье. Этот Витька скорей всего знает кое-что о Папаше, я их иногда видел вместе.

— Ну, а детали какие-либо можете еще вспомнить? Сам старик вам ничего не рассказывал?

— Дал понять, что еще до революции начал промышлять скупкой краденого. Вроде был хозяином извозчичьего двора, и ему туда носило ворье свою добычу. Говорил еще, что у него дома старуха злющая и что живут они только вдвоем.

— Но вы же наблюдательный человек, Матвей Данилович. Неужели не приметили чего полезного?

— Так я тогда не думал, что может оказаться для вас полезным, — Корнилов вздохнул. Помолчал немного и сказал: — Скряга! Сквалыга он. А для чего и кого копит, сам не знает. Торгует на рынке для отвода глаз детскими ботиночками, поношенными рубашками. И глумится. Над тем, что столько лет под носом милиции орудует. Над нами, жуликами, над самим собой. До того иногда меня доводил своими хихоньками — убить был готов Папашу этого.

— Куда, в какую сторону он обычно уходил от автобусной остановки в Сокольниках?

— Садился в автобус, идущий к центру. Я попробовал было однажды сесть в ту же машину. Но старик на следующей же остановке вышел и подождал, пока я уеду. Потом он мне пригрозил: «Еще раз замечу, что хвостом вяжешься, можешь позабыть, что я с тобой в доле».

— Да, способный старикашечка.

— Я очень дорожил связью с ним. Даже по вторникам и пятницам не ходил по квартирам, так как опаздывал тогда на встречу.

— Заметили и мы такую закономерность. А где же вещи держали?

— Прятал в автоматических камерах хранения багажа.

— На Киевском вокзале?

— Извините, Павел Иванович. Я тогда немного напутал.

— Вы же сами говорили, что весь объем работы по сбору доказательств ложится на нас. Все камеры и на всех вокзалах нами проверены. «Урожай» приличный. Будем с вами завтра заниматься сортировкой.

— Хорошо. Чтобы искупить, Павел Иванович, в какой-то степени вину перед вами за свое упорное виляние, сообщу еще вот о каком обстоятельстве.

— А именно?

— В нескольких случаях, когда мы встречались с Папашей на Ярославском вокзале, он просил подождать и потом возвращался с пустым мешком и приносил деньги, чтобы рассчитаться со мной.

— И что же?

— Однажды я зашел в магазин «Одежда», где продаются случайные вещи. Знаете, что за углом вокзала, неподалеку от Комсомольской площади?

— Найдем. И чем этот магазин примечателен?

— Там я увидел вывешенный для продажи тот самый костюм, который незадолго до этого приносил старику.

— Вы не ошиблись?

— Нет. Я запомнил этот костюм потому, что хотел оставить его себе: темно-серый, с чуть заметной красной искрой и совсем не мнущийся. Но побоялся, так как вещь очень приметная, и отдал костюм Папаше. Может, старик связан с этим магазином.

— Возможно. Итак, какие-то зернышки мы с вами обнаружили. Теперь будем их сеять и ждать всходов.

В последующие дни на всех рынках, где продавались или могли продаваться с рук вещи, бродили группы молодых людей и, стараясь делать это незаметно, снимали в анфас и в профиль некоторых завсегдатаев здешних мест.

Увеличенные фотографии показывали Корнилову. Но он говорил: «Нет». Видимо, Папаша сообразил, что раз Корнилов не пришел на очередную встречу, значит лучше переждать грозу дома.

Но еще оставался мелкий спекулянт Витька Рваный, знавший старика, и магазин «Одежда», где продавались случайные вещи…

В приподнятом настроении и совсем рано — еще не было и семи часов — возвращался Павел в этот вечер домой. Но не успел открыть своим ключом дверь квартиры, как взволнованная Лида выскочила в коридор.

— Что-то серьезное случилось. Уже два раза звонили из управления.

Встревоженный, Павел остановил первую попавшуюся на дороге машину, воспользовавшись милицейским свистком. Предъявил шоферу удостоверение.

— Оперативная надобность. Очень прошу вас поскорее на Петровку, 38.

Бегом Павел взлетел по ступенькам, ведущим к проходной управления, что находилась в помещении бюро пропусков, — так было куда ближе к лифту. И чуть не столкнулся нос к носу… с Олегом Григорьевичем Матюшиным. С тем самым «королем разгонщиков», который своим бегством из колонии перечеркнул все добровольные признания и заверения о своей полной перековке.

— Здравствуйте, Павел Иванович. И не сердитесь. Это из-за меня вас дома потревожили. Вот он.

Только теперь Павел заметил рядом с Матюшиным Серегу Шлыкова.

— С повинной явился, — без всякого энтузиазма пояснил Сергей. — Меня ждут в одном месте. А он пришел. Откуда я знаю, что с ним делать? Бормочет: «Павла Ивановича мне». Документов никаких нет. Ну, я и позвонил.

Бывают же такие добрые совпадения. Не успел Павел оформить визит Матюшина и препроводить его куда следует, позвонил дежурный из бюро пропусков.

— Еле разыскал вас, товарищ старший лейтенант. Вас тут еще один гражданин очень добивается. Арамян фамилия.

— Передайте, пожалуйста, ему трубку. Тодик? Привет. Какими ветрами к нам занесло?

— Хорошими ветрами, Павел-джан, хорошими. Ты скоро заканчиваешь?

— Уже.

— Выходи быстро-быстро. Провожу домой. Совет надо держать.

— Матюшина помнишь? С повинной сегодня явился.

— Вах-вах! Совсем прекрасно. Торопись, прошу тебя. Ты расскажешь, я расскажу…

Совет, в котором будто бы нуждался Тодик, был ему фактически не нужен. Экономиста Арамяна, который проявил себя и как хороший дружинник, помощник милиции, пригласили на работу в управление, в отдел борьбы с хищениями соцсобственности.

— Приятно, понимаешь, поделиться, мнение твое услышать. Одобряешь?

— Спрашиваешь. Рядом будем. На разных этажах только.

— Этажи пусть. В одном доме — это главное. Нет, как хочешь, а очень замечательный сегодня день.

— У тебя не бывает так, Тодик, что дни недели окрашиваются в определенные цвета?

— Понедельник — черный, воскресенье — красный?

— Серьезно. Понедельник мне всегда представляется серым, вторник — синим, среда — фиолетовой, четверг…

— А суббота, воскресенье какими?

— Дни отдыха и праздники — желто-лимонными, солнечными.

— Тогда сегодня тоже желто-лимонный день. И его надо отметить хотя бы одной рюмкой коньяка с лимоном.

— Коньяка у нас дома нет, есть сухое вино.

— Попробуем сухое вино. Слушай, а Матюшин, значит, дозрел все-таки, сам пришел?

— Не говори. Честно скажу, не думал, что решится на такое.

— Ха! А что ему прикажешь делать? Неглупый человек, он увидел, в чем единственный выход для него. Как та жаба.

— Опять легенда?

— А что? Умей слушать легенды-сказки — будешь иметь учебник жизни. Расскажу?

— А что с тобой сделаешь? Все равно ведь не отстанешь.

— Не отстану. Очень люблю рассказывать. Значит, так. В давние-предавние времена у царя армян Гарегина жили при дворе два соперничавших шута. Один придумал увеселять царя тем, что посадил в бочку с водой трех жаб и научил их хором кричать свое «ква-ква», как только он ударит в бубен. Сколько раз ударит в бубен, столько жабы отзываются своим «ква-ква». А второй шут заверил царя, что, если этих жаб пустить плавать в бочку не с водой, а с молоком, они будут, воздавая хвалу государю, кричать «вах-вах».

— Даже так?

— Именно так. Но первый шут пустил в ход страшные заклинания и перебил ими волшебство второго шута: жабы даже квакать перестали в молоке. Попробуй поквакай, когда жирное молоко облепляет всю кожу, через которую тебе необходимо дышать. Короче говоря, две жабы поплавали-поплавали в молоке и, подняв лапки к небу, опустились на дно бочки. А третья, самая хитрая и самая сильная жаба, упорно продолжала бороздить в разных направлениях поверхность молока, пока не сбила сначала масло, а потом и целый островок из него.

— Взобралась на этот островок — и раз! — выпрыгнула из бочки.

— Верно. Точь-в-точь как поступил твой Матюшин в этот исторический, абсолютно желто-лимонный день.

Это было весьма сильным ощущением — ехать в машине, которую вел Кирьяк Алексеевич Лямин, особенно когда он вез опергруппу на происшествие. Шофер отдельской машины, он был вроде бы живой историей угрозыска. Пришел на Петровку вместе с полковником Соловьевым. Вместе и переходил из одного отдела в другой, никак не соглашаясь на отставку, давно положенную и по годам и по здоровью. Сухой, жилистый, неутомимый, умеющий отлично высыпаться в недолгие часы вынужденных стоянок, Кирьяк Алексеевич был обычно в курсе всех отдельских событий и не раз участвовал в операциях. У него осталась на память и бандитская отметина на шее, когда его ткнул шилом один из «клиентов» розыска, вздумавший прорвать кольцо облавы. И несколько передних зубов, потерянных в очередной схватке, он уже с десяток лет никак не соберется вставить.

А мастер вождения он непревзойденный, пожалуй, лучший во всем управлении. И сейчас, изредка вскрикивая сиреной, ляминская «Волга», нигде ни секунды не задерживаясь, мчалась с такой скоростью по еще оживленным московским улицам, что при звуке ее сирены светофоры испуганно мигали желтым глазом и сразу во всю мочь услужливо начинали светить зеленым.

Было уже за полночь, когда они приехали в Перово и остановились посредине Липовой аллеи. Здесь. Вон и машина «Скорой помощи»: через матовые стекла освещенного кузова видны тени склоненных фигур. Возле «Скорой» — группа людей: милицейские шинели, несколько человек в штатском.

— Прибыл? Порядок, — майор Вазин оглянулся. — А Шлыков откуда взялся? Сиамские близнецы, так? Всегда вместе. Ладно. Вместе, значит вместе. Невеселые коврижки, старший лейтенант. «Таксисты» опять сработали.

Майор сделал знак водителю другой, перепоясанной красной полосой «Волги», стоявшей на противоположной стороне, — мол, подъезжай сюда — и продолжал:

— Я тебя потому и вытащил, Калитин. Из дома? Да? Ты уж не обижайся. Раз «таксистами» тебе поручили заниматься, чую, пойдут у тебя теперь белые ночки. Сейчас врачи похлопочут над потерпевшим, обязательно надо его опросить прежде, чем увезут в больницу.

Потерпевший — им оказался водитель такси Дмитрий Селиверстович Черемисин, — бледный от пережитого потрясения и потери крови, но дюжий, крепкий мужчина, в больницу ехать категорически отказался.

— Чего там. Уже все прошло. Мне машину свою найти надо. Как я в парк без машины заявлюсь? И гадов этих буду помогать ловить. Из-за восемнадцати рублей чуть жизни не лишили, подонки проклятые.

Вот что рассказал Черемисин.

Время близилось к одиннадцати часам. Скоро конец смены, в парк ехать, а плана нет — выручки и двадцати рублей не наберется. Черемисин подъехал к Казанскому вокзалу. Авось найдутся выгодные пассажиры: как раз должны прийти поезда с юга. Да и посетителей из вокзального ресторана можно подхватить.

Подошли двое. Один в теплой кепке с ушами и в короткой коричневой, подбитой мехом куртке из кожзаменителя, которую обычно носят шоферы. Внешность у него непримечательная, и он, Черемисин, ничего не может сказать больше о его приметах. Разве только разговорчивым был этот пассажир куда более, чем второй: расспрашивал Черемисина, как работается, сколько денег за смену привозит, щедро ли дают пассажиры «на чай». Посмеивался. И вообще вел себя непринужденно, как ни в чем не бывало.

Зато второй пассажир сразу вызвал настороженность у Черемисина. По Москве уже полз слух о разбойных нападениях на таксистов. И севший позади мрачный черный детина очень не понравился водителю. Круглая шапка-финка сдвинута чуть не на затылок и не скрывает буйную поросль мелкокудрявых волос. Похоже, что на лице у него — черная полумаска. Такой узкой была полоска лба, что широкие черные брови почти совсем не отделялись от смолисто-черных волос. Квадратные плечищи распирают темное, похожее на морской бушлат полупальто. Все это хорошо рассмотрел Черемисин, внимательно наблюдавший в висевшее перед ним зеркальце своего угрюмого заднего пассажира. Типичный громила. Черемисин на всякий случай нащупал тяжелый ключ. И вероятно, многоопытный — уже двадцать лет в такси — водитель все же остановился бы возле какого-нибудь милицейского поста, да его успокаивал сидевший рядом балагур в кожаной куртке.

— Вот сюда рули, шеф, тут покороче будет путь. И не хмурься. Подкинем и мы тебе малость, не пожалеешь. Доставь только в сохранности до места.

Въехали на Липовую аллею. И вдруг Черемисин почувствовал, как железный обруч стиснул ему горло. Сидевший позади бандит с ужасной силой душил его, запрокидывая голову на спинку сиденья. Тот же, что был рядом, приставил к груди Черемисина нож, а второй рукой перехватил руль. Действуя умело, с профессиональной ловкостью, он прижал машину к обочине и остановил ее, скинув ногу Черемисина с тормозной педали. И стал обшаривать карманы хрипевшего водителя.

— Тихо, дядек, не рыпайся, — приговаривал парень в кожаной куртке. — А то мы тебе можем карачун устроить.

Но, несмотря на страшную боль в стиснутом горле и прерванное дыхание, Черемисин сознание не потерял. Нечеловеческим усилием сумев как-то извернуться, он ударил ключом душителя. Тот взвыл и обрушил на голову водителя кастет или какое-то другое металлическое орудие. Шофер потерял сознание.

Очнулся он в кювете. Закричал. Его услышал прохожий, который привел милиционера.

— Может, еще что приметное запомнилось — во внешности или в поведении, в сказанном преступниками? — спросил Павел Калитин.

Сотрудники МУРа и консультант из ГАИ расспрашивали водителя таксомотора в кабинете начальника местного отделения милиции. Как ни настаивали на госпитализации врачи «Скорой помощи», Черемисин и слышать об этом не захотел. Дал расписку в том, что сам, по собственной воле, отверг предложение медицинских работников. Для него нашелся стакан горячего крепкого чая. Дежурный по отделению поделился своим огромной величины бутербродом с холодным мясом, видно припасенным на ночь. Подкрепившись и придя немного в себя, Черемисин готов был сейчас же, немедленно ринуться на розыск и своей машины и душителей. Но, кроме сказанного, никаких подробностей еще он сообщить не смог.

— Не будем терять время, — поднялся с места майор Вазин. И распорядился: — Шлыков! Доставьте пострадавшего на нашей машине домой. Вы, Калитин, свяжитесь с дежурным по городу и ориентируйте его о происшествии. Пусть даст какие нужно указания. Заодно поинтересуйтесь новостями.

Майор подошел к Черемисину и пожал ему руку.

— Спасибо вам, товарищ. За мужество. За помощь. Если сумеете, загляните к нам завтра днем. Теперь уже сегодня днем, — поправился майор, взглянув на часы. — Пропуск вам будет заказан. Знаете адресок?

— Кто же его не знает.

— На всякий случай вот вам номер телефона. Не сумеете приехать, звоните. Вы нам будете еще очень нужны.

— Задержите голубчиков?

— Придет их срок. Не сомневайтесь.

Машину Черемисина вскоре нашли вблизи шоссе Энтузиастов. А под утро преступники тем же манером ограбили еще одного водителя такси, выбросив его потом на ходу из машины и причинив тяжкие увечья. Душители поживились лишь семью рублями: шофер с начала смены проработал на линии всего несколько часов.

И к тому же разбойники допустили промах.

Лев Толстой в «Войне и мире» несколько раз возвращался к размышлениям о мудрой сути своей любимой игры — шахмат. В одном месте романа он замечает:

Первая непоправимая ошибка преступника заключается в самом факте нарушения закона. Уже тогда он сразу же стал обвиняемым. И как бы он ни изощрялся, как бы искусно ни маскировал следы, каждый новый его шаг был очередной ошибкой и неумолимо вел к разоблачению.

…Эта ночь выдалась облачной, темной, но безветренной, тихой. Гул моторов редких автомашин, больше грузовых, слышался издалека, и они стремглав проносились мимо беспрерывно мигающих желтым оком светофоров. Прохожих почти совсем не встречалось.

Постовой на проспекте Мира с нетерпением ожидал конца дежурства: и подмерз немного, и дремота стала накатывать. Милиционер нарочно четко печатал каждый шаг, звонко ударяя подковами сапог об расчищенный от снега асфальт. Посмеивался внутренне над собой — как молодой поигрывает.

Басовито, на одной ноте жужжа мотором, из-за угла выполз приземистый грузовик, предназначенный подбирать в свой просторный полукруглый ящик на спине содержимое больших, напоминающих перевернутые наперстки металлических мусоросборников, выставленных к ночи возле ворот почти у каждого дома. Водитель грузовика остановил свою густо попыхивающую отработанным газком трудягу-машину, выключил зажигание и выбрался из кабины.

— Привет, товарищ старшина, — козырнул он, подходя к постовому. — Разреши огонька.

Милиционер чиркнул зажигалкой, дал прикурить старому знакомцу, достал папироску и себе. Завязался неторопливый разговор.

Минут через пяток грузовик отъехал. Старшина по привычке окинул взглядом широченное асфальтовое русло проспекта. Что такое? К тротуару, возле огромных зеркальных витрин универсального магазина «Богатырь», прижалась какая-то автомашина. Метров пятьсот-шестьсот отошел от «Богатыря» и хорошо помнил, что возле него никакой автомашины не было. А сейчас стояла. Может, подъехала в то время, когда он беседовал с водителем грузовика? Может, прохожий какой случайный остановил проезжающий таксомотор? Нет, не проезжала за это время в ту сторону никакая легковая машина.

Постовой прибавил шагу. Машина отъехала, свернула в переулок. В свете фонаря промелькнули на боку частые шашечки — такси. И номер отметил про себя милиционер: ММТ-27-67.

Ничего особенного, казалось, не произошло, и видимых оснований тревожиться не было. Но старшина как будто чувствовал, подозревал что-то неладное.

По-разному может подавать свой голос милицейский свисток. И горожане хорошо знают его язык. Короткая, добродушная, предупреждающая трель: мол, все вижу, не балуй. Резкий, несколько раз повторенный свисток действует на нарушителя отрезвляюще, заставляет моментально исправить свою оплошность. А вот такой — длительный, без перерывов, в полную силу — звучит подобно тревожному набату, обращен ко всеобщему вниманию. Кто откажется прийти на помощь сотруднику милиции, раз подан такой сигнал: наверняка ведь случилось что-то из ряда вон выходящее. И оборачиваются прохожие, застывает на месте городской транспорт. Но сейчас таксист или не слышал требования остановиться, или скорее всего не захотел подчиниться.

Подойдя к ящичку служебного телефона, постовой доложил дежурному по городу о почему-то встревожившем его таксомоторе, на короткое время подъезжавшем к магазину «Богатырь».

— Какой, какой номер? — насторожился дежурный по городу.

— ММТ-27-67.

— Точно?

— Полагаю, точно.

Тревога!.. Только что было получено сообщение о разбойном нападении на водителя таксомотора ММТ-27-67. В Сокольниках, на Богородском шоссе, его заметил лежавшим без сознания сержант с милицейского патрульного мотоцикла. Очнувшись, шофер такси сообщил приметы двух грабителей, во многом совпадающие с теми, о которых несколько часов назад дал показания в Перове другой водитель такси — Черемисин.

Тревога!.. По ее сигналу дежурный по городу поднял на ноги все находящиеся круглые сутки на посту службы охраны общественного порядка в столице. Мчат к месту происшествия и в район проспекта Мира оперативные группы уголовного розыска. Одновременно но селекторной связи и по радио получили команду все постовые, патрульные мотоциклы и машины.

Но машина ММТ-27-67, с черно-белыми шашечками на боку, этой ночью ускользнула от преследователей. Ее нашли на следующий день в лесу, неподалеку от Ново-Рязанского шоссе. С машины было снято и похищено все, что только можно: многие детали, запасное колесо, радиоприемник, часы, комплект инструментов, домкрат.

Служебная собака, которую пустили по следу преступников, привела только к шоссе. Здесь, надо полагать, ожидал грабителей либо сообщник с грузовиком, или случайно нанятая ими машина.

…Оперативное совещание начал майор Вазин, который опять исполнял обязанности начальника отдела: Степана Порфирьевича врачи отправили после болезни в санаторий.

— Давайте, товарищи, подведем итоги и сделаем выводы. Значит, так, — майор встал и взглянул на подчиненных поверх очков. — Есть распоряжение начальника управления. Для руководства операцией создается специальная бригада, возглавляемая заместителем начальника МУРа. Вам слово, Петр Кузьмич. Пожалуйста.

Сухощавый, чуть сутулый, как иногда бывают высокие люди такой конституции, полковник Горбунов был известен в МУРе как чуть ли не самый большой молчальник. Он не умел и не любил говорить, а когда приходилось — ограничивался обычно только самыми необходимыми словами. А тут предстояло держать длительную речь. Петр Кузьмич тоже поднялся и вынул из бокового кармана пиджака (он был в штатском) листок бумаги.

— Сначала зачитаю список сотрудников, включенных в бригаду. Они все из вашего отдела, на который возлагается основная задача.

Полковник произносил фамилии не бегло, а раздельно. Назовет и, когда тот, о ком идет речь, встанет, посмотрит на него, словно заново оценивая, и только потом опять возвратится к списку. Калитин, Шлыков, Кулешов и Венедиктов шли в списке первыми.

— Мы считаем нужным познакомить весь личный состав с подробностями, — своим сухим, негромким голосом продолжал Петр Кузьмич, — потому что в разработанных оперативных мероприятиях будет участвовать не только отдел, но и все управление, все подразделения милиции. Практически задуманная операция охватит весь город. Прошу сделать необходимые записи.

Полковник переждал, пока участники летучки не перестали шелестеть листками открываемых блокнотов.

— Делу присваивается условный гриф «Таксисты». Итак, что установлено? Действуют двое неизвестных. Действуют одним и тем же методом примерно в одно и то же время — поздним вечером и ночью. Нанимают машины, как правило, не на официальных стоянках, а в местах, облюбованных некоторыми водителями такси: возле ресторанов, вблизи вокзалов, около больших кинотеатров, дворцов культуры, клубов, расположенных подальше от милицейских постов. Значит, как раз в эти точки мы и нацелимся в первую очередь. Ответственный тут — майор Вазин.

Полковник передохнул, устав от непривычного занятия, и с ожесточением атаковал очередную часть выступления.

— Далее. Версией о возможной точке тяготения преступников к району магазина «Богатырь» на проспекте Мира займусь я сам. Ночной визит на угнанной машине был «таксистами» совершен туда далеко не случайно. И последнее, сверхтрудоемкое, но очень важное, как мне кажется, решающее звено. Сюда мы направим группу старшего лейтенанта Калитина и придадим ей еще десять человек.

Полковник перечислил поименно кого.

— Известны некоторые приметы и склонности преступников. Черного громилу, который садится всегда сзади и придушивает водителей, — этого типа все пострадавшие описали неплохо, личность впечатляющая. Сейчас с пристрастием просматривается весь наш фотоархив, так как «птичка», несомненно, уже побывала в нашей клетке. Словесный портрет душителя сделан почти исчерпывающий. И надо думать, мы вскоре выйдем на Черноволосого — будем пока его называть так. А вот второй, в коричневой кожаной куртке, который всегда располагается рядом с будущими жертвами, — этот ни у кого из видавших его не запечатлелся в памяти. Зато Куртка — для удобства и ему определим на время псевдоним, — Куртка, к нашему счастью, без меры разговорчив. Из его излияний, из того, как он знает город, как мастерски управляет машиной, срываясь после ограбления с места и совсем не насилуя при этом двигателя, — по всем этим признакам можно сделать заключение, что Куртка сам, вероятно, либо шофер, либо имеет отношение к автомобильному транспорту.

Полковник коротко остановился на характере заключительной части операции, все нити которой надлежало держать в своей руке его бригаде. За двое-трое суток необходимо проверить все автобазы и таксомоторные парки Москвы. В каждом автохозяйстве надо безотлагательно провести партийные активы.

— Не скрываясь, расскажем людям: преступлениями против вас занимается кто-то из ваших же, надевший личину товарища. Вот приметы грабителей. Помогите нам…

После уточнений и дополнительного распределения обязанностей сотрудники начали расходиться. В кабинете остались только майор Вазин и полковник Горбунов.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник? — вернулся от двери Павел.

— Что так официально? Пожалуйста. Сомнения возникли? Или просьбы есть?

— И то и другое, Петр Кузьмич. Я все же прошу еще раз рассмотреть предложения нашей группы. Нам представляется, что есть возможность значительно сузить круг поисков.

— А на летучке почему не высказались? Коллегиально, оно полезнее бы было. Для всех, — подчеркнул последнее слово майор Вазин.

— План оперативных мероприятий утвержден начальником управления. Огромная машина уже запущена в ход, — Калитин волновался, но старался этого не показать. — Мы прекрасно понимаем, как сложно пересматривать решенное. Тем более на летучке. Но и не попытаться вновь доказать то, в чем убеждены…

— Не будем зря расходовать порох. Извините, что перебил. Но время очень дорого. Докладывайте.

Полковник опустился в кресло возле вазинского стола, и майор должен был последовать его примеру.

— Прошло без малого двое суток с тех пор, как мы в первый раз докладывали о нашем варианте розыска. И за это время накопилось еще значительное количество фактических данных, подтверждающих наши предположения. Судите сами.

Павел вынул из картонной папки, которую принес с собой, большую карту Москвы и развернул ее на письменном столе у майора. Как трехверстка, на которой нанесены направления главных ударов и маршруты передвижения различных родов войск во время предполагаемого наступления, мирная карта города, которая прикладывается к любому справочнику о Москве, была вся испещрена цветными линиями и стрелами. На карте ясно выделялись три резко очерченных круга.

— Вот графические данные о девяти известных пока нам разбойных нападениях на водителей такси. Мы только сегодня к утру закончили работу над этой картой. Зеленый кружок — стоянка, с которой берут машину. Красный — где совершается преступление. Желтый — место оставления машины. Обратите внимание. Преступники почему-то берут машину в основном лишь в двух районах — или в Куйбышевском, или в Калининском. И обычно бросают их после ограбления или на границе Куйбышевского и Первомайского, или Куйбышевского и Дзержинского районов. Но никогда в Первомайском. Почему? Проезжают мимо Измайловского парка — уж куда, казалось бы, место удобное. Нет, все равно едут в Сокольники. Конкретные примеры? Пожалуйста. Около дома № 147 на Ярославском шоссе «таксисты» садятся в машину. Едут в сторону ВДНХ по Ростокинскому проезду. На пересечении с Лучевым просеком выбрасывают первую жертву. А оставляют машину на Потешной улице, в районе больницы Ганнушкина. И что же? Оттуда едут на Преображенскую площадь, садятся здесь в такси и кружат вокруг Сокольников. На Сокольническом валу расправляются со второй в эту ночь жертвой, а машину отгоняют на шоссе Энтузиастов.

— Какой же вы делаете вывод?

— Или оба, или один из них живут где-то рядом с Калининским или Куйбышевским районом. А какой между ними район? Первомайский. Преступники старательно отводят нас от него. В Калининском трижды брали и два раза бросали машину. В Куйбышевском — столько же. А вот в Первомайском ни разу не брали и ни разу не бросали. Обычно они куролесят до двух-трех часов ночи, иногда еще позже. Транспорта уже никакого нет. Таксомоторами они пользоваться, разумеется, не станут. Вот и подгадывают — и поближе к дому и чтобы не наследить.

— Значит, думаете, есть смысл как следует прочесать в первую очередь именно Первомайский район?

— Несомненно.

— Ну что ж. В этом во всем, безусловно, есть резон. Карту разрешите у вас временно позаимствовать. Для раздумий. Еще добавить хотите?

— Хочу, Петр Кузьмич. Мы считаем, что все автохозяйства трогать не нужно, достаточно ограничиться таксомоторными парками. И так будет работы по горло — в каждом парке до двух тысяч одних водителей. А еще ремонтники, обслуживающий персонал.

— Доводы?

— Пожалуйста…

Каждый оперативник знает, конечно, как неожиданно могут сработать мельчайшие детали преступления, и старается не упустить из поля своего зрения ни одну из них. Но не потонуть в ворохе фактов, уметь критически оценить их, отобрать только необходимые, чтобы в мозаике обобщения они точно встали на пустые места, — это дано отнюдь не всем. Что, казалось, полезного могла дать Павлу случайная беседа с шофером их отдела Кирьяком Алексеевичем Ляминым? Тогда, в Перове, майор Вазин раздраженно отмахнулся от пространных умозаключений дотошного, всем интересующегося водителя. «Занимайся ты, Кирьяк Алексеевич, своей техникой, — сказал майор. — А нам с консультантом ГАИ оставь криминалистику. Потом как-нибудь поведаешь о своих открытиях. А сейчас иди, садись в машину, скоро поедем».

Павел, слушавший, что говорил старый шофер, пошел за ним. Польщенный вниманием, Кирьяк Алексеевич оперся о крыло автомобиля, закурил неизменный «Прибой».

— Меня, понятно, можно и на место поставить, чтобы знал сверчок свой шесток, — так начал Кирьяк Алексеевич. И еще порядком порассуждал о различных морально-этических моментах во взаимоотношениях руководства и подчиненных. Павел терпеливо ждал. И вот дошла очередь до сути. — Я ему что толкую, Алексею Михайловичу то есть. Бандит этот, Черноволосый который, он, зараза, с ходу может обличье переменить: зашел в парикмахерскую, постригся наголо, подбрил свои бровищи — тогда его ищи свищи. Еще если и одежу другую напялит. Верно? А того, в куртке, легче установить. Это точно. Потому он трепливый и по всем ухваткам видать — шофер. А раз он на язык слаб, то уж беспременно сболтнул чего-нибудь лишнего, за что ухватиться можно. Верно я говорю? Есть у шоферов ну вроде свои слова, профессиональные. А у таксистов еще больше. Такие выражения выдают, что хоть кем его выряди, как заговорит, да под мухой если, — все равно что удостоверение из таксомоторного парка предъявил. И ты, Паш, послушайся меня, старика. Побеседуй-ка с людьми в парках, на линиях.

Молодец Кирьяк Алексеевич! Насчет шоферского жаргона очень верное соображение. Этот ориентир должен быть одним из ведущих при разговорах с таксистами, которые уже вовсю вела калитинская группа.

За несколько дней группе Калитина удалось поговорить более чем с двумястами водителями такси и еще — чуть не шестьюдесятью работниками парков, с сотрудниками отделов кадров, секретарями партийных и комсомольских организаций, с ремонтниками. Много дали беседы с пострадавшими. И вот какие итоги докладывал сейчас Павел полковнику Горбунову и майору Вазину.

Да, тот, кто садился за руль, он знает свое дело. Мастер. И вполне в курсе событий шоферской жизни. Сочувствие высказывал — тяжело, мол, не сезон, а выручку за смену выложи чуть не такую же, как летом. Спрашивал, где обедают. Советовал: лучше и дешевле кормят в закусочной на проезде Серова, в чебуречной на углу Скатертного переулка. А это действительно любимые места таксистов, куда они заскакивают поесть. И отлично знает жаргон. В трех случаях потерпевшие вспоминали, что Куртка называл машину «тачкой», цилиндр — «горшком», сам мотор — «сердечником». Пассажиров делил, как завзятые асы-таксисты, на «пиджаки» и «шляпы».

— Убедительно. Что скажете, майор?

Майор Вазин предпочитал ничего не говорить.

— И еще, товарищ полковник, как он Москву знает, — уже с воодушевлением, чувствуя, что не зря старается, говорил Павел. — Вы помните, как мы в Калининском районе путались, когда воров-гастролеров из Тбилиси разыскивали? Там, в этих бесчисленных улочках, переулках, тупиках, черт ногу сломит. А Куртка ориентируется, будто век тут жил. Знает все стоянки таксистов в ночное время. Все самые короткие и длинные маршруты. Время, когда у водителей такси пересменка.

— Ладно. Сагитировал.

— Еще последнее. Нам представляется, что он сейчас не водителем работает. Надо бы тщательно проверить обслугу, бывших шоферов такси, лишенных водительских прав.

— А что?

— Однажды Куртка проговорился. Когда один из шоферов, которого он вскоре ограбил, превысил скорость и объяснялся со старшиной милиции, Куртка сказал: «Я тоже лихачил, да только сгорел».

— Ясно, — полковник встал. Поднялись майор и Павел. — Работу, Калитин, ваша группа провела большую, полезную и, мне кажется, в нужном направлении. Только я вас не хвалить, а ругать хочу. Почему не держали в курсе? Что это за манера — особняком свою линию вести? Знай все это раньше, мы бы действительно кое в чем перестроились. А теперь с какими глазами я к начальнику управления явлюсь?

— Не могу принять ваши претензии, товарищ полковник. Алексей Михайлович дважды в сутки имел подробную сводку о нашей работе.

Полковник некоторое время перебирал пальцами по лакированной поверхности стола — как гамму проигрывал. Потом сказал:

— Всем впредь наука. Дело страдает от нашей нечеткости и ложного понимания престижа. Все, что будет необходимо, изменим на ходу. Спасибо, старший лейтенант. Я вас скоро вызову. А сейчас идите. Мы с майором еще немного потолкуем…

Денно и нощно патрулируют в Первомайском, Куйбышевском и Дзержинском районах сотрудники розыска на автомашинах и мотоциклах, совсем непохожих на милицейские — с обычными городскими номерами. Ходят по улицам и переулкам, дежурят на таксомоторных стоянках. И еще многие, очень многие люди в таксомоторных парках после разговоров с ними работников милиции думают над тем, как помочь оперативникам.

А оперативники переживают тревожную пору. Павел настоял, с ним согласились, и теперь поиски шли так, как он намечал. Но, как выяснилось, только за последний год десятки шоферов такси были лишены за разные нарушения водительских прав и либо уволены, либо на время переведены в перегонщики, слесари-ремонтники, в мойщики машин, в рабочие по двору. Среди них мог быть и Куртка. Надо, конечно, проверить всех этих людей, показать их фотографии потерпевшим. А дни между тем будут бежать за днями. Ждать же никак нельзя, нельзя надеяться и на то, что преступники обязательно наткнутся на патруль или мелькнут где-нибудь на стоянке такси. Такую возможность исключать не следует, но и рассчитывать особенно на удачу было бы неразумно.

Странные вещи иной раз происходят с памятью. Вдруг ни с того ни с сего она вытаскивает запечатленные когда-то в сознании совершенно пустяковые впечатления и заслоняет ими что-то важное, необходимое, значительное. Мучительно пытаешься вспомнить. А перед мысленным взором, как сейчас у Павла, прыгают и прыгают через огненный барьер в воду белые пушистые заячьи тельца. Доработался! Огненные блики перед глазами скачут. Нет, не огненные блики. Это он видел когда-то телевизионную передачу «Клуб кинопутешественников», и там были кадры о пожаре в лесном заповеднике. Тогда и прыгали белые зайцы в воду, спасаясь от огня. Белые тельца так и мелькали в воздухе. Белые, мягкие тельца… Нет, не зря привязалась к нему эта картина. Конечно же, это было в ночь, когда в Перове душители напали на шофера такси Черемисина. А еще через несколько часов поступило сообщение о еще одном разбойном нападении. И водитель машины… Скажи на милость, фамилия его напрочь вылетела из памяти, а номер таксомотора пожалуйста: ММТ-27-67. Так вот, водитель сообщил приметы двух грабителей такие же, что и Черемисин. Появилось только еще одно дополнение: на правой руке Черноволосого, которой он душил своих жертв, шофер заметил что-то белое, мягкое. Ему показалось, что это была повязка, возможно прикрывающая полученное ранение. Да, все так и было. Это Черемисин изо всех сил стукнул Черноволосого ключом по руке. Ладно, вспомнил о повязке, а дальше что? А дальше надо за эту повязку зацепиться. И вообще хорошо бы еще разок пройтись по тем местам, где были совершены ограбления. Поспрошать как следует дворников, дежуривших в те дни, жителей близлежащих домов.

Нет, как хотите, а уличные преступления, в данном случае грабежи, куда сложнее раскрывать, чем те, что происходят в квартирах. Там обычно находится немало свидетелей происшедшего — соседи, гости, любознательные пенсионеры, обычно предпочитающие находиться дома. А на улице куда меньше возможностей найти очевидцев. Да если они и встречаются, то сами ужасающие события, неожиданность, скоротечность происходящего на их глазах — все это вызывает своеобразное нервное потрясение, выбивает свидетелей из колеи, мешает сосредоточиться, вспомнить нужные детали.

Павел все же не утерпел, сам приехал с Сергеем Шлыковым в Новогиреево на повторный поиск возможных свидетелей. Безуспешно толкались оперативники в одну квартиру за другой, переходили из очередного дома в соседний. Складывалось впечатление, что в то еще не позднее время — в двадцать часов двадцать минут, — когда бандиты расправлялись с водителем такси, будто бы все живущие в Саперном проезде смотрели телевизор, ходили в кино или вообще не были дома.

Оперативники уже собирались сесть в машину, когда к ним, озираясь, подошел весьма раскормленный, румяный, очень небольшого роста человек и тихо проговорил:

— Пожалуйста, не оглядывайтесь. Я сейчас уйду. Не хочу иметь никакого дела ни с милицией, ни с преступниками. Если согласны не таскать меня никуда и нигде не называть моего имени, я кое-что могу рассказать.

Ему обещали. Оказывается, человек наблюдал за действиями грабителей из окна своей квартиры, расположенной на первом этаже. И человек отдал бумажку с номером такси ММТ-27-67. И потом сказал:

— Совесть мне велит сделать сообщение. Я видел, как убивали, а потом выбрасывали из машины несчастного шофера, и хорошо рассмотрел того, который душил. Он был в черной маске, и правая рука у него была перевязана.

Потом человек незаметно исчез. Но он так думал, что незаметно. Шлыков проводил его до дома и установил, кто он и что.

Конечно, группе Калитина повезло. Пришла в голову мысль о повязке, решили еще разок побывать на местах происшествий — так сказать, подышать воздухом преступлений. И на тебе: почти сразу сам пожаловал драгоценный свидетель. Случай — и все.

Случай не случай, как хотите судите, а к приметам Черноволосого, о которых знали все, кому полагалось, было добавлено дважды подтвержденное свидетельскими показаниями упоминание о белой повязке на правой руке. И оно, это упоминание, оказалось отнюдь не излишним.

Следующей ночью обнаглевшие преступники в городе, где были настороже все наличные силы милиции, совершили еще одно разбойное нападение. Но на этот раз последнее.

Дмитрий Яковлевич Новожилов, водитель такси, так описывал происшедшее с ним:

— Ничего похожего на те приметы грабителей, о которых я слышал, не было во внешности двух граждан, что сели ко мне в машину. Который со мной ехал, был одет не в кожаную куртку, а в синюю нейлоновую, знаете, как стеганое одеяло — в такую. И еще сбило меня с толку, что этот в нейлоновой куртке все сначала про родильный дом болтал. Дескать, на радостях выпил, жена наследника должна вот-вот принести. А минут десять когда проехали, он и спросил:

«Ну, как там, в третьем вашем парке? По-прежнему ремонтникам калым суете?»

«И откуда вы знаете, — это я уже, — что из третьего машина?»

«Вот тебе и раз, — отвечает, — номерок-то у тебя с цифры «3» начинается. Верно? ММТ-34-90».

Вот тогда меня и прохватило морозцем. Поднял я глаза на зеркало — они! И сзади как раз тот, душитель. Когда в очереди стояли, он в воротник шубейки нос уткнул, замерз будто. Потому обличье и не выказывалось. А сейчас гляжу — он самый и есть. Угрюмый, мохнатые черные, очень широкие брови. Голова как без шеи, прямо вдавлена в висячие широченные плечи. А правая рука забинтована. Я хотел к постовому подвернуть, а его, как назло, нет и нет. Тут пассажиры стали ругаться между собой. Оба пьяные, который в нейлоновой куртке потрезвее, а черный — сильно. Только въехали на Мейеровский проезд, тот, в куртке, сказал:

«Останови, шеф».

И открыл дверцу.

«По-хорошему, — говорит, — прошу тебя, Толька. — Это он заднего пассажира увещевал. — Не в цвет сегодня. Послушай меня. Давай лучше к Катюхе завалимся. И выпьем еще. А?»

А черный только сопит. Тогда нейлоновая куртка сплюнул, захлопнул дверцу и пошел назад.

Черный буркнул:

«Дуй в Сокольники».

И отвалился на спинку сиденья.

Я еду и все посматриваю: то в зеркало на типа на того, то по сторонам глазами рыскаю. Хоть бы одна живая душа встретилась. Второй час ночи. На улице никого. И вдруг паразит этот черный хватает меня за горло, да на излом. Но я уже приготовился: газ сбросил, в конус и тормоз ноги до отказа упер и в дверцу, которую одновременно открывал, как-то спроворил вывалиться. Расшибся, конечно, но вскочил и побежал. Ору не своим голосом: «Милиция! На помощь! Караул!» В таком роде что-то.

У настоящего предвидения есть свойство: ему дважды удивляются. Один раз — его смелости. Второй — когда оно сбывается. Полковник Горбунов и сам был представителем той школы сыска, которая предпочитает сначала устанавливать внутреннюю закономерность, причинную связь явлений, а уже потом переходить к действиям. Но молодой Калитин дал основания предполагать, что на смену прежнему поколению розыска приходит народ очень многообещающий. Петр Кузьмич сам захотел послушать потерпевшего. И во время его рассказа нет-нет да взглядывал на Павла. Еще бы! Версия калитинской группы подтверждалась самым выразительным образом. Повязка на руке у Черноволосого — раз. Напуганный усиленной деятельностью милиции да к тому же не очень трезвый, Куртка утратил присущую ему осторожность и «наследил»: вылез из такси в Мейеровском проезде. Видимо, сошел где-то поближе к своему жилью. Район, как и выходило по калитинской карте, — Первомайский. Это — два. И третье. Черноволосый скрылся с места преступления, бросив здесь же машину. Он не сел за руль. Значит, раньше управлял другой, Куртка. И этот Куртка действительно имеет или имел отношение к таксомоторному транспорту, что вновь подтвердила фраза, брошенная им водителю машины Новожилову.

Ждать больше было нечего. Тем более что, как удалось выяснить, не без причины останавливал угнанную машину Куртка в районе магазина «Богатырь» на проспекте Мира. Возле «Богатыря» жила во флигеле в однокомнатной квартире некая Вероника, кассирша, продающая театральные билеты в кассе на площади Маяковского. Частенько гостевали у нее — и не так давно — Черноволосый и Куртка. Но милицейский свисток той ночью, видимо, спугнул грабителей. С тех пор они сюда не приходили.

И все же флигелек возле магазина «Богатырь» не напрасно привлек внимание полковника Горбунова.

«Катюха»!.. Когда Новожилов вез Куртку, тот звал сообщника — Тольку — «завалиться к Катюхе». Но так зовут подружку Вероники, ее сменщицу в театральной будке. Екатерина Фалина!

Петр Кузьмич вызвал Калитина и распорядился немедленно установить адрес Фалиной, связаться с местным отделением милиции и чтобы глаз не спускали с дома, где она живет, пока группа старшего лейтенанта туда доберется.

— Не исключено, сразу можно натолкнуться на одного, а то и на обоих бандитов. Так что поаккуратней там будьте. И как что — докладывайте. До начала событий в Первомайском районе, — полковник взглянул на круглый циферблат, украшавший противоположную стену кабинета, — до начала осталось меньше четырех часов. Учтите, если задержитесь, пусть Шлыков с Кулешовым займутся домом Фалиной. А сами — в Первомайский.

Павел ушел выполнять приказание. А Петр Кузьмич посидел немного в кресле перед письменным столом, поднялся и подошел к окну. Долго разглядывал, кто знает в какой уж раз, волны машин, накатывавшиеся от перекрестка при разрешительном сигнале светофора, и уступы не очень высоких тут зданий, через просвет в которых проглядывали ровные линии деревьев на Петровском бульваре. Как будто бы он мог хоть как-то отвлечься и не думать о том, что тревожило. Отвлечешься тут! Как там сложится у Калитина? Как пройдет завершающая операция по делу «таксистов»? Если бы «завершающая»…

Преступники должны быть сегодня задержаны. И так уже потеряно столько суток. Криминология — наука о причинах преступности — данными своих массовых обследований говорит, что среди осужденных за разбой и грабежи в момент нападения были пьяные каждые двое из троих. Из показаний потерпевших следовало, что и Куртка и Черноволосый выходили на дело, изрядно подзарядившись. И хотя пока они не решались на убийство, только придушивали свои жертвы, но кто может поручиться, что взбредет в голову преступнику, отуманенному алкоголем? Нельзя, никоим образом нельзя допустить, чтобы наступила еще одна ночь, под покровом которой может совершиться непоправимое.

Таиться теперь было уже незачем — схватка шла в открытую. На одной стороне — два отщепенца и их немногие сообщники. На другой — общество, которому они себя противопоставили. Да, именно общество: народная милиция и сам народ — дружинники, просто люди, которые давно живут в здешних домах, всех и вся знают округ и сами добровольно захотели помочь в поимке бандитов.

Так и идут, все вместе, группами. Из дома в дом, из квартиры в квартиру. Впереди — сотрудники, милиции в форме и в штатском, дружинники. Рядом с ними дворники, работники домоуправления. Начали ровно в 14 часов с домов на Семеновской площади и на прилегающих к ней улицах.

— Не знаете ли таких-то?

— Не живут ли похожие?

— Не приходят ли к кому в гости?

Терпеливо, не торопясь, спокойно ведутся расспросы. И люди в квартирах отвечают доброжелательно, с полной охотой. Очень хотят оказаться полезными. Стараются вспомнить, задают вопросы об особенностях примет. И так и этак прикидывают. Но пока все безуспешно.

— Нет… Нет… Нет… Не знаем… Не приходят… Не живут…

Уже во второй половине дня в одном из последних домов Мейеровского проезда пожилая женщина говорит:

— Сосед у нас шофер такси. Кукин фамилия. Но только с конца лета он вроде бы не на машине работает.

— Почему вы так думаете?

— Раньше он всегда домой на своей «Волге» обедать заезжал. А сейчас пешком ходит. И в куртке я его видела кожаной. Но опять сейчас у него другая — легкая, вроде ватника, но покрасивее.

— Ну, а Анатолий у него не бывает, приятель его?

— Не знаю, как звать. Но ходит к нему один. Жену Кукина в родильный дом забрали раньше времени, беременность, что ли, ей сохраняют, не знаю точно.

— А приятель стал здесь жить?

— Как жену Кукина положили в больницу, все время почти что у него находился. Только последние дни не видно. Приходит все больше выпимши. Но ничего, не буянит.

— А какой из себя?

— Да черный такой, плотный парень. Правая рука забинтована, это вам верно указали. Кукин объяснял: потому и находится у него приятель, что бюллетенит, рука в станок попала. Морда, конечно, у него страшная, у чернявого. Скорей всего и Кукина он за собой потянул. Мы самому Виктору это сказали.

— Это кто Виктор? Кукин?

— Кукин. «Ты чего, — ему выговариваем, — на сторону стал ходить без жены? Почему среди ночи приходишь? Дружок, дескать, тебя с панталыку сбивает». Мы даже участковому грозились насчет чернявого заявить.

— Жаль, что не заявили.

— Так Виктор попросил. «Не знаю. Не сегодня-завтра он сам из Москвы уедет. Завербовался на Север».

Комната женщины, Прасковья Матвеевна ее зовут, как раз наискосок от комнаты Кукина. И если дверь немного, будто нечаянно приоткрыть, вполне видно того, кто зайдет в коридор. Полковник Горбунов как раз к тому времени подъехал, когда Прасковья Матвеевна полностью отвела душу и выложила все, что знала про Кукина, его жену и про чернявого.

— Не возражаете, если наши сотрудники побудут у вас до прихода Кукина?

— Пожалуйста. — Прасковья Матвеевна была явно обрадована выпавшей ей возможностью участвовать в разоблачении преступников.

— В комнате оставить двоих, — приказал полковник, — остальные пусть займут посты на верхней площадке лестницы и во дворе.

Лейтенант, выслушивающий указания Горбунова, нерешительно проговорил:

— Извините, товарищ полковник. Не мало ли будет двоих в засаде? Это же типы те еще. И сразу оба могут пожаловать.

— Не пожалуют. Сообщник Кукина уже задержан…

Полковника Горбунова интуиция не обманула: Черноволосого пригрела подружка Вероники с проспекта Мира — Екатерина Фалина, Катюха. Но совсем не так прост оказался он, этот Анатолий, как можно было предположить по описанию.

Едва сотрудники МУРа прибыли на улицу Левитана, возле поселка Сокол, заранее предупрежденный ими участковый уполномоченный из местного отделения милиции заспешил навстречу.

— Сидит.

— Кто сидит?

— Да этот, Анатолий. Только он не лохматый. И брови самые нормальные. Здоровущий, это верно. А так никакие особые приметы не совпадают.

— А где сидит?

— Во дворе. На лавочке. Я его второй раз тут днем вижу. Видно, дожидается, когда Фалина с работы придет.

Зашли во двор. Он круглый, дома со всех сторон. Так, кру́гом и подошли к лавочке. Сидит, наклонившись вперед. Локти на коленях и кулаками подбородок подпирает. Руки в перчатках. Короткое зимнее пальто с большим воротником из темно-коричневой цигейки. Такая же шапка-ушанка. Парень как парень. Широкоплечий как будто бы в меру. Лоб вовсе не обезьяний, а как у всех людей, обыкновенный. Брови ничем не выделяются. Когда Кулешов и Венедиктов взяли за локотки, даже не пробовал вырываться. Спокойно спросил:

— Чего навалились? Или с кем спутали?

— Разрешите документы.

— Не припас. Знал бы, что встреча с вами будет. А так не захватил.

Привели в отделение.

В комнате оперативников, рядом с дежурным, Калитин разделся сам, предложил задержанному:

— Снимайте пальто, шапку. Садитесь. Будем знакомиться.

Тот молча выполнил указание. Перчатки тоже стащил. С правой руки — с трудом: она была у него в ладони и кисти туго перевязана. Подстрижен ежиком, очень коротко. Волосы черные. Брови подбриты. Поглядывает на Калитина простодушно, но переигрывает — даже зевать пытается. А Павел отвечает самой искренней улыбкой, потому что думает в это время о том, насколько толковым человеком оказался Кирьяк Алексеевич Лямин. Как в воду смотрел старик, когда говорил, что Черноволосому для маскировки очень нетрудно будет поменять причесочку и поуменьшить брови. А повязка осталась. Видно, хорошо «угостил» в свое время душителя шофер-таксист Черемисин, что до сих пор без бинтов Черноволосый обойтись не может. Спасибо Черемисину, сыграла свою роль повязочка. А уличить преступника помогут и другие вещественные доказательства, о существовании которых тот даже не подозревает.

— Фамилия?

— Шонин, Николай Александрович. Работаю на заводе «Компрессор» слесарем-инструментальщиком.

— Где живете?

Спокойно называет адрес.

— Лучше бы сначала спрашивали, а потом хватали. Проверите, извиняться заставлю.

Позвонили в отделение милиции. Попросили разыскать участкового уполномоченного, который обслуживает дом на Большой Грузинской улице, указанный задержанным.

Через 20 минут звонит участковый: все в порядке. Жена, ребенок, ночует дома. Сигналов никаких нет. По вечерам обычно к соседям ходит: телевизор смотрит, в домино играет. Да, учится заочно в техническом вузе. Соседи отзываются хорошо.

— Неужели оплошка?

Сообщили полковнику Горбунову.

— До лавров Аркадия Райкина ему далеко. Тоже «артист». А ну-ка пускай руку развяжет! — командует полковник по телефону. — Поглядите, Калитин, что за характер ранения у него. И еще пригласите сейчас же начальника розыска из отделения, участкового уполномоченного и лиц, знающих Шонина, лучше родственников. Я тоже скоро буду.

К приезду полковника наглости у новоявленного «Шонина» поубавилось.

— В первый раз видим, — сказали приглашенные. — Никакой он не Шонин.

— Это не резаная рана, и если в станок рука попадет, то вряд ли у нее будет такой вид. Ушиб это, очень сильный ушиб, с обильным кровоизлиянием. Очевидно, гражданин получил удар тяжелым, скорей всего металлическим предметом.

Такое предварительное заключение сделал опытный хирург соседней поликлиники, которого попросили зайти в отделение.

— Слушайте, Анатолий, давайте договоримся, пока не установлено обратное, вы — Анатолий, — полковник Горбунов взял стул и присел напротив уставившегося в пол детины. — Так вот, Анатолий. Говорите, что вы слесарь-инструментальщик, в техническом вузе учитесь? А я когда-то тоже на заводе трудился. И как раз близко к вашей специальности. Скажите мне такую простую вещь: при шабровке, когда уже микронная доводка осталась, какую вы эмульсию применять будете? Молчите?

Полковник Горбунов вышел в другую комнату и пригласил с собой Павла.

— Берите его в управление. И покажите начальникам отделений милиции и заместителям начальников по розыску тех районов, где они с Курткой грабили. А я — в Первомайский. Условливаемся: если от вас моя рация сообщений не примет, значит все в порядке и вы либо в дороге, либо уже включились в операцию.

Привезли Анатолия на Петровку, 38. Почти одновременно сотрудники управления доставили настоящего Николая Шонина, только-только вернувшегося с работы.

— Мы в школе когда-то вместе учились, — сказал он. — Дружили не очень. Но не так давно Анатолий вечером зашел ко мне домой, принес бутылку водки. Выпили. Вспомнили товарищей по классу, кто где. И он остался у меня ночевать. Не пойму, зачем ему захотелось воспользоваться моим именем.

— А у него фамилия какая?

— Козловский. Анатолий Козловский. Отчества не помню. Но я знаю, где он живет. И если надо, покажу.

Показывать не понадобилось. Очень скоро Анатолий вынужден был позировать перед пристально рассматривающими его офицерами милиции.

— Ба! Козловский? — раздался голос одного из них. — Сколько месяцев скрывался, а Москву, значит, бросить не захотел? Козловский это! Как тебя звать-величать, позабыл я что-то?

— Анатолий Павлович.

— Вот, вот. Разыскивается Козловский Анатолий Павлович. Может, сам скажешь за что?

— Чего уж там. Что было, то было.

А было гадкое, подлое, отвратительное.

Минувшим летом несколько групп туристов — главным образом школьники старших классов — разбили свой лагерь на берегу Москвы-реки, неподалеку от станции Тучково. Поздно ночью человек десять пьяных парней с ревом стали врываться в палатки и, угрожая финками, топорами, потребовали у перепуганных девчонок и мальчишек часы, деньги, одежду.

Крики о помощи услыхали работники милиции. Большинство грабителей удалось задержать. А некоторые, в том числе и Козловский, бросив дружков, трусливо бежали, переплыв Москву-реку.

— Значит, с тех пор находились на нелегальном положении?

— Выходит, так. Боялся возвращаться, — бубнил Козловский, не поднимая головы. — Влип по глупости, по пьянке. Дома вы поджидали, догадывался. И перебивался кое-как, то у приятелей, то у родственников. Помогали. Как раз хотел с повинной явиться. А вы меня опередили.

— А до событий на Москве-реке где работали?

— Фрезеровщиком на электрозаводе.

— Разряд какой был?

— Второй.

— Так. А больше к уголовной ответственности не привлекались?

— Нет.

— Кукина знаете?

— Какого Кукина? Нет уж, в чем виноват, в том виноват. А никакого Кукина вы мне не шейте.

..Виктора Кукина арестовали у него дома в тот же день. Он не оказал никакого сопротивления и не слишком негодовал. Попросил соседку, присутствующую при обыске как понятая:

— Прасковья Матвеевна! Навестите Танюшку в роддоме. Только очень прошу — про это ей не говорите.

Обыск ничего не дал. Как, кстати, и обыски на проспекте Мира — у Вероники и на улице Левитана — у Екатерины. Ни коричневой кожаной куртки, ни шапки-финки. Ни каких-либо вещей, принадлежащих ограбленным.

Когда потерпевших попросили опознать преступников, получился немалый конфуз. Из одиннадцати человек только двое, и то нерешительно указали на Козловского. А Кукина никто, абсолютно никто в лицо не запомнил.

— Самый разобыкновенный человек. Ну, ничего в нем в глаза не бросалось, — сокрушался водитель такси Черемисин, еще и еще раз возвращаясь к деталям происшедшего с ним на Липовой аллее в Перове.

Ни Кукин, ни Козловский никаких показаний о совместных преступлениях не давали. Не помогла и очная ставка. Не помогло и предъявление душителю Козловскому уличающих его заключений экспертиз.

Когда водитель такси Черемисин, обороняясь от Козловского, сильно ударил его разводным ключом по руке, несколько капель крови преступника брызнули на сиденье автомашины и на подстилку. Следы крови обнаружили и исследовали эксперты. Уже лет десять тому назад наши ученые стали определять состав, группу и «пол» крови, то есть принадлежит ли она мужчине или женщине, — независимо от того, живая ли это кровь или сухая, и даже если прошло немало времени с тех пор, как были оставлены кровяные следы.

— Ваша кровь, Козловский. Смотрите, — сказал Павел преступнику при очередном допросе и протянул ему заключение. — Биохимическая экспертиза говорит, никуда не денешься.

Козловский взял служебный бланк, внимательно прочитал то, что там было написано, и вернул его.

— Что молчите?

Козловский только плечами передернул.

— И медицинская экспертиза все подтверждает насчет удара по руке. Черемисинский ключ оставил вам эту «памятку», бесспорно, он. Ознакомьтесь.

Ознакомился. И снова подергал плечами.

— И тут помалкивать будете?

— А чего разговаривать. Мало что ваши сотрудники нарисуют на своих бумажках. И вешать себе на шею все прикажете? Не выйдет, гражданин начальник. Ваши «опознатушки» чем обернулись? «Обознатушками», вот чем. Так что еще будете отвечать за незаконное содержание под стражей невиновных людей.

— Ничего, Козловский. Скоро ваша прическа приобретет прежний вид и брови отрастут. Найдем ваш бушлат, круглую шапку-финку, обрядим как прежде. Глядишь — и «опознатушки» состоятся.

Как-то искоса, сбычившись, Козловский бросил на Павла хмурый, злобный взгляд. Но передернуть плечами не посмел.

Одиннадцать разбойных нападений на совести Козловского и Кукина. Одиннадцать раз, полузадушенных, выбрасывали они на мостовую свои жертвы. Одиннадцать раз висела на волоске жизнь людей, которые подвергались грабителями смертельной опасности порой из-за семи-десяти рублей. Эти деньги нужны были бандитам на разгул, пьянку, на «красивую жизнь».

А разговаривать с такими выродками надо было деликатно. Закон требовал от своего представителя не только доказывать грабителям, что это они, именно они — вдвоем и каждый из них, — совершили все эти одиннадцать тяжких преступлений. Приходилось изобличать их — терпеливо, скрупулезно, с помощью свидетельских показаний, вещественных доказательств, данных научных экспертиз. И тщательно, в той форме, как это обусловлено законом, фиксировать результаты этой кропотливой работы, записывать в протоколах и других юридических документах, предъявлять их обвиняемым и вновь записывать то, что они сочтут нужным сказать.

Павел готовился ко всякому допросу, составлял его план, психологически настраивал себя на тот тон, который казался ему наиболее подходящим. Особенно тщательно обдумывал предстоящий допрос. В каждом деле обычно наступает кульминационный момент, когда накапливается все предыдущее, что воздействовало на преступника. Он находится уже как бы в состоянии «неустойчивого равновесия», и очень многое зависит от того, насколько работник дознания умело, сильно, стратегически расчетливо проведет этот решающий допрос.

Павлу представлялось, что Кукин готов для такого главного, самого важного натиска.

— Давайте, Кукин, я сам расскажу историю вашего падения, как вы дошли до жизни такой. Не хотите быть откровенным? Думаете, что вы с Козловским были «великими конспираторами», что мы лишь спим и видим, как вы соизволите дать наконец показания? Как бы не так. Хотелось дать вам возможность чистосердечно во всем признаться и этим хоть отчасти уменьшить кару, которая вас ожидает по суду. Теперь пеняйте на себя. Больше ни ждать, ни уговаривать не будем.

Кукин попытался саркастически улыбнуться, но оледенелое, застывшее в напряжении лицо изобразило лишь жалкую гримасу. Он ждал.

— Сейчас вам двадцать два. Посмотрите, как сложилась «арифметика» вышей биографии, — Павел внимательно следил за выражением лица сидящего перед ним молодого человека, старательно избегавшего встретиться с ним взглядом. — До восемнадцати лет — школа. Три года — в армии. Там стали шофером. Наслушавшись рассказов о заработках таксистов, после демобилизации пришли в парк. Водителя второго класса, да еще недавнего воина, вас там охотно взяли, прикрепили хорошую машину. И здесь вам в первый раз в жизни крупно не повезло. Вы-то сами считали как раз наоборот — большим везением то, что прожженные «асы» приняли вас в свою компанию и весьма скоро обучили, как легко «иметь навар», побольше урывать для себя.

У вас были и отец и мать, славные, добрые люди. Вы скоро женились. Родители отдали вам свою комнату, сами переехали к родственникам: чем не поступишься для счастья единственного и любимого сына. И жену вы выбрали лучше не надо — серьезную, тоже очень любящую вас девушку, настоящего друга. Да, я еще не поздравил: вчера у вас сын родился. Поздравляю. Утром сегодня звонила ваша мать, просила сообщить, что и со здоровьем у жены все благополучно и мальчик хороший. Ну, продолжим. Итак, жена ваша считала, что никак не стоит бросать мечту, которая была у вас с юности, — стать инженером-механиком. Способности к техническому творчеству у вас, несомненно, были. И жена все уговаривала вас учиться. Сама она и работала и училась на вечернем отделении института. На третий курс, кажется, уже перешла?

Кукин кивнул. Он глядел в окно, почти не мигая. Желваки ходили и ходили на скулах.

— А вы, Виктор, не хотели учиться. Зачем? Слава богу, иной инженер столько не имел, что инженер — большой ученый столько не зарабатывал, сколько умудрялись вы, всячески мухлюя с доверчивыми пассажирами, главным образом приезжими. Помните, вы хвастались среди товарищей в парке, как возили не знающих Москву командированных вокруг Комсомольской площади или с Курского на Ленинградский вокзал через Киевский. Не гнушались вы и получать «калым» с девиц легкого поведения, подыскивая им на вокзалах клиентов. Рвали, как говорится, где только могли, ни с чем и ни с кем не считаясь. Сменщик ваш жаловался, что вы совсем не ухаживали за машиной, безбожно ее эксплуатировали. Правильно я все говорю, Кукин?

Павел взял из лежавшей на столе папки листок бумаги со штампом и печатью.

— Вот что о вас товарищи пишут. Я перескажу, если не возражаете, своими словами. И года в парке не прослужили, а худую славу заработали. «Лихач», — говорили о вас. «Под мухой» позволяли себе за руль садиться. Предупреждали вас, взыскания накладывали даже — не помогло. Тогда после небольшой аварии, которую вы сотворили, решили немного охладить ваш пыл. Сами — заметьте, сами! — товарищи просили ГАИ лишить вас на шесть месяцев водительских прав. Да, общественная аварийная комиссия парка единодушно приняла такое решение. Думали ваши товарищи, что поработаете автослесарем и одумаетесь. Такое уже в парке бывало, и суд товарищей обычно оказывал влияние на самых недисциплинированных. А вы как реагировали? Не отвечаете? Ладно. Договорю за вас. Привыкли вы уже к легким деньгам. А тут стали получать всего девяносто рублей. И выпить не на что. К тому же жену преждевременно в родильный дом увезли — со здоровьем у нее что-то не ладилось. Хотелось жене и передачи получше носить и цветы. У родителей неудобно брать да брать — они у вас пенсионеры. И еще разок судьба вам соблазн преподнесла. Объявился Козловский на горизонте. Да как объявился — в ореоле «романтики» и «рыцаря». Он городил о себе такую чушь, что просто диву можно даваться вашей доверчивости. Мелкий воришка, детство которого прошло в колонии, судившийся потом за ограбление шестнадцатилетней девчушки, у которой он отнял часики и хозяйственную сумку с несколькими рублями, — этот «герой» врал вам, будто он вынужден скрываться не потому, что ограбил в компании таких же пьяных хулиганов туристский лагерь школьников, а по причинам самым возвышенным. Он, Козловский, дескать, вынужден был вступиться чуть ли не за честь «дамы сердца» и поранил ножом ее свирепого поклонника.

— Речь идет обо мне, — вдруг выпалил Кукин. — И вы совершенно напрасно стараетесь чернить Анатолия. Я все равно вам не поверю.

Павел открыл снова картонную папку.

— Вот документы о причинах его судимости и розыска. Убедитесь.

— И смотреть не стану. Я наслышан от того же Анатолия, как у вас стряпаются бумажки.

— Изрядно он вас, Кукин, настроил на свой лад. Что же. Пройдет еще немного времени, и вы узнаете цену Козловскому. И возможно, с иных позиций взглянете на наш сегодняшний разговор. Однако будем его завершать.

— Стоит ли?

— А это уж мне разрешите определять. Кстати, то, что вам Козловский рассказывал о гибели на войне своего отца, — это правда. Правда и то, что у его матери осталось трое сыновей. И ей было очень тяжело одной растить их. Но двое братьев Козловского — люди как люди. А он преступник. На него и в семье смотрят как на отрезанный ломоть, как на неисправимого. Вот он, ваш идеал, ваш учитель. Но мы в то же время достаточно хорошо осведомлены, что в вашем преступном дуэте вовсе не Козловский, а вы были, так сказать, мозговым трестом. Вы выбирали машины, маршруты поездок, места, где нападали на свои жертвы. Вы, потому что, как бывший таксист, отлично знали все, что надо было знать. Вы, потому что не только садились за руль после ограбления и угоняли машину, но и весьма быстро и квалифицированно снимали с нее все ценное. Вы, потому что считали себя обиженным товарищами и мстили им. Вы, потому что, садясь рядом, всячески усыпляли бдительность своих жертв, близкими им профессиональными разговорами отвлекая их внимание, чтобы Козловский мог действовать безнаказанно. А Козловский? Козловскому была отведена роль бездушной и безмолвной машины — душителя. Козловскому терять нечего. И вы прекрасно это знали, когда задумывали свое «предприятие». Вот так, Кукин. И не надо лицемерить, выставляя себя этакой бездумной овечкой, которая послушно шла за своим поводырем. Пусть будет всем сестрам по серьгам. И каждый отвечает за себя. А не прячется за спину другого. И чтобы уже покончить со всем, что я вам собирался сказать, вот ознакомьтесь.

Павел в третий раз прибег к помощи все той же папки и извлек из нее карту Москвы, ту самую, где были в свое время так красноречиво изображены графически все «гастроли» таинственных Куртки и Черноволосого.

— Пока вы будете рассматривать и вспоминать свои одиннадцать «поездок», о которых мы пока знаем, разрешите, я еще кое-что добавлю. Мы знаем, что у вас есть тайник. Его ищут и весьма скоро найдут. Потому что вас обоих однажды видели за кольцевой дорогой, возле того места, где потом нашли в лесу «раздетую» машину. Тогда свидетели не придали встрече с вами того значения, которое она приобретает теперь. Так что примерный район вашего тайника известен. Можно предполагать, что мы обнаружим в этом вашем тайнике. Вот и все. Еще раз советую: воспользуйтесь последним шансом, который вам представляется. Подумайте, с каким лицом вам стоит предстать перед судом.

Кукин сложил и вернул карту. Потом в первый раз за все время многочисленных бесед взглянул Павлу в глаза. И спросил:

— С женой встретиться разрешите?

Он и сам вначале затруднился бы ответить, почему, зайдя в комнату, где было совершено преступление, прежде всего обратил внимание не на жертву или следы, оставленные преступником, а именно на этот натюрморт. Скорей всего слишком велик был контраст между тем, что здесь произошло, и доброй силой искусства, которой было в таком избытке наделено это чудесное произведение живописи. Так или иначе, а Калитин попросил приехавшего вместе с экспертами фотографа из научно-технического отдела запечатлеть крупным планом среди других вещественных доказательств и картину, одиноко висевшую посреди голой стены, у изголовья кровати, куда было уже перенесено тело хозяйки комнаты.

Потом Павел встал на стул, чтобы лучше разобрать мелкий шрифт под картиной:

Казалось бы, ничего особенного — несколько веток только что сорванной сирени, небрежно кинутых в высокую четырехгранную вазу. Но, раз взглянув на картину, трудно было от нее оторваться. Даже скупые черно-белые тона фотографии не могли умалить нежной красоты удивительно объемно выглядевших на густом темном фоне картины пушистых соцветий, как бы изнутри озаренных солнцем. И таким странным казалось теперь присутствие этого фотоснимка среди протоколов допроса, заключений экспертиз, показаний свидетелей и других документов пухлого уголовного дела, дела о преступлении, чудовищном по своей бессмысленности и жестокости.

Да, пожалуй, это дело было связано для Павла с одним из самых сильных впечатлений за все время его работы в МУРе. Еще долго потом заставляло оно его мысленно возвращаться к тому вопросу, что встал тогда перед работниками розыска.

А началось все обычно: с тревожного звонка. Жильцы одного из домов в Колпачном переулке били тревогу. Григорий Нестерович Козлов, слесарь завода «Серп и молот», собираясь рано утром на работу, проходил мимо расположенной рядом с парадной дверью комнаты, где жила престарелая, всеми соседями очень уважаемая учительница-пенсионерка Бронислава Казимировна Данковская.

— Мне показалось, что я слышу не то тихий, чем-то заглушенный стон, не то плач, доносившийся из комнаты Данковской, — торопливо рассказывал по телефону Козлов. — Дверь у нее заперта на английский замок. Стучусь — не открывает. И тогда я заметил тоненький ручеек, сочившийся из-под двери. Это кровь, честное слово, кровь…

Сотрудники милиции появились быстро. С ними вместе пришли и понятые — работники домоуправления. Взломали дверь. Завернутая в большую камчатную скатерть, очевидно сдернутую со стола, владелица комнаты, маленькая, сухонькая старушка, лежала головой к порогу, а под ней расползалась большая лужа крови. Данковская была еще жива и изредка негромко стонала.

Медэксперт, прибывший с оперативной группой, оказал крайне необходимую первую помощь: у потерявшей много крови старой женщины уже отказывало сердце.

В сознание Данковская не приходила. Сильный удар каким-то металлическим предметом в переносицу рассек ей кожу, вызвал обильное кровотечение из носа и рта и, по всей вероятности, сотрясение мозга. «Скорая помощь» увезла пострадавшую в больницу.

Старушка жила одиноко, очень скромно. Никаких сбережений не имела. Всем соседям было известно, что она отрывала от себя каждую копейку и посылала сыну покойной сестры, учившемуся в Ленинграде.

Старенький телевизор с линзой стоял на полу, упакованный в простыню, взятую с постели. Злоумышленник, очевидно, хотел его унести с собой, но по каким-то причинам раздумал. Странное преступление. Если Данковскую собирались ограбить, то почему даже не отомкнута торчащим здесь же ключом дверца шифоньера и оттуда ничего не взято? Закрыты ящики маленького секретера. А там, по словам соседей, Бронислава Казимировна неизменно хранила пенсию и держала шкатулочку с часами и своей единственной драгоценностью — гранатовым гарнитуром, доставшимся ей в наследство от матери.

Никаких следов своего пребывания в комнате преступник не оставил. По крайней мере пока их обнаружено не было. Стоп! Павел заметил на смятой подушке в углу постели короткий и прямой каштановый волос. Очень бережно, двумя спичками, он уложил волос в специальный пакетик. Неужели преступник дошел до такого цинизма, что, убив, как он считал, свою жертву, потом спокойно улегся на ее постель и заснул?

При более тщательном осмотре комнаты нашлись и еще улики. Оставалось «немногое»: обнаружить того, кто покушался на жизнь Данковской. А для этого прежде всего необходимо было уяснить, понять, докопаться до того, что толкнуло преступника на злодеяние. Корысть? Какие-то личные счеты? А если кто из соседей или учеников?

Пунктуальная женщина вела точные записи своих занятий с учениками, которым она по-прежнему помогала совершенствоваться в немецком и французском языках. Два-три раза в неделю, обычно по вечерам, но иногда и днем, к ней заходили и взрослые люди и подростки. Чтобы не беспокоить жильцов, Данковская даже провела звонок прямо к себе в комнату. Сама открывала парадную дверь своим посетителям, и соседи обычно не знали, когда и кто к ней приходит и когда уходит.

Прислоненная к календарю, стояла на столе перед Павлом фотография с репродукции картины Мане. И чтобы он ни делал, чем бы ни занимался после происшествия в Колпачном переулке, пусть где-то подспудно, на втором плане, все равно грызли одни и те же вопросы: как бы сегодня же, сейчас, немедленно обнаружить и схватить преступника-изверга; что надо сделать, чтобы не ошибиться в поисках, не уйти в сторону?

Павел поднял трубку, чтобы ответить на один из десятков за день телефонных звонков.

— Калитин слушает.

— Здравствуйте, Павел Иванович. Застал все-таки. А говорили — вы в городе. Разрешите заскочить? Я у вас на этаже.

— Если действительно ненадолго, то заходи.

Звонил Саня Киржач, литсотрудник многотиражной газеты управления. Называлась она «На боевом посту» и на своих маленьких четырех полосках умудрялась помещать немало дельных материалов. Саня был очень юн. И то, что он не выпускал изо рта длинный мундштук с сигаретой, только подчеркивало его молодость. Но было в Сане нечто такое, что заставляло прощать и наивность вопросов и внезапные наскоки в самые неподходящие часы горячей работы. Не проявлялось, очевидно, у Сани сугубо потребительского отношения к материалу будущих корреспонденции — очерков ли, репортажей, которое так раздражает всех, кто должен по долгу службы терпеть напор газетчиков. Саня же вместе со всей милицейской братией болел ее бедами, радовался, когда что получалось как надо. Он был свой. И повышенную любознательность Сани скрепя сердце терпели.

— Очень прошу вас, Павел Иванович, — влетел Саня в комнату, — хоть несколько слов о деле «таксистов». Даем в номер.

— Не выйдет сейчас, Саня. Плоховато со временем. Да и вообще, лучше бы тебе полковник Горбунов сам все рассказал.

— Ох, Павел Иванович, выручите. Пусть не на очерк, а на расширенную информацию потянет. А то редактор из меня компот сделает.

— Так уж и компот?

— Цветное слово. Я и так крепенько махнул мимо.

— Здорово махнул?

— Вполне прилично. Тридцать четвертое отделение милиции в отчете о происшествии обозвал сорок третьим.

— Да-а-а…

— То-то и оно. А все знали, что речь идет о событиях именно в тридцать четвертом. И ответственный секретарь. И редактор. А пропустили. И я сам обнаружил ошибку только в свежем номере.

— Надо же. Невнимательный, значит, у вас народ.

— Ничего подобного. Внимательный. Просто тенденция такая.

— Ага. Тенденция, выходит.

— Я не шучу, Павел Иванович. Любого газетчика спросите. Это очень опасная закономерность: ошибка в оригинале статьи нередко проходит незамеченной сквозь все контрольные читки.

— Такое и у нас, у юристов, бывает. Схватимся за первую версию, и как пелена на глазах, пока в тупик не зайдем.

— Вы, Павел Иванович, «таксистов» имеете в виду?

— Э, Саня, то уже быльем поросло. Историей стало. Новые «таксисты», или как их там обзовем, покоя не дают.

— Мне бы, Павел Иванович, хоть на полсотни строк насчет прежних «таксистов».

— Ладно. За то, что ты меня, кажется, на кое-какую полезную мысль натолкнул, будет тебе информация. Располагайся поудобнее и доставай блокнот…

Вечером Павлу позвонил полковник Соловьев.

— Как с ночной экспедицией? Порядок?

— Что с вами? — забеспокоился Павел. Как будто бы Степан Порфирьевич. Но говорит голосом, совсем не похожим на свой обычный густой спокойный басок, а тихо, как-то с придыхом. Начальнику отдела после санатория стало лучше, и он появился было на работе. Вскоре, однако, болезнь вспыхнула с новой силой, и врачи не разрешали даже вставать с постели. Но полковник был полностью в курсе всех событий в отделе и всячески старался влиять на ход их.

— Алло! Алло! Что с вами? — не услышав ответа, повторил Павел. — Неужели и с горлом еще что-нибудь?

— Да нет, — Степан Порфирьевич насмешливо хмыкнул в трубку. — Жены боюсь. Если услышит, что нарушил обещание и звоню на работу, будет гром и молния. Вот и пытаюсь изображать из себя конспиратора. Так как там?

Речь шла об очередном задании: надо было задержать вооруженного бандита, о вероятном местонахождении которого сообщил Ростовский розыск.

— Я не у Вазина, а у вас спрашиваю, так как майора что-то на месте нет. Слушайте-ка, Павел Иванович, вы бы сегодня в ночном походе не участвовали. Пусть майор другого кого пошлет.

— Было бы кого, Степан Порфирьевич. Так сложилось, что все до одного ребята своими заданиями срочными заняты. А откладывать нельзя. Даже сам Вазин будет вместе с нами выполнять просьбу ростовских товарищей.

— А с Колпачным переулком что? Можно откладывать? Посидели бы лучше спокойно, подумали над версиями. Какие там новости?

— Особых нет. Интересовались прошлым Данковской. Ничего. Учениками сейчас занимаемся.

— И как?

— Пока еще накапливаем сведения.

— А сама старушка что говорит?

— Она дважды произнесла вчера, когда пришла в сознание, что-то похожее на «Лиля», «Эля».

— Есть с такими именами у нее ученицы?

— Вроде бы нет. Может, сокращенные это имена или похожие просто, а губы у Данковской еще не очень слушаются ее.

— Те, кто берет у нее уроки, конечно, заслуживают самого пристального внимания.

— А если это не нынешние ученицы, а бывшие?

— Почему обязательно ученицы? Бывшие — возможно. А насчет учениц… Женской ручкой такого удара не нанесешь.

— Ручкой, одетой в кастет…

— Допустим. Но и среди мужчин, подростков могут найтись с ласкательными именами вроде Иля — Илья, Миля — Эмиль. Я даже знал одного Анатолия, которого мамаша, мечтавшая о рождении девочки, называла не Толя, а Оля.

— Уже запланировано, Степан Порфирьевич, завтра — упор на «бывших» и прежде всего на тех учеников и учениц Данковской, у кого окончание имени звучит или может звучать на «ля»…

Но «завтра» могло и не наступить для Павла.

Возглавляемая майором Вазиным ночная операция поначалу не предвещала никаких осложнений. Из Москвы выехали на трех машинах, и, пока неслись с полчаса по пустынному Рязанскому шоссе, Павел все время возвращался к мысли, на которую его натолкнула беседа с полковником Соловьевым, а незадолго до нее — сказанное Саней Киржачем. Как это Саня жаловался: ошибки в оригинале статьи нередко проходят незамеченными сквозь все контрольные читки. Что дали проверки по делу Данковской? Результаты их, намечая очередные оперативные планы, придирчиво изучали не только Павел со всеми ребятами из группы, но и майор Вазин. Где же они ошиблись? Что просмотрели?

Перед серьезной операцией никому из оперативников не хотелось особенно говорить. Все было обусловлено заранее, повторять — ни к чему, а пустые, формальные или наигранные слова и в голову не приходили. В машине стояла настороженная тишина, и только мотор глухо подвывал на высоких оборотах в такт встречному ветру, с силой бьющему в переднее стекло. И на этом однообразном звуковом фоне Павлу вначале негромко, потом все отчетливее стало слышаться: «Иля», «Эля», «Миля». А может быть, просто ритмичные удары сердца жилкой бились в виске.

К стоящему на отлете домику в поселке Красково подъехали на трех машинах. Калитин с ломиком в руках, чтобы сразу выбить замок, встал против двери. К нему подошел майор Вазин. Остальные направились на противоположную сторону дома и заняли позиции возле окон.

Тот, за кем они приехали, был, очевидно, настороже. Может, подвел случайно зажженный на мгновение фонарик, чтобы ориентироваться во времени. Скорей же всего бандит и его сообщница следили из окон за приближением людей, хорошо видных на фоне светлой широкой полосы реки. Так или иначе, не успели подать сигнал к совместным действиям, как было обусловлено, а преступник внезапно спрыгнул с чердачного окна шагах в семи-восьми позади возглавлявших окружение. Он выстрелил в Калитина одновременно с тем, как броситься вниз, но промахнулся. Павел даже не успел осознать смертельной опасности, грозившей ему. К счастью, второй раз преступник выстрелить не успел. Майор Вазин кинулся к бандиту и выбил у него пистолет.

Рано утром, еще задолго до того урочного часа, когда управление начинало работу, Павел уже нажимал кнопку лифта на первом этаже. Позади кто-то придержал дверь и вошел следом в кабину. Это был майор Вазин.

— Дел сегодня невпроворот, сам знаешь, — вместо приветствия сказал Алексей Михайлович, словно оправдываясь перед подчиненным. Павел молчал, не зная, как, какими словами ему лучше выразить, что он испытывает. Ночью было не до излияний, да и сейчас майор, кажется, никак не был расположен их выслушивать.

— Я знаю, ты на меня, Калитин, обижаешься, что жестко дисциплинку требую и школю вас, молодых. — Майор первым открыл дверь лифта на четвертом этаже и прошел в коридор, к кабинету начальника отдела, расположенному неподалеку от входа. Срывая печать и открывая английский замок, Алексей Михайлович говорил Павлу, стоявшему рядом. — А как тебе не указать? То ты, Калитин, чересчур быстрый, все поперед батька норовишь, а то в себя уходишь и даже на оперативном мероприятии чуть ли не галок ловишь. Как на качелях, право слово, как на качелях. Никакой золотой середины в поведении, только крайние точки. Группу тебе доверили, серьезные дела проворачиваешь, а солидности должной у тебя нет.

— Спасибо вам, Алексей Михайлович. Если бы не вы…

— Ладно. Не я, другой был бы на моем месте. Ты лучше учитывай, когда к тебе с хорошим обращаются…

Павел направился к себе, зажег настольную лампу — в комнате было еще сумрачно. Неожиданная встреча с майором как-то сбила с делового настроя. Разделся. Присел у стола.

Даже в прямом, открытом разговоре, который бывает с самим собой, и то стараешься как-то умалить свою оплошность, найти смягчающие обстоятельства — что тут приятного, когда приходится признавать собственную неправоту. Выходит, ошибался в своем отношении к Алексею Михайловичу? Но заместитель начальника отдела сам давал к тому немало оснований. Кто же он на самом деле, этот майор Вазин? Ограниченный придира-педант, отталкивающий от себя людей грубостью, бестактностью, неумной горячностью? А временами вдруг прорезается у него и тонкая наблюдательность, и искренне-благожелательное стремление подсказать, помочь, и обыкновенное участие ему бывает не чуждо. К тому же никак теперь не обойдешь и того факта, что он вовсе не из трусливого десятка. Алексей Михайлович спас ему, Павлу, жизнь. Не рассуждая, кинулся к бандиту, сам рискуя получить пулю. А смелость, как известно, — одно из величайших качеств человеческой души. Смелость и в самом узком, конкретном, и в самом широком смысле этого понятия. Без нее нет и не может быть ни подлинного благородства, ни самостоятельности характера, ни просто того, что называют обыкновенной порядочностью.

Задали вы мне задачу, уважаемый Алексей Михайлович! Но больше раздумывать над ней некогда. Скорее достать старые записные книжки Данковской и заново перелистать их. Вот она, эта страница. Бисерным почерком Данковской сделана запись: «Феля». И телефон указан. Да, в свое время Павел машинально скользнул по этой записи глазами, так как тогда еще Бронислава Казимировна не пришла в сознание и не шептала, судорожно напрягаясь, непослушными губами своих «Иля», «Эля».

Пелена таинственности вокруг происшествия в Колпачном переулке спала сразу, как только оперативники предприняли первые же меры по новому плану.

Все стало на свои места.

Феликс Янин на допросе держался так, как будто это не его в чем-то подозревали, а он имел основания сомневаться по крайней мере в объективности тех, кто его сюда доставил. Еще только через неделю будет восемнадцать, а лицо мятое, с безвольными, вялыми чертами. Одет с претензией на моду, но неряшливо: серый джемпер и такого же цвета узкие брюки в пятнах; белая нейлоновая рубашка стирана неизвестно когда; на пятке одного из ярких носков, выглядывавших из черных мокасин, виднеется дыра.

— Учишься?

Смешок.

— А зачем? Я и так имею свои полторы.

Объясняет: он киномеханик, крутит фильмы в заводском Дворце культуры и там же играет на аккордеоне во время танцев.

— Приводы случались?

— Так, по пустякам…

Не врет: в отделении милиции известен, но привлекался на самом деле лишь за мелкое хулиганство.

— Расскажи, что ты делал вечером восемнадцатого марта и где провел потом ночь.

Небрежно мотнул нечесаной каштановой гривой:

— Не помню.

— Тогда напомним мы. Вот заключение экспертизы. Первое: волос, найденный на подушке в комнате Брониславы Казимировны Данковской, принадлежит тебе. Второе: отпечатки пальцев на телевизоре, который ты так заботливо перевязывал простыней, — твои. Третье: чашка с остатками чая и мельхиоровая ложечка, что лежала на блюдце, тоже весьма услужливо сохранили кожные узоры, идентичность которых с твоими не вызывает никаких сомнений. Четвертое: кастет, изъятый у тебя при обыске, именно тот, которым ты ударил свою бывшую учительницу. Кстати, как ты ни отмывал кастет, электронный микроскоп помог найти на нем мельчайшие частицы крови. Анализ их неопровержимо свидетельствует, что это кровь Данковской. Достаточно? А теперь скажи: что тебя заставило покушаться на убийство беспомощной и доброй женщины?

Феликс жил с отчимом — мать умерла. Школу бросил. Отчиму было наплевать: чужой мальчишка, хорошо бы совсем убрался из квартиры. Рос озлобленным, ценил только волю, силу и деньги, считал, что они в жизни все. Среди сверстников считался вожаком. Рано начал курить, лихо пил. Читал мало, да и то по принципу, по которому смотрел фильмы: только о любви и о несгибаемых, о людях, которым все нипочем, которые все могут и все запросто одолевают — любые опасности и любых противников. И он, Феликс Янин, был таким «несгибаемым». За год переменил пять мест, ни за одну работу не держался. А чего же: хочу работаю, хочу нет; не нравлюсь — будьте здоровы.

О вечере 18 марта рассказывает так:

— Посмотрели с пацанами по телевизору отрывок из заграничного фильма, «Золотой зуб» вроде называется. Выпили как следует. Пошли покурить на Чистые пруды. Сели на лавочку и заспорили. В фильме один малый ударом в лоб порешил другого мужика. Я говорю: вполне возможно. А пацаны смеются. В кино, мол, все бывает. Я и побился об заклад на литр, что сделаю. Вспомнил Брониславу. Она меня чаем стала угощать. Все расспрашивала, чем занимаюсь да почему не учусь. Про картинку стала рассказывать, фотография с которой у вас на столе. Ей подарили только эту картинку, ну и плела чего-то про нее. А меня в сон начало клонить. Тогда я и… Стало противно, кровищи много. Завернул ее в скатерть. А сам немного поспал. Хотел взять телевизор, когда проснулся, а она в скатерти зашевелилась. Я и убежал.

…Точка. Угрозыск свою часть работы над делом о происшествии в Колпачном переулке завершил. Теперь с Яниным поведет разговор следователь, потом суд. А Павел все никак не мог избавиться от состояния какой-то неловкости, тревоги, которое, очевидно, надолго поселилось в нем. По крайней мере до тех пор, пока он не сумеет ответить на вопрос, оказавшийся весьма непростым. Как мальчишка, едва добравшийся до восемнадцати лет, как мог он пойти на такое страшное преступление? Страшное своей жестокостью и, главное, бессмысленностью, полным отсутствием каких-либо мотивов, которые могли казаться логичными для изощренной психики пусть даже самого закоренелого преступника. Где была допущена ошибка?

Два парня, почти однолетки. Ну, может, Саня Киржач на год-два старше. И жизнь как будто вначале сложилась одинаково. Саня тоже фактически рос без родителей, воспитывала его тетка и то до окончания семилетки. А там сам зарабатывал себе на хлеб. Но Саня — человек. И будет человеком. А Феликса Янина сейчас никак нельзя назвать человеком. Упустили. И он стал зверем. Хуже зверя, потому что даже инстинкты добрые заглохли у него. И станет ли человеком, еще неизвестно. По крайней мере много воды до этого утечет. Как же могут спокойно смотреть в глаза друг другу и отчим Феликса Янина, и преподаватели той школы, где учился, и соседи по дому, и товарищи по работе, и сотрудники детской комнаты милиции? Разве не ответственны и они за то, что произошло? Разве не могли и не обязаны они были сделать так, чтобы этого не случилось? Почему равнодушно смотрели, как слеп и глох ко всему доброму, как постепенно, лишенный родительских забот и тепла, черствел, уходил в себя и становился махровым себялюбом будущий преступник?..

— Пора, Павел Иванович. Пора. Теперь Яниным займется следователь. А вам надо формулировать свои соображения. Особой горячки нет, но и задерживать докладную не надо бы.

Полковник Соловьев звонил в отдел почти каждый день. Сегодня он проявлял заботу о документе, в котором управление анализировало свои данные, наблюдения, обобщало их и вносило некоторые предложения. Милиция, пожалуй, большую часть своего внимания обращает на предупреждение преступности, на обдумывание и проведение мер — иногда и государственных мер, — которые способствовали бы тому, чтобы преступности не стало вообще. Очередная справка была озаглавлена «Изучение и предупреждение преступности несовершеннолетних». Отдел полковника Соловьева должен был высказать тут свою точку зрения, имея, к сожалению, немало красноречивых примеров, которыми мог оперировать. Павлу было поручено подготовить канву будущей справки.

— Не беспокойтесь, Степан Порфирьевич. Все будет в ажуре.

— Как раз ажура и не хотелось бы. Посолидней надо все сбить. Ладно, к этому еще вернемся. А сейчас, раз уж я на вас напал, так вот к вам какие дела…

Вдруг раздался щелчок разъединения, и за ним последовали короткие гудки: скорей всего показалась на горизонте жена полковника.

— Значит, о делах, — как ни в чем не бывало минут через десять продолжал Степан Порфирьевич телефонный инструктаж. — Попросите у Раечки ключ от моего кабинета — скажите, я разрешил. И там, с правой стороны на столе, увидите газету. В ней есть весьма нужная для нашей справки мысль. Я ее подчеркнул в статье красным карандашом. Вы слушаете, Павел Иванович? — в свою очередь, встревожился полковник. — Куда вы запропастились?

— Слушаю, слушаю, Степан Порфирьевич.

— Да, вот что я вспомнил. Обязательно съездите в Институт предупреждения преступности. Там есть один человечек очень любопытный, Владимир Николаевич Кудринский.

— Так это же наш профессор! Он у нас в университете криминалистику преподавал.

— Вот-вот. Так он в этом институте директором… Передайте поклон — мы с ним в прошлые годы кое-что вместе полезное сотворили. И пусть он вас введет в курс некоторых социологических исследований, проводимых институтом. Ладно? В директивные организации будем писать. Как-никак престиж нашего учреждения должны поддерживать или нет? Ну, ну. А потом вы заедете ко мне. Поработаем над вариантом записки вместе и покажем его начальнику управления. Комиссару справку подписывать, пусть он нам подскажет и характер и тон ее.

— Ни о чем не беспокойтесь, Степан Порфирьевич. Все, что вы сказали, сделаю и все советы ваши обязательно учту. Всего вам хорошего. Выздоравливайте поскорее.

Научно-исследовательское учреждение, руководителем которого был университетский профессор Павла, расположилось в многоэтажном здании за Краснопресненской заставой — старом промышленном районе Москвы. Из широких окон кабинета Владимира Николаевича на пятом этаже виднеется типичный для здешних мест пейзаж: приземистые корпуса на чистеньком дворе и уходящая высоко в небо труба, сложенная из того же красного кирпича, что и все другие заводские постройки.

Профессор принял бывшего ученика более чем радушно. Все такой же худой, моложавый и все с тем же будто бы рассеянным, но все замечающим взглядом, который на экзаменах так обманывал на первых порах студентов — любителей шпаргалок своей кажущейся отрешенностью от будничных земных дел. На самом деле Владимир Николаевич старался смотреть в сторону, ибо знал, как смущают собеседников устремленные на них черные зрачки его редко мигающих глаз, прямой, трудно переносимый взгляд которых остался еще с той поры, когда он с друзьями напропалую увлекался в университете гипнозом и психологией.

Присели на диван возле журнального столика. Владимир Николаевич, изредка поглядывая на собеседника, курил и слушал короткий рассказ Павла о годах службы в МУРе после университета и длинный, подробный — о деле Янина и тех проблемах, за разрешением которых он теперь и обращается в институт.

— Ну, что же я вам прямо вот так, с ходу, могу ответить, Павел?..

— Иванович.

— Прежде всего, Павел Иванович, отрадна все чаще проявляющаяся закономерность. Я имею в виду участившиеся визиты к нам, ученым, вас, практиков, работников органов дознания, следствия. До недавней поры мы больше к вам обращались за конкретными материалами для своих обобщений, исследований. Кстати, попрошу вас не счесть за труд и попросить товарищей из следственного отдела, чтобы нам обязательно переслали копию обвинительного заключения по делу Янина. Действительно, случай из ряда вон выходящий, и я скажу своим сотрудникам, чтобы занялись им поподробней.

— Обязательно передам, Владимир Николаевич.

— А насчет того, как Феликс Янин, еще совсем юнец и наш советский юнец, дошел до такого звероподобного состояния, — тут ответ вряд ли может быть односложным и исчерпывающим. Так же, как и ответы на многие другие вопросы, связанные с причинами детской преступности у нас в стране. Кому-кому, а вам-то я не должен говорить, что борьба с преступностью, ее искоренение — не одна, две, три, а комплекс мер, дело всего общества. Так что никаких универсальных рецептов вы от меня не ждите.

— Но есть же и какие-то главные, решающие сейчас обстоятельства, на которые следовало бы обратить внимание?

— Есть, конечно.

— Разрешите, Владимир Николаевич, напомнить вам, для примера естественно, ту проблему, которой мы занимались в университете под вашим руководством в студенческом научном обществе?

— Напоминайте. Надо же нам с чего-то начинать.

— Янин утверждает, что он покушался на убийство Данковской под впечатлением зарубежного кинофильма «Золотой зуб». А между прочим, кто-то из нас, старшекурсников, еще в те годы писал доклад именно о том, как ложная романтика, пример западных суперчеловеков оказывают порой существенное влияние на формирование взглядов подростков. Да и в нашей литературе, в нашем искусстве можно было бы найти кое-что в подтверждение этой мысли.

— Стоит ли? И говорено и писано тут предостаточно. Что нового мы можем сказать? И книги, и фильмы, и телевизионные передачи конечно же не должны создаваться их авторами по принципу «дело оружейника ковать хорошие мечи, не заботясь о том, ради чего их пустят в ход».

— Позвольте не согласиться с вами, Владимир Николаевич. По-моему, стоит. И очень стоит. Почему бы юридическим органам не взять на себя контроль… Нет, это не то слово. Почему бы, скажем, при том же МВД не создать совет из писателей, киноработников, журналистов, издателей, деятелей театра, представителей педагогической науки, комсомола? И не поручить этому совету своеобразную консультативную функцию. Чтобы не выходили в свет произведения литературы или искусства вроде пресловутой брошюры «Преступники не скроются».

— Что-то слышал.

— Как же. По ней, как по инструкции, действовала шайка воров — мальчишек из Марьиной рощи.

— Как, говорите, называлась брошюра? «Преступники не скроются»?

— Да. А что?

— Есть, кажется, в последнем обзоре иностранной информации полезное для вас сообщение.

Владимир Николаевич встал, безошибочно нашел в книжном шкафу синюю тетрадь в бумажной обложке и, полистав ее, протянул Павлу.

— Почитайте-ка.

Четкий ротапринтный шрифт позволил Павлу быстро справиться с парой страниц. А хозяин кабинета пока успел обговорить по телефону свои дела.

Вот что сообщалось в служебном вестнике, который Владимир Николаевич подарил потом Павлу, никак не хотевшему расставаться со столь нужным для справки материалом.

Когда Павел закончил чтение и, так и не выпуская из рук синюю тетрадку вестника, взглянул на профессора, тот улыбался.

— Я, конечно, прекрасно понимаю, что совпадение названий еще ни о чем не говорит, — не сдавался Павел. — Но ведь мальчишки из Марьиной рощи действительно пользовались массовой научно-популярной книгой по криминалистике как руководством. Так ли надо пропагандировать правовые знания? Нужны ли такие, скажем, книги? Или телевизионные фильмы, воспитывающие не презрение, не ненависть к преступникам, а создающие вокруг них ореол героичности, романтизма? Неужели нельзя обойтись без зарубежных кино- и телефильмов, после демонстрации которых нам, несомненно, прибавляется работы?

— Высказались? — Владимир Николаевич сел в кресло, стоявшее рядом с низким столиком, и поудобнее вытянул свои длинные ноги, как бы приготавливаясь к затяжному разговору. — Я догадываюсь, что вы на мне проверяете свои будущие аргументы. Но, ей-богу, не следует так долго ломиться в открытую дверь. Согласен, пусть займет свое место анализ подобной продукции литературы и искусства в той записке, которую вы готовите. И писательский совет при министерстве, безусловно, имеет право на существование. Но учебники по криминалистике, уголовному праву, судебной медицине и многие иные открыто продаются чуть ли не в каждом книжном магазине. Не так ли? Покупай кто хочешь, изучай, вооружайся опытом, знаниями. Ну?

— Одно дело — специальная литература, а совсем другое — массовая научно-популярная, в которой…

— Не стоит, дорогой Павел Иванович, терять время на спор об этом. Есть, как вы, несомненно, знаете, причины и гораздо более глубокие, и куда они сложнее, чем те, за которые мы с вами сейчас зацепились. Я бы на месте вашего начальства не очень бы торопил вас со справкой. Посидите у нас в институте с недельку, покопайтесь во всяких подходящих бумагах, что у нас уже накопились, с народом нашим потолкуйте. А если вас интересует мое личное мнение, извольте, на кое-что существенное могу обратить ваше внимание…

Ничего не скажешь, здорово это придумал Степан Порфирьевич! Не побывай Павел по совету полковника в институте у Кудринского, как бы он обеднил не только справку — как сузил бы свои собственные представления о том, что ему просто необходимо знать. Сколько впечатляющих цифр, мыслей, наблюдений записал в свой блокнот, чтобы потом разобраться в причинах, породивших те или иные явления, закономерности. Ведь хотя и не хотел себе в этом признаваться, но где-то в тайниках души жила у него заветная мыслишка: когда-нибудь, а заняться все же всерьез научной деятельностью. Ну как, например, пройти мимо такой цифры? Оказывается, в городах преступность в полтора раза выше, чем в сельской местности. Почему? Или еще. Только десять процентов всех преступлений совершают женщины. Насколько тут решающую роль играет психический склад, особенности женского мышления?

А как велик был урожай ценных сведений и выводов для будущей справки! И не эмпирических, подсказанных только опытом. А основанных на серьезных научных исследованиях, порой проведенных криминалистикой бок о бок со многими другими науками. Вон, оказывается, какую большую и значительную работу проделал Институт предупреждения преступности совместно с Институтом философии Академии наук СССР! Они провели широкое социологическое обследование семей, где росли юные правонарушители. Научные данные подтверждают: не школа, а семья, двор, улица — именно они оказывают решающее влияние и неблагоприятно сказываются порой на нравственном формировании личности подростка.

Павел собирается привести тут случаи из практики органов дознания, хорошо иллюстрирующие это положение, показывающие внутреннюю опустошенность, бессмысленность и бесцельность существования, полную духовную изоляцию от жизни общества молодых преступников, уверенных, что человек рождается только для себя. Как раз на месте будет тут и пересказ дела Феликса Янина с его психологией рафинированного эгоиста и тем, как, под влиянием каких факторов она складывалась.

Весьма кстати окажутся выводы и другого социологического обследования. В институте Кудринского занимались опросом большой группы воров-рецидивистов, и 62 процента их показало, что они вступили на преступный путь до 18 лет. Пусть, как показывает статистика, число осужденных несовершеннолетних сейчас и сократилось. Все равно, важно показать, насколько серьезный удар по резервам преступности может и должно нанести правильное воспитание подростков.

Правильное!.. И совсем не обязательна другая крайность, которую иной раз допускают в рассуждениях люди не слишком осведомленные, — будто подросток становится тунеядцем, а потом преступником как раз в тех семьях, где только птичьего молока не хватает.

— «Птичье молоко», «птичье молоко»… Вы извините меня, Павел Иванович, если я сошлюсь на пример из собственной биографии. Извините? Ну и хорошо.

Владимир Николаевич окрашивал свой рассказ неприкрытой иронией к тому деревенскому сироте-мальчугану, которого воспитывал дядя-бондарь, сам бедняк из бедняков, обязанный кормить еще своих восемь ртов. Дядя однажды и предложил голодному питомцу попотчевать его «гусиным молоком».

— Угостил он меня просто водой из колодца с накрошенным в нее сухим черным хлебом. Но, право же, после вынужденного двухдневного поста мне эта еда показалась и кажется до сих пор самой прекрасной из всего, что мне когда-либо в жизни приходилось пробовать… Ясно, к чему я веду? Да. Нравственные начала закладывает в детях прежде всего пример тех, кто их воспитывает, воздух дружелюбия и доверия, который их окружает, благоприятная социальная почва — среда, питающая их рост. Вот почему вопреки довольно распространенному мнению те же социологи могут предъявить немало обследований, острием своим показывающих не на семьи с материальным достатком, а на те из них, где родители не ладят между собой и забывают о воспитании детей, на неполные семьи — без отца или матери, на семьи, где родители работают и не могут, не умеют, а то бывает, что и не хотят так организовать свободное время, чтобы максимум его был отдан ребятам. Но и к такой прогрессивной, многообещающей и в общем достаточно точной науке, как социология, нельзя относиться как к единственно верному компасу. И компас склонен пошаливать под магнитным влиянием. А тем более социология, строящая свои выводы все же на выборочных обследованиях.

Так предупреждал Павла Владимир Николаевич. И продолжал далее:

— Даже «Птичье молоко» есть теперь у наших ребят: очень вкусные конфеты под таким названием стали продаваться. У того же Янина была полная возможность покупать «Птичье молоко» — он зарабатывал, как вы говорите, вполне достаточно. А стал преступником. Где, когда возникает трещинка по которой потом ломается юная человеческая душа? Что правильно в воспитании для одного подростка и что вредно другому? На эти вопросы уже надобно отвечать не социологии, а педагогике и психологии.

А с последней, кстати, наши учителя знакомы обычно из рук вон плохо, хотя именно люди их профессии во всем должны основываться на психологии. Но это уже совсем отдельный разговор.

Да, Владимир Николаевич помог здорово. Справка почти сложилась. Вот только какие предложения ее должны заключать? Что радикальное следовало бы сделать, чтобы наладить неназойливый, но тем не менее достаточно эффективный контроль за воспитанием в семье? Надо, вероятно, прежде всего и раньше всего юридически вменить такой контроль в обязанность школе — ее директору, классному руководителю. Именно они должны информировать комиссию по делам несовершеннолетних о каждой так называемой неблагополучной семье. И вместе с этой комиссией принимать меры, которые им представятся в каждом случае целесообразными. Пусть и школа станет не только обучать, но и хотя бы принимать участие в воспитании подростков, которым через год, два, три предстоит выйти в самостоятельную жизнь!

Двор, улица… Как создать в этих местах такую обстановку, чтобы сами эти слова приобрели бы в устах родителей новое значение, свободное от интонаций, присущих им сейчас!

Почему подросток ищет на дворе, на улице компанию своих сверстников или старших ребят, зачастую занимающихся совсем неблаговидными делами? Да потому, что ему там интересно. Минуточку! Где то место, которое подчеркнул в газете Степан Порфирьевич? Ага, вот оно: «Возбудите в человеке искренний интерес ко всему полезному, высшему и нравственному — и вы можете быть спокойны, что он сохранит всегда человеческое достоинство». Так писал еще сто лет назад Ушинский. А как нам заставить этот интерес нести повседневную службу во дворе? Одни лишь участковые милиционеры, детские комнаты милиции да народные дружины здесь никак не справятся.

На комитете комсомола управления, когда обсуждали, что молодежь органов милиции может и должна сделать, чтобы в столице вообще не было детской преступности, кто-то из ребят помечтал вслух:

— Вовлечь бы в это дело весь московский комсомол. Ростки тут, правда, наметились. И подходящие. Но не ростки нужны, а именно весь комсомол города надо поднять, чтобы ребятишкам каждого дома настоящим другом стала конкретная, имярек, комсомольская организация — завода ли, института там или учреждения какого. И чтоб райком комсомола головой отвечал за работу с подростками во дворах.

Запишем. И обязательно разовьем эту мысль пошире в справке.

И еще об одном надо обязательно сказать. Это уже выходит далеко за сферу компетенции комсомола. Воспитание чувств. «Сирень в хрустальной вазе»… Набросаем-ка тезисы. Столкновение прекрасного и злого, преступного. Что и при каких условиях побеждает? Чувства воспитываются только чувствами. Равнодушие к прекрасному оборачивается порой безответственностью чувств. Ведь недаром же Глеб Успенский назвал свой известный рассказ о Венере Милосской «Выпрямила». А Леонид Леонов утверждает, что литератор — это следователь по особо важным делам. Да, и литератор, и живописец, и актер. Кто же, как не они, должен поведать юным о цели жизни, научить добру, помочь одолеть зло? И потому хотя бы самый скромный эстетический минимум, но наша школа обязана давать своим ученикам. Все дело образования должно быть одновременно и делом воспитания. Надо не только вспоминать от случая к случаю эти ленинские слова, но и сделать так, чтобы школа по-настоящему заботилась о воспитании чувств, формировании взглядов, вкусов своих питомцев.

Усталость начала вяло постукивать молоточками в виски, заставляла по нескольку раз вдумываться в смысл прочитанного.

На сегодня хватит. Секретные документы в сейф. А свои наброски и другие нужные бумаги в портфель. Пройдусь немного по воздуху. Дома поем, отдохну, а там, может, еще посижу. Хоть рядом с Лидой побуду. Да и меньше риска, что оторвут.

Павел шел по узким, кидающимся в разные стороны, извилистым московским переулкам. Машинально отшвыривал носком ботинка черные глыбки слежавшегося снега, потревоженного дворницкими скребками и не успевшего еще растаять под лучами только начавшего теплеть, неяркого мартовского солнца.

Тяжеленько дается справка. Пожалуй, действовать куда легче, чем осмысливать действия. Конечная цель действий всего того, за что борется розыск, милиция, все стражи закона, — как раз в том, что сказано в этой с таким скрипом пишущейся справке. Она должна помочь исправить то, что еще не получается, доделать недоделанное, шагнуть дальше по пути, который уже определился. Вот какая сила заключена в этом документе. Но заключена ли? Насколько убедительной, весомой и крепко сбитой, неразмазанной стала справка? Не оплошал ли он с ней? Нет, домой рано. Надо позвонить Степану Порфирьевичу и, если он еще не собрался спать, — на часок к нему. Старик сам не дает о себе знать. Понимает, раз не докладываю, значит еще не могу. А тревожится несомненно. Да и мне куда спокойнее будет, если услышу соловьевское «добро».

И Павел круто свернул через дорогу к телефону-автомату.

Никак не верилось, чтобы в наши дни в Москве — и случилось такое. Как будто сделалась явью одна из уголовных историй, которыми так богата была пора нэпа. Это в те времена, в начале 20-х годов, орудовали шайки с устрашающими названиями: «Банда лесного дьявола», «Черные вороны» или даже «Руки на стенку». Охотясь за богатой добычей, участники шаек устраивали подкопы, разбирали стены, проламывали потолки и спускались по веревочной лестнице в ювелирные магазины, и склады мануфактуры, принадлежащие богатым нэпманам.

Давно, казалось, канули у нас в Лету подобные авантюры, оставившие след, может быть, только в детективной литературе. Со страниц какой же книги вдруг сошел этот «герой», от преступлений которого так и веяло уголовной стихией далекого прошлого?

Но восстановим факты по порядку, так, как они были обрисованы старшему лейтенанту Калитину. И начнем именно с того момента, как ему было приказано заниматься этим странным делом.

Итак, большой магазин «Меха и головные уборы», что находится на Садовом кольце. Директор магазина Федор Матвеевич Горлов, как всегда, пришел первым. Пятый год он тут, и неизменно рабочий день начинался у него с процедуры открытия сложных замков дверей, проверки сигнализации и целости пломб. «Мягкое золото» стоит недешево, и были приняты все необходимые меры, чтобы ни через одну дверь или окно никто не мог проникнуть ни в торговые залы, ни в подвальные помещения, где был товарный склад.

Все было в порядке.

Одна за другой в магазин вбегали продавщицы, проходили в служебное помещение, обменивались новостями.

— Быстрее, быстрее, девчата, — поторапливал их Федор Матвеевич. — Пройдитесь тряпочкой по зеркалам, протрите прилавки. Через десять минут открываем. Роза, — обратился он к молоденькой продавщице, старательно взбивавшей волосы у большого, в рост, зеркала, — пора браться за дело, успеешь…

Директор не закончил фразы, ошеломленно уставившись в зеркало — в нем отражалась стенка с резко выделявшимся посредине темным квадратом обнаженного кирпича: секция отделанной под дуб панели, которой были облицованы торговые залы, лежала на полу. Роза, проследив взгляд директора, замерла с поднятой над головой расческой.

Федор Матвеевич, быстро повернувшись, опрометью кинулся к стене: над самым полом зияла большая дыра.

— Ничего не трогайте! — почти крикнул Федор Матвеевич. — Все оставайтесь на местах! Роза, запирай магазин. На дверь табличку: «Закрыто на учет». Ко мне не заходить! — И бросился к телефону. Срывающимися пальцами набрал «02». Окончив разговор, тяжело опустился в кресло.

Федору Матвеевичу показалось, что прошло от силы восемь-десять минут после того, как он накапал дрожащей рукой в стакан с водой и выпил капли Зеленина. А перед ним стояли уже двое молодых людей в коротких пальто и шляпах.

— Товарищ Горлов?

— Да, да.

— Из МУРа мы. Старший лейтенант Калитин. Старший лейтенант Кулешов. Что у вас тут приключилось?

Что приключилось, установить было довольно просто. В соседнем подъезде, под лестницей, у стены, что примыкала к магазину, стоял ларь метра полтора шириной и около двух метров длиной с большой крышкой: в зимнее время дворники брали из него песок — посыпать мостовые и тротуары. Преступник забрался в ларь, отгреб от стены песок и, лежа в полусогнутом состоянии на ледяном бетонном полу, надо думать, в течение многих часов долбил многослойную кирпичную стену. Он пробил идеально ровную дыру диаметром сантиметров в сорок пять. Тут же валялись и инструменты: молоток-кувалда с короткой ручкой и длинный шлямбур, обтянутый резиновым шлангом, рядом — брезентовые рукавицы, телогрейка, пустые банки из-под консервов, опорожненная бутылка из-под сухого вина.

Учет товарных ценностей был поставлен в магазине должным образом. Не прошло и получаса, как директор подписал официальную справку: украдено двенадцать каракулевых пальто на сумму девять тысяч четыреста рублей.

Все повторилось почти в точности, как и в тех двух ограблениях, которыми уже приходилось заниматься Павлу Калитину и его группе.

С год назад в меховой отдел универмага, который занимал сверху донизу все этажи большущего дома около Савеловского вокзала, через пролом в потолке проник вор и похитил десять каракулевых шуб стоимостью от тысячи до тысячи восьмисот рублей. Он был мастером своего дела, этот вор. Ни в находчивости, ни в умении, ни в смелости ему никак нельзя было отказать. На чердаке подходы к помещению универмага сторожили целых четыре стены из особо прочного огнеупорного кирпича, сделанные на случай пожара. И сначала все четыре стены этого защитного брандмауэра, а потом и потолок над универмагом были словно прошиты ровнейшими круглыми отверстиями.

Спустя примерно восемь месяцев такая же аккуратная круглая дыра появилась в стене комиссионного магазина неподалеку от того же универмага. Причем отверстие пролома угодило на самый верхний стеллаж мехового отдела. Взбрело бы в голову вору, и он, незамеченный, вполне бы мог днем вылезти и смотреть, как хлопотали возле покупателей продавцы. Но вор действовал только ночью. И надо было удивляться, как безошибочно находил он в темноте самые дорогие изделия — не иначе заранее все высматривал. Норка, скунс, каракуль — двенадцати самых дорогих манто недосчитались работники комиссионного магазина.

И вот теперь третий случай. С редким постоянством вор не только как машиной проходил сквозь стены, оставляя безукоризненный по прямизне и точности «туннель». Но и одни и те же инструменты, которыми работал, и «спецодежду» бросал на месте. Даже консервы ел одинаковые — рыбные и фасоль в томате. И вином запивал одной марки — «Цинандали».

Всем своим поведением вор ли, шайка воров как бы говорили работникам розыска:

— Да, это мы. Одни и те же.

Отпечатков пальцев не оставлено нигде. Искать в старых делах аналогичные случаи? Пробовали. Не нашли. Идти от профессиональной квалификации, потому что такая высокоточная работа по камню с руки лишь настоящему мастеру своего дела? А куда податься? Проверять в исправительно-трудовых колониях — мол, не отбывал ли наказание каменщик высокого класса? А в какой колонии? В каком, хоть примерно, году? Сизифов труд, да и даст ли он результат? Что касается инструментов, оставляемых вором, то их свободно можно купить в любом скобяном ли, хозяйственном магазине или у рабочих на стройке. Умелому человеку и самому можно сделать тот же шлямбур из тонкой водопроводной трубы. Нет, и от инструментов идти, очевидно, бессмысленно. Иначе такой многоопытный, судя по всему, преступник их никогда бы не предоставлял раз за разом в распоряжение розыска.

Прошли сутки, вторые, третьи с момента ограбления мехового магазина на Садовом кольце. Уже взяты под наблюдение милиции, дружинников комиссионные магазины, рынки. И не только в Москве и Московской области — по всей стране. Меховые шубы украдены не затем, чтобы их засыпать нафталином и положить в сундуки. Рано или поздно здесь ли, там, но они должны появиться. А если нет? А если манто станут продавать с рук, через знакомых? На них нет бирок «украдено». Продаем, мол, по случаю, деньги понадобились, и вся недолга. Таких «если» возникло еще порядочно. И все их надо предусмотреть, обдумать, что и как и в каких случаях лучше предпринять. И еще хотелось, пусть, понятно, и сугубо примерно, но представить себе, каков он, этот совсем не без лихости орудующий вор.

— Я считаю, Каменщик должен быть человеком маленького, в крайнем случае ниже среднего роста.

Это Сережа Шлыков, как только все собрались к вечеру в комнате группы, первым заговорил о том, что обдумывал с самим собой каждый из четырех.

— Умозаключение, ничего не скажешь, делает тебе честь, — добродушно поддел приятеля Петя Кулешов, поудобнее располагаясь возле шлыковского стола, где горела единственная в комнате черная пластмассовая лампа-рогулька: верхний свет на своих вечерних собеседованиях ребята обычно выключали, чтобы дать отдых глазам. — Как будто громоздкий детина мог поместиться в этом деревянном гробу — песочном ларе — и столько высидеть в нем.

— Конечно, тебя, например, в ларь засунуть было бы сложновато, — отпарировал Сергей. — А если он сухопарый по комплекции, но жилистый, выносливый, сильный. Тогда как?

— Тогда сдаюсь. Но, может, раз ты такой провидец, сразу скажешь и как его зовут?

— Как зовут — не скажу. А лет ему от роду, как говорил Гришка Самозванец в трагедии Пушкина, от сорока до пятидесяти — это почти бесспорно.

— Ах, вот как! А почему бы ему не быть и помоложе? Работка эта вряд ли годится для человека пенсионного возраста.

— Пенсионный, с твоего разрешения, наступает много позже. А если говорить серьезно, то кое-какие соображения привести могу.

— Давай.

— Логика говорит, что мы имеем дело с многоопытным вором-рецидивистом. А они обыкновенно становятся такими как раз к сорока годам.

— Это они тебе сами сообщили?

— Нет. Это сообщил мне А. М. Яковлев. Вот его книжица «Борьба с рецидивной преступностью».

— Ого. Серега Шлыков, изучающий научные монографии, — это что-то новое.

Сергей сделал вид, что воспринял иронию друга как комплимент, достал из ящика стола книгу и открыл заложенную страницу.

— Читайте сами, серые, темные личности.

— Читали, читали, Серега. Не принимай близко к сердцу Петькину подначку. Он просто выпытывает у тебя подтверждение своим мыслям, — вступил в разговор Валерка Венедиктов. — В том, что ты так горячо отстаиваешь, несомненно, есть рациональное зерно. И в смысле облика, возраста Каменщика и в том, что он один так ловко и с операциями своими не справился и следы не сумел бы так тщательно замести. Работает шайка.

— То-то. Значит, и мы не лыком шиты, — Сергей хитро подмигнул друзьям. — А вино сухое. Да кислятину эту молодой парень ни за что бы с собой не приволок. Водочка или коньячок — другое дело.

Посмеялись над направленностью вкусов Сергея. Но и это его допущение посчитали незряшным.

— Мне все же представляется, что не ушли шубы из Москвы. — Павел тоже придвинул свой стул ближе к столу. — Просто мы не сумели пока нащупать каналы, по которым сплавляется краденый товар. Давайте посчитаем. — Взяв большой красный карандаш, он вывел на листке бумаги три цифры. — За год с небольшим Каменщик, выходит, умыкнул ни много ни мало тридцать четыре дорогостоящих меховых манто, — эта цифра была обведена кругом. — Пусть по тысяче рублей в среднем каждое пальто, — последовало энергичное подчеркивание второй цифры. — Это выходит в общем тридцать четыре тысячи, — снова дважды черкает по бумаге остро отточенный красный грифель. — Где, как не в столице, сбывать такие ценности? Сколько приезжих ежедневно бывает в магазинах, на рынках. Да и среди москвичей охотников хватит. Почему бы не предположить, что этот нахальный тип именно здесь, в городе, у нас под носом распродает шубы?

— Уже предположили. А дальше что? Просить участковых провести работу по домам?

— Именно. Пусть потолкуют со своим активом в ЖЭКах, с дворниками, с квартиросъемщиками.

— А ты представляешь себе, сколько сигналов нам придется проверять?

— Игра, Петя, стоит свеч. Надо пробовать. Тем более…

Закончить фразу Павлу не удалось. В коридоре послышались медленные, тяжелые, хорошо знакомые шаги, и в комнату вошел Степан Порфирьевич. То ли очередной тромб рассосался, то ли еще как отпустила болезнь, но вот уже третью неделю полковник крепко держал в руках бразды правления в отделе. Майор Вазин воспользовался случаем — давно собирался на родину, проведать мать, отца — и укатил в отпуск, к себе на Смоленщину. И вот, верный своему обыкновению, полковник и в нынешний вечер обходил комнаты, выпроваживая восвояси излишне задержавшихся.

— Не пора ли? Десятый час.

— Каменщик покоя не дает, товарищ полковник. Все прикидываем, как бы его за хвост ухватить.

Полковник остановился возле стены в своей любимой позе — поджав больную ногу и опираясь на заложенные за спину руки.

— Садитесь, — пригласил полковник сотрудников, дружно вставших при его появлении. — А что, новенькое есть что-нибудь?

Степан Порфирьевич вопросительно взглянул на Калитина.

Старший группы коротко доложил о неутешительных пока сведениях, о первых выводах, к которым пришли он и его товарищи.

— Участковые уполномоченные? Можно, конечно, пойти на это. Работа кропотливейшая, огромная по масштабам. А шанс на успех — минимальный. Но шанс есть шанс, и не воспользоваться им мы не имеем права. Готовьте телефонограмму всем начальникам райотделов города. Позвоните в областное управление, чтобы оно дало такую же команду своим подразделениям.

Степану Порфирьевичу было трудно долго находиться в одной позе. Он присел на край стола и, делая вид, что собирается с мыслями, положил руку на колено, осторожно стал растирать его — видимо, затухшая на время боль снова напомнила о себе.

— Теперь о преступнике. Предположим, как вы и считаете, все эти цирковые номера с проломами выкидывает рецидивист. Но мы аналогичных преступлений не знаем. Значит, раньше он воровал каким-то иным способом, а теперь переключился на каменные работы? Решил, так сказать, разнообразить приемы. Допустим. Мы посылали запрос в республиканские министерства. Не исключено, получим подтверждение, что проходил когда-то подходящий по «профилю» рецидивист. Тогда будет легче. Но вполне возможно, Каменщик, как вы его называете, и не профессиональный преступник. Это предположение исключать никак нельзя.

Павел тоже склонялся к этой мысли. Любопытно, какие доводы приведет полковник в пользу такой версии? Но начальник отдела никаких доводов не привел. А вместо этого спросил:

— А вы как думаете?

И хотя он обратился ко всем, Павел посчитал себя обязанным сказать:

— Полагаем, товарищ полковник, что и такой вариант имеет право на существование.

— Почему?

— Очень уж архаичный и опасный способ применяет этот Каменщик. Для себя опасный. Шансов на удачу мало, а на провал более чем достаточно. На такое может идти или изощренный смелый преступник, или человек авантюрного толка, действующий на арапа, с верой в свою счастливую планиду.

— Согласен. И так можно прикидывать. Но, между прочим, архаика у него не такая уж глупая: идет трудным, опасным путем — это верно, но зато не через двери или окна, оборудованные сигнализацией.

— Надо бы подсказать кому следует насчет круговой сигнализации там, где соблазн есть для таких, как наш подопечный.

— Уже подсказали, и уже приняты меры.

— А мы тут догадки строили насчет возраста и облика Каменщика, — не выдержал долгого молчания Сергей.

— Догадки — вещь полезная, товарищ Шлыков. Но уже наступил тот самый край, когда количество их, этих наших догадок, должно перейти в очень желанное качественное состояние. Не так ли? На этом риторическом обращении давайте будем заканчивать.

Соловьев улыбнулся, чтобы смягчить неожиданно прорвавшуюся резкость своего тона, и взялся за ручку двери. Что-то там опять в организме разладилось: хотелось расстегнуть воротник рубашки и хоть немного полежать, ни о чем не думая. Как всегда, при наступлении боли охватывала слабость, начинало покалывать сердце. Степан Порфирьевич в такие минуты корил себя, что не слушает врачей, перерабатывает, что вот и в отпуск никак собраться не может и раздражаться себе позволяет. Уже в дверях он сказал:

— Завтра обсудим план действий. А сейчас прошу отправить телефонограммы и всем отдыхать…

Это, конечно, правильно, отдохнуть не мешает. Но сложно включаться и выключаться по желанию, будто ты некое штепсельное приспособление. Пока шел до метро, спускался по эскалатору в глубь земли, ехал в шумном, жужжащем разговорами вагоне, опять перебирал Павел известное и неизвестное о Каменщике, спорил с товарищами, с самим собой, гадал, как все сложится дальше.

Стоит в середине прохода, держась за металлические поручни, молодой человек в свободном черном пальто, с которым вполне сочетались мягкое яркое кашне и темно-серая шляпа, отличавшаяся небольшими закругленными полями. Он углублен в себя. Хорошее лицо его выражает крайнюю степень сосредоточенности. К прямому носу с сильно развитыми крыльями сбежались с высокого лба сердитые складки. Как бы вопросительно приподнята немного правая бровь. Крепко сжат твердого рисунка небольшой рот. Серые глаза поверх голов сидящих пассажиров напряженно устремлены куда-то за стеклянную стену вагона и, казалось, разглядывают там что-то свое, особенное, важное, что должно помочь разрешить занимавшие его проблемы. И никто из стоявших рядом людей никогда бы не догадался, что этот молодой человек, похожий скорее на младшего научного сотрудника или на только-только вступившего на самостоятельную стезю старательного инженера из какого-нибудь солидного министерства, что он умеет все, что надо ему, замечать вокруг, не показывая и грана своей заинтересованности.

Когда на станции «Белорусская» в вагон вошли оживленный мужчина со смеющейся девушкой под руку, Павел только чуть изменил позу, чтобы парочка не обратила на него внимания. Это был Горлов. Тот самый страдающий сердцем Федор Матвеевич Горлов, директор ограбленного мехового магазина, в маленькой конторке которого так пахло лекарствами, когда Павел и Петр приехали по вызову. Грузного, седого, далеко за пятьдесят, директора держала под руку молоденькая продавщица Роза, тогда насмерть перепуганная происшедшим, а сейчас хихикающая и что-то весело щебечущая своему спутнику. Сюрприз, ничего не скажешь! Павел помнил результаты предварительной проверки: Горлов живет где-то рядом с Таганкой, Роза — около аэропорта. Сейчас уже двенадцатый час. Поздноватое путешествие в другой конец города затеял сей пожилой отец семейства, да еще отягощенный мрачными мыслями о похищенных у него в магазине немалых ценностях. Что же связывает директора магазина и продавщицу? А что, если Петя Кулешов нащупал верный ход? Решено. Завтра Петя полностью начинает заниматься только своей версией. А Павел с Сергеем Шлыковым и Валеркой Венедиктовым садятся на проверку сигналов о продаже с рук похожих манто и форсируют поиски следов Каменщика на стройках и в исправительно-трудовых колониях.

Две версии, две вероятности. Какая из них станет достоверностью? Но завтра, вернее в ночь с завтра на послезавтра, возникла еще одна версия, как будто бы совсем далекая от событий в меховых магазинах. И совсем не потому, что она предпочтительнее других — кто это мог бы сказать заранее! — а лишь учитывая последовательность развития событий, остановимся сначала на том, как складывался и что предварительно дал этот третий вариант розыска.

Новый день тоже весь был наполнен заботами. Но никаких отрадных перемен он с собой не принес. Ждали вестей от Пети Кулешова, уехавшего с утра в меховой магазин, а он даже не позвонил. Злые, усталые Калитин, Шлыков и Венедиктов собрались все же восвояси: хочешь не хочешь, а без своих шести-семи часов сна человеку не обойтись. Они уже предъявляли удостоверения милиционеру в будке возле выхода на улицу, как на столике около постового зазвонил телефон.

— Извините, — сказал милиционер и взял трубку. — Калитин? Да, как раз проходит. Слушаюсь. Вам приказано явиться к начальнику управления, товарищ старший лейтенант, — козырнул постовой, возвращая удостоверение Павлу.

Пройдя по двору, Павел поднялся на третий этаж. В приемной начальника управления его просили немного подождать.

Павел присел на широкое низкое кресло, откинулся на спинку. Было очень тихо. Не звонили, как обычно днем, телефоны. Молчал динамик, по которому немедленно докладывали о серьезных происшествиях в городе.

Наступила та совсем недолгая пора в жизни Москвы, когда день переходит в ночь и волна происшествий несколько сникала. Закончились спектакли в театрах и сеансы в кино, закрывались парки и рестораны. Спало оживление на вокзалах. Меньше стало пешеходов, поутихло уличное движение. В этот час и стражи порядка могли позволить себе «ослабить ремень» и передохнуть, хотя бы ненадолго забыть о той максимальной собранности, которой круглосуточно требовала от них служба. Павел блаженствовал в удобном кресле. Хорошо, тихо, тепло… Зима, зима, зима… Шесть лет назад, осенью, пришел он в МУР. И будто ритм какой сложился с тех пор. Весна, лето пролетают пулей, совсем незаметно: тренировочные сборы, оперативная учеба, отпуск. А на осень, зиму, как нарочно, приходится на его долю самые тяжелые, самые хлопотливые и самые… памятные дела. Как Каменщик этот, вот уже сколько времени умудряющийся ни с какой стороны не показать розыску своих слабых мест. А зачем все же вызвал его комиссар Дубинин? Раз не посчитал нужным подождать до утра, значит что-то экстренное? Но что? Каменщик? Какое-нибудь новое задание?

— Вас просит к себе Борис Константинович, — прервал размышления Павла дежурный по управлению.

Старший лейтенант вошел в просторный кабинет комиссара милиции и представился как положено.

Начальник управления вышел из-за стола, поздоровался, пригласил присесть.

Как ни знаком был облик начальника управления, Павел всегда удивлялся про себя его не моложавости, нет, просто молодости. Молодости и в быстроте ориентации, и в стремительности движений, и в неутомимости. И только когда — вот как сейчас — читал и подписывал бесчисленные бумаги, чего Борис Константинович терпеть не мог, и привычным жестом бросал на место заушины круглых больших очков в тонкой стальной оправе, тогда он как-то сразу менялся: становился даже не пожилым, а совсем старым, очень утомленным человеком. И волосы на склоненной голове вдруг превращались из белесых, какими они только что казались — свет, очевидно, так падал, — в совсем седые, даже сизые. И складки под подбородком резко обозначались. И месяцеобразные глубокие морщины около рта бросались в глаза.

Так ведь и было от чего уставать. Когда комиссар Дубинин спал — можно было только строить предположения, потому что в самые различные часы суток, и весьма часто именно ночью, он мог появиться в любом из многочисленных своих подразделений и служб. Положение обязывает — как-никак главный милиционер Москвы, отвечающий за порядок во всем огромном городе.

— Устал? — спросил Дубинин, внимательно глядя Павлу в глаза.

— Никак нет, товарищ комиссар.

— Ну ладно, погоди немного, сейчас все объясню.

Комиссар вызвал дежурного, передал ему папку с подписанными бумагами и, не глядя, перевел рычажок на пульте, расположенном с левой стороны от его кресла. Вспыхнул круглый желтый огонек, и голос из скрытого динамика доложил:

— Дежурный по району подполковник Люстров у аппарата.

— Добрый вечер, Василий Никифорович. Вернее, добрая ночь.

— Здравия желаю, товарищ комиссар.

Начальник управления говорил, не напрягая голоса и не меняя позы. Вероятно, отметил про себя Павел, за ту неделю, что он здесь не был, вмонтировали микрофон прямо в письменный стол.

— Прояснилось что?

— Никак нет, товарищ комиссар. Сведения получим к двум часам.

— Сразу же докладывайте в управление о результатах.

— Понятно.

— Вам в помощь выделяю опергруппу. Ее возглавляет старший лейтенант Калитин.

— Старший лейтенант Калитин. Записано.

— Через час Калитин будет на месте. Предупредите ваш народ и эксперта. Чтобы дождались его. У меня все. Будь здоров.

— Вас понял. Всего хорошего, товарищ комиссар.

Начальник управления вызвал дежурного, распорядился, чтобы принесли еду и чайку покрепче.

— Толковый работник этот Люстров. Вместе служили. Подхрамывает, правда. После фашистской мины. Но еще вояка. Дай бог другим.

Вошел дежурный со срочным пакетом, и, пока начальник управления возился с сургучными нашлепками на конверте и знакомился с его содержанием, Павел машинально подсчитывал число разноцветных планок на кителе комиссара. Восемнадцать правительственных наград…

— Садись вон за тот столик в сторонке и поешь.

— Да зачем, Борис Константинович? Я не голоден.

— Дисциплины не чувствую, старший лейтенант. Не теряй времени. Я тоже буду пить чай.

Павел взялся за яичницу и бутерброды. Комиссар подсел к нему и, со вкусом прихлебывая чай из большущей фаянсовой кружки, начал говорить, как бы стараясь сам себя в чем-то разубедить.

— Случай один произошел в районе у Люстрова. Сберегательную кассу ограбили. И тоже не без каменных работ. Обнаружили тяжелый молоток и гвоздодер: жулики их припрятали внутри. Когда Каменщик орудовал, кувалду и шлямбур находили на месте?

— Да, он ими в основном действовал.

— И будь здоров как действовал. А чего же он инструменты бросал? Пригодиться могли бы в другой раз…

— Они тяжелые, громоздкие. А ему бы только справиться с теми манто, что он каждый раз утаскивал. Меховая шубка ведь от килограмма до двух тянет, да и места занимает порядочно, даже в сложенном виде.

— А ты что, следственный эксперимент производил?

— Было такое дело, товарищ комиссар. Когда двенадцать шуб в куль бумажный сложили, сверточек получился весьма заметный. С таким на улице показываться — все равно что закричать: «Держите, я вор!»

— А он, может, не один, а два или даже три сверточка делал? Спешить ему зачем? Вся ночь в запасе.

— Я тоже так полагаю.

— А отверстия, говоришь, гладкие?

— Абсолютно. Не жалел труда, чтобы не зацепиться случайно за острый выступ и не оставить клочок своей одежды.

— Матерый волчище.

— И умный, расчетливый. Пробивал отверстия тютельку в тютельку. Сорок шестой размер у него. Мы по очереди лазили — только с таким размером плеч можно протиснуться в пролом.

— И никаких следов?

— Словно метелочкой после себя подметал и тряпочкой протирал.

— Вот-вот! И здесь так же. Но очень уж в этой сберкассе все аккуратно. Чересчур. Чуешь? Погоди, погоди. Ты что в окно уставился? Притомился? Может, все-таки поспишь? А мы кого-нибудь другого пошлем?

— Да нет, товарищ комиссар. Это у меня манера такая, думается почему-то так легче.

— Ага. Тогда, значит, бери машину и прямым ходом туда. Там эксперт наш хлопочет. Бурштейн. Знаешь ее?

— Толковый криминалист.

— Помозгуйте вместе. И завтра к вечеру встретимся.

— Есть, товарищ комиссар.

Час ночи… Сберегательная касса не очень большая, но и не маленькая. Расположена в старом трехэтажном доме в районе Марьиной рощи. Когда-то в этом помещении был магазин, если судить по большим витринам: сейчас они забраны изнутри металлическими решетками. Двойные двери с прочными запорами.

Войдя, Павел поздоровался с людьми в милицейской форме и в штатском. Одни из них сидели за длинным узким столом и писали свои нужные в таких случаях бумаги. Другие стояли группами, переговаривались, покуривая, обсуждали происшедшее. Навстречу Павлу поднялась полная, средних лет женщина с черными, коротко стриженными волосами. Форма капитана милиции казалась на ней случайной и сидела нескладно. Большие карие глаза, вдумчивые, глубокие, очень красили ее продолговатое, с полным подбородком лицо. Глаза светились сейчас доброжелательно, женщина улыбалась.

— Очень здорово, что именно вы приехали, Павел Иванович.

— Здравствуйте, Софья Исааковна. И вас подняли на ночь глядя?

— Что поделаешь, если интересующий нас контингент предпочитает «ночную смену»? Но пойдемте. Я вам покажу любопытные вещи.

Софья Исааковна открыла калиточку в деревянном барьере, перегораживающем комнату.

— Объект внимания грабителей. — Она указала на большой сейф у дальней стены. — Замок открывается специальным ключом и только когда набрана нужная комбинация цифр. Сейф открыли, взяли солидную сумму денег и облигации трехпроцентного займа, тоже приличную пачку. Потом сейф был снова закрыт.

— Симуляция?

— Не исключено. Во всяком случае, тут действовал кто-то знающий секрет замка. Да и ключ у него, вероятно, был.

— Отпечатки пальцев?

— Никаких. Все, к чему прикасались руки грабителей, протерто тряпкой, смоченной нашатырем.

— Заведующего привезли?

— Лежит у себя в кабинете с сердечным приступом.

— Сумма похищенного?

— Примерно двадцать тысяч рублей. Точно установят утром.

— Почему деньги и ценные бумаги остались на ночь в сберкассе?

— Не приехал инкассатор. Причина пока не выяснена.

— Все осмотрено, сфотографировано?

— Да. Вещественные доказательства изъяты. Документы оформлены. Заведующий предварительно опрошен.

— До чего с вами приятно работать, Софья Исааковна. Дальше бы так успешно продвигаться.

— Спасибо за комплимент. И я вам могу ответить тем же. Но насчет «дальше», боюсь, таких темпов не получится. Однако продолжим осмотр.

Софья Исааковна направилась во внутреннее помещение сберкассы. Здесь было устроено нечто вроде кухоньки — поставлена двухконфорная газовая плитка, возле нее — однотумбовый, покрытый клеенкой канцелярский стол и два простых стула. Немного подальше в углублении стены — металлическая раковина водопровода. А над ней небольшое окошко, квадратное, сантиметров сорока в поперечнике. Оно выходило во двор. Там, над одним из подъездов, очевидно ведущих в жилые квартиры, горела яркая, не прикрытая ничем лампа. В резком ее свете оконный проем выделялся особенно отчетливо. Он был прежде заделан тремя толстыми железными брусьями. Среднего сейчас не было. А два других, сильно отогнутых в сторону, образовали отверстие, напоминающее приплюснутую букву «О».

— Обратите внимание, как изъят средний брус. — Софья Исааковна взяла стул и показала Павлу на второй. — Влезайте, будет удобнее рассматривать.

Да, рассматривать было что. Средний брус грабитель не перепилил, а выпилил вместе с кусками кирпичей, в которых были закреплены его верхний и нижний концы.

— Преступнику нельзя отказать в находчивости: железный брус тяжелее и дольше пилить, и визгу не оберешься. А кирпич поддается легче, и звук от ножовки куда слабее.

— Почему же от ножовки? Тут выкрошены швы. Кирпичи вынуты целиком.

— Вы думаете? А по-моему, именно не выкрошены, а выпилены швы. Попробуйте пальцем — ни щербинки.

— Пожалуй, вы правы. А на какой стороне обнаружены следы известки, крошки кирпича?

— Вот в этом-то и загадка. Нет следов. Как корова языком слизнула. Во всяком случае, подручными средствами их найти не удалось.

— Пробы почвы под окном взяли для микроисследования?

— Конечно.

— Давайте еще выпилим и отправим в лабораторию кусок пола и соскобы с краев раковины. Очень было бы заманчиво установить, с какой стороны орудовали грабители — со двора или изнутри помещения.

Павел соскочил со стула и помог сойти Софье Исааковне. Потом приложил палец к губам, показывая, что надо говорить потише.

— Такое ли уж это решающее значение имеет? — Софья Исааковна вняла, однако, предостережению и перешла почти на шепот. — С окном все подстроено в расчете на нашу сверхнаивность: ясно же, что это инсценировка.

— Возможно. Но, с другой стороны, слишком бросающиеся в глаза детали…

— Говорят об их нарочитости, вы хотите сказать? Нет, здесь продемонстрирована не хитрость, а неопытность преступников. Посмотрите…

Подполковник Люстров, приехавший на место происшествия — мало ли в каком содействии нуждаются сотрудники управления, — застал самый разгар спора. Старший эксперт-криминалист и начальник опергруппы объяснялись больше жестами и были так увлечены, что даже не заметили вновь пришедшего, пока подполковник не обратился к Калитину:

— Чем можем помочь, товарищ старший лейтенант? Комиссар звонил и дал указание оказывать вам полное содействие.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Извините, что не приветствовал вас как положено. Обсуждали тут один вариант. И не очень сошлись во мнениях. Но будет, вероятно, лучше, если я вам поподробней изложу, над чем мы бьемся. Разрешите?

— Слушаю вас.

Понизив голос, Павел рассказал подполковнику Люстрову все, что связано с Каменщиком, о трудностях, с которыми столкнулся МУР при его розыске, о подозрениях в причастности Каменщика к ограблению сберкассы и о сути своих разногласий со старшим экспертом-криминалистом.

Беседа постепенно вышла за официальные рамки, может, потому, что они с Василием Никифоровичем почувствовали друг к другу симпатию, как это нередко бывает между людьми со сходными характерами, склонностями, житейскими принципами.

Воспользовавшись случаем, Павел просил подполковника еще раз проинструктировать участковых насчет поисков проданных манто и обязательно звонить ему, если будет что интересное. Подполковник обещал.

Заведующего сберкассой Савву Осиповича Туницкого допросить практически не удалось. Ему становилось все хуже, и врач «неотложки», приехавший по вызову, настаивал на немедленной госпитализации.

— Нельзя ли все же задать хотя бы несколько вопросов? Когда еще удастся побеседовать с человеком? А его показания могут оказаться решающими. Разрешите, пожалуйста, — попросил Люстров.

Врач неохотно согласился. И вот Павел уже сидит рядом с уложенным на сдвинутых стульях заведующим сберкассой, бледным до синевы, со впавшими щеками и бисеринками обморочной испарины на широком, с залысинами лбу.

— Скажите, пожалуйста, Савва Осипович. Громко говорить не надо, я услышу. Скажите, ключи от дверей сберкассы где обычно хранились?

— Ключи от дверей… всегда находятся… только у меня… Вторые экземпляры… тоже хранятся… у меня дома…

Заведующий произносил слова отрывисто: частое короткое дыхание делило фразы.

— Никто не мог бы сделать слепок с них?

— Нет… Ручаюсь.

— Хорошо. А ключи от сейфа?

— Их тоже… Два комплекта… Один… у меня… Второй… у зама…

— Никто другой не мог ими пользоваться?

— В очень… редких… случаях… Старший… кассир…

— Значит, и старшему кассиру известен код главного замка?

— Да… Но и мой зам… и старший кассир… безукоризненно… честные люди… Десять лет… работаем… вместе…

— Спасибо. Будьте здоровы, Савва Осипович. Не тревожьтесь, разыщем похитителей…

Утром, еще не успев открыть дверь кабинета, Павел услышал, как за дверью заверещал внутренний телефон. Дежурный из бюро пропусков доложил, что старшего лейтенанта уже минут тридцать ожидает гражданин Додин.

— Орест Анатольевич Додин, — представился вошедший. — Заместитель заведующего сберкассой. Простите великодушно, что нагрянул без приглашения, так сказать, по собственной инициативе. Но такое несчастье…

Приготавливая на столе нужные бумаги, Павел наблюдал за своим посетителем. Маленький, узкоплечий, в старой коричневой — из бумажной замши — куртке с большими накладными карманами. Он держался непринужденно. Лет за сорок, даже ближе к пятидесяти. Живой, быстрый взгляд. С любопытством рассматривал хозяина комнаты, обстановку в ней — скромные однотумбовые столы, обитые черным дерматином, простые стулья, большой сейф, похожий на плоский канцелярский шкаф.

— Садитесь, — предложил Павел. — Итак, что вы хотите сообщить?

Додин проявил отличное знание своего дела и необыкновенную память. Он помнил, чем занимался, как провел буквально каждую минуту в течение последних нескольких суток. О своем заве и подчиненных знал всю подноготную. Ограбление считал делом рук опытного «медвежатника».

— Закрываем мы в восемь часов вечера. На улице темным-темно. Лампочку над парадным во дворе вывернуть ничего не стоит. А окошко находится за углом стены. Поставь мусорную бадью — она высокая — и действуй себе сколько душе угодно.

— Правильно, Орест Анатольевич. Так оно скорей всего и было. Но вот грабитель проник в сберкассу. Подошел к сейфу и сказал: «Сезам, откройся!»

— А что? Подумаешь, секрет какой! Знатоку этот древний сундук вскрыть — чепуха чепуховская. Не верите? Пожалуйста, докажу.

Заместитель заведующего похлопал по солидно оттопыренным карманам куртки, вытащил из одного металлический футляр для очков. Раскрыл и из-под ветхой фланелевой подкладки достал бумажку.

— Специально выписал из книги учета профилактических работ. Восьмого июня прошлого года наш сейф забастовал. Не открывается, и все тут. Вызвали мастера из конторы ремонта сейфов. И что же? В полчаса открыл.

— Фамилии мастера у вас нет?

— Здесь нет. В книге записана.

— Вот мой служебный телефон. Позвоните, пожалуйста, сегодня. И скажите мне его фамилию. Договорились?..

Сергей Шлыков после допроса старшей кассирши возмущался:

— Подобрал ты мне, Паша, клиенточку, низкий поклон тебе аж до земли. Алла Яковлевна Чугунова. Ну и характерец! Точно по фамилии.

— А если без эмоций. Какие показания она дала?

— Кое-какие дала. Но чего мне это стоило!

— То есть?

— Неизвестно, кто из нас кого допрашивал. Что считала нужным, то и говорила. Семь верст до небес и все лесом. А толку чуть.

— Так и «чуть»?

— Ну не «чуть», конечно. Кое-что полезное я из нее вытянул. Например, теперь с ее слов знаю назубок все должностные инструкции и все биографии сотрудников сберкассы.

— А как отзывается о тех, что тоже имели доступ к ключу?

— За себя, говорит, отвечаю. А насчет зава и зама ничего сказать не могу — ни плохого, ни хорошего.

— Проверить все же надо всех троих. И еще займись мастером по ремонту сейфов. Фамилию возьми у Додина.

— Значит, круг еще расширяется?

— Выходит.

Павел встал, чтобы сделать несколько рывков руками, — после длительного сидения захотелось немного размяться. Так кто из них? А может, тут сговор и так или иначе, но замешаны все трое? Кто же?

Заведующий сберкассой Савва Осипович Туницкий щепетильно честный человек. Отличный семьянин. Ни на что плохое не способен. Таково мнение сослуживцев.

Хорошо говорили и о заместителе Туницкого:

— Додин? Орест Анатольевич? Грабителем представить совершенно невозможно. Государственная копейка для него святыня. А дома добряк, широкая натура, близкие в нем души не чают.

Больше всего сгущались краски вокруг Аллы Яковлевны Чугуновой, старшего кассира. Одинокая, уже немолодая женщина с весьма нелегким нравом. В сберкассе знали, что ее очень изменило большое личное горе, которое Алла Яковлевна с трудом пережила. В первое время сослуживцы старались ни на минуту не оставлять Чугунову на работе одну, приглашали к себе, всячески старались ее отвлечь. Но Алла Яковлевна в лучшем случае отмалчивалась. И постепенно забылась причина, осталось только следствие — нетерпимый, сварливый человек, от злой раздражительности, желчности которого немало страдали товарищи по работе. А почти со всеми соседями по квартире у нее сложились такие отношения, что те разговаривать с ней не желали, чтобы не нарваться на грубость или оскорбление.

И все же честность старшего кассира ни у кого сомнений не вызывала.

Оставался Трофимов — мастер, производивший ремонт сейфа. Старый рабочий, он уже почти четверть века трудился в ремонтной конторе.

В отделе кадров треста, которому подчинена контора, доверительный разговор восприняли даже с некоторой обидой.

— Милиция зря интересоваться, конечно, не будет Мы понимаем. Хотя и не в курсе. Но если наше мнение хотите узнать, то грешить на Александра Назарьевича никак нельзя. Его в Госбанк вызывали, в хранилище драгоценных металлов. Одни благодарности у человека…

Так кто же? Это мог быть только один из четверых. И больше никто. А если кто-нибудь из четверых допустил оплошность, которой мог воспользоваться пятый?

Павел докладывал начальнику управления свои соображения. А комиссар слушал его, одновременно подписывал бумаги и еще не упускал из виду доносившийся из динамика разговор, который вел по селектору его заместитель. Переключил селектор на себя и стал уточнять задание частям — на следующий день милиция должна была обеспечивать порядок перед началом и после завершения большого празднества на стадионе имени Ленина.

Но вот комиссар, отключившись от селектора, снова взялся за бумаги и сразу сказал Павлу, будто он и не прерывал разговора с ним:

— Ага. Значит, только и есть свет в окошке, что твой Каменщик. А двадцать тысяч, украденные у государства? Это так, второстепенное обстоятельство?

— Вы же сами говорили, Борис Константинович, что надо прежде всего сосредоточить усилия на…

— А я о чем, по-твоему, сейчас толкую? Распыляться велю, что ли?

Трудно было понять, то ли комиссар подтрунивал над молодым сотрудником, то ли выговаривал ему всерьез.

— Правильно, Калитин. Критикуй начальство.

— Да я, Борис Константинович…

— Точно. Я Борис Константинович, ты Павел Иванович. А как Каменщика величают? И того, кто сберкассу ограбил? Не знаем? Слушай, Калитин. Если правду толкуют насчет того, что с годами практики у сыщиков особая интуиция вырабатывается… В общем, сдается мне, ходил Каменщик возле сберкассы. Вот что!

Комиссар как-то изловчился незаметно взглянуть на своего явно озадаченного собеседника. Помолчал. Добавил:

— Насчет интуиции я тебе, конечно, ничего не навязываю. И ни на чем не настаиваю. Это самое распоследнее — уткнуться в заранее придуманную схему. Сколько версий возникнет, столько и разрабатывай. Но сберкасса — тоже версия. Сейчас разделаюсь с этой горой бумаг, пригласим полковника Соловьева и вникнем во все варианты.

Ничего неестественного или настораживающего не было в том, что работник угрозыска зачастил в меховой магазин. Так оно и должно быть — как же милиция может обходить вниманием место, где было совершено преступление.

— Как вы считаете, — спрашивал Кулешов товароведа Олега Анисимовича Коптяева, — если мы найдем одно из украденных манто и покажем вам, сможете узнать, что оно именно то, похищенное?

Старый товаровед, уже добрых три десятилетия занимавшийся мехами, смущенно покашлял для начала и односложно ответил:

— Отчего же.

— А по каким признакам вы бы это определили?

— Завиток особый. Только одна партия такая была. В торговом складе осталось несколько пальто. Извольте пройти, покажу.

Спустились в склад. Посмотрели. Петр продолжал допытываться.

— А кроме завитков? Нет ли еще чего такого, что как гвоздем прибило бы: ваша это шуба — и вся недолга?

— Пожалуйста, — товаровед пропустил Петра вперед, и они снова поднялись по деревянной лесенке в торговый зал. Олег Анисимович подошел к висящим вдоль стены на плечиках серым смушковым шубам. — Обратите внимание. Каждый товаровед по-своему прикрепляет товарную бирку. Я, как пальто осматриваю, ценник булавками под левым лацканом пришпиливаю. Раз ценник здесь находится, значит моя рука, манто мною осмотрено, и я в нем уверен: без брака, значит, полноценное.

— И что же?

— А то, что вор навряд ли булавки в завитках разыскивать станет: сорвет бирку с ценой — и все. А булавочки мои останутся.

— Вы полагаете?

— Будьте уверены. Булавка у нас длинная, тонкая, а маленькая, закругленная в петлю головка совсем в меху незаметна. Ее и знающий человек не сразу найдет. А уж тот, кому невдомек, и подавно.

— Хорошо бы…

Дотошный, с острым, внимательным взглядом старый товаровед все больше нравился Петру. Со своими мохнатыми, широкими, сросшимися в переносье бровями, колючим, исподлобья взглядом и привычкой все делать больше молчком, Олег Анисимович производил впечатление нелюдима. Но это было не так. Просто Олег Анисимович знал цену слову, зря его на ветер не бросал и, как обычно мастера очень высокой квалификации, истово соблюдал свое достоинство. «Не люблю зря суетиться», — сказал он Петру, когда они поближе познакомились. В торге о Коптяеве тоже говорили как о человеке вполне достойном доверия. С Олегом Анисимовичем вместе и отправился однажды Петр после закрытия магазина домой, заявив, что ему тоже в сторону Елоховской площади, где жил Коптяев.

— Погода терпимая. Что, если, Олег Анисимович, пару остановок мы с вами пешочком?

Товаровед промолчал. Но пошел рядом. Когда они уже были недалеко от сада Баумана, старший лейтенант сказал:

— Помогите нам, Олег Анисимович. Не все ясно кое с чем в магазине. Можем мы рассчитывать на вас?

— Раз спрашиваете, значит можете. Чего уж там. Не маленький. Понимаю, что не зря вокруг вьетесь. Какая такая надобность во мне?

— Надобность большущая. Как, по-вашему, не мог ли преступник иметь сообщника из числа тех, кто работает в магазине?

— Вам виднее.

— А вы как считаете?

Старый товаровед беззвучно пошевелил губами, словно репетировал то, что собирался вымолвить.

— Не знаю. Определенно сказать не могу.

— А не определенно? Насчет кого сомнения есть у вас?

— Не возьму греха на душу. Не выпытывайте. Зол я на него. А со зла и ангел чертом показаться может.

— Вы Федора Матвеевича Горлова имеете в виду?

Коптяев неожиданно остановился и недоумевающе-вопросительно взглянул на Петра.

— С чего вы взяли?

— Так вы сказали: «зол я на него». А «он» только один в магазине. Остальные «она».

— Вот оно что. Нет, за Федора Матвеевича опасаться нечего. Я его знаю без малого тридцать лет. И только одно доброе видят от него и люди и дело.

— Допустим. Тогда о ком же речь? И какие отношения могут быть у директора с Розой-продавщицей?

— С Розой? Тут грешок небольшой есть.

— А именно.

— Сноха она ему. Не надо бы, конечно, жену родного сына на работу принимать. Да так вышло. Никто об этом не знает. Фамилиями они разные. Сын вскорости, как женился, в армию пошел. Матвеич и задумал, чтобы сноха на глазах побольше была, взять ее в магазин ученицей.

— Так. А все же злы на кого вы, Олег Анисимович? Кто этот черт, который и ангел одновременно?

Олег Анисимович свернул в скверик возле больницы, смахнул снежок со скамейки, опустился на нее. Жестом пригласил Петра сесть рядом.

— Нелегко все это снова затрагивать, потому мы с Горловым, получается, опростоволосились дальше некуда. Но и утаить нельзя. Повадился к нам в последнее время в магазин инспектор торга Михаил Юрьевич Липский. То да се, об этом и другом разговоры заводит. Ловкий такой, оборотистый и хитрый, опасливый. Все так подбирал обстановку для разговора со мной да и с директором, чтобы кругом никого из посторонних не было. И настал такой момент, когда он прямо выложил:

«Хотите товар ходовой иметь? Желаете план выручки перевыполнять? Пожалуйста. Будете в передовых ходить и регулярно — как часы! — премию класть в карман. А я от этого тоже хочу иметь свой маленький «навар».

Предложил Липский махинацию, которую обнаружить было трудно, а ему она действительно могла давать приличные денежки. Надо было только некоторые первосортные манто оформлять вместе с Липским как бракованные, уцененные и продавать их только тем клиентам, которые будут приходить с приветом от него, Михаила Юрьевича.

— Мы его, этого комбинатора, выпроводили с Горловым из магазина чуть ли не взашей. Но заявлять никому о нашем разговоре не стали. И стыдно было, что он с нами посмел обсуждать такие дела. И, честно говоря, боялись, как бы нам не испортить отношения с торгом: Липский там числился в самых что ни на есть образцовых.

— Спасибо за сигнал. ОБХСС займется, несомненно, и Липским и его окружением в торге. А можно ли, Олег Анисимович, такой вывод из вашего рассказа сделать, что вы подразумеваете какую-то связь между Липским и вором-«меховщиком»? Что вы здесь могли бы нам подсказать?

— Подсказать ничего не могу. А наблюдения некоторые сообщу. Липского мы в магазине, сами понимаете, не жаловали. А с него как с гуся вода. Ходит к нам будто ни в чем не бывало. Посмеивается даже. Раньше заглядывал в магазин раз, от силы два раза в неделю. А перед ограблением наладил чуть ли не каждый день.

— Так. А еще что?

— Вы знаете, вор хватал пальто не подряд, не наобум. Почти совсем в темноте орудовал, при слабом освещении от уличных фонарей. А выбирал самые лучшие, самые дорогие манто, между прочим, висевшие, как правило, во втором ряду.

— Это мы заметили.

— А Липский немало времени провел именно возле этого ряда с дорогими пальто. Все доказывал Федору Матвеевичу, что мы их напрасно держим в торговом зале, а не в складе, где созданы какие надо условия для хранения. А наверху, мол, и температура непостоянная, и свет солнечный на них попадает.

— Зачем же понадобился этот ряд? Думаете, тайные заметки для вора на избранных манто делал?

— Кто его знает, что он там творил. Я сказал, что видел. Только не зря он шастал к нам. И не зря еще в парадном все покуривал, откуда пролом был устроен. Такой тип зря ни одного шага не ступит.

— А вы его и в парадном замечали?

— Не я. А Роза. Не впервой, говорит, Липский там стоит, когда я с обеда возвращаюсь. Зачем он в парадном стены подпирал?

— Случайно, возможно. Троллейбусная остановка недалеко. Или условился с кем, ожидал.

— Случайно и чирей не вскочит, извините за грубость.

— Что-то не очень последовательно вы заключаете нашу беседу. — засмеялся Петр.

— Не знаю, не знаю. Впрочем, вы, может, и правы. И мне, старому дураку, незачем напраслину на человека возводить…

Снова квартет друзей ломает головы над тем, какие из добытых фактов считать полезными, класть в копилку верных ориентиров, а что отбрасывать как ненужную шелуху, на поиски которой только понапрасну затрачено время.

Петр, Валерка и Сергей уходят — их ждут очередные проверки. А Павел остается, через час ему надо делать подробный доклад: все, что связано с Каменщиком и сберкассой, остается под неослабным контролем руководства управления. Что же он доложит?

Иногда в процессе расследования преступления уподобляют решению сложной математической задачи, уравнения со многими неизвестными. Но строгая математическая наука подчинена раз и навсегда установленным законам, она оперирует известными формулами, и лишь от знания, опыта, дарования ученого зависит, насколько быстро он сумеет справиться с подсчетами, выдать правильный ответ. А розыск преступника? Да нарушитель закона каждый раз такие номера выкамаривает, розыск его чреват столькими неожиданностями, что к нему с одними и теми же мерками и подходить нечего. Что ни новая встреча с человеком, то своя специфика, свой подход и… своя загадка. И стечение обстоятельств, казалось бы абсолютно бесспорных — ну, еще шаг, и все откроется, все станет на свои места! — вдруг оборачивается совсем иной стороной, и опять надо начинать снова. Так с какими же выводами он пойдет к начальству?

Павел встает и прохаживается. Берет со стола Сереги Шлыкова и машинально листает толстый том «Руководства по криминалистике» Локара. На переведенную у нас книгу этого известного француза в библиотеке управления образовалась целая очередь. Серега изловчился как-то, используя свою давнюю дружбу не столько с библиотекой, сколько с библиотекаршей, и вот группа Калитина расширяет свой кругозор. Павел тоже прочел Локара. Ничего не скажешь, и мысли дельные и советы в принципе подходящие. Даже Шерлока Холмса посчитал нужным упомянуть: дескать, детективные рассказы Конан-Дойля вовсе небезынтересные для специалиста. Криминалистика действительно взяла в свой арсенал исследование, например, соскобов грязи, о которых писал Конан-Дойль. Так же, как не обошла вниманием весьма интересные рассуждения Эдгара По о психологии обыска. Или взять научно обоснованные приемы допроса преступника, которые так великолепно демонстрирует в своих произведениях Сименон. Совсем не бесполезно использовать их, эти приемы, и профессиональному следователю. Все это так. Но каково пришлось бы Холмсу времен Конан-Дойля и современному Холмсу, созданному воображением Жоржа Сименона, методичному и уравновешенному инспектору Мегрэ, окажись они в наших условиях? Психология преступников, логика их действий, о которых писали Эдгар По, Конан-Дойль, пишет Сименон и которые рассматривает с позиций науки Локар, разбираются под углом зрения буржуазного мира, его законов, его особенностей. А у нас откуда взялся рецидивист Каменщик? Как может он совершать преступления и такое долгое время оставаться неуловимым?

Еще в университете Павел не на жизнь, а на смерть схватывался во время семинара с молодым преподавателем, который вел занятия со студентами-второкурсниками. Тот утверждал, что в социалистическом обществе нет и не может быть социальных причин преступности.

— Но это же смешно. Это же все равно что заявлять, будто причины преступности биологические или что преступность вообще не имеет причин, — пожимал плечами Павел.

— Значит, по-вашему, выходит, что в природе капитализма и социализма в равной степени заложены социальные явления, толкающие или могущие толкнуть людей на преступления?

— Извините, но вы или не понимаете, или не хотите понять то, что я говорю.

— Есть еще вариант, — пришел на помощь другу Сергей Шлыков, почувствовавший, что полемика приобретает нежелательный уклон. — Вероятно, ты, Павел, недостаточно точно формулируешь свои мысли.

— Четче быть не может. Я вовсе не имею в виду коренные социальные причины, присущие обществу с антагонистическими классами и обществу бесклассовому. Никому и в голову ничего подобного не может прийти. Но если мы будем вообще отрицать, что существуют причины преступности как социального явления, то практически окажемся беспомощными в борьбе с нею.

Уже немало лет минуло со времени этой дискуссии, огоньки которой потом нет-нет да и вспыхивали не только на других курсах университета, но и среди нынешних товарищей Павла, сотрудников милиции. Сколько времени оттого понапрасну потеряно в борьбе с той же рецидивной преступностью. Ведь вовсе недалеко то время, когда наше уголовное право вообще не признавало рецидива, делало вид, что оного будто бы совсем нет в природе. Только сейчас приняты основы законодательства, где четко и ясно сказано — такое зло существует, имеет такое-то социальное лицо и пути борьбы с ним такие-то. А потому, что мы многое упустили, ныне каждое четвертое преступление в стране — дело рук именно рецидивиста. «И новые рецидивисты появляются у нас вот из-за таких, как я, — безжалостно корил себя Павел. — Сколько месяцев подряд орудует Каменщик в Москве, бравирует прямо своей неуловимостью. И конечно же прав был Петя Кулешов, когда мы о «разгонщике» Матюшине говорили. Закоренелым преступникам, на которых никак не действует одно, второе, третье пребывание в исправительно-трудовой колонии, таким убежденным рецидивистам суд должен продлять срок заключения. Обязательно нужен такой закон. Нельзя выпускать на свободу потенциального врага общества…

Ясно лишь даже для меня, с моим еще микроопытом, — вздохнул Павел, — что одно — причины преступности как социального явления в целом. А другое — причины конкретного преступления, которые вовсе не обязательно окажутся характерными как социальные закономерности. Так что рецептов на все случаи жизни никак не отыщешь ни в самых мудрых учебниках, ни в научных трактатах. И далеко не всегда почерпнешь в опыте даже наиболее маститых ветеранов розыска. Надо самому устанавливать что к чему и самому делать выводы. И еще необходимо суметь в определенный момент расследования на время отступить в сторону от известных тебе фактов, чтобы взглянуть на них не «изнутри», не глазами кровно заинтересованного в открытии истины, а как бы бесстрастно: оценить их, взвесить отдельно и в совокупности, будто тебе просто надо разобраться в достоинствах и ошибках методики кого-то другого».

Сейчас это было тем более необходимо, что фактов наваливалось со всех сторон даже с излишком. Словно кто-то невидимый поставил себе целью дезориентировать, запутать Московский угрозыск. Одних звонков в управление каждый день раздавалось по нескольку десятков. В МУРе теперь практически были осведомлены о всех случаях продажи меховых манто с рук. Больше всего сообщали о цигейковых пальто. Это была явная оплошность, что цигейковые шубы не исключили в телефонограмме. Они прямо задавили группу Калитина, эти сигналы о цигейках. Но было достаточно сообщений о меховых пальто, которые вполне могли быть похищены Каменщиком. Каждый такой случай, естественно, тщательно проверяли, на что уходило немало усилий. Звонок — возникала надежда на удачу. И гасла. Возникала и гасла…

Как бы поддразнивая, милицейский телефон на столе пронзительно заверещал.

— Павел Иванович? Подполковник Люстров. Здравствуйте. Есть небольшие новости.

— День добрый, Василий Никифорович! Слушаю вас.

Подполковник рекомендовал Павлу сейчас же подослать кого-нибудь из его группы в Люберцы.

— Воспитанник мой в тамошнем ОБХСС работает. Жохов фамилия. Лева Жохов. Позвонил только что. Говорит, одна шубка любопытная появилась в поле зрения. Займетесь?

— А как же. Обязательно. Большое спасибо.

— Пока не за что. Интересно, как там у вас все повернется с Каменщиком? Будет что подходящее, сообщите.

— Непременно. А вы продолжайте, пожалуйста, теребить своих участковых. Хорошо?..

Ехать некому. Надо самому. И хочется самому. Кажется — уже который раз кажется! — что выйдут наконец на правильный след.

Разрешение на выезд получено моментально. И вот уже милицейский «газик» торопится по Рязанскому шоссе.

Первое знакомство с оперуполномоченным Люберецкого ОБХСС Левой Жоховым состоялось уже по телефону, и поэтому Павел сразу взял быка за рога. Но не тут-то было. Неторопливый, грузноватый, несмотря на молодость, Лева Жохов чувствовал себя полноправным участником предстоящих событий — не каждый день удается оказывать услугу столичному розыску. И Лева, хотя и видел нетерпение гостя, принялся рассказывать с обстоятельностью, которая казалась ему совершенно обязательной в такой ситуации.

— Я и говорю. По просьбе подполковника Люстрова Василия Никифоровича я попристальней всматривался во все щелочки, где могла показаться интересующая вас шубейка.

— И нашли такую щелочку?

— Кажется. Я знаком с одной спекулятивного склада тетенькой, которая предлагала другой тетеньке каракулевую шубу за четыреста пятьдесят рублей, когда стоит такое манто вдвое дороже.

— А где первая тетенька живет?

— Поехали, покажу.

Поехали. Первая тетенька сказала, что шуба не ее.

— Клавка попросила продать. Говорит, четвертной билет за услугу не пожалею. Срочно, мол, деньги нужны.

— Что за Клавка?

— Я ее мало знаю. Зинку знаю.

— Какую Зинку?

— Клавкину сестру. Она на нашем рынке овощами торгует. А Клавка ей помогает. Как войдете на рынок, ихняя палатка слева.

На месте оказались и Клавка и Зинка. Пригласили их в комнату милиции при рынке.

Обе, низенькие, пухлые, с крикливыми голосами, наперебой выражали свое возмущение. Но слово МУР как током тряхнуло обеих. Сестры присмирели.

— Где шуба?

— У меня в тахте, — отвечает Зинаида. — Она, шуба, значит, не моя. Знакомая уговорила: продай, поблагодарю по-царски. На юг, сказала, переезжает, на кой она там.

— Что за знакомая? Где живет?

— Капа ее зовут. Где живет — я и не спрашивала. Буфетчица она. Мне предложила свое место, потому уезжает вместе с мужем.

— Где работает?

— Говорила, да я запамятовала.

— Где живет — не знаете. Где работает — тоже. Но то, что она, эта Капа, вам шубу поручила продать, помните?

— А как же?

— И деньги за шубу вы не себе возьмете?

— Шутите, гражданин начальник. Капе и отдам.

— Сколько?

— Четыре с половиной сотни. Копеечка в копеечку.

— А как же отдадите, когда Капу, свою дорогую подружку, не знаете, как найти?

— Не подружка она мне вовсе. Знакомая. А деньги должна взять в следующее воскресенье. Обещала прямо на рынок ко мне заскочить.

— Четыре с половиной сотни — деньги немалые. Как же это она вам доверила их, знакомая ваша?

— Хорошая знакомая. И доверила.

— Путаете вы, Берестова, что-то. А зря. Ладно. Разберемся. Садитесь, Клава, Зина, в наш кабриолет и прокатимся в Москву.

Первым делом, как въехали в Москву с Рязанского шоссе, Павел велел водителю своего «газика» свернуть на Садовую. Около Красных ворот, подвывая сиреной, срезали угол — и прямо к меховому магазину.

Олег Анисимович оказался на месте. Его пригласили в контору директора и попросили осмотреть привезенное манто.

Старый товаровед долго гладил шубу по ворсу и против. Рассматривал на свет. Щупал подкладку и борта.

— Наша, — негромко сказал он наконец. И повторил, снимая очки, которые надевал в очень редких случаях: — Точно. Наша.

— Завитки?

— И завитки. И остальное все.

Олег Анисимович отвернул у пальто левый борт.

— Две булавочки. Остались Ценник сорвали, а булавочки тут как тут. Наша шуба, не сомневайтесь.

— Спасибо, огромное спасибо вам, Олег Анисимович. А вы, Федор Матвеевич, не продавайте, пожалуйста, одну-две шубы из этой же партии, — попросил Павел директора магазина, который тоже присутствовал при церемонии опознания похищенного манто.

— Нужны будут?

— Обязательно будут нужны. Мы изымем их у вас на несколько дней для официальной экспертизы.

— Ладно. Задержу шубы. Все сделаю. Только бы поймать прохвоста. А то меня, право слово, инфаркт хватит со всеми этими переживаниями…

В воскресенье таинственная Капа, как и можно было предполагать, на Люберецкий рынок не пришла. А может, эта Капа не что иное, как миф, защитительная завеса для ловчащей Зинаиды?

— Придется вам, Берестова, отвечать по всей строгости закона, по крайней мере за сбыт краденого, если не за соучастие в грабеже. Неужели вы не понимаете, что обязаны помочь нам найти буфетчицу Капитолину, что только тогда вам, возможно, удастся избежать наказания? Почему не говорите правды?

Зина запричитала было о том, какая она несчастная, но весьма быстро перестала. И как ни в чем не бывало, спокойным голосом, сказала допрашивающему ее Павлу:

— Вопросики лучше задавайте, мне так будет легче.

— Где и когда познакомились с Капой?

— С месяц назад в ресторане Казанского вокзала. Мы там с сестрой перекусывали, поезда ждали.

— И она как увидела вас, так сразу и подбежала?

— Мы к ней за столик подсели.

— Одну деталь уточнили. Пойдем дальше. Одна она была?

— С мужчиной. Только он вскорости ушел.

— Описать его можете?

— Средних лет, такой представительный. С портфелем. Или нет, с чемоданчиком небольшим.

— Не густо. А как она выглядит?

— Хорошо выглядит. Блондинка, правда крашеная. Но симпатичная. Полная такая. Веселая. Шампанское все пила. И шоколадом «Слава» закусывала.

— И потом сразу предложила шубу продать?

— Не сразу. Мы разговорились.

— О чем?

— Мы сказали Капе, что в Люберцах торгуем. В палаточке. На рынке, значит. От торга тамошнего, А она обрадовалась. «И я, — говорит, — по торговой части. Буфетчицей работаю».

— Где?

— Тогда она не сказала.

— А когда сказала?

— Она к нам на рынок несколько раз потом приезжала. Два раза на поезде и один раз на такси.

— Это когда шубу привозила?

— Тогда.

— А вам не показалось странным, что Капа о вас знала все, что ей надо, а вы о ней — ничего. С чего бы это? Когда продаешь свою, а не чужую, краденую вещь, чего же таиться?

— Она и не таилась. Я сама не спрашивала. На кой мне нужен ее адрес? Все равно уезжает.

— Так вы же сообщили, что Капа свое место вам отказывала. Как же могла между вами идти речь о буфете, который находится в безвоздушном пространстве?

— Ничего не в пространстве. Капа говорила мне, где ее буфет. Только длинное название, и я его начисто забыла, это ее министерство.

— В министерстве, значит?

— Вроде бы. А может, в тресте.

— Где оно находится, это министерство-трест? Далеко? Насчет того, как вам ездить в Люберцы, разговора не было?

— Был. Что было, то было. Капа хвалилась, что близко к вокзалу. И десяти минут ходу от Казанского, мол, мне не будет, если оформят.

— Не путаете опять, Берестова? Верно говорите?

— А что она мне, Капа эта? Сестра? Подруга закадычная? Чего мне из-за нее пропадать?

И Зинаида вновь попыталась выжать слезы из своих маленьких, сильно разрисованных глаз.

Что делать? В районе Комсомольской площади несколько десятков министерств и различных крупных учреждений, имеющих свою столовую или буфет. Ходить по всем вместе с Берестовой и искать Капу? А если ее вообще не существует, этой Капы? Или она наврала насчет буфета, да еще министерского? А если, затратив неизвестно сколько времени, Капу удастся обнаружить, а она укажет еще на кого-нибудь пальцем — дескать, вон кто поручил ей продать шубу? Все равно разыскивать Капу будем, решил Павел. Как там сложатся события с Липским или с той же сберкассой, еще неизвестно. А тут есть реальная улика — похищенная шуба. И всю цепочку передающих ее друг другу рук необходимо пройти до конца.

И пошли. Пошли споро, воодушевляемые мыслью, что именно на этот раз близки к цели, и подгоняемые еще морозцем да резким московским ветерком. Из министерства в министерство. Из учреждения в учреждение. По часовой стрелке, кру́гом, по всему району Комсомольской площади — площади трех вокзалов. Подымались по лестницам, взлетали на лифтах, опускались в подвальные этажи. И всюду спрашивали только одно:

— Скажите, пожалуйста, где у вас здесь буфет или столовая?

Шли по коридорам учреждений вчетвером: Петр, Валерка Венедиктов и Сергей Шлыков, а впереди семенила, испуганно озираясь, Зинаида, одетая в шубейку из синего, похожего на бобрик искусственного меха и зеленый платок. Они подходили к помещению буфета, Зинаида заглядывала в комнату, рассматривала продавщицу. Сергей снимает шляпу и вежливо осведомляется у хлопочущей около кофеварки буфетчицы:

— Будьте любезны сказать, а Капа сегодня что — выходная?

Второй день поисков подходил к концу, когда неутомимые молодые люди, поддерживая под руки Зинаиду, едва волочившую от усталости ноги, открыли широкие стеклянные двери подъезда, сбоку которого виднелась большая вывеска: «Министерство…» Машинально, уже совсем не таясь, Зинаида перешагнула порог комнаты, где сотрудники министерства оживленно переговаривались в большой очереди у буфетной стойки, и вдруг стремительно отпрянула назад.

— Капка, — прошептала она, норовя податься в сторону выхода.

Каждое дело, попадавшее к Павлу, каждое новое преступление, которое доводилось раскрывать, неизменно оставляли у него свою главную заметку в памяти. Одно — спецификой метода, примененного уголовником, другое — сложностью логического построения, которого потребовал розыск, третье — риском, опасностью, сопряженными с задержанием готового на все преступника. А дело Каменщика потом не единожды со всех сторон анализировалось им, как встреча с ухищреннейшим рецидивистом, особо опасным рецидивистом. Как хитрый, осторожный зверь, не раз битый, не раз попадавший в капканы, он знал, что нельзя вообще не оставлять никаких следов. Но можно это делать неумышленно, с испуга, по неопытности. А можно и совсем иначе. Вот вам, дорогие преследователи! И здесь и там мои следы. Разбирайтесь в них, кидайтесь в разные стороны, цапайте второстепенных или невольных моих помощников. А я от вас всегда в конце концов уходил и теперь уйду.

…Пока Петя Кулешов действовал в меховом магазине и добирался до Липского, а потом вместе с Валеркой Венедиктовым и Сергеем Шлыковым отмеривали километры по коридорам министерств в поисках буфетчицы Капы, Павел все с большим рвением углублялся в расследование происшествия в сберкассе. Такие там выяснились многозначительные совпадения! Старший кассир ограбленной сберкассы Алла Яковлевна Чугунова, например, та самая, что знала код замка и имела доступ к ключам от сейфа, жила, оказывается, в одной большой коммунальной квартире вместе с семьей… Липского. Да, да, инспектора из торга Липского, так «тяготевшего» к ограбленному меховому магазину. Напрасно ли старался сам король-случай, который свел их в одной квартире? Или интуиция комиссара Дубинина не обманула и Каменщик действительно похаживал возле сберкассы? Ведь за это время решительно отпала версия о симуляции ограбления. Экспертиза почвы под окном сберкассы, куска пола в помещении, соскобов с краев раковины, над которой расположено окно, привели к выводу, что проникли в сберкассу снаружи и были воры отнюдь не новичками.

Что же касается Липского, то и о его жизни, интересах, привычках, знакомствах работники угрозыска знали уже очень многое. И ничего компрометирующего, ничего хотя бы косвенно дававшего повод заподозрить. Старательный работник. Вежлив до приторности и на службе и с многочисленными жильцами квартиры. Особенности? Не любит ходить в гости и никогда не приглашает к себе. Вечера порой проводит в бильярдной Парка культуры и отдыха имени Горького. Есть одно вполне благопристойное увлечение: в воскресные дни обычно выезжает на рыбалку, чаще всего на Химкинское водохранилище. Но улов привозит редко. Так сказать, незадачливый рыбак. И все же… В манере вести себя, в блеклом, старательно прямом взгляде Липского было что-то такое, что скорее приближало его к черту, нежели к ангелу, если вспомнить характеристику, которую дал инспектору торга старый товаровед по мехам Олег Анисимович Коптяев.

Чем больше перечитывал Павел разные бумажки со сведениями о Липском, тем сильнее возрастало в нем чувство настороженности. Незадачливый! А может, скорее «задачливый» рыбак, только улов у него особый? Но ограничивается ли он махинациями с меховыми изделиями или как-то связан с ограблением сберкассы? И какие у него могут быть точки соприкосновения с рецидивистом Каменщиком? Он, Липский, и есть Каменщик? Чепуха! Все прошлое его как на ладошке. Такие типы обычно предпочитают доставать горячую картошку из костра чужими руками. Да и пока против него улики только косвенные — одни разговоры да предположения. Так что не станем торопиться, понаблюдаем еще за житьем-бытьем инспектора. И будем терпеливо ждать, что Капа даст: ее поведение тоже немало темных сторон может прояснить.

И вот среди постоянных посетителей министерского буфета появились новые лица — юноши, девушки, люди средних лет, которые запросто, как давние знакомые, беседовали со многими здешними сотрудниками. А в вестибюле министерства буфетчицу нетерпеливо поджидали Петя Кулешов, Валерка Венедиктов и Сергей Шлыков с товарищами. Им выпала наиболее сложная и ответственная задача: провожать Капитолину Сысоеву домой, интересоваться ее возможными встречами.

Но Капа, никуда не сворачивая, нигде и ни с кем не останавливаясь, направлялась в эти дни после работы только домой, а утром на работу. Ходила пешком. Жила с уже взрослым сыном-старшеклассником неподалеку, в Хохловском переулке, возле Покровских ворот. Жила в старинном доме давно, здесь и родилась, ее все тут знали и ничего худого за ней не замечали.

Капа была явно чем-то встревожена. Шла всегда быстро, то и дело оглядывалась. Неужели учуяла опасность? Что ж, вполне возможно. Почему бы не допустить, думал Павел, что Капа заметила Берестову и сделала для себя необходимые выводы? А если она нашла возможность предупредить Каменщика, а тот — других своих сообщников?

Инспектор торга Михаил Юрьевич Липский вел себя не менее осторожно. По вечерам сидел дома, даже бильярдную перестал навещать. Чересчур осмотрительно вел себя Липский, давая таким образом новые основания предполагать, что имеет какие-то неведомые пока контакты с шайкой грабителей. Какие контакты?

Еще в студенческие годы Павел любил размышлять… на бумаге. Он знал, что особенность эта придана довольно значительному числу персонажей литературных произведений о работниках милиции. Посмеивался поэтому внутренне над собой, но отказываться от своей привычки не собирался. Карандаш помогал разобраться в том, что не поддавалось осмыслению сразу. Когда выстраивались на белом листе слова или становились схематическими рисунками мгновения назад существовавшие только в его воображении образы, было гораздо легче представить себе сущность, смысл явления или связи явлений, которые до того никак не прояснялись.

Так выходило и сейчас. На двойном развернутом листе бумаги — чтобы было нагляднее — появились в кружках крупные буквы-символы. Каждый предполагаемый участник дела Каменщика получил условное обозначение. Липский — «Л», старший кассир сберкассы Чугунова — «СК», буфетчица Сысоева — «С». Все они, связанные между собой, протянули друг другу руки-линии. Не было таких линий только у Каменщика: его условный знак — толстое черное «К» — Павел поместил в центре листа. И еще в стороне одиноко стояли две буковки «РМ». Они изображали фигуру ремонтного мастера Александра Назарьевича Трофимова, которого позвали открывать сберкассовский сейф, когда однажды «забастовал» замок. Мастер во время опроса подтвердил все, что сказал — спасибо ему! — замзав сберкассы Додин. Верно, замок в сейфе только непосвященным кажется сложным. На самом деле это обычное, стандартное устройство, которое подготовленный человек открыть может весьма просто и быстро.

Какое-то беспокоящее, тревожное чувство возникало у Павла, когда он посматривал на эти две буковки: «РМ». Не рассказывал ли случаем мастер кому-либо о своем посещении сберкассы? Напрасно его не расспросили поподробней, где он бывал в то время, не произнес ли в какой компании неосторожных слов о хлипком замке в сберкассовском сейфе?

Павел разыскал телефон конторы по ремонту сейфов. «Да, — ответили ему, — Трофимов сегодня работает. Будет в конторе через час-полтора. Позвонить в управление милиции? Обязательно передадим».

Трофимов вскоре отозвался.

— Что вы, товарищ старший лейтенант, — обиженно загудел мастер в трубку своим зычным басом. — Мы порядки знаем. И болтать лишнего себе не позволим. Нигде и ни в каком виде не позволим. А бывать я вроде бы ни у кого особенно не бываю. У сродственников если только. Ну, еще на рыбалку в выходной подаюсь. Это есть такая слабость. Куда? Да на Химкинское водохранилище. И недалеко, и клев неплохой. Михаила Юрьевича Липского? Нет, не слыхал такого. И разговоров у нас на рыбалке никаких не бывает, кроме как о сути, о рыбке значит. Хорошее занятие. Вы бы поглядели, сколько в воскресенье таких страдальцев, как я, на лед высыпает, так диву дались бы…

Вот тебе, бабушка, и юрьев день! Как же это такой очевидный вывод нам и в голову не пришел? Лучше места, чем рыбалка, для встречи и не надо! На открытом всем ветрам белоснежном поле водохранилища к рыбакам никак незаметно не подобраться. Стой себе рядком да обговаривай и передавай что хочешь. И вполне возможно, что в первую же поездку инспектор Мехторга Липский пойдет на решающее свидание, так как почувствовал запах паленого.

Ловись, ловись, рыбка, и большая и маленькая! Но лучше бы большая, самая большая. Неужели сам Каменщик пожалует на «рандеву» с Липским? Кто он был, этот человек, который сошел с автобуса совсем отдельно от Липского, а потом расположился неподалеку? Он несколько раз подходил к инспектору, то будто бы прикуривать, то брал какую-то снасть — в сильные бинокли сотрудникам розыска было видно, как, оживленно жестикулируя, о чем-то говорили они, когда сходились.

Второго «рыбака» проводили до дома. Очень подходящий, просто удачный дворник оказался в этом доме на 1-й Брестской улице. Звали дворника Варвара Карповна. Словоохотливая Варвара Карповна сразу сказала, что, будь она на месте милиции, давно бы занялась Ванькой Завенугиным, который, по ее словам, является «гадом самой чистой пробы» и уже не раз в тюрьме побывал. И в гостях у Ваньки бывают дружки не лучше его самого, нарушают общественную тишину. И ее, дворника, ни Ванька, ни приходящие к нему бабы все равно не купят. Даже если будут совать баночку красной икры, как Капка, не то невестка, не то свояченица Завенугина.

— Тоже фрукт, я вам доложу, эта Капка, — добавила энергичная Варвара Карповна. — Муж у нее даже сидел вместе с Завенугиным: Ванька сам под пьяную руку выболтал, когда выходил «козла» с соседями забить. Ей-богу, не вру…

Очень скоро на стол Павла легла справка о судимости Ивана Завенугина. Первый раз он предстал перед судом за злостное хулиганство, а потом еще дважды за то, что «баловался» с сейфами.

В тот же вечер Завенугина пригласили в МУР, выяснить некоторые обстоятельства его прошлого. Нет, этот громадный детина не то что в песочный ларь, в платяной шкаф не влезет: он и сидя оказался на голову выше отнюдь не малорослого Калитина.

— Жалоба на вас поступила от соседей, — начал разговор с Завенугиным Павел и как бы между прочим положил на стол достаточно хорошо знакомый Завенугину бланк о проверке судимостей.

Завенугин, вежливо загораживая рот ладонью, чтобы не очень разило перегаром, счел нужным прояснить обстановку.

— А я свое отбыл, — сказал он, — судимости погашены. Прописан. Работаю. Ну, выпиваю маленько. Даже бросить собирался. А перед соседями — что же, извинюсь как положено. Так что, гражданин начальник, зря вы меня вызвали. Ни сном, ни духом ни в чем не замешан.

— Тогда тревожиться нечего.

Когда составляют «словесный портрет» преступника, обязательно указывают, какой у него цвет глаз, какой они формы, величины. И вовсе не случайно ничего не говорят о том внутреннем, одухотворяющем свете, который живет в глазах людей мыслящих, с богатым духовным миром и доброй, отзывчивой душой. Потому что у преступников, почти у всех, глаза себялюбов, эгоистов, злые, безразличные глаза со взором, как бы обращенным в себя. Такие глаза были и у Ивана Завенугина. Он усиленно моргал, маскируя, как ему казалось, этим свою тревогу в ожидании нового вопроса.

— Капитолина Сысоева кем вам доводится?

— В каком смысле?

— Она родственница ваша, что ли?

Завенугин опять моргает и усиленно думает, что ему ответить, как бы промашки не дать.

— Дальняя.

— А мужа ее как зовут?

— Нету у нее мужа. Погиб он. Во время войны.

— Как же так? А нам известно, что сидели вы последний раз с ее мужем.

— Зачем с мужем. Дружок он ей.

— А где он сейчас? Фамилию его знаете?

— Альфредом зовут. По кличке Чистый. А фамилии не скажу, иностранная она. Мандрес, что ли.

— А как вы с ним и когда встретились?

— На пересылке, здесь, в Москве. Плотник я, а Альфред каменщик. Подбирали тогда строителей…

И Завенугин рассказывает, в какой исправительно-трудовой колонии отбывали они с Альфредом-каменщиком наказание, что строили.

— А сейчас с Альфредом встречаетесь? Или, может быть, с Капитолиной Сысоевой его видели?

— Нет, не приходилось.

— Будем считать, что вы говорите все как есть. Подумайте пока, Завенугин. Скоро вызовем.

Перебудь часок, другой, третий в КПЗ, Иван Завенугин, вовсе небезынтересный для МУРа бывший ли, нынешний преступник. А в колонию, где ты отбывал срок вместе с Альфредом Чистым, уже позвонили по служебному телефону. И там подняли все архивы, чтобы раскрыть псевдонимы «специалиста по мехам».

Пришло время захлопывать капканы. Арест Завенугина наделает переполоху среди сообщников. И мало ли на какие неожиданные шаги толкнет преступников страх поимки.

Буфетчицу Капу срочно вызвали в этот вечер к телефону, в квартиру к соседям. И буквально через несколько минут после разговора она выскочила из парадного, застегивая на ходу пальто.

Двое молодых людей так усердно читают сегодняшние газеты, что за широко раскрытыми полосами лица их разглядеть никак нельзя. Молодые люди едут вместе с Капой в метро, потом — в электричке. На станции Кудиново синее Капино пальто с красным шарфом очень быстро мелькнуло вдоль платформы. Вот каблуки ее, как трель отбойного молотка, простучали по лестнице, ведущей с платформы на широкую, утоптанную множеством ног дорожку. Там ее встречает парнишка лет 16—17 с заведенным мотоциклом. Капа отдает ему большую закрытую сумку, и мотоциклист сразу же поддал газу, уносясь по снеговой тропке.

Петр и Сергей помедлили: не хотелось упускать мотоциклиста и расставаться было нельзя в предвидении возможных осложнений. А Капа почти бегом заспешила на автобусную стоянку и успела вскочить в машину, которая уже трогалась. Дверь захлопнулась.

Неужели прозевали? Петр оглянулся. На привокзальной площадке стояла трехтонка. Шофер грузовика и двое его спутников, открыв дверцу кабины, закусывали, расставив на сиденье еду и бутылки с молоком.

— Выручайте, ребята. Надо догнать автобус. Дело серьезное.

Ребята выручили. На четвертой остановке Капа вышла. Выпрыгнули из кузова грузовика, остановившегося метрах в ста пятидесяти, и Петр с Сергеем. Буфетчица торопливо зашагала к двухэтажному барачного типа дому, расположенному среди молодых деревьев, неподалеку от дороги. Зашла в единственный подъезд. Снова дробный стук каблуков — она поднималась на второй этаж. Как бы не всполошить буфетчицу и в то же время узнать, куда она направится? Снаружи — железная пожарная лестница с редкими перекладинами. Кулешов глазами показал на нее, и легкий Сергей мигом взлетел наверх. В окне, выходящем на лестничную площадку, было разбито стекло, и Сергей хорошо видел, как Капа открывала ключом английский замок двери посредине коридора.

Они с Петром переждали ровно столько, сколько, по их мнению, надо было Капе, чтобы посчитать себя в безопасности.

— Сысоева?

— Да, я Сысоева.

Капа еще держит руку на замке пыльного чемоданчика, узкого и длинного, хранившегося, несомненно, под той самой доской в полу, что сейчас вынута и лежит рядом со стамеской, которой ее только что поддевали. В чемоданчике — винтики, болтики, куски проволоки, большая пачка наждачной бумаги. Между листами наждачной бумаги — деньги, очень много денег.

Мотоциклист, встречавший Капу, был ее брат, Василий. В сарае того дома, где жил Василий с матерью, обнаружили пять манто. Они были завернуты в полиэтиленовую пленку, которой обычно прикрывают вместо стекол теплицы, и зарыты в землю, а сверху завалены всяческой рухлядью. Еще две шубы, приготовленные к продаже, оказались в диване.

А где же остальные манто? Неужели успели продать? Но через кого? Как? Что-то совсем не похожи мелкие спекулянтки, люберецкие сестры-глупышки на изворотливого, предусмотрительного «сбытчика», которым, по логике вещей, непременно должен был обзавестись вор такого масштаба и такого типа, как Каменщик.

И теперь уже не Каменщик, а Альфред Леонидович Рамбенс — вот кто. Любопытная личность этот Рамбенс, если судить по тем материалам, которые были получены из колонии. Он определенно не укладывался в те особые психологические параметры, которые устанавливает криминалистика для рецидивистов. Где там — чрезвычайно низкая культура или неразвитые чувства. И образование есть, и очень не глуп, и психолог даже неплохой, если судить по характеристике да и по тому, как «работает».

Павел тщательно выписал на отдельных листках бумаги все основные вехи жизни Рамбенса. Как будто бы дело за малым: известно, кто он, этот Каменщик, задержаны его возможные сообщники — теперь бери и накрывай шапкой крупного вора-меховщика. Но чтобы пустить шапку в ход, надо знать такую немаловажную вещь, как, например, где это сделать, в каком месте скрывается Рамбенс. Так что Павел весьма реалистически смотрел в завтрашний день. Розыск Каменщика, несомненно, задаст МУРу таких еще хлопот. И вовсе нелишне определить основные точки приложения сил.

Если сложить все вместе листочки, исписанные Павлом, то биография Рамбенса предстала бы в таком виде.

Да, Сережа Шлыков оказался прав: было Альфреду Леонидовичу все 50 годков. Родился в буржуазной Эстонии, неподалеку от Таллина. Отец — инженер-геодезист, почти все время находился в разъездах. Мать долго болела и умерла от рака вскоре после того, как сын закончил гимназию. Предоставленный фактически самому себе, Альфред долгое время ничем себя не утруждал, больше развлекался, растрачивая небольшое наследство, оставленное матерью. А потом пришлось задуматься о средствах существования. Поступил коммивояжером в фирму, торгующую мехами. Там получил первые навыки, которые весьма пригодились на будущей стезе. Как собственноручно записал Рамбенс в одном из многочисленных протоколов допроса, которые были пересланы в Москву из архива:

Когда в Эстонию пришла Советская власть, коммивояжерские ухватки Рамбенса оказались ненужными. А тут подвернулась возможность продать за границу большую партию меха, которую глава фирмы, где Рамбенс прежде работал, припрятал в подвале своего дома. Попался. Судили. Направили в лагерь. И как раз началась война. До самого 1945-го провел в заключении.

Даже закоренелый преступник хочет в лихую для Родины годину считаться ее сыном. И Рамбенс записывает в своих показаниях:

Выходит, не всю свою сознательную жизнь, как утверждал Рамбенс в прежних показаниях, он только и делал, что занимался мехами. Каменщик — профессия всегда дефицитная. А после войны тем более. Сколько восстанавливаемых заводов ждали Рамбенса, сколько новых строек!

Но, отбыв наказание, он не захотел пойти на стройку. Устроился в артель шабашников. Ходил по разрушенным войной селам, наживался на горе людей.

Пережитки живучи, кто станет отрицать. Но вовсе не обязательно должны были они принудить Рамбенса — он сам задумал такое! — когда в 1947 году подговорил шабашников разобрать ночью стену промтоварного склада на окраине Киева. Сам взял только с пяток чернобурок и благополучно скрылся. А сообщники позарились на добро, и, пока накладывали мешки, их задержали.

Но Рамбенс тоже не миновал тюрьмы. Украинская милиция взяла его при первой же попытке продать краденое. Тогда, видно, и зарекся действовать без «сбытчика». Сбежал из лагеря еще до отбытия срока. Нашел сообщников. И опять воровал. И вновь попадал под стражу. Но под всеми другими пятью судебными приговорами Рамбенс тоже подводил свою черту: бежал рано или поздно потом из мест заключения, применяя при этом самые ухищренные и дерзкие способы. Нелегальная жизнь научила его шакальей осторожности. Последние полтора года он, очевидно, и использовал сноровку каменщика первой руки, чтобы хватать изредка кусок побольше и отсиживаться потом у дружков, реализуя с их помощью «мягкое золото».

— Смотрите, Завенугин, какая уголовная практика у вашего напарника. Даже вам не чета. За все преступления, за побеги из лагеря и ограбления меховых магазинов вы знаете, что Рамбенсу положено?

— Как не знать. Совокупность.

— Вот-вот. Учитываете? Может быть, лучше именно сейчас, а не потом признаться, в чем виноваты вы сами?

Завенугин моргал, ежился, но выжидал. Да и понять его опасения было нетрудно. Пока молодой следователь, сидевший перед ним, даже не намекнул на какие-то конкретные сведения о совершенном им, Завенугиным. Чего же ради он будет душу перед ним открывать? Так что сначала, гражданин хороший, выкладывайте свои козыри, а потом мы будем решать, с какой карты нам лучше ходить.

Но Павел, понимая смятение Завенугина, вовсе не торопил его. Тем более что лучше всего ускоряют признание преступника не психологические ухищрения следователя, а прямые улики, которых в распоряжении МУРа становилось все больше.

Инспектор торга Липский соблюдал показную невозмутимость и даже сдержанно-солидно негодовал по поводу «печального недоразумения» лишь до того, как узнал, в чем его подозревают. Едва только допрашивавший его Петя Кулешов произнес такие слова, как «взлом сейфа в сберкассе» и «ограбление мехового магазина», из Липского будто сразу вынули все его внутренние подпорки: он обмяк, сгорбился и забормотал с такой быстротой, что Кулешов едва успевал записывать все, что тот лихорадочно выплескивал из себя.

Побуждения у Липского были мелкие до гнусности. Трус и негодяй по натуре, он лютой ненавистью ненавидел свою соседку по квартире Аллу Яковлевну Чугунову. Он смертельно боялся ее острого языка и твердого характера и все изобретал способы побольнее уязвить, отбить у нее охоту досаждать всем в квартире своими, придирками и нетерпимостью.

— Я, знаете ли, бильярдом немного балуюсь. Там, в бильярдной, познакомился случайно с плотником одним — Завенугин его фамилия.

Пете Кулешову показалось, что, когда Липский назвал фамилию Завенугина, в комнате вдруг так же накалился воздух, как в парной Сандуновских бань, где они с Павлом, Валеркой Венедиктовым и Сергеем Шлыковым любили иногда «тешить душеньку». Но Петя ограничился тем, что не спеша, слегка промокнул платком испарину, проступившую на лбу, и продолжал записывать торопливые показания Липского, даже не заметившего впечатления, которое произвела упомянутая им фамилия.

— Нам в торге как раз нужен был хороший плотник для переоборудования одного большого магазина. Я и предложил эту вечернюю работу Завенугину. Обмыли, понятно, заказ. Потом выпили немного по поводу моего очередного выигрыша в бильярд. Завенугин в долгу не остался. Короче, завязалось у нас с ним деловое знакомство…

Так на схеме дела Каменщика, которую набросал Павел на большом листе бумаги, протянулись наконец руки-линии к одиноко стоявшему в центре листа толстому черному «К». Протянулись сначала от подружки Каменщика — буфетчицы Капы Сысоевой, потом — от инспектора торга Липского и от «специалиста по сейфам» Ивана Завенугина, который без всяких эмоций выслушал на очной ставке обличающие его показания Липского и тоже прекратил запирательство.

Поведение Липского отнюдь не было чем-то неожиданным. Судьба лишь слегка подтолкнула этого эгоцентриста, считавшего, что только недалекий или непредприимчивый человек может не использовать удачный шанс в жизни, сулящий хорошие деньги. Однажды, во время очередной выпивки после игры в бильярд, Завенугин стал плакаться новому дружку на свою «несчастную нынешнюю планиду» и хвастаться тем, как ему «сладко жилось во времена, когда он промышлял как «медвежатник». Тут у Липского и мелькнула мысль насолить Чугуновой. А оттиснуть в куске мыла слепок с сейфового ключа, который старший кассир спокойненько в связке с другими оставила на столе у себя в комнате, когда ушла мыться в коммунальную ванну, — это уже было производной и, совсем не трудной операцией.

— И дальше все обошлось, — часто моргая глазами, сипел Иван Завенугин и деликатно выжидал, пока Павел допишет в протоколе допроса предыдущую фразу. — Я Капку Сысоеву, свояченицу, попросил, чтобы она Альфреда своего уговорила помочь. Он под мухой тогда крепко был и согласился. Ночью и пропилил за пару часов кирпичи, удерживающие средний брус. В окошко подсобного помещения сберкассы, значит. «Дальше, — говорит, — твое дело. Я, — говорит, — не хочу, чтобы и запахом моим тут пахло». И ушел. А я этим выпиленным брусом отогнул оставшиеся два бруса в окне.

— Да, отогнули на совесть.

Павел усмехнулся, вспомнив, как ожесточенно спорили они со старшим экспертом. София Исааковна Бурштейн, осматривая место преступления, искренне была уверена тогда, что это сотрудники сберкассы переусердствовали, симулируя ограбление. Надо же действительно такую дырищу в окне сделать!

— Не сомневайтесь, гражданин начальник, — заторопился Завенугин, по-своему истолковав усмешку своего разоблачителя. — Я как на духу. Право слово. Три раза принимался гнуть, все плечи протиснуть не мог. Я ведь грузный. Шестидесятый размер одёжи ношу. Влез в общем. Сейф открыл вскорости, тем более ключ имелся. И даже ужаснулся, когда открыл дверцу и увидел, сколько там деньжищ лежит. Ну, раз лежат — взял. Сейф закрыл. К дверце и пальцем не прикасался, циферблат замка и то гвоздиком накручивал. А около окошка прибрал веничком, ополоснув его потом для полного порядка в раковине. Мусор — весь в тряпку. И с собой унес.

— А брус куда дели?

— Тоже взял с собой, с мусором вместе завернул в тряпку да в авоську. Утром на стройку все это унес и в контейнер с отходами всякими сунул, которые на свалку вывозят.

— А ключ?

Завенугин повздыхал, но все же вымолвил:

— Дома.

Еще посопел, что-то бормоча про себя.

— Все равно теперь не пригодится, — сказал. — В куске хозяйственного мыла ключ, вот где. А мыло сховал в диванный валик. В правый который, подале от окна.

— Найдем. А деньги где?

— Пять «кусков», тысяч то есть, отвалил Альфреду: доля его, полагается. «Кусок» сунул Липскому, чтобы одним миром был мазан с нами грешными. Пропили сколько-то. Остальные тоже в диванном валике.

— А меховой магазин на Садовом кольце кто брал?

— Это вы Липского порасспрошайте. Альфред, как узнал, что он инспектор торга, да еще по мехам, сразу же прибрал его до рук.

— Вдвоем, значит, они там действовали?

— Навряд ли, что вдвоем. Навести Липский мог, а чтобы на дело — кишка у него слабовата…

Завенугин, очевидно, рассказал все, что знал. Многое поведали Липский и Капа Сысоева. И все же остаются два слабых звена. Нет, еще совсем нет двух звеньев, чтобы схема на большом листе канцелярской бумаги могла стать только «историческим экспонатом». Пока она все еще карта боевых действий. Не арестован Рамбенс — это главное. И непременно надо установить, где «сбытчик», изъять у него шубы, пока они целы. Ведь речь идет о возвращении государству немалых ценностей. Завенугин и Липский как будто ничего о «сбытчике» не знают. А Капа?

— Давайте, Сысоева, займемся с вами бухгалтерией, — говорит Павел, — подведем, так сказать, баланс. Не возражаете?

Капа кивает. Она не ведает еще, о чем пойдет речь, и с тревогой следит глазами за тем, как старший лейтенант, уже достаточно хорошо знакомый по прежним допросам — она даже знает, что этого вежливого и дотошного молодого человека зовут Павел Иванович, — как он берет с окна и кладет перед собой изрядно послужившие, с облезлой краской, большие конторские счеты.

— Первое манто, — щелчок на счетах, — оно к нам вернулось из Люберец с вашей легкой руки. Верно?

Капа вздыхает.

— Еще семь шуб — пять в сарае и две в тахте, — костяшки счетов дважды ударяются о дерево, — эти семь изъяли у вашего брата. Так?

Снова следует молчаливое подтверждение.

— Всего выходит только восемь меховых пальто. Восемь вычтем из тридцати четырех, которые были взяты во всех трех магазинах…

Счеты мелодично постукивают, выстраиваясь в затылок друг другу. И Капа как завороженная следит за мельканием гладких круглых костяшек.

— Видите? Получается двадцать шесть шуб. Где они? Вы ничего не говорите. А зря не говорите. Вы ведь не вред, а пользу принесете Рамбенсу Альфреду Леонидовичу. Вы его, очевидно, любите, ни одного осуждающего слова о нем не сказали, хотя он вас вовлек в очень неприятную историю.

Капа машинально кивает головой, а сама смотрит сухими невидящими глазами в сторону: мыслями она где-то далеко.

— А вы не подумали о том, что чем полнее будет возмещен ущерб, нанесенный Рамбенсом государству, тем менее строго взыщется с него на суде? Вот в том-то и дело. Скажите нам, где искать остальные манто, пока они еще не все пущены в продажу. И мил-дружка вашего чем скорее мы изолируем, тем меньше натворит бед. Он прекрасно понимает, что его ждут везде, куда он может податься. В том числе и в комнате на станции Кудиново, которую вы сняли для него. И на родине, в Эстонии. И у всех ваших родственников и знакомых. И на вокзалах и аэродромах. В подобной ситуации, знаете ли, и непоправимую глупость можно сотворить. Такую глупость, что уже не будет никакой надежды на снисхождение суда. Так что, Сысоева, продумайте как следует свою тактику: ваше молчание не выигрышем, а проигрышем может для него обернуться.

С трудом разлепив спекшиеся, как бы приклеенные друг к другу от долгого молчания губы, Капа тихо сказала:

— Чемодан с шубами стоит между холодильником и тахтой. Сверху его не видно, ковром прикрыт.

И назвала адрес «сбытчика» — дом на Ленинском проспекте возле магазина «Синтетика».

Зашли в комнату к «сбытчику», как полагается, с понятыми. Нет чемодана. Ни возле холодильника, ни около тахты, ни в ней самой. А он уютно прикорнул на антресолях, под раскладушкой и детской коляской. На всякий случай «сбытчик» перепрятал краденое: его встревожило, что Рамбенс не явился на условленную встречу.

Чемодан оказался весьма емким. Очень умело, компактно в нем было уложено восемь меховых пальто. Остальные манто «сбытчик» — Лоэнгрин Иванович Михеев — успел, как он заявил, продать.

— Кому? Где?

— Теперь и не упомню.

— Сорока нет, а уже память слабеет.

— Почему слабеет? Я шофером работаю. В конторе дальних перевозок. За год без малого в сотне городов побывал. И проездом. И так.

— Смотрите, Михеев. — Павел, допрашивающий «сбытчика», насупленного, неразговорчивого дядю, судя по отзывам соседей, довольно скаредного, нажал на больное место. — Смотрите сами. Мало того, что присядете на годок-другой в тюрьму как соучастник хищений. Из своего кармана придется погашать ущерб, все имущество опишут.

— Так бы сразу и сказали, — Лоэнгрин Иванович беспокойно заерзал на стуле. — Я повспоминаю еще.

«Воспоминания» Михеева помогли найти еще восемь манто: они были спрятаны у тещи Лоэнгрина Ивановича.

Должны были дать результаты и поиски в других городах, куда были посланы запросы. И на своей схеме Павел зачеркнул красным карандашом все другие условные индексы, кроме черной буквы «К» как раз в центре большого листа бумаги. Эту черную букву он дважды обвел рамкой и еще поставил сбоку солидный знак вопроса. «Где ты, где ты, где ты, друг желанный мой?» Все ли и так ли было сделано, чтобы ускорить встречу с тобой, Каменщик Рамбенс? Мы ли события подготавливали или группе просто везло? Нет, не сама собой нашлась шуба в Люберцах: подполковник Люстров и его воспитанник Жохов вместе с тысячами других сотрудников милиции искали украденные шубы по всей стране. И отнюдь не случайно добрались до Липского. Старший товаровед в меховом магазине Олег Анисимович Коптяев сколько ценных наблюдений сообщил. А разве нечаянно связалось все воедино с ограблением сберкассы? Савва Осипович Туницкий, тяжело больной, сделал все, что мог, для этого. Так же как и его педантичнейший заместитель Орест Анатольевич Додин, без содействия которого не было бы предпринято, может быть, самых решающих шагов для розыска Рамбенса. А старший кассир Алла Яковлевна Чугунова!

Павел отбросил ручку, которую держал в руках, встал и с силой несколько раз провел ладонями от лба к затылку. Устал, чертовски устал. А Сысоеву все-таки перед уходом домой вызову. Она, пожалуй, сейчас единственный человек, который знает, где скрывается «меховщик».

Павел позвонил в конвойную и, пока доставляли арестованную, сбегал в буфет. Хватил горячего чайку.

— Скажите вы нам, Капитолина Семеновна, что же это за деньги, которые лежали между листами наждачной бумаги в ящике Рамбенса?

— Я уже говорила вам, гражданин начальник. Не знаю, что за деньги и откуда там они появились. И вызвали вы меня вовсе не за тем, чтобы спрашивать об этом. Какое сегодня число? Четырнадцатое? Да?

— Четырнадцатое, точно.

— Так вот. Я загадала, что если вы меня вечером вызовете, значит судьба, и я должна это сказать. Сколько сейчас времени?

— Двадцать два часа десять минут по московскому времени. А что?

— А то, что мы с Альфредом договорились. Если меня задержат и я ему никак не дам знать о себе, то сегодня он будет ждать моего сынишку Севу к последнему московскому поезду на станции Кудиново. Сева должен передать ему деньги и документы.

— Понятно. Это очень хорошо вы сделали, Капитолина Семеновна, что решились выдать нам такой важный секрет. Очень хорошо. А когда приходит в Кудиново последний поезд?

— Он отправляется из Москвы в двенадцать с чем-то.

— Тогда успеем. До свидания. Будем торопиться. Вы что-то еще хотели добавить?

— Будьте осторожны. Я видела у него пистолет. Пусть не будет на Альфреде крови.

Едва только последний вагон электрички миновал платформу, к стоявшим в конце ее Рамбенсу и Всеволоду Сысоеву медленно направились двое мужчин. Такой же размеренной походкой, но с другой стороны платформы шли еще двое. Сошлись они почти одновременно.

— Спичечек не найдется, гражданин? — обратился один из мужчин к Каменщику и потянулся к нему с незажженной папиросой.

То ли традиционный вопрос заставил Рамбенса принять работников милиции за своих собратьев по ремеслу, решивших «пощупать» ночного пассажира. А может, он понял, что его выследили, и решил вызвать замешательство среди своих преследователей, чтобы попытаться удрать, — трудно сказать, чем Рамбенс руководствовался, когда выдернул пистолет и крикнул:

— Назад! Стреляю!..

Очевидно только одно — он совершенно напрасно это сделал. Павел среагировал на блеснувший в свете фонаря сталью силуэт оружия так мгновенно и решительно, что преступник рухнул на доски платформы, даже не успев осознать, что с ним произошло.

Пистолет, выбитый Павлом из руки Каменщика, отлетел далеко, и его долго искали в снегу около платформы. Нашли. В маленьком, похожем на игрушку маузере калибра 6,35 не оказалось ни одного патрона. Раздобыть ли патроны Рамбенсу не удалось или, от греха подальше, он специально не заряжал пистолета? А бросить разве можно такое компактное и надежное оружие? Тем более, считал, наверное, удачливый Каменщик, еще неизвестно: задержат или опять обойдется.

— Откуда же я знал, какой там пистолет у него, с полной или пустой обоймой, — смущенно оправдывался Павел. И при помощи нашатырного спирта, позаимствованного из аптечки дежурного по станции, усердно помогал приводить в чувство все еще находившегося без сознания Каменщика.

«Почетная известность как свидетельство всеобщего признания заслуг, таланта», — старательно выписывал в свой блокнот Саня Киржач. Тот самый молодой журналист, который — помните? — писал для милицейской многотиражки о том, как много сделала группа Калитина для поимки и разоблачения бандитов-душителей, грабивших таксистов.

Родители Сани жили в Рыбинске, помогать ему особо не могли. А многотиражка была и хорошей практикой и давала некоторый добавок к стипендии. Саня заканчивал в этом году факультет журналистики.

Милиция, особенно уголовный розыск, ОБХСС казались Сане овеянными столь плотной завесой романтики, ему так нравилась оперативная работа, что ничего удивительного не было во внезапном обожании, которое Саня стал испытывать к Калитину. Особенно после интервью и рассказов, услышанных о прежних успехах старшего лейтенанта на ниве борьбы с преступностью.

Теперь Саня твердо решил написать о Павле Ивановиче очерк в свою газету. А может, если выйдет удачно, очерк возьмут и в куда более солидный печатный орган.

Название уже определилось: «Слава». В начале очерка Саня порассуждает о тех извилистых путях, которыми иные люди добиваются признания, и о тех, кто вовсе не ищет славы, а она сама делает их своими избранниками.

Правда, герой очерка вовсе не склонен разделять восторга Сани. Павел Иванович говорит, что никакой он не «прототип», и, чтобы Саня делал из него этот свой «образец», никак не согласен. Не учитывает старший лейтенант, что он конечно же видится Сане не только как человек, как личность. Герой — милиция. А показывать это Саня собирается, естественно, через индивидуальность. Как-никак законы жанра известны.

Таков примерно был ход рассуждений Сани Киржача о своем творческом замысле.

Саня уже долго сидел за столом Калитина, ожидая его прихода. Валерий Венедиктов, допрашивающий очередного «клиента», даже стал выразительно поглядывать на литсотрудника: мол, пора и совесть знать; не видишь разве, что душевной беседы с подозреваемым у меня при постороннем человеке не получается. Но на что скромен опыт у Сани, и то он ему подсказывал, что решающее качество настоящего журналиста вовсе не острое перо, а упорство, настырность, умение презреть некоторое раздражение от своего затянувшегося присутствия.

И Саня стал работать. Рядом с письменным, с левой стороны, стоял у Калитина маленький столик, а на нем самодельная деревянная полочка для книг. Саня взял с полочки прежде всего толстый словарь русского языка, открыл на слове «слава» и выписал его значение. Потом Саня поинтересовался вообще тем, что было настольным чтением для старшего лейтенанта. И опять скрупулезно зафиксировал все свои «открытия» в блокнот.

Так… «Словесный портрет». Методическое пособие для работников милиции. Затем — Сергей Есенин. Маленький зачитанный голубой томик. 1962 года издания, том III. Стихи и поэмы.

Далее. «Примерное описание следов от орудий взлома в протоколах осмотра места происшествия». (В помощь экспертам и оперативным работникам.)

«Уголовный кодекс РСФСР», «Криминалистическая техника» (справочная книга юриста), «Спутник фотолюбителя», «Советские исправительно-трудовые учреждения», «Судебно-медицинская экспертиза трупа», «Улицы Большой Москвы», — подряд писал Саня. Но тут его внимание привлекла закладка в толстой книге «Защитительные речи». Что же, интересно, привлекло в этой книге внимание Павла Ивановича? Тонкой линией простого карандаша отчеркнуты слова:

Вот это находка! Саня посмотрел, кому принадлежат эти слова, несомненно призванные украсить его очерк. Это из выступления знаменитого Плевако по делу Лебедева…

— Ухожу я, товарищ корреспондент. Комнату должен запереть, — истощил свое терпение Венедиктов.

— Извините. Спасибо. До свидания, — произнес было Саня весь необходимый, по его мнению, в таких случаях набор вежливости. Но в кабинет вошел его хозяин.

— Нет, Саня, сегодня пресс-конференции не будет. Будь здоров. После приезда из командировки — милости прошу.

— А когда вернетесь, Павел Иванович? — сразу погрустнел Саня.

— Жди через пару недель. Или несколько позже. Как выйдет.

— А далеко отправляетесь?

Старший лейтенант развел руками: эх, Саня, Саня! Ну как же ты можешь задавать подобные вопросы при задержанном…

При всей своей идущей от малого житейского опыта, простодушной прямолинейности Саня Киржач шел все же по верному пути. Судя по всему, из него должен выйти настоящий газетчик. Он немало искал в МУРе и в ОБХСС того, кто достоин стать как бы собирательной фигурой оперативного сотрудника советской милиции наших дней. И чутье, интуиция, нюх журналиста — как хотите считайте, — но они его привели к цели.

Павел Калитин меньше всего думал о том, что всепоглощающая любовь, да, именно всепоглощающая, другого более точного слова не найти, что эта любовь к профессии, какая-то истовая увлеченность ею принесут ему известность в милицейских кругах, будут отмечены, поощрены. Пока они приносили ему, правда, далеко не одни лавры.

Тот же Саша Киржач в минуту откровенности поведал Павлу историю о своих, тоже нелегких, первых шагах в многотиражной газете. Редактор сразу решил попробовать, «чем дышит» новый литсотрудник, и поручил ему писать передовую статью. В номер! Саня сел и сделал ее… за два часа.

— Ты, юноша, пропал, — сокрушенно качая головой, сказал Сане ответственный секретарь — он же и заместитель главного редактора и литсотрудник, ибо весь «творческий аппарат» газеты состоял всего из трех человек, — на передовую положено минимум весь рабочий день, а то и два. Теперь главный заставит тебя не за два, а за час создавать очередной материальчик…

Павел вспомнил об этом рассказе Сани в самолете, по пути в Якутию. Примерно то же самое произошло и с ним самим. Чем сложнее, запутаннее было преступление, тем с большей охотой сам вызывался он заниматься этим делом. И не было еще пока случая, чтобы пришлось отступить. Может, потому, как только возникала необходимость направить кого-либо по следу особо опасного или изворотливого преступника, в управлении говорили:

— Калитин.

Он был сам виноват в том, что его никогда в такой ситуации не спрашивали: может ли он, как у него складываются служебные или домашние дела. Когда говорили: «Надо», он отвечал: «Хорошо». И весь, целиком отдавался новой задаче, не умея отогнать от себя мысли о перипетиях дела даже ночью, мучаясь неудачами, готовый буквально зубами распутывать неподдающийся узел. Когда Лида в такие часы его сосредоточенных раздумий обращалась к нему, он или совсем не реагировал, или отвечал невпопад. А больше всего отделывался односложными: «да», «нет», «конечно». Лида говорила — «одержимый».

А как тут не быть одержимым, когда люди иной раз становятся самыми настоящими зверьми. Совершают страшные преступления и бродят потом по свету безнаказанные, непойманные, глумясь над своими преследователями. А эти преследователи знают, что звери в любой миг могут проявить свой нрав. И у них, этих преследователей, буквально раскалывается голова от гипотез, версий, идей, которые приходят одна за другой, просвечиваются рентгеном логики и отбрасываются как негодные либо проверяются и вновь оказываются не теми. А опасный преступник ходит где-то рядом. День, неделю, месяц, другой…

…Было раннее, безветренное и ясное августовское утро. Редко кто из москвичей не знает Останкинского парка, его дубрав, озер, расположенного рядом Ботанического сада с его буйством цветов, Выставки достижений народного хозяйства, огромная территория которой может поспорить и с парком и с Ботаническим садом ухоженной пышностью своего зеленого убранства.

Солнце уже давно взошло, но еще не пекло, а чуть пригревало, высвечивая на листах, стеблях и лепестках мириады росяных брызг. Тишина была такой полной, что ее не нарушали, а как-то дополняли разноголосые переливы птиц, шуршание шин одиноких еще автомашин да четкие удары каблуков об асфальт тротуаров редких прохожих.

На платформе Останкино ожидали электричку первые пассажиры. Еще один вышел из ближнего лесочка и заторопился по тропинке, услышав, видимо, шум приближающегося состава. Неожиданно этот человек закричал. Когда кричит от испуга женщина, то и тогда к ней сразу бывает обращено всеобщее внимание, хотя, как правило, в этом внимании немало скепсиса: какой-нибудь лягушонок или крошка полевая мышь тоже могут вызвать бурную реакцию слабого пола. Но когда раздается полный ужаса внезапный крик мужчины, то, значит, наверняка случилось что-то из ряда вон выходящее.

Прохожий наткнулся на труп девушки. Она лежала лицом вверх, широко открыв остекленевшие глаза. Ее задушили. Смерть наступила, по всей вероятности, несколько часов назад. Это уже подтвердили позднее медики-эксперты. Они установили также, что убитой примерно 18—19 лет.

Больше ничего. Ни о личности убитой, ни о причинах преступления. И разумеется, даже намека какого-нибудь на то, кто мог быть убийцей.

Август миновал… Еще быстрее промелькнул погожий сентябрь… Отморосил дождями, прерываемыми редкими солнечными окошками, второй месяц осени… Будто в один большой день спрессовался праздничный ноябрь… Только в декабре, на шестой месяц после убийства, вдали забрезжила и стала все более проясняться какая-то определенность. Одна-единственная… Нет спора, Шерлок Холмс у Конан-Дойля весьма удачно сравнивает работу детектива с известными принципами корреляции органов Кювье. Он пишет:

Должен… Но всегда ли в состоянии? Одна частичка найдена, а общей картины не получается. Еще отдельные предшествующие частички как-то складываются. А насчет последующих все это время было весьма туго…

Что удалось раздобыть ребятам Калитина и ему самому? Жила в поселке возле станции Болшево девятнадцатилетняя Аня Мошкина. Жила у тети, родители у нее умерли вскоре после войны. Нрав у девушки был веселый, общительный. Работала в Москве сортировщицей на мясокомбинате. Значит, каждый день дважды — с Ярославской на Ленинградскую железную дорогу и обратно. Ездили всегда большой компанией — так и сговаривались с девчатами: в каком поезде и в каком вагоне встреча. В пути делились разными девичьими тайнами, шутили со случайными попутчиками, тихонько пели полюбившиеся песни, особенно по вечерам, когда возвращались с работы.

Подруг у Ани Мошкиной, с которыми она коротала путь-дорогу, оказалось немало. Жили они в большинстве своем на разных станциях Ярославской дороги. Да на комбинате нашлось порядком девчат, знавших Аню. Со всеми этими девушками терпеливо беседовали сотрудники милиции, разыскивая малейшие детали, которые могут помочь напасть на след преступника.

Выяснилось, что в начале лета, когда девчата ехали на работу, в электричку сел на станции Мытищи интересный молодой человек. Высокий, худощавый и с большими такими черными глазами. Попросил подвинуться и присел рядом с Аней Мошкиной. Присел — и глаз с нее не сводит. Она — туда, сюда, даже вскочила и убежала в тамбур. Он за ней.

Что они там говорили, девчата не знают. В Лосиноостровской этот молодой человек сошел. Но только сунул он, наверное, Ане записочку со своим телефоном. Потому что несколько времени спустя Аня призналась подружкам, что встречалась с Юрой. Фамилию даже называла короткую такую, раскатистую: Буркин или Куркин. Будто он химик. И вообще она чувствует, что погибла, так влюбилась в него. А он женатый…

В городе Бабушкине, что расположен рядом со станцией Лосиноостровская, досконально проверили всех до единого химиков: и теоретиков, и практиков, и женатых, и неженатых, и по имени Юра, и с другими именами, и молодых, и не очень… Огромный, но напрасный, совсем напрасный труд.

Убийство в Москве — чрезвычайное происшествие. Каждый такой случай находится на особом контроле. И если возникнет необходимость, для поимки преступника могут быть мобилизованы мощные технические средства и большая людская сила. Но применить все эти возможности пока было некуда. Единственное вызывавшее подозрение лицо, химик Юра как сквозь землю провалился или как в воду канул — безразлично, что в таких обстоятельствах сказать. Нет его, и все.

И тут приходит служебная телеграмма из Якутска. Явился, оказывается, к ним с повинной москвич Юрий Саймонов. Признался в убийстве. Для координации действий, сообщают, вскоре прибудет их сотрудник.

С нетерпением ждут якутского товарища. Он прилетает и первым делом передает две записные книжки Саймонова. Рассказывает, что тот обратился ночью к постовому в Якутске, заявив, что убил человека, и потребовал, чтобы его доставили в милицию. Какие-либо подробности задержанный сообщить категорически отказался. Твердит одно: «Этапируйте в Москву».

Совпадения очень обнадеживают. Проверка показала, что Юрий Саймонов жил в Мытищах по Ярославской железной дороге, а работал в загородной детской больнице, к которой можно проехать и на автобусе и электричкой по Ленинградской железной дороге. Однако он не химик, а педагог-логопед. Закончил в Москве пединститут.

Якутского товарища, естественно, подробно проинформировали об останкинском убийстве. Договорились о каналах и сроках взаимной информации. И он улетел обратно.

Тщательно, час за часом, проверили жизнь Юрия Саймонова в Москве. Личность далеко не из приятных.

Еще когда учился в институте на четвертом курсе, пытался изнасиловать сокурсницу.

Вскоре после окончания института женился, но в семье нелады. Сейчас живет с матерью, от жены ушел.

На работе, дома в последние дни вел себя очень странно, замкнуто, был угрюм, углублен в себя.

— Как будто находился в страшно угнетенном состоянии. — Так характеризовали поведение Саймонова товарищи по работе.

И еще установили сотрудники розыска.

В отделение милиции на Саймонова было подано заявление с просьбой о привлечении его к уголовной ответственности за злостное хулиганство. Буквально в день внезапного бегства в Якутию он пришел к знакомым, придрался к какому-то пустяку и начал бесчинствовать. Хозяин дома выставил не очень трезвого гостя-дебошира за дверь. Саймонов в ответ с такой силой толкнул своего знакомого, что тот упал, покатился по ступеням лестницы и сильно расшибся.

Значит, невыдержанный, порывистый, способный на бесконтрольные действия.

Далее. Саймонов в одно время с Аней Мошкиной ездил на работу.

Летом три месяца в городе Бабушкине занимал квартиру одного своего знакомого — юриста, который по делам выезжал на это время в Одессу.

В Якутске Саймонов случайно проговорился, что любил посещать ресторан «Останкино». Подруги Ани Мошкиной подтверждали, что она бывала со своим Юрой в этом ресторане. При вскрытии трупа убитой в желудке обнаружили алкоголь.

Наконец, подругам Ани дали взглянуть на шесть различных мужских фотографий. И три девушки из девяти указали на Саймонова:

— Он…

Внимательно рассматривал Павел записные книжки Саймонова. Что это за набросок чертежа? Линия железной дороги, возле нее лесопосадки, около них человеческая фигурка и по направлению к ней — стрелка. И рядом два кружка с надписями «ВДНХ» и «Ют». Это не что иное, как графическое изображение места убийства.

Все сомнения, которые еще могли быть, отпали. Косвенные обстоятельства совершенно определенно доказывали, что убийцей является Юрий Саймонов.

Вдобавок еще из Якутска приходит телеграмма:

«Ну вот, еду в командировку, прямо в лапы к шестидесятиградусным морозам, — думает Павел, всем телом ощущая раздражающе-однообразный рев моторов самолета. — А одет слабовато, с расчетом на московский климат. Да это ладно, в Якутске чем-нибудь утеплят братья по розыску. А вот с Саймоновым что? Пусть круг, как пишет в своих корреспонденциях Саня Киржач, замкнулся. Пусть к такому же заключению пришел и начальник отдела полковник Соловьев — уж кого-кого, а Степана Порфирьевича не заподозришь в неосмотрительности или предвзятости». Все равно Павел никак не может избавиться от ощущения тревоги: как бы с Саймоновым не наделать беды. Не следует раскрывать ему все карты, особенно обстоятельства убийства. Сам должен обо всем говорить. А то что-то никак не вяжется со здравым смыслом хотя бы то же бегство в Якутск. Пусть сам взял на себя вину. Пусть был в состоянии аффекта, какой-то неестественной возбужденности, когда люди решаются на абсурдные, немотивированные поступки. В юридической науке существует незыблемый принцип, по которому человек считается невиновным до тех пор, пока не установлено обратное. Называется он презумпция невиновности. Любое сомнение, которое возникает в процессе следствия ли, судебного разбирательства, обязательно толкуется в пользу обвиняемого. Вот почему так решительно не нравится Павлу бегство в Якутск. Как будто в Москве повиниться нельзя было.

«Нельзя было… Нельзя было… Нельзя было…» — настойчиво подвывают моторы. И гул их постепенно сливается в ритмичную, успокаивающую музыку. Павел засыпает.

…И вновь, как каждый раз, когда впервые приходится допрашивать подозреваемого, Павел с большим внутренним волнением ожидает встречи с ним.

— Здравствуйте, — без тени подобострастия, как-то безучастно, сказал вошедший в комнату Саймонов. Наголо остриженный, худой. Большие черные глаза смотрят не мигая. Они какие-то странные, эти глаза. Выражение их мгновенно меняется. Вот наполнены живым интересом, яркие блестки в зрачках. И вдруг пустеют, меркнут и уже видят и будто не видят все окружающее. — Разрешите, пожалуйста, присесть. Мне немного нездоровится.

— Садитесь. А что с вами?

— Был сильно простужен. Еще не прошла слабость. Вы из столицы?

— Да.

Они внимательно смотрят друг на друга. Почти ровесники. И тот и другой по профессии призваны исправлять недостатки: один — недостатки речи, другой — искривления характера, изъяны нравственного облика. Даже внешне есть некоторая схожесть — может быть, в правильности черт, удлиненной форме и сухощавости лиц. И такие они разные. Как жители иных планет, как люди совсем иных масштабов. Один — жалкий, маленький себялюб, сделавший свое «я» центром вселенной. А другой… Другой говорит:

— Я сотрудник уголовного розыска. Старший лейтенант Калитин. Приехал сюда, чтобы допросить вас по существу сделанного вами заявления, поскольку преступление совершено вами, как вы утверждаете, в Москве. Но вначале попрошу вас подробно рассказать всю вашу жизнь.

— Начать сразу после окончания школы? — оживившись, с готовностью откликается Саймонов.

— Допустим.

— Разрешите папиросочку?

— Я не курю. Но мы сейчас добудем.

Саймонов сидит, закинув ногу на ногу. Согнулся, пальцы рук оплели колено. Усиленно дымит зажатой в углу рта сигаретой. Павел не предлагает ему изменить более чем вольную позу, не перебивает. И что-то пишет на лежащем перед ним бланке протокола допроса. Это еще не допрос, это его преддверие.

— Я, знаете ли, большой лентяй и лежебока. Как это в библии сказано: «Немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложа руки, полежишь; и придет, как прохожий, бедность твоя, и нужда твоя, как разбойник».

Саймонов бросил взгляд на бесстрастно наблюдавшего за ним молодого офицера милиции — не пересолил ли в развязности тона.

— Родители всячески поощряли единственного сына. Учиться мне было легко, особенно я о своем будущем не задумывался. Но когда захотел поступить на истфак университета, блестяще срезался на первом же экзамене. С великим трудом, с помощью протекции папани, пролез в пединститут, на этот ло-го-пе-ди-ческий — чтоб он пропал! — факультет. Вы не верите в предчувствия, вообще в предсказания? — неожиданно спросил он.

— Нет, не верю. Больше на свои силы полагаюсь.

— Вот видите. А я невероятно впечатлительный и верю. Тем более если все предсказанное сбывается с поражающей точностью.

— Вот как?

— В институте у нас ходил размноженный на машинке старинный гороскоп. Знаете — это предсказание судеб такое, составленное по расположению звезд.

— Знаю.

— Я родился в июне. И запомнил наизусть то, что сказано о мужчине, появившемся на свет под знаком июньских светил.

— Что-то мы несколько в сторону уклоняемся. Вам не кажется?

— Абсолютно не кажется. Вы только послушайте: «Июньский мужчина безумно любит только одну женщину, хотя склонен к увлечениям. В делах он неудачник, хотя чаще всего будет ворочать большими суммами. Только деньги у него не держатся в руках. Ему надо быть осторожным в своих делах и нормах, так как над его головой висит угроза катастрофы или несчастья, которые отразятся на его семье». Вот… все, все, абсолютно все это свершилось.

— Ерунда полнейшая. Я ведь тоже, между прочим, «июньский мужчина». Вы что же — шутить изволите или всерьез все эту ахинею несете?

— Ахинею? Тогда слушайте…

Саймонов полюбил еще совсем мальчишкой, когда кончал школу. Избранница его сердца была из Гнесинского училища. Она подавала надежды и Юрию, но в решительный момент предпочла другого.

— Это раз, — загнул палец Саймонов. — А я любил, люблю и буду любить только ее одну.

Он закашлялся и несколько минут тяжело, с хрипом дышал.

— Кажется, плеврит ко мне привязывается. Ну, черт с ним. Теперь — два. Уж если кто неудачен в делах, так это я. Стремился за райской птичкой, ученым себя вообразил, а схватил за хвост ощипанную ворону. Специальность свою ненавижу лютой ненавистью, смотреть не могу на этих несчастных косноязычных. А кроме детской больницы, еще и практикую частным образом: детей с дефектами речи много, и родители не жалеют никаких средств, чтобы их вылечить. Так что деньги у меня водились. Да и папаня — он у меня зубной врач-протезист — никогда не отказывал, если обращусь. Но денежкам я никогда счета не знал, и они у меня — тю-тю. Сбылось? И насчет катастрофы…

Саймонов отвернулся к стене, еле сдерживая слезы. Павел сделал вид, что ничего не замечает, и, приоткрыв дверь, попросил часового, чтобы принесли воды. Пока Саймонов пил и приходил в себя, Калитин усердно писал.

— Скажите, Саймонов, а что у вас за история приключилась на четвертом курсе института?

— Банальнейшая история.

— А именно?

— Подружился я с одной студенткой. Мы сошлись. Девушка неглупая, но смерть как хотела выйти замуж. А я не думал жениться на ней. И вообще считал, что рано пока связывать с кем-либо свою судьбу. К тому же, болван такой, все мечтал, что моя Ирина поймет наконец, кого она потеряла в моем лице, и бросит своего театрального администратора.

— Ну, а со студенткой что приключилось?

— Не со студенткой, а со мной. Пригласила она меня однажды в общежитие, к себе. Прихожу. Сожительниц из комнаты будто ветром сдуло. Она дверь на ключ и мне на шею. Я же человек!.. А потом вдруг закричала как зарезанная. В дверь начали ломиться. И обвинили меня.

— Хотели судить?

— За что? Посмеялся недели две весь институт, тем и кончилось. Люди же не все сплошь ханжи и дураки.

— Саймонов, Саймонов! Мы же знаем о вашей жизни больше, чем вы даже сами. Не вздумайте хитрить или пытаться ввести нас в заблуждение. Ну ладно. Для первого знакомства, пожалуй, более чем хватит. Отдохните, Саймонов. Да и мне надо со здешними товарищами потолковать. А завтра увидимся.

— Будьте здоровы, гражданин начальник.

— До свидания, Саймонов. Да, вот еще что. Вы как следует обдумайте, и при нашей очередной встрече я попрошу вас во всех деталях описать то, в чем вы признались два дня назад.

— Убийство девушки?

— Да.

— Напишу, что сочту нужным, — опять насторожился Саймонов.

— Ну, посмотрим. Можно увести арестованного, товарищ часовой.

Ни унты, ни поддеваемая под пальто меховая безрукавка, ни пуховый платок вместо шарфа — никакие утеплительные средства, выданные Павлу на время местными товарищами, не могли его спасти от лютого якутского морозища, который с непривычки жег лицо и легкие совершенно нестерпимо.

Перекусив в гостиничном ресторане, Павел поднялся в номер, снял с себя верхнюю одежду и с наслаждением забрался под одеяло. К дьяволу и это саймоновское дело со всеми его неясностями и вообще всякие дела. Отдохну лучше часок. И высплюсь как следует.

Павел взял с тумбочки захваченный с собой том Бальзака. «Человеческая комедия» снова предстала перед ним в полном великолепии своих мельчайших подробностей, которые вдруг освещались таким метким, таким точным наблюдением, выводом, обобщением, что казалось, великий француз говорит о нынешних днях.

Тепло медленно-медленно заливало сначала плечи, грудь, руки. Последними отошли наконец ноги. Хорошо!.. Мягким толчком дремота откинула голову на подушку. Павел уже приготовился закрыть книгу. Чтобы запомнить страницу, взглянул в конец ее и машинально прочел: «Различают две стороны в каждом юридическом вопросе: право и справедливость». Интересно. Поудобней устроился, подоткнув сползшее одеяло. Снова вернулся к началу абзаца.

Вот это да! Как жаль, что я не натолкнулся раньше на эти когда-то читанные и не оставшиеся в памяти слова. Что бы сказал тогда наш друг следователь Иван Пащенко, который до сих пор уверен, что положил меня на обе лопатки в споре о «Князе Игоре» и справедливости судебного приговора по делу Ольги Котовой. Суд, наш суд поступил в том случае в полном соответствии с духом бальзаковского высказывания о праве и справедливости. Но это же неверно. Формально и Саймонова можно судить за убийство — все факты против него, включая и личное признание. Но существует еще и здравый смысл, и человечность, и сострадание, и справедливость. Закон требует от судьи руководствоваться социалистическим правосознанием. А какое же оно социалистическое, если без человечности и сострадания. Деяние и кара, преступление и соразмерность наказания… Надо будет узнать у Владимира Николаевича Кудринского поподробней, как там ученые-юристы смотрят на эти свои извечные проблемы.

Отдохнуть хотел. Заснуть пораньше… Всегда так: мысли, будоражащие днем, ни за что не хотят уходить даже ночью. Ладно. Сделаю им еще уступку. Все равно не усну, пока не разберусь хоть немного с этим взбалмошным чудаком — Саймоновым. Какую же «бездну решающих обстоятельств» удалось обнаружить? Вспыльчивый, склонный к истеричности, развязный болтун. Но… такие не убивают. Нечаянно, одним ударом, еще может быть. А так, чтобы хладнокровно задушить и так ловко скрываться в течение стольких месяцев. Нет, такой бы не выдержал. Проболтался, руки на себя пытался наложить — все допустить можно. Но чтобы так держался и лишь напоследок сдал — не похоже. А чертеж места убийства? А показания подруг Ани Мошкиной? А как быть с другими совпадениями? Все они случайные? Предположим. Как быть тогда с повинной? Убежал из Москвы в Якутск и здесь возвел на себя напраслину. Зачем? А откуда ему известно об этом убийстве?.. И потом эта манера кокетничать своим кругозором. Среди преступников девяносто процентов не имеют даже среднего образования и свыше трети их вообще неграмотны: эти данные не приблизительные, а точные, статистика милицейская об этом говорит. А Саймонов, кажется, много читал, и не без пользы для себя. Язык как подвешен. Может быть, с психикой у него не все ладно? Как будто бы он не производит впечатление душевнобольного. Хватит, братец Паша! Концы с концами все равно пока не сходятся. Будем спать…

— Здравствуйте, гражданин начальник.

— Доброе утро, Саймонов. Вот бумага, чернила, перо. Как договорились вчера, пишите все наиподробнейшим образом.

Саймонов сел и сразу заскрипел пером. Не успел Павел просмотреть и первую полосу купленной по дороге газеты, как услышал:

— Уже, пожалуйста.

— Что «уже»?

— Уже все написал. Что мог и хотел, разумеется.

На четвертинке листа размашистым небрежным почерком было начертано:

— Озадачиваете вы меня, Саймонов. Значит, кое-какие выводы, которые напрашиваются сами собой, действительно имеют под собой почву. Ну что ж. Делаем перерыв на несколько часов.

Эти несколько часов Калитин провел так:

Прежде всего по его просьбе работник Якутского розыска был направлен с заданием в самое лучшее городское фотоателье.

Пока он выполнял поручение, старший лейтенант еще раз выслушал того постового, который по настоятельному требованию Саймонова привел его в отделение милиции.

— Ночью это было. Подбегает ко мне гражданин. Одет легко. Дрожит. Не то от холода, не то еще от чего. Говорит: «Я убил человека». Проводил его в отделение.

— А мы сразу же телеграфировали вам, — подхватил рассказ постового тот сотрудник Якутского розыска, который привозил записные книжки Саймонова.

Одна мысль уже давно приходила в голову Павлу, но он отгонял ее от себя. Дело громкое, не могли ли, разговаривая с Саймоновым, здешние сотрудники каким-то образом нечаянно намекнуть, подсказать то, что произошло в Останкине? Нет, не должны якутские товарищи допустить подобной оплошности. Да и нечего больше гадать. Сейчас все встанет на свои места.

…Снова привозят Саймонова. Он обеспокоен. Смотрит на одного присутствующего, на другого — какой подвох ему приготовлен? Что подвох предстоит, он убежден: старший лейтенант из Москвы, похоже, не будет зря терять время.

Саймонова приглашают подойти к столу. На нем лежат большие, 9×12 сантиметров, портреты молодых женщин.

— Гражданин Саймонов, — голос Калитина подчеркнуто официален. — Перед вами шесть фотографий. Укажите, какая из изображенных на снимках женщин является вашей жертвой. Прошу понятых зафиксировать акт опознания.

Саймонов не медлит. Он прекрасно понимает, как будет воспринято его колебание, и почти сразу же прикасается пальцем к фотографии, лежащей слева.

Калитин один за другим переворачивает снимки обратной стороной: на белом фоне каждого из них четким каллиграфическим почерком местной паспортистки фиолетовыми чернилами выведены имя, отчество и фамилия сфотографированной женщины и место ее работы.

— Как видите, Саймонов, все шесть — жительницы Якутска: здесь родились, здесь живут и трудятся и в Москве пока не бывали и проездом. Все шесть портретов специально для вас отпечатаны с негативов в городском фотоателье.

Саймонов безмолвствует.

— Только не устраивайте, пожалуйста, истерик. Сейчас мы оформим процедуру опознания, и я вас официально допрошу.

— Я сказал правду. Я убил человека. По крайней мере был уверен, что убил…

— Сядьте и как следует обдумайте свои слова. Иначе вас будут судить еще и за ложные показания.

Опять вдвоем. Психически неуравновешенный, потерявший контроль над собой, запутавшийся человек. И человек, в полную меру сильный — своим спокойствием, сознанием власти, которой он облечен, пониманием своего долга и ответственности.

— Не спешите, я не успеваю записывать, — изредка лишь просит Павел с какой-то прорвавшейся лихорадочной торопливостью изливающего душу Саймонова.

— Наперекосок пошла моя жизнь. А почему? Все казалось, что я большего достоин. Не оценили. Что другим просто-напросто везет, а я невезучий. Злился на весь мир — перехитрю ее, судьбу-злодейку! А выходит, не зря мудрецы возвестили: «ма́нес, фа́кел, фа́рес» — «отсчитано, отмерено, взвешено».

Калитин сдержался, хотя ему очень хотелось как следует отчитать этого доморощенного фаталиста: нет, перебивать нельзя, а то опять улитка спрячется в свой домик.

— Новый год скоро. Не знаю, я, например, не люблю этот праздник. А чего хорошего? Еще разменян один год бытия. Ведь сказано: «Затопили нас волны времени. И была наша участь мгновенной».

— Вы так свободно манипулируете священными текстами, Саймонов, что можно подумать, будто вы в бога верите.

— Бога нет. А одиночество есть. Суетишься, сучишь в великом нетерпении ногами, а все на одном месте, все в одиночку. А почему это, как вы думаете, люди перестали видеть друг друга? Поругались? Нет, не случалось. Их поглотила медленная Лета? Опять-таки нет. Тогда ослепли. Раз не видят. Похоже, так. И не такое еще бывает, ежели они попадают на карусель или, скажем, на чертово колесо. Сначала вроде ничего, а потом начинается мелькание, муть, тьма кромешная, не говоря о прочем, и умопомрачение — где уж тут чего увидеть! А ведь сами на это чертово колесо лезем, как слепые букашки облепили его. Коловращение, да и только…

Саймонов тяжело, с хрипом вздыхает. Прокашливается. И начинает опять говорить медленно, тихо, на самом низком регистре.

— Женился с отчаяния. Не мог больше переносить ночного одиночества. Жена — совсем чужой мне по духу человек. Но пошли дети, двое у нас, обе девчонки, и я терпел. Но любил только ее, Ирину. Виделись с ней иногда. Я, знаете, трепач приличный, стихов много знаю, анекдотов, кучу забавных историй в голове держу. Она и забавлялась. Любят женщины поклонение… Как-то Ирина собралась в Ленинград. И в шутку мне бросила:

«Давай вместе катанем на недельку. А то одной скучновато в незнакомом городе. Ты бывал в Питере?»

Бывал, не бывал, я вырвал у начальства отпуск за свой счет, взял в сберкассе какие есть сбережения и на вокзал.

— А когда это было?

— С третьего по десятое августа.

— Не ошибаетесь, даты точные?

— Что вы! На всю жизнь запомню эту неделю счастья.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Дома мне совсем стало невмоготу. Вскоре и вовсе разругался с женой. Переехал к матери. Хожу как чумной. Работаю, ем, общаюсь с людьми, а сам будто в нереальности — и здесь я, и нет меня: все мысли с ней, с Ириной.

— А мать где ваша живет?

— В Мытищах. По Ярославской.

— Ясно.

— Ирина строго-настрого наказала: не звонить к ней и не заходить. Сама даст знать, когда сочтет нужным. Я ждал, ждал. И не вытерпел… Занял у бати деньжат — папаня с маманей разведены уже лет двадцать как, я забыл об этом сказать. У него теперь своя семья. Занял денег и решился. Зима началась, а я по городу шныряю и розы ищу. Всегда меня тянуло к красивому, и тут хотел. Нашел розы аж в Измайловской оранжерее. Срезали мне их, в вату и бумагу завернули. По дороге я хватанул стакашку коньячку, потому что трусил отчаянно.

Саймонов пришел в дом к Ирине, чтобы начистоту поговорить с ее мужем. Но когда увидел смятение, испуг, мольбу в глазах Ирины, понял, что говорить бесполезно. Какие-то неподходящие слова все же сорвались, и муж Ирины выставил Саймонова за порог.

— Тогда я и толкнул его. Хотел ударить, но не сумел и просто сильно толкнул. А он потерял равновесие — и вниз по ступенькам. Лежит, безмолвный, на нижней площадке, голова в крови. Все, думаю, спекся. О себе так думаю: спекся раб божий Юрий, убил человека.

Взял такси и ринулся в аэропорт. Почему в аэропорт? Кто его знает. Инстинктивно, вероятно. Хоть на время отдалить возмездие. В аэропорту поднялся в ресторан. Сел за первый попавшийся столик. Соседом оказался командированный из Якутска. Пили вместе. Много. Потом взяли несколько бутылок коньяку в карманы и каким-то образом оказались в самолете. В дороге тоже пили и спали.

Прилетели. Попутчик мой исчез. Смотрю — автобус. Сел, поехал в город. Деревянных домов много. Почему-то спьяну подумалось, что в Егорьевск попал, к дружку своему в гости сейчас нагряну. Холод адский. Засел опять в ресторан. Деньги уже кончались. Загнал по дешевке какому-то дяде в уборной нейлоновую рубашку. Вышел на улицу, вернее выгнали: ресторан надо было закрывать. Иду плачу… А тут постовой. «Моя милиция меня бережет…» Сказал ему: «Я человека убил…»

— А что это за легенду вы сочинили с останкинской девушкой?

— Худо мне было в предвариловке. Народ там подобрался не совсем интеллектуальный. Правда, я человек смирный, и меня не особенно обижали. Даже уму-разуму учили.

— А кто именно и как?

— Да был там дядя один, судя по всему, бандюга из бандюг. Он мне сразу и сказал: «Фрайер ты зеленый, и сявка. Есть такая вещь, как всесоюзный розыск. Если ты, баранья башка, гробанул того мужа, так тебя бы уже вчера гвоздиками к крестику прикрепили. Понял? Так что ни в коем разе не колись. Молчи на допросах, и все. Тебя этапируют в Москву. Зацепишь адвокатика пофартовей, и он тебя вызволит. На худой конец схватишь годик-другой. Так будешь же возле дома и с передачами. А не в поясе вечной мерзлоты, голодный и холодный».

— Как фамилия вашего «наставника»?

— Его все зовут Дюжик. Ни имени, ни фамилии не знаю.

— Хорошо. И все-таки относительно останкинской версии я ничего от вас не слышу.

— Перегородочки, видите, здесь какие они хлипкие? Дюжик ожидал допроса в коридоре. А в соседней комнате приехавший из Москвы сотрудник Якутского розыска как раз делился впечатлениями о поездке в столицу, об убийстве в Останкине и упомянул мое имя. Ясно? Дюжик и порекомендовал мне не отказываться, но ничего и не говорить дополнительно.

— Еще последний вопрос. У вас в записной книжке найден эскиз какого-то места в Останкине.

— Был такой. Там еще в двух кружках написано «ВДНХ» и «Ют». Тот эскиз имеете в виду?

— Да.

— Как же, как же. Это я, так сказать, поспешествовал ближнему. Около платформы Останкино есть станция юных техников. Там, как я слышал, нужен был консультант по электротехнике. Ну, я и сказал об этом своему приятелю — Николай Гришин есть такой. На одной площадке наши квартиры, А что?

— Еще человек там нарисован и стрелка к нему. Что они означают?

— Человечек? Машинально, наверное, изобразил его. А стрелкой показывал Николаю, как ближе пройти к станции: там лучше прямо через лесок, а не в обход по асфальтовой дорожке…

Павел закончил допрос, дал прочитать Саймонову и подписать внизу каждый лист.

— У меня к вам просьба, товарищ старший лейтенант. Извините, гражданин начальник.

— Слушаю вас.

— Даже два. Позвоните, пожалуйста, матери на работу. Вот ее телефон. Пусть знает хотя бы, что я жив.

— Выполню. Вторая?

— Вторая несколько щепетильная.

— Выкладывайте, выкладывайте. Что еще у вас?

— Вы, верно, заметили, что мою вину определит только суд. Я надеюсь — московский суд?

— Скорей всего.

— Хорошо, конечно, если московский. Но в совещательной комнате, где будет решаться моя судьба, будете присутствовать и вы. Незримо, естественно.

— Опять что-то кругами начали ходить, Саймонов.

— Почему же кругами. От вас многое зависит: осветить больше одни или оставить в тени другие обстоятельства. Я боюсь, что произвел на вас не шибко приличное впечатление. Помогите. Мне начинает казаться, знаете, как после тяжелой болезни…

— Ваше дело будет вести следователь, а не я. И он будет руководствоваться вашими показаниями, данными сегодня, и теми, которые в дальнейшем вам наверняка придется уточнять и расширять. Так что держитесь, Саймонов, за правду, и только за нее. О своих объективных впечатлениях я следователю скажу. Но будущее целиком зависит от вас. Ни от кого другого.

Складывая в свой видавший виды дорожный чемоданчик служебные бумаги и те немногие из вещей, что взял с собой, Павел по выработавшейся уже привычке еще раз прошелся по основным фактам саймоновского дела. Якутск — место не близкое, если что-нибудь забудешь или сделаешь не так, пройдет немало времени, прежде чем можно будет исправить упущенное.

Да, ни точного места убийства, ни имени убитой Саймонову, по его словам, неизвестно.

Да, подруги Ани Мошкиной нередко могли видеть Саймонова в вагоне. От станции Мытищи он обычно ездил на работу тем же утренним поездом и в том же переднем вагоне. Отсюда и опознание на фотографии более или менее знакомого лица среди других снимков: ведь только три из девяти девушек указали на Саймонова.

Алиби с поездкой в Ленинград проверяется легко.

Совпадение с эскизом чертежа в записной книжке — тоже.

Но тогда… Тогда он, старший лейтенант Калитин, стоит перед тем же вопросом, что возник без малого полгода назад: кто в ночь с 7 на 8 августа близ платформы Останкино убил Аню Мошкину?..

Москва встретила лавиной новостей. Едва Павел вступил на свой этаж в управлении, навстречу попалась торопящаяся куда-то секретарша отдела Раечка.

— Все. Комиссовали нашего Степана Порфирьевича, — вместо «здравствуйте» горестно проговорила она. — Проходил медицинскую комиссию, и теперь он уже полковник в отставке. Пенсионер.

— Как?

— Вот так. Извините, Павел Иванович, побегу. Новый начальник отдела срочно за материалами послал. Опять не то убийство, не то покушение.

Раечка давно уже скрылась за углом, а Павел все стоял, не в силах сдвинуться с места. И ожидали в отделе этого — Степан Порфирьевич давно недомогал, — но как-то не верилось, что отдел может оставаться без Соловьева. Сознание воспринимало их как единое целое — отдел и его начальника. Кто же до скрупулезности продумает ход очередной сложной операции, да так, что она совершится по-писаному? Кто подскажет в самый нужный момент то, что окажется самым нужным? Кто без нажима, деликатно, снивелирует бугорочки и бугры, неизбежно возникающие в отношениях между сотрудниками? А Вазин? Неужели его утвердили начальником отдела?

Был час, когда вот-вот должна была начаться еженедельная оперативка, проводимая по понедельникам для всего отдела. Хочешь не хочешь, а надо идти. Майор, понятно, уже знает о якутских новостях. В общем худо: выходит, что полгода толклись на одном месте. С тяжелым чувством открыл Павел дверь кабинета, ожидая встретить настороженный взгляд Вазина. Открыл — да так и замер на пороге: глупая, растерянная, совсем не калитинская улыбка все шире расползалась на его лице. В бывшем кресле полковника, за таким знакомым его большим черным столом сидел… Александр Титыч Миронов! Майор, а ныне подполковник. Тот самый Александр Титыч Миронов, начальник отделения милиции в центре, где Павел еще в позапрошлые времена командовал бригадмилом. Это с его, Александра Титыча, легкой руки стал Павел юристом.

— Здравия желаю надо сказать, как положено по уставу, товарищ старший лейтенант. А не стоять в дверях, загораживая другим сотрудникам дорогу.

— Здравия желаю, приветствую вас! Все сразу готов выпалить, Александр Титыч. Неужели глаза меня не обманывают? К нам?

— К вам-то к вам. Только с тобой, мил-человек, и разговаривать по-настоящему не стоило. Сколько лет прошло, а об отделении, тебя взрастившем, и не вспомнил.

— Давайте, Александр Титыч. Пробирайте еще. Заслужил.

— Встать! — скомандовал подполковник и сам поднялся с кресла: в комнату вошел начальник управления.

— Здравствуйте, товарищи. Садитесь. Давайте будем без церемоний. Разрешите представить вам нового начальника отдела, назначенного вместо ушедшего в отставку полковника Степана Порфирьевича Соловьева.

Комиссар буквально в двух словах рассказал биографию подполковника.

— Более подробно некогда. Еще будет время, познакомитесь. Сейчас прошу заняться делами. В первую очередь отдел должен форсировать дознание по останкинскому убийству и вчерашнему покушению в том же районе. Прошу сегодня в двадцать ноль-ноль доложить ваши соображения. Желаю успеха.

И комиссар ушел.

Оперативка быстро разобрала текущие вопросы. Сотрудники стали расходиться. Ушел и майор Вазин, сидевший возле стола нового начальника отдела с таким видом, будто ничего неожиданного для него не произошло.

Калитина подполковник попросил задержаться.

— Давай, Павел Иванович. Двигай это растреклятое Останкино. Насчет Якутска я представление имею: по твоим служебкам нюансы доложишь потом. Сейчас Кулешов вернется из Останкина. Должен привезти некоего Баскина, на которого покушались. Срочно займись им. Как принесут, подошлю все данные. Действуй.

— Есть, товарищ подполковник. Иду исполнять.

— Иди. Только еще одна деталь. Ты понимаешь, что первое время, пока не разобрался как следует, я должен буду на все смотреть глазами Степана Порфирьевича.

— Только приветствовать можно…

— Ловлю на слове. Полковник советует не выводить твою группу из подчинения майора Вазина. Уразумел?

— Уразумел.

— То-то. Тут и такт надо соблюсти в отношении майора. И страсти разжигать ни к чему. Так что ты смири свою гордыню и будь человеком.

— Постараюсь.

— Старайся, старайся…

Новый останкинский случай еще раз подтвердил закономерность, с которой Павел уже не раз сталкивался в своей розыскной практике: одно преступление нередко порождает другое. Вот как этот случай выглядел в пересказе потерпевшего и тех, кто предварительно с ним беседовал.

Лене Баскину совершенно очевидно не везло. С самого утра, как только приехал в Москву, ходил по магазинам, изъездил столицу вдоль и поперек — и все без толку. Ребята в родном городе Тольятти говорили ему:

— В Москве этих «Яв» навалом на каждом углу.

Как же! Навалом. Ни одного мотоцикла той марки, о которой мечтал, даже и в помине не было. А никакого другого мотоцикла, кроме «Явы» последнего выпуска, покупать не собирался. Не для того копил три года, чтобы сейчас отступиться. Только «Ява»! С красным, удлиненной формы баком с серебристой полосой, могучим, почти совсем бесшумным мотором и блестящим никелированным рулем, пригнувшись над которым, обязательно в белом твердом шлеме, он промчит по своей родной улице так стремительно, что прохожие только головами покачают.

Нет, видно, не покачают. Уже закрылись самые поздние универмаги. Москвичи гуляют, торопятся по своим вечерним делам, невежливо толкают приземистого парня в короткой шубейке, с небольшим чемоданчиком в руке. А он стоит посредине тротуара и гадает, как быть. Думал сегодня же справиться: не только купит, но и сдаст в багаж свою «Яву». А ночным поездом — домой. Не вышло. Надо искать прибежище на ночь, завтра, в воскресенье, еще пытать счастья.

— Не знаете, товарищ, где бы коечку в гостинице заполучить?

Человек, к которому обратился Леня Баскин, внимательно его оглядел. Был тот человек молод, ненамного старше Лени. Но сумрачный какой-то, исподлобья бросающий на собеседника взгляд больших черных глаз.

— Садитесь со мной в десятый трамвай. Я как раз еду в Останкино. Тоже приезжий. И мне посоветовали туда податься: говорят, в гостиницах ВДНХ всегда есть свободные места.

Трамвай шел долго, минут тридцать. Они сидели на красных деревянных лавочках друг против друга и разговаривали. Леня рассказал, что он вот из Тольятти, работает слесарем-инструментальщиком на механическом заводе. Шестой разряд. Так что на заработки жаловаться нельзя. Посетовал на неудачу с покупкой мотоцикла.

— А к Серебряному бору, на бульвар Карбышева не ездил? — перешел на доверительное «ты» Ленин попутчик.

— Нет. А что?

— Самый верняк. Специализированный магазин. Ладно, завтра выкроим часик. Если уж там не найдем, то больше негде.

— Вот спасибо! — обрадовался Леня. — А ты-то откуда?

— Из Башкирии, — неохотно отозвался попутчик. И пожаловался: — Голову что-то прямо разламывает. Говорить даже трудно.

— Простыл?

— Да нет. Накрутился по своим делам в разных институтах, будь они неладны, эти бюрократы от науки.

— А ты что? С наукой дела имеешь?

— Кое-какое отношение к ней имею. Подымайся, сейчас выходить.

Они обошли несколько гостиниц. Ни номеров, ни коек не было. Попутчик Лени, как более опытный в командировочных делах, подходил к администраторам сам. Возвращался каждый раз все более мрачный.

— Всесоюзная конференция семеноводов, видишь ты. Все занято. Позор! Столица, а приезжему переспать одну ночь негде.

Леня уже еле волочил ноги от усталости.

— Ты как хочешь, а я поеду на вокзал. Хоть в тепле пару часиков подремлю.

— Сделаем еще одну попытку. Не выйдет — подадимся на вокзал. А сейчас — по тропке, через лесок. Вон, видишь, огни. Напрямик минут десять от силы. У меня такое предчувствие, что там обязательно выгорит.

Леня поплелся, оступаясь и скользя, по узкой тропинке, проложенной через небольшой редкий лесочек. Сгущалась темнота. Свет фонарей, провожавший их от широкого проспекта, почти совсем померк. Лучи белых ртутных светильников на той улице, к которой они шли, едва пробивались сквозь плотно укрытые снегом мохнатые ветви. И тут Леня почувствовал, да, да, почувствовал, что-то неладное, нехорошее, происходившее за его спиной.

Он резко обернулся.

Попутчик Лени передергивал затвор пистолета.

— Где деньги? Давай сюда чемоданчик. Живо.

Леня инстинктивно схватился левой рукой за то место, где в заколотом английской булавкой боковом кармане пиджака, завернутые в газетную бумагу, лежали 750 рублей, приготовленные на покупку мотоцикла. Схватился, а правой рукой протянул грабителю чемоданчик. Тот взял его и переложил пистолет в другую руку. Леня испуганно отшатнулся. И этот шаг назад спас Леню Баскина. Он потерял равновесие и упал в находившийся возле тропки овражек. Покатился по склону, вскочил и бросился бежать по неглубокому еще снегу навстречу свету, людям.

— Стой! — кричал бросившийся за ним бандит. — Стой, падла! Стрелять буду.

Сзади грохнул один выстрел, второй, третий, четвертый.

Лене казалось, что он слышит где-то рядом, почти на своем затылке, быстрое горячее дыхание преследователя. Но уже Ленины бурки застучали по чистому асфальту мостовой. Из-за угла вывернулся, бросая впереди себя два ярких снопа света, большой, наполненный пассажирами автобус. Не раздумывая, Леня Баскин бросился через дорогу к открытому парадному многоэтажного дома, где были люди, спасение…

— Морду ему, негодяю, надо набить, — горячился водитель автобуса, шапкой вытирая сразу взмокший от волнения лоб. — Еще секунду, и я бы из-за тебя в тюрьму мог угодить. Куда летел сломя голову? Товарищ начальник, — обратился он к оказавшемуся среди пассажиров старшине. — Почему нас привлекаете из-за пустяков, а вот такого обормота вниманием обходите? Может, он пьяный, а я из-за него страдать должен? Да?

Леня Баскин едва мог стоять на ногах. Мелкая противная дрожь била его, и обморочная слабость волнами то накатывала, то отпускала.

— Подождите, товарищи, — вмешалась пожилая женщина, выйдя из толпы пассажиров, окруживших виновника внезапной задержки. — Он, по-моему, или болен, или с ним что-то случилось. Что с вами, молодой человек?

Говорить более или менее связно Леня Баскин смог только в отделении милиции, куда его доставил старшина, тоже догадавшийся, что с парнем произошла неприятность, о которой не мешает расспросить его поподробней. Леню отпоили валерьянкой, дали возможность с десяток минут передохнуть. Но рассказу его не очень поверили. Может быть, потому, что в Москве таких преступлений давно не было. Да и потерпевший не производил впечатления человека, только вырвавшегося из-под пули. Леня быстро оправился после испытанного потрясения и даже сам начал слегка сомневаться в реальности происшедшего. Он уже посмеивался немного над пережитыми страхами, стараясь выказать себя перед стражами закона этаким бывалым стоиком.

— Выстрелов я не слышал, — заявил старшина. — Может, из-за мотора автобуса — он ведь у этих машин ревет хуже медведя. А может, их и не было, этих выстрелов. Напугал кто парня — это да. И чемоданчик, полагаю, вполне могли вырвать. А что у тебя было в чемоданчике-то?

— Бельишко, в баню хотел сходить. Говорят, есть в Москве бани знаменитые. Мыло там, щетка зубная с порошком еще были. Очки модные, с темными стеклами — сестренке в подарок. И бритва электрическая «Харьков», тоже купил сегодня, даже попробовать не успел.

— Бритву жалко. Но потери не столь уж велики, — подвел итог дежурный по отделению. — Протокольчик заявления оформим как положено. И все с этим вопросом. Давай, Дмитриев, займись, — приказал он своему помощнику.

Так бы и уехал в свой Тольятти Леня Баскин, увезя с собой драгоценнейшие сведения, которые стали основой для разоблачения очень опасного преступника. Уехал бы, потому что, несмотря на свою показную храбрость, твердо решил как-нибудь перебыть в милиции до рассвета и сразу — на вокзал. Больше Леня не хотел испытывать судьбу, бог с ней, с этой «Явой». Уехал бы, не существуй в милиции твердый порядок — о всех происшествиях на территории каждого отделения милиции для ориентировки регулярно докладывать дежурному по городу. О случае с будто бы учиненной стрельбой в районе гостиниц ВДНХ было тоже сообщено. Представителем от уголовного розыска в комнате дежурного по городу был в эту ночь Петя Кулешов.

— Баскина этого ни в коем случае отпускать нельзя, — сейчас же отозвался он на звонок из отделения. — Пусть уложат поспать на несколько часов, а утром я его заберу. Может, и аукнется по одному серьезному делу.

— На, сам давай команду. Это твое ведомство, — передал трубку Кулешову дежурный по городу.

Дело, о котором упомянул Петя, было весьма неприятным. Это произошло с неделю назад в Подмосковье, на шоссе, неподалеку от водоохранной зоны. Двумя выстрелами в упор из охотничьего ружья шестнадцатого калибра был тяжело ранен в своей будке инспектор ГАИ. Преступник, овладев милицейским оружием — пистолетом Макарова и патронами к нему, скрылся.

На звуки выстрелов быстро подоспел, к счастью, оказавшийся неподалеку другой постовой. Он сейчас же вызвал «Скорую помощь» и опергруппу. Жизнь раненого милиционера удалось спасти. Но опергруппе не очень повезло. После долгих и трудных поисков были все же найдены два предмета, которые могли иметь — очевидно, имели! — прямое отношению к преступлению: обгорелый пыж из толстого серого войлока и свежий отщеп от ружейной ложи. С максимальной долей вероятности (во всяком случае, до заключения экспертизы) можно было утверждать, что пыж из того самого патрона с крупной дробью, которым было заряжено ружье преступника. Что касается щепы, то и мнение экспертов не надо было ожидать, чтобы сделать вывод: этот кусок дерева, покрытый с одной стороны темно-вишневым лаком, а с другой желтевший рваным изломом, формой своей тоже говорил, что был недавно частью ружейной ложи и отбит от нее в результате сильного удара.

Полную вероятность этого подтвердил и Михаил Никитович Цветков, раненный преступником инспектор ГАИ. Как только пришел в себя, Михаил Никитович потребовал, чтобы к нему немедленно вызвали сотрудников угрозыска. Он сообщил:

— Поздним вечером, когда на шоссе никакого движения не было, я зашел в будку погреться. Неожиданно дверь будки кто-то распахнул и, когда я шагнул навстречу, дважды выстрелил в меня из ружья с коротко обрезанными стволами. Я упал, но сознание еще не потерял. Когда неизвестный, наклонившись надо мной, принялся вытаскивать из кобуры пистолет, я вступил с ним в борьбу. Тогда преступник, отбросив меня в угол, двумя руками стал наносить мне беспорядочные удары ружейным прикладом. И я лишился чувств. Никаких особых примет преступника я указать не могу. Но заметил все же, пока был в памяти, что сам он высокого роста, физически очень сильный. Одет в суконную темную куртку и лыжную шапку, тоже темную, с козырьком.

А теперь вот Леня Баскин, обрисовывая внешность напавшего на него бандита, тоже упомянул черное полупальто, которое носил преступник. И лыжную шапку описал, весьма похожую. Было немало оснований предположить, что и пистолет, забранный не так давно у инспектора Цветкова, стрелял вчера в Останкине. Очень важными поэтому могли оказаться малейшие детали, которые сумел бы дополнительно вспомнить Баскин. Но он вдруг заупрямился. Встал со стула и решительно заявил:

— Мне завтра на работу. И я должен отправляться на вокзал. Через два часа поезд, а я еще билеты не купил.

— Торопишься?

Калитин, беседовавший с потерпевшим, даже записей никаких еще не вел, чтобы драгоценный свидетель освоился получше в новой обстановке перед подробным опросом. А тут, пожалуйста, на вокзал ему надо.

— Мне завтра на работу, — упрямо повторял Баскин. — А потом… — Леня подумал и категорически изрек: — А потом — я не желаю больше впутываться ни в какие уголовные истории. И вы не имеете никакого права меня насильно задерживать.

— Я даю тебе слово, Леня, — Павел Калитин понимал, в каком настроении парень. — Я даю тебе слово, что, если ты сам не захочешь нам помочь после того, что узнаешь, мы тебя и на вокзал отвезем, и билет поможем достать, и на поезд усадим, и даже ручкой на прощание помашем. Договорились?

— Ну?..

Павел рассказал о происшествии на шоссе, рядом с водоохранной зоной, о том, что от него, от комсомольца Лени Баскина, — только от него! — зависит возможность напасть на след вооруженного пистолетом преступника, который, может, в этот момент замышляет или осуществляет уже новое злодеяние.

— А с работой как же? — Леня был и заинтересован и явно польщен тем доверительным тоном, которым с ним разговаривал сотрудник МУРа. — И домой надо сообщить.

— Сейчас все организуем. Напиши вот здесь на бумажке, куда и что сообщить, и мы через свои органы в Тольятти немедленно уведомим всех, кого надо.

Еще через час Калитин пришел к подполковнику Миронову со своими предложениями.

— Прошу вас, Александр Титыч, немедленно доложить комиссару: нужна войсковая часть, чтобы срочно прочесать, буквально сантиметр за сантиметром, тот лесок, где стреляли в Баскина. Сами понимаете, что будет означать, если мы найдем гильзы от патронов с нашей маркировкой.

— А твой Баскин не фантазер? Не сядем мы в лужу?

— Нет, не фантазер.

— И так уж тебе нужна именно войсковая часть?

— Я не узнаю вас, Александр Титыч. Неужели надо вас уговаривать?

— Ты должен меня уговаривать, я — комиссара. А не проще поднять — тебе поднять! — трубку и позвонить в горком комсомола. Две-три сотни хороших ребят-дружинников — и игра сделана.

— Согласен. Спасибо за совет. Иду выполнять. И еще.

— Да?

— Уже несколько раз в течение последних месяцев Останкино становится ареной наших забот. Там еще сохранились отдаленные от основных жилых массивов, малонаселенные глухие места. Не считаете ли вы нужным доложить начальнику управления о том, что в этих районах следует усилить патрульную службу?

— Считаю.

— И последнее. Баскин оказался толковым, очень наблюдательным парнем. Вполне возможно, что с его помощью удастся создать более или менее точный словесный портрет преступника. Прошу вас разрешить привлечь научно-технический отдел к составлению фоторобота.

— Разрешаю. Все?

— Все.

— Сообщай мне, как будут разворачиваться события, скажем, через каждые два часа. А если с фотороботом выйдет, сейчас же давай команду на его размножение…

Позавтракав в милицейском буфете и потому еще больше подобрев, Леня Баскин сидел в комнате старшего лейтенанта Калитина и, когда он зашел, как раз вел очень содержательный разговор с Валерием Венедиктовым, тоже оказавшимся заядлым мотоциклистом.

— За работу, ребята, — подсел Павел к увлеченным собеседникам, объяснявшим друг другу ценность какого-то усовершенствования в машине новой марки. — Прежде всего, Леня, ты должен скрупулезнейшим образом, до самых малейших штрихов, описать внешность стрелявшего.

— Это башкирца-то?

— Почему «башкирца»?

— Разве я не говорил вам, что он в трамвае сказал?

— Говорил, но о Башкирии не упоминал.

— Так он сказал, что тоже приезжий, из Башкирии.

— И больше ничего?

— Еще, что по научным институтам бегал, что бюрократы там.

— И больше ничего?

— Я его спросил: имеешь ли ты сам отношение к науке. Он ответил: кое-какое.

— И больше ничего?

— Да вроде больше ничего существенного не говорил. А внешность я его запомнил так, что в лучшем виде нарисую.

— Давай рисуй. Все вспоминай: какие у него глаза, форма разреза, цвет зрачка, какие брови, цвет и форму волос, какие-нибудь особые приметы лица, манеру говорить, походку.

— Я лучше нарисую. Мягкий карандаш бы мне и бумагу потверже. Еще резиночку.

— Ты и художник?

— Самоучка. Только сейчас стал по вечерам в изостудию ходить.

— Попробуй нарисуй. Но только потом все же придется тебе постараться и досконально описать приметы.

Несколько часов Леню никто не беспокоил. Он расположился у самого окна в большущем зале заседаний управления и сплошь, до единого, изрисовал все плотные листы из школьного альбома, который ему раздобыл Валерка Венедиктов.

Природа наградила Леню Баскина несомненным даром видения и умением запечатлеть то, что схватил глаз. Когда из всех эскизов отобрали самый подходящий, да еще и прибавили к нему составленный Леней словесный портрет, то Башкирец встал буквально как живой.

Вскоре были завершены поиски стреляных гильз. Несколько сот отобранных горкомом комсомола и предупрежденных о строгой секретности поручения ребят-дружинников тщательно обыскали участок леса, где происходили описанные выше события. В снегу обнаружили три из четырех гильз. Они оказались от патронов, которые специально маркируются перед тем, как их выдают сотрудникам милиции. Кроме гильз, на том месте дорожки, где Башкирец потребовал у Лени Баскина деньги, нашли половину использованного билета на самолет Свердловск — Уфа — Москва. Этот драгоценный зеленый клочок бумажки висел, застряв между голыми ветками придорожного куста. Видимо, когда преступник выдергивал из кармана пистолет, он и вытащил этот случайно сохранившийся билет. К сожалению, оторвана была как раз та его половина, где указывается фамилия пассажира. Впрочем, почему «к сожалению». Он мог назвать любую фамилию — при покупке билетов на самолет документов не спрашивают.

Приезжий из Башкирии. Уфа… Надо, очень надо побыстрее слетать туда. И как раз с тем рейсом и с той стюардессой, которая обслуживала его, когда в самолете сидел в кресле Башкирец. Может быть, она вспомнит его. Но сначала фоторобот.

Что такое фоторобот? Советская криминалистика накопила изрядный опыт изучения и точного описания отдельных черт человеческого лица, их конфигурации, соответствия национальному типу. Значит, если бы мысленно сложить вместе эти отдельно взятые точные описания черт, то получится облик, скажем, того человека, который разыскивается. А зачем «складывать» описания? Почему не складывать вырезанные из многих, наиболее подходящих фотографий других людей те их отдельные черты, которые совпадают с описанием словесного портрета? Попробовали. Работа оказалась трудоемкой до невозможности, требующей буквально ювелирной точности, глаза художника и мастерства, наконец, опытнейшего фотографа.

Вначале делали «лабораторные» опыты, то есть проводили эксперименты со словесными портретами уже пойманных преступников, запечатленных на фотографиях. И сравнивали потом фотороботы, так стали называть «механически» составленные портреты, с настоящими. Сходство оказалось вполне приемлемым.

Так на вооружение органов дознания было поставлено еще одно важное средство розыска и разоблачения преступников.

«Первопроходцем» на непроторенной стезе формирования предполагаемых портретов была в московской милиции Софья Исааковна Бурштейн. С ней, капитаном милиции, старшим экспертом-криминалистом, Павел не раз и не два успешно сотрудничал. Ну, хотя бы когда занимался Каменщиком и попутно расследовал дело с ограблением сберкассы.

С фотороботом все уладилось как нельзя лучше. Софья Исааковна еще порасспрашивала только немного Леню Баскина и с воодушевлением начала подбирать из многих сотен снимков мужских лиц те десятки, которые ей смогут понадобиться для кропотливой и отнюдь не бесполезной игры в «мозаику черт».

Но само собой разумеется, МУР не ждал, пока будет составлен фоторобот. Уже существовал и довольно детальный словесный портрет Башкирца, созданный благодаря стараниям того же Лени Баскина. И опасного преступника усиленно искали в гостиницах и общежитиях города. Во всех населенных пунктах Подмосковья. В водоохранной зоне и вблизи от нее. На десятом маршруте трамвая в каждом вагоне и на каждой площадке с раннего утра и до поздней ночи ездили внимательные молодые люди, до того досконально изучившие всех, кто постоянно пользовался «десяткой», что смело могли бы представить в Управление пассажирского транспорта Мосгорисполкома свои соображения с анализом пассажиропотока. Преступника ждали на вокзалах и в аэропортах, на стоянках такси и около станций метро. При выезде из столицы на шоссе специальные заслоны останавливали и проверяли все до единой автомашины — и легковые и грузовые. Но Башкирец, казалось, растворился, исчез в многомиллионном людском круговороте.

А может быть, и исчез? Уехал из Москвы к себе, в Башкирию? Правда, в Измайлове будто бы вооруженный именно пистолетом грабитель отнял стипендию у двух студенток. Но это еще ничего не доказывало. Перепуганные девушки путали до невозможности, описывая нападавшего и последовательно превращая его то в свирепого великана, угрожавшего им ножом, то в закрывшее маской лицо, коренастое и длиннорукое, как обезьяна, страшилище, чуть не застрелившее их из пистолета, судя по их рассказам, больше напоминавшего своими размерами автомат.

Так или иначе, а Калитин дождался наконец нужного ему рейса в Уфу. Увы, стюардесса никак не могла припомнить пассажира, похожего на тот портрет, который показал ей Павел: он взял с собой один из первых оттисков фоторобота.

Не вызвал поначалу фоторобот особого энтузиазма и в Уфе. В республиканском угрозыске дежурный офицер долго рассматривал фотографию.

— Мне лично не встречался. Давайте опросим всех наших сотрудников. Начнем с тех, кто сейчас на месте.

— Похож на одного, — неуверенно проговорил сотрудник, который зашел к дежурному одним из первых. — Не очень, но похож. Я тогда в горотделе Кумиртау работал.

— А в чем он отличился? — насторожился Павел.

— Не помню. Что-то незначительное, во всяком случае. Поэтому его нет и в центральной картотеке. Кажется, видел я его фотографию в альбоме «поручников».

— Что за «поручники»?

— Которых на поруки передали. Так, несерьезные всякие, мелочь, больше хулиганы. Но контроль за ними мы в Кумиртау держали. И бывало, что вовсе не зря.

Павел поблагодарил и поторопился выехать в Кумиртау. Командировку ему дали всего на три дня. А до города горняков триста километров.

С вокзала — сразу в горотдел милиции.

— Можно на ваш альбом «поручников» взглянуть?

Принесли. Сходство несомненное. Лаборант научно-исследовательского института Осип Туркин.

— За что его привлекали?

Нашли копию обвинительного заключения. Повздорил, потом подрался с другими работниками лаборатории. Вечером подстерег одного из своих обидчиков и пытался его задушить. Тот еле отбился.

— А кто дело вел? Нельзя ли побеседовать с этим вашим сотрудником?

— Почему нельзя? Сударикова ко мне, — приказал начальник горотдела подполковник милиции явившемуся на звонок секретарю.

Молоденький, очень небольшого роста, лейтенант бойко докладывал:

— Могу изложить все подробности. Как-никак первое дело. Будто живой стоит он передо мной, этот Туркин. Очень неприятный, злой парень, остервенелый какой-то. Ребята просто затеяли научный спор, а Туркин полез в амбицию, глупости всякие начал пороть. А когда его подняли на смех, кинулся с кулаками.

— А почему как за покушение на убийство его не судили?

— Хотели. Да отец у него был тогда известным в городе человеком. Механик — золотые руки. Ну и вступились с отцовского завода и из института, где Туркин работал.

— Почему «был»? Умер, что ли, отец?

— Почти. Пьяница безудержный. Опустился, потерял человеческий облик. Сейчас слесарем работает — и то еле держится на том же заводе, где был главным механиком.

— Как же тогда поступили с Осипом Туркиным? Переквалифицировали ему статью на злостное хулиганство?

— Ну да. Дали три года условно. И на поруки отпустили.

— А где сейчас Туркин? Не знаете?

Начальник горотдела с сожалением пожал плечами.

— Чего нет, того нет. Насчет гостиницы для вас дать команду?

— Обязательно. И попрошу разрешения от вас связаться по служебному с Москвой. Надо сообщить данные о Туркине. Они там очень могут пригодиться, а то он пока у нас под кличкой ходит.

Переговорив с дежурным по МУРу, Павел снова обратился к подполковнику:

— Большое спасибо. И будет совсем все замечательно, если позволите взять на обыск с собой лейтенанта. Быстрее справлюсь. А то у меня на всю командировку — считанные дни.

Марат Абдрахманович Афзалов, начальник горотдела, не только позволил. Он сам позвонил прокурору, чтобы тот был заранее в курсе и заготовил для старшего лейтенанта из Московского угрозыска ордер на обыск у Туркиных.

И вот уже горотдельский «газик» притормаживает возле пятиэтажного дома на Советской улице.

Двухкомнатная небольшая квартира на третьем этаже. Хозяева обескуражены внезапным вторжением представителя московской милиции, понятых.

Вечер. На дворе вьюжит. Здесь, в квартире Туркиных, жарко, даже душно. И от батарей центрального отопления, которые, когда приближаешься к ним, так и обдают сухим теплом. И от большого числа людей, скопившихся в тесном, заставленном старой мебелью пространстве. И от атмосферы беспокойства, напряжения, выдавливающей на лбу непроизвольную испарину.

Обыск кое-что дал. Нашли дробь, картечь, пыжи картонные, гильзы к охотничьему ружью. На этажерке за книгами лежали записи Осипа, головоломные схемы.

После обыска и оформления протокола Павел Иванович вдруг почувствовал, как сильно он устал. Не мудрено! Сколько времени на ногах, а тут еще с самого утра некогда было перекусить.

— Худое он что опять натворил? Скажите, если можно.

Михаил Нестерович, отец Осипа, в ожидании ответа на свой вопрос волновался так, что даже губы у него тряслись. Большой, когда-то могучий, он казался куда старше своих пятидесяти лет из-за сутулости и множества морщин, тонкой сетью перепоясавших и лицо и даже шею.

— Так что же? — не выдержал затянувшегося молчания Туркин.

— Пока ничего определенного не отвечу. Сообщим, если подтвердятся наши предположения.

— Как в конце лета подался, так все там, в Москве, — невпопад, сокрушенно покачивая головой, как бы в лад своим затаенным мыслям, сказала вдруг мать Осипа, Евдокия Васильевна. Суетливая, беспокойная, внешне похожая на мужа. Черные ее, как агатовые шарики, глазки так и бегали из стороны в сторону, а руки все время находили себе работу, то переставляя с места на место посуду, то смахивая несуществующие крошки со стола, то приглаживая складки юбки.

— Пишет, и общежитие ему дали. — Евдокия Васильевна, видимо, не могла больше оставаться безучастной свидетельницей того, что происходило на ее глазах. Несмотря на сердитые взгляды мужа, она торопилась, пока не ушли люди, от которых зависела судьба ее сына, торопилась сказать то, что, по ее мнению, должно было помочь Осипу, создать доброе мнение о нем. — Мы со стариком каждый месяц ему по тридцатке посылаем.

— На общежитие?

— Нет, стесняется. Говорит, все ребята стипендией обходятся. На почтамт велит. На Главный.

— А где письма сына?

— Кто ж их знает, где они. Бумага. С мусором скорей всего выкинули.

— Скажите, Евдокия Васильевна, а как он рос? Как учился, с сестрой ладили ли, к вам с отцом как относился?

— Мальчишкой был ничего. Да и парнем стал — не любил баловства, над книгами больше сидел. Серьезный. Очень сердился только, когда мешали ему чем в занятиях-то. Пыхтит, бывало, над бумагами своими, а спросишь что — мало ли какая нужда по дому бывает? — взовьется ужас как.

Павел оставил родителям Осипа повестки с вызовом на утро в горотдел. Официальный допрос, даже свидетелей, лучше вести в «присутственном месте», как говаривал полковник Соловьев: обстановка милиции заставляет людей как следует взвешивать то, что они собираются сказать служителям закона. И сразу от Туркиных лейтенант Костя Судариков, оказавшийся очень обязательным и милым парнем, повел Павла к себе домой. Вот уж где он поел горячего и власть отоспался, пожалуй, впервые за последние несколько недель.

Следующий день Калитин начал с посещения врачей. Рассказ лейтенанта Сударикова о нетерпимом характере Осипа Туркина, высказывание матери о сыне настораживали. Все ли нормально в психике этого злобного человека? В районной поликлинике, в заводской отметили только повышенную возбудимость, больше ничего. Обращался еще в связи с простудой. Павел отправился к городскому психиатру.

— У меня сложилось такое впечатление из разговоров с Туркиным, что его визиты ко мне скорей носили познавательный характер, чем представляли собой нормальное общение пациента и врача.

Мнение психиатра, седовласого, но моложавого и с какими-то особенными, пронзительно-ясными глазами, было столь существенно, что Павел посчитал нужным оформить его заявление протоколом допроса свидетеля.

— Что означает в вашем понимании этот «познавательный характер»?

— Под маской наивного любопытства он выспрашивал у меня о симптомах нервных заболеваний, интересовался литературой по психологии, современными научными взглядами на возможность проникновения в духовный мир людей.

— Вы считаете Туркина объективно здоровым человеком?

— Некоторые странности у него наблюдались. То, что он холерическая личность, предельно несдержан, возможно, даже буен в крайних проявлениях, — это я подметил. Показалось мне, что живет он какой-то навязчивой, полностью овладевшей им идеей. Но перешло ли это в болезненную форму — я сказать не могу. Такие определения можно выносить только после длительного наблюдения исследуемого в специальных условиях. Могу еще добавить, что во время завершающего визита, это было где-то в конце июля, Туркин бросил фразу, которая говорит о его весьма скептическом отношении к медицине и о явно преувеличенной оценке им своих возможностей.

— Что же это за фраза?

— Он сказал примерно так: «К психиатрам ходить без пользы. Низкая квалификация у врачей. Почитать бы побольше насчет нервных болезней — самому лечить можно не хуже».

Допрос Евдокии Васильевны Туркиной Павел долго не мог повернуть в нужном ему направлении. Разговорчивая, крайне непосредственная женщина сыпала таким количеством, казалось бы, совершенно ненужных подробностей, что беседа с ней была по необходимости прервана, продолжена на следующее утро и завершилась лишь к трем часам дня.

Вот как выглядит рассказ Евдокии Васильевны, если из него взять только то, что имеет прямое отношение к интересам органов дознания.

Жила-была хорошая советская семья. Муж — инженер-практик, опыт, организационные способности которого ценили, доверяли ему руководство цехами и даже всем заводом. Жена не работала, растила ребятишек, сначала сына, а через год после войны родилась и дочь. Сын пошел в школу на год раньше, чем положено, но учился хорошо, радовал родителей. И все было бы отлично, если бы не страсть мужа к спиртному. Уговаривали его, воспитывали, наказывали. Давал слово, что исправится, а проходило некоторое время — и все начиналось сызнова. Трезвый и муж и отец — лучше не надо. А выпьет — дебоширит, жестоко избивает жену, детей, крошит мебель, посуду. Но недаром молвится: кто пьет, тот беду наживет. Поругался муж с начальством, уволился с завода. И вдруг пропал. Думали, случилось что нехорошее, искали его с милицией. Так оно и оказалось, нехорошее, только совсем в ином смысле. Ушел муж к другой женщине, у которой тоже был от него ребенок. И возвратился в семью обратно только через год.

Как раз в это время, когда отец учинил такое, сын сдавал экзамены на аттестат зрелости. Очень переживал он поведение отца, и все экзамены пошли прахом, едва на тройки вытянул. Самое же главное, сын не мог потом простить отцу обиду, причиненную и матери и им, детям. Озлобился, стал замкнутым, раздражительным, совершенно не терпел никаких советов, замечаний.

А как только отец снова сорвался и пришел домой пьяным, сын его избил.

— Изуродую, а то и совсем убью его, если еще раз увижу пьяным, — сказал сын матери. — Лучше мне остыть, пожить некоторое время отдельно.

И хотя работал на хорошем месте, учился заочно в Политехническом институте, все бросил. Уехал из Кумиртау в Горький и поступил там в техникум. Кончил его — призвали в армию.

Далее Евдокия Васильевна рассказала о том, как метался сын после армии из города в город, с работы на работу, нигде не задерживаясь на длительное время. Как он — она это знает с его слов — учился в московском вузе, но и его бросил под тем предлогом, что самостоятельные занятия помогут ему и приобрести нужные знания и быстрее получить диплом. Несколько раз Осип пытался объяснить в семье, что он чувствует в себе силы, способные произвести переворот в науке, в частности в философии и физике. И надо только добиться, чтобы о разработанных им теоретических положениях узнали большие ученые, которые его, безусловно, поддержат. Мать верила ему, занимала у родственников и давала сыну деньги на поездки в Москву. Из каждой такой поездки Осип возвращался в еще более нервозном состоянии. В минуты гнева он не только поднимал руку на отца, если тот ему в чем-то перечил, но и не щадил сестру, мать.

Семья стыдилась поведения сына, скрывала его поступки. Но когда Осип проявил свой неспокойный характер в лаборатории научно-исследовательского института, куда его приняли на работу, то все тайное сразу стало явным. Только из-за доброго отношения к отцу, который все же столько лет отдал заводу, общественность предприятия вступилась за сына, взяла на поруки.

Последним летом, в начале июля, брат Евдокии Васильевны — Александр Васильевич Карзавин пригласил другого брата — Сергея приехать из Кумиртау к нему в Соль-Илецк и помочь оштукатурить дом. Жили родственники по-хорошему, старались поддержать друг друга, а не по принципу: родня — среди дня, а как солнце зайдет, ее никто не найдет. И Осип захотел отправиться с дядей. Из лаборатории он ушел, обиделся на товарищей и решил побыть в Соль-Илецке подольше, отдохнуть. В этом городе, где они долго жили, у Туркиных было много родственников, знакомых, так что остановиться он мог у многих. Но возвратился сын скоро, дней через десять. И привез с собой охотничье ружье. Оно было разобрано и завернуто в кусок изношенного ситца — зеленого, в цветочках красного цвета.

Тут Павел отрывается от допроса. Надо собраться, продумать дальнейшие шаги. Начинается главное. Ружье это стреляло в человека. Все, что связано с ним, должно быть выяснено досконально и сформулировано так, чтобы потом как можно лучше служить правосудию. Павел тщательно чистит бумажкой перо самопишущей ручки, заправляет ее чернилами — испытанный повод для паузы. И обдумывает вопрос, который он сейчас задаст Туркиной.

— Купил сын это ружье?

— Нет. Его подарил ему Николай — старший сын моего двоюродного брата Ефима Павловича Борисова, который тоже живет в Соль-Илецке. Ружье старое, плохонькое.

— Зачем же Осип взял его?

— Я тоже его спросила об этом. Развлечься, говорит, поохотиться хочу.

Через несколько дней Осип неожиданно собрался уезжать в Москву — устраиваться на работу, как он объяснил. Мать и отец пытались отговорить его, куда там. Родители собрали ему все деньги, которые нашли в доме, сорок пять рублей, и облигации трехпроцентного займа приложили еще на двадцать рублей. Осип взял чемодан и ушел на станцию к вечернему поезду. Больше в семье его не видели. Из Москвы он дал только две телеграммы — чтобы прислали ему рубашки и деньги. Жил сначала в Москве у своей тетки Марии Васильевны Веселкиной, на Малой Оленьей улице. Потом, как говорил, в общежитии. Но писать и посылки посылать велел почему-то только на Главный почтамт на Кировской улице…

Павел немедленно уведомил Москву насчет возможных точек тяготения Осипа Туркина — Малой Оленьей улицы, в Сокольниках, и Главпочтамта.

Допросы отца, сестры, сослуживцев Туркина добавили немногое, но все вместе показания свидетелей создали достаточно полную картину нравственных задатков, из которых выросли убеждения преступника и определилась линия его поведения.

Павел ехал в гостиницу на горотдельском «газике», вздыхал с облегчением, испытывая чувство удовлетворения, и по привычке мысленно как бы подводил итоги добытому в Кумиртау. Да, жестокость, свойственная Осипу с детства, не смягчалась ничьим влиянием. Наоборот, она усугублялась — сначала обстановкой в семье, потом атмосферой страха и безнаказанности, которую вольно или невольно создавали вокруг него близкие и те, кто окружал его на работе. А тут еще болезненная мнительность, легкоранимое самолюбие, невесть как сложившееся представление о своей, будто бы исключительной одаренности. И он постепенно терял над собой контроль, считал, что ему все позволено, что никто не смеет ограничивать его желания, оспаривать утверждения. И, не замечая ничего вокруг, весь обращенный только внутрь себя, Осип Туркин постепенно терял человеческий облик, все более подчиняясь не разуму, инстинктам, превращался в дикого зверя.

Павел потянулся к блокноту, лежавшему в боковом кармане. Надо бы для памяти заметить кое-что — пригодится для будущей справки, которую придется рано или поздно готовить по делу Туркина. А оно еще раз подтвердило, что нет в мире двух жестокостей — человек, уничтоживший в детстве кошку, может потом убить и человека. Убийство ради прихоти — такой жестокий и бессмысленный поступок человека никак не должен оставаться безнаказанным, хотя никому, разумеется, не придет в голову ставить знак равенства между жизнью человека и животного. С жестокостью нужно бороться, и не одним лишь убеждением, но в иных случаях применяя и закон. Потому что жестокость развращает и, как правило, сопутствует преступлению, если не является преступной сама по себе.

Встречи в Башкирии дали пищу и для других раздумий, несомненно заслуживающих того, чтобы развить их и обосновать в справке. Взять хотя бы историю со взятием Туркина на поруки. Негодяй покушался на убийство, а сердобольные «дяди» из заводской администрации и общественности рисуют в своих характеристиках чуть ли не ангельский лик. Злобный же хулиган, полагая, что и дальше его будут гладить по головке, превратился в конце концов в опаснейшего преступника.

Вероятно, обязательно надо подчеркнуть в справке, что нашим законодательством должен быть определен твердый порядок передачи правонарушителей на поруки. Захочет судья — пойдет навстречу, не захочет или не посчитает нужным — отклонит ходатайство. А раз нет закона, четкой линии, то не исключены и ошибки.

Не обговорено законом и другое обстоятельство: когда, при каких условиях вообще можно возбуждать такое ходатайство? И тут многое зависит от доброй воли. Кому-то захотелось похлопотать — созовут собрание, нет такого инициатора — не будет и ходатайства. Не следует ли и тут ввести юридическое основание для взятия на поруки? Таким основанием может быть представление, рекомендация тех органов, которые вели дознание, следствие по делу, и конечно же мнение их должно обязательно учитываться.

И наконец, если уже передача на поруки утверждена решением суда, то об обязанностях и правах ходатаев, поручившихся за своего товарища, закону тоже необходимо веско сказать свое слово. Чтобы не было таких фактов, когда человек, едва освободившийся из тюрьмы благодаря помощи коллектива своего предприятия, сразу же увольняется, дабы уйти подальше от глаз своих опекунов.

Право же, стоящие мысли. Жаль, так тряско, неудобно записывать. И потом — такой вид открывался по сторонам. Незнакомый город… Что ж, спасибо тебе, Кумиртау. Жаль, что мы с тобой — добрым городом горняков и машиностроителей — даже не успели толком познакомиться. Не до того было. И сейчас надо торопиться брать билет. Но куда? Полагалось бы, естественно, в Москву лететь. По приказу завтра наступает конец командировке. А приказ есть приказ. Но если за ночь преодолеть 500 километров, отделяющие Кумиртау от Соль-Илецка, и там пару-тройку часов кое-что поискать у родственников Туркиных… Тогда и приказ был бы исполнен и дело, несомненно, выиграло. Интуиция говорит мне, что без Соль-Илецка не имею права отбывать восвояси. Та самая интуиция, которая, по утверждению полковника Соловьева, нужна работнику розыска куда больше, чем пистолет.

И Павел вместо гостиницы отправился на вокзал и взял билет на ближайший поезд до Соль-Илецка.

Теперь предстояло попрощаться с лейтенантом Костей Судариковым, подполковником Афзаловым и другими товарищами из горотдела, без поддержки которых он не смог бы за такой короткий срок сделать и четверти того, что сумел. И потом вовсе не мешает еще раз переговорить со своим начальством — рассказать о некоторых выводах, планах, насчет Соль-Илецка посоветоваться: вдруг там надо будет на денек-другой задержаться?

— Москву можно срочно заказать, Марат Абдрахманович?

Подполковник Афзалов смеется:

— Марс для тебя, Павел Иванович, и то готовы заказать.

Москва выслушала доклад и устами майора Вазина, поздним вечером оказавшегося из всего начальства на месте, сказала:

— Приказ начальника управления никто отменить не может, кроме него самого или высшей инстанции, разумеется. Так что возвращайтесь в срок, старший лейтенант.

А у старшего лейтенанта — билет на поезд в Соль-Илецк. Хорошо бы, конечно, оказаться там пораньше, чем прибывает поезд. Тогда на командировке, с гораздо большей долей вероятности, появилась бы отметка о выбытии строго в соответствии с приказом.

Настала пора прощаться. Павел встал, подошел к Марату Абдрахмановичу, взял его руку в свои и очень нескладно от смущения заговорил о том, как он признателен за ту неизменную атмосферу дружелюбия и помощи, которой он был окружен в немногие дни пребывания в Кумиртау. Подполковник Афзалов, улыбаясь, вежливо выслушал старшего лейтенанта до конца и потом сказал:

— На поезде в Соль-Илецк долго ехать. Не зная местных условий, вы неизбежно будете вынуждены заниматься там и организационными делами. Вывод. Берите мой ГАЗ-69, трех сотрудников. И, как у русских говорят, ни пуха ни пера.

И вот закрытый милицейский ГАЗ-69, слепя яркими фарами и криком сирены заставляя прижиматься к обочине все попутные и встречные машины, вырвался на шоссе, ведущее в Соль-Илецк. Сменяя друг друга за рулем, четверо оперативников и водитель всю ночь неслись по шоссе мимо деревень, поселков и городов со скоростью, которую дипломатично следует назвать «на грани безопасности». Рано утром были в Соль-Илецке. И сразу — на пыльную пригородную улицу, где за длинным глухим забором виднелась крыша дома Борисовых.

Хозяин — Ефим Павлович — был дома. Сын Николай, помощник машиниста, — в рейсе. Пока трое сотрудников, пригласив понятых, производили обыск, старший лейтенант Калитин допрашивал Борисова.

— Вы подарили своему племяннику, Осипу Туркину, ружье?

— Дарил.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Да почти что негодное оно. Я его еще году в тридцатом купил. Тульское. Шестнадцатого калибра. Ну, само собой, оно за это время не помолодело. Разболтанное, потрепанное, осечки. И приклад так облупился, охотники на смех поднимали. Не ходи, говорят, с нами, а то твой приклад дичь пугает — отсвечивает чище зеркала. Забросил я его сначала в сердцах. Но на хорошее ружье деньги нужны. Решил подремонтировать. Сделал новый буковый приклад. Как раз в это время задумал рамку зеркала и буфет шеллаком покрыть. Ну и заодно тем же темно-вишневым цветом и приклад подфасонил. Еще сезон или два проходил с этим ружьем. А потом новое купил. «Тулку» же отдал сыну, Николаю, — он тоже пристрастился к охоте. Он и припасы готовит на нас на двоих. Сам рубит пыжи — и войлочные и картонные, катает картечь.

— А из чего рубит пыжи?

— Картонные которые, так их из книжных обложек. Там валяются они, в сарае.

Нашли в сарае учебник езды на мотоцикле с остатками темно-зеленой обложки. Очень похож этот картон на тот, из которого был пыж, найденный на месте схватки преступника с инспектором ГАИ на подмосковном шоссе!..

— А пыжи из войлока как делает? Где берете такой толстый войлок?

Старик повздыхал, покашлял, но сказал:

— Баловство, конечно. Таскает Николай помаленьку из депо войлок, которым ворота утепляют.

— Остался у вас такой войлок?

— Чуток есть. В сенях посмотрите, в ящике с инструментом.

Нашли и войлок. И пыжерубку. И свинец, из которого Николай Борисов катал картечь. И болт, служивший охотнику, чтобы забивать пыжи в гильзы.

Взяли соскобы краски с зеркала и буфета: тот кусок приклада, что нашли в Подмосковье, тоже покрыт темно-вишневым шеллаком.

Все. Можно было отправляться на аэродром, в Оренбург. И пока Павел в удобном кресле самолета отсыпался за бодрствование прошедшей ночью, в Москве происходили решительные события.

Троица из калитинской группы распределилась по самым решающим точкам — Петя Кулешов дневал и почти что ночевал на Главпочтамте; сюда мог прийти Туркин за деньгами, которые ожидал от родителей. Сергей Шлыков возглавлял засаду в квартире тетки Туркина, на Малой Оленьей улице. Как только получили сигнал от Павла, старый дом и примыкавшие к нему сараи обыскали вдоль и поперек. В пазу, между бревнами одного из сараев, обнаружили крупную дробь, картечь, гильзы и два курка от охотничьего ружья. И еще часы, завернутые в носовой платок, отделанный кружевами. Плоские, среднего размера мужские часы в золотом корпусе и на кожаном ремешке, покрытом золотистым лаком. Такие часы, повинуясь моде, носили в то время да и сейчас охотно носят и женщины. А в чемодане, который Туркин вовсе и не прятал — он лежал под кроватью у тетки, — рядом с учебниками по физике твердого тела и книгами по кибернетике мирно соседствовали те самые темные очки и электрическая бритва «Харьков», которые Туркин отобрал у Лени Баскина, когда замышлял его убить.

Валерий Венедиктов, учитывая определенное тяготение Туркина к району Сокольников, с шести утра и до окончания движения на метрополитене дежурил с группой оперативников возле здешней станции метро.

Это произошло, когда Павел подлетал уже к Внуковскому аэродрому. Венедиктов заметил гражданина, который показался ему похожим на того, кого они так долго и тщетно разыскивали. Валерий незаметно вынул из бокового кармана и взглянул на фотографию: Павел конечно же немедленно самолетом переслал несколько самых последних снимков Осипа Туркина, изъятых им у его родителей. Кажется, Туркин. Несомненно, он. Преступник по четырем ступенькам поднялся в деревянный павильон, расположенный неподалеку от метро, на углу Русаковской улицы и 5-го Полевого переулка. «Полуфабрикаты, кулинария и кондитерские изделия» — значилось на большой вывеске, величина которой вовсе не соответствовала весьма скромным размерам павильона. Через стеклянную стену его видны три мраморных столика За ними посетители с аппетитом справлялись с булочками и горячим кофе. Туркин устроился за крайним столиком так, чтобы вести наблюдение за входом в павильон.

Незаметно подойти и встать по обеим сторонам двери было невозможно: Туркин мог увидеть и изготовиться к обороне. Венедиктов наблюдал, как преступник быстро и жадно хватал куски, обжигаясь, глотал горячий напиток, явно торопясь выйти из тесного пространства павильона на улицу.

Оперативники в затруднении. Где и как брать вооруженного преступника, который наверняка окажет бешеное сопротивление? Рядом Сокольнический парк культуры и отдыха. Место многолюдное. Кругом множество магазинов, лотков, киосков. Покупатели толпятся возле продавщиц воздушных шаров, мороженого, горячих бубликов.

Но медлить нельзя никак. Сейчас Туркин шагнет на площадку лестнички. Венедиктов переложил пистолет в наружный карман. То же сделали его товарищи. И вот трое заняли свои посты. Левее павильона находился еще более крохотный его собрат, вывеска над которым извещала, что тут производят ремонт часов. Встав на низкую загородку и подтянувшись затем на руках, Валерий мигом очутился на железной крыше домика часовых дел мастера. Он навис сверху, прямо над лестницей, готовый, как только Туркин появится из двери, упасть на него, схватить за горло, сбить с ног. Задача двух других оперативников, стоящих в нескольких шагах с каждого бока лестницы, одновременно кинуться на преступника и во что бы то ни стало рвануть его за руки, не дать возможности воспользоваться оружием.

Он и не воспользовался им, хотя держал пистолет наготове, с пулей, засланной в ствол. Преступник даже не понял вначале, что с ним произошло, так внезапно с трех сторон напали на него оперативники. А в следующее мгновение уже поздно было реагировать: руки оказались вывернутыми за спину, горло сжато намертво, а пистолет и нож перекочевали в карманы тех, кто его сбил с ног.

При первом допросе Туркин внятно ответил на все анкетные вопросы протокола. Но как только зашла речь о том, где он взял пистолет, сначала пробормотал, будто купил его на Казанском вокзале у неизвестного, а потом стал нести околесицу. Он плел что-то относительно парадокса времени, о влиянии кибернетики на развитие философии, о физиологии высшей нервной деятельности и телепатии. Разумная речь перемежалась у него с полной мешаниной понятий, он все более возбуждался и повышал голос. Но вдруг на полуслове замолк. И больше от него ничего добиться не удалось.

— Симулирует? Или правда не в себе? Как вы считаете, Александр Титыч?

Павел уже проинформировал начальника отдела о результатах поездки в Башкирию, в том числе и о знаменательном разговоре с, несомненно, знающим городским психиатром в Кумиртау. Подполковник Миронов не торопился с ответом. Они сидели со старшим лейтенантом в приемной у комиссара, которому должны были доложить о последних результатах дознания.

— Что я тебе могу сказать, Павел Иванович. Ты сам знаешь очень хорошо — не зря учился, — наука наша утверждает, что у подобных типов, сознательно идущих на то, чтобы уничтожить человеческие жизни, как правило, бывают, больше ли, меньше, отклонения в психике. Не может нормальный человек совершать такое. Но есть психическая нечувствительность. А есть атрофия нравственного чувства. Существует и такое понятие, как индивидуальное вырождение. С чем мы имеем дело? Я бы сейчас не теребил себя подобными сомнениями. Степень вменяемости Туркина, способен ли он нести ответственность перед законом за свои действия, — это, конечно, предстоит решить только экспертизе. Наше же с тобой дело — добывать доказательства вины, уличать преступника, ставить его перед необходимостью признавать очевидное.

Хлопот с Туркиным и дальше было много. Он ни в чем не сознавался, даже под воздействием неопровержимых улик, под перекрестными взглядами опознавших его свидетелей.

Вызвали из Тольятти Леню Баскина. Среди многих сидевших в комнате и так же, как Туркин, одетых мужчин, примерно одного возраста с преступником, Баскин сразу определил того, кто вел с ним разговоры в трамвае, водил по останкинским гостиницам и покушался затем на его жизнь.

Вскоре торжествующий Леня Баскин отбыл на берег Куйбышевского моря, в свой молодой город Тольятти. В боковом кармане его, как и прежде застегнутом английской булавкой, находилась уже не пачка денег, а одна-единственная бумажка: квитанция на новенькую «Яву-350», ехавшую в багажном вагоне поезда вместе со своим хозяином.

Станет запираться Туркин или нет, прикидываться сумасшедшим или демонстрировать «минуты просветления», которые будто бы на него находят, — теперь это уже не имело решающего значения. Он был изобличен по всем статьям.

Уже не оставалось почти никаких сомнений, что смерть Ани Мошкиной — тоже на совести Туркина. Это «почти» подчеркнуто вовсе не потому, что не совпадали некоторые показания свидетелей и действительные факты: нет, и тут нужны были неоспоримые доказательства его вины. Скажем, такое, как опознание родственниками и подругами Ани Мошкиной ее часов и кружевного платочка, которые были найдены в сарае на Малой Оленьей улице. Или показания приятеля Осипа Туркина — юриста, предоставившего ему на время своей командировки квартиру в городе Бабушкине. Или, наконец, бесспорное опознание Туркина старым официантом из ресторана «Останкино». Обладая редкой памятью на лица, официант среди десяти фотографий похожих девушек безошибочно указал на Аню Мошкину. Потом точно описал ее спутника, которого обслуживал с ней вместе вечером того дня, когда произошло убийство. А вслед за этим, войдя в соседнюю комнату, где сидело восемь парней — одинакового роста и комплекции с Туркиным, так же причесанных, таких же черноглазых и почти столь же угрюмых, — официант, ни мгновения не задумываясь, выделил преступника.

А через несколько дней Осип Туркин сам попросил, чтобы его вызвали на допрос, и сделал, как было записано по его требованию в протокол, «добровольное» признание. Все рассказал о своем знакомстве с Аней Мошкиной, о возникшей между ними дружбе. И на всякий случай, отдавая дань якобы владеющей им мании, с циничной небрежностью говорил о том, как, гуляя с девушкой в Останкинском парке, пришел в ярость и задушил ее лишь потому, что она случайно произнесла фразу, которую он уже не один раз слышал по поводу своих «открытий». Ну, а потом взял сумочку с деньгами и снял с руки часы — смешно было бы оставлять их в таких обстоятельствах.

Февраль обычно месяц оттепелей и снегопадов, солнечных дней и метелей. А нынешний февраль выдался в Москве самым морозным за всю зиму, и вьюги, сильные ветры только делали его лютее.

Семья Калитиных отмечала сразу два радостных события: День Советской Армии и присвоение Павлу звания капитана милиции. Несмотря на холод, гостей ожидали столько, что пришлось к обеденному столу приставить письменный и даже кухонный.

Проделаем и мы на прощанье не столь уж длинный путь от центра города до станции метро «Войковская». Сядем там на трамвай двадцать седьмого маршрута, берущего свое начало именно отсюда. И проедем минут десять до остановки с романтическим названием «Старое Коптево». Старого в этом районе ничего не осталось, кроме названия. Кругом новые пятиэтажные дома, новые магазины, новые школы, новые кинотеатры.

Пройдем совсем немного назад и войдем в предпоследний подъезд. Поднимемся на третий этаж. И сразу поймем, что нам нужно звонить вон в ту квартиру с табличкой «112» на двери: из нее доносится характерный гул праздничного вечера — общий разговор, выкрики, смех.

Ну, конечно, лица все знакомые. На кухне рядом с Лидой хлопочут мать Павла — Елена Михайловна и специалист не только в области криминалистических экспертиз, но, как оказалось, и великолепный кулинар — Софья Исааковна Бурштейн. Отец Павла Иван Георгиевич занимает Александра Титыча Миронова с супругой.

«Молодая гвардия» — Петя Кулешов, Валерка Венедиктов, Иван Пащенко и конечно же Серега Шлыков устроили своеобразный курительный клуб на лестничной площадке. Вскоре к друзьям присоединился и Павел, шутливо принявшийся было разгонять руками слоистые облака синего сигаретного дыма, заполнившие все пространство площадки.

Когда товарищи по работе оказываются вместе где-нибудь, хоть на короткое время, неизбывно в центре их внимания оказываются служебные новости, без обсуждения которых, разумеется, Нет ни развития, ни движения. Исключения не составляют даже сотрудники розыска.

— Товарищ старший инспектор. Очень приятно, — вступил на проторенную стезю Иван, как только Павел вышел к ним. — Ну, как ты себя чувствуешь в новой редакции старой должности?

Эти «инспектор» и «старший инспектор» вместо «оперуполномоченный», «старший оперуполномоченный» были введены в милиции только-только. Но Пащенко нужен был такой зачин вовсе не за тем, чтобы обсудить достоинства новых наименований.

— Ходят по управлению слухи, — подводил к своему Иван, — что и должность у тебя будет скоро другая. Назначают замом к Миронову? Был такой разговор?

— И разговора не было. И странно, если бы он возник. Вазин на месте и уходить не собирается. Я уже не касаюсь того, что меня никогда в администраторы не тянуло.

— Решать будешь не ты, а начальство. Вазина переводят на преподавательскую работу в школу милиции. Приказ уже подписан.

— Да-да-да, — моментально оказался в своей роли Серега. — Значит, оправдывается предвидение Сенеки?

— При чем тут Сенека? Не балагань, ради всего святого, когда старшие ведут серьезную умозрительную беседу…

— А как же? Именно Сенека сказал о таких, как Вазин. Что сказал? Пожалуйста. Могу вспомнить. «Кто может, тот работает. Кто не может работать, тот учит, как работать. А кто не может учить, как работать, тот учит, как надо учить…» Ясно?

— Ясно и довольно противно. Не говоря уже о том, что к Сенеке не имеет никакого отношения. Импровизируешь? Нехорошо, конечно, наводить критику в такой вечер. Но ты мне друг, Серега, а истина дороже.

Иван взглянул на Павла — мол, как? Стоит продолжать? Но Павел сам сказал:

— Понимаешь, Серега. Ты как-то не очень четко представляешь себе границу между остроумием, иронией, с одной стороны, и зубоскальством — с другой. Я верю полковнику Соловьеву. А он о майоре как отзывается, хотя и прекрасно видит его недостатки?

— Это ты так запел после того, как Вазин тебе жизнь спас?

— Во всяком случае, это заставило меня взглянуть на майора по-иному. И подумать над тем, только ли для поддержания авторитета своего зама, в угоду субординации полковник говорил о нем как о несомненно честном служаке.

— Взволнованно, величественно и красиво получается у тебя, Павел. Но, между прочим, на сегодняшний вечер ты к себе майора Вазина не пригласил, — отпарировал Сергей.

— Между прочим, приглашал. И его и полковника Соловьева. Но нынешний праздник, как тебе, вероятно, известно, — особый. Его стараются обычно проводить среди однополчан.

— А мы не однополчане, мы «однослужане».

— Трепач. Ну, честное слово, трепач, — начал сердиться Павел. — Ты же прекрасно знаешь, что я имел в виду фронтовых друзей.

— Обмен мнений на этом заканчивается, — решительно разрубил воздух рукой Иван Пащенко. — Не будем портить друг другу настроение. Тем более что уже и возможности нет: нас зовут.

Застолье удалось на славу. Было весело, непринужденно. С энтузиазмом отметили сначала поводы для встречи. С не меньшим воодушевлением воспользовались и всеми другими возникающими поводами. Пели. Танцевали. Опять пели.

Серега, полностью игнорируя встрепку, заданную ему друзьями, обнародовал очень смешные частушки собственного сочинения, в которых многим в отделе так или иначе, но досталось. Под общий хохот Серега каждый куплет сопровождал припевом:

и все присутствующие подхватывали:

Даже Александр Титыч, вначале немного скованно чувствовавший себя в семье у подчиненного, потом разошелся и предложил очень всем понравившийся тост.

— Читал я у одного подходящего классика советской литературы и запомнил слова, очень верно выражающие, как мне представляется, тенденцию, главную линию истории:

Вот я и хочу предложить выпить за такое правильное, сочувственное отношение к строительству коммунизма со стороны всей нашей матушки планеты. Как говорится, пусть будут не хуже идти у нас дела, а лучше — сколько угодно.

Выпили. И только налили по очередной, как в коридоре зазвонил телефон — Павел попросил установить аппарат подальше от спальни, чтобы не тревожить Лиду, когда его поднимали ночью. Неужели и сейчас придется оставить друзей и ехать на вызов?

— Капитан Калитин слушает.

— С праздником, дорогой.

— И вас также… Здоровья вам прежде всего.

— Спасибо. А чего так официально?

— Я думал — опять дежурный по городу. Рефлекс сработал.

— Кто это? — сразу оказалась рядышком Лида.

— Полковник Соловьев, — закрыл трубку рукой Павел.

— Зови его к нам.

— Все поздравляют вас, Степан Порфирьевич. А приехать никак не сумеете? Девять ваших бывших сотрудников и всегдашних друзей всем скопом просят.

— Даже для ровного счета и то не смогу. У меня тут полный фронтовой синклит. Не удерешь. Слушай, а ты что, в адъюнктуру собрался?

— Ну и везет мне сегодня, Степан Порфирьевич. Второй раз огорошивают меня последними известиями из управления. А я о них ни сном ни духом.

— Ой, хитрец! Ты что же думаешь, что такой старый ворон, как я, будет зря каркать? Да я как вчера узнал, так даже не по себе стало. Не знаю: радоваться ли, печалиться. И подарочек же ты к празднику припас комиссару.

— А он откуда узнал?

— Значит, правда? Ну и дела. Сижу я, знаешь, у него и о нашем совете ветеранов разговор ведем. Зашел помощник, бумажки стал докладывать, почту дневную. И говорит: «Просят отпустить на учебу в адъюнктуру Калитина из МУРа». Комиссар сказал: «Вызовите в понедельник ко мне капитана. Тогда решим». Так что только от тебя зависит: «быть или не быть».

— Это бомба замедленного действия сработала, Степан Порфирьевич. При встрече расскажу, как и когда я решился на такой шаг.

— Выходит — прощай розыск?

— Что вы. Если и получится что-нибудь, так только заочно… Изыди, сатана! Это я не вам, Степан Порфирьевич. Извините, пожалуйста. Серега Шлыков пристает, просит трубку.

— Иди, Паша, к гостям. Это ты меня, старика, прости, что затеял такой неуместный разговор. Передавай там поздравления всем. Будь здоров.

— До свидания, Степан Порфирьевич. До скорого…