— И что будем делать?
— В смысле? — Лена испуганно взглянула. — Опять что–то не так?
Она запнулась на последней фразе и замолчала. Пыталась понять, прокручивая в уме сказанное, что так напрягло Егора.
Они сидели в маленьком кафе в центре города, пили кофе. Вернее, кофе пила она. Егор заказал чай — зеленый. Лена почувствовала запах жасмина, когда наливал в чашку.
Она рассказывала, что была в Берлине — только вчера вернулась. Полетела на свой день рождения, поддавшись движению сердца.
Уже на вокзале показалось, будто город вымер — Германия праздновала Рождество.
После шумной Москвы Берлин показался непривычно тихим, провинциальным. Она торопилась на электричку, бежала по платформе, а теплый воздух дул в лицо, ласкал щеки, играл волосами — еще утром в Москве она куталась от холода в воротник: стоял дикий мороз.
Она рассказывала Егору, как вдруг подобрела и стала всем улыбаться — как дурочка, без причины, оттого, что хорошо… счастье…
Уже в аэропорту ощутила тепло, и потом захлестнуло, когда штампик в паспорт поставили. Лена запомнила этот миг, словно за спиной закрылись глухие ворота. Она даже обернулась: щелчок услышала. И взгляд засиял — тоже почувствовала…
Все вчерашнее, незавершенное, над которым еще по пути в аэропорт ломала голову, вдруг перестало занимать. Осталось за воротами… За границей…
И девушка на таможне, которая вскрывала сумку и перекладывала ее косметичку, кофточки, вдруг показалась симпатичной, и продавец в дьюти фри. Они удивленно смотрели на Лену и в ответ на ее оживление и сами расплывались в улыбке.
Хотя нет, раньше!
Радость Лена почувствовала гораздо раньше. Да–да, утром проснулась от солнечной мысли–толчка, которая подбросила с кровати: Рождество! День рождения!
А она ото всех сбежала…
Впервые в свой день рождения осталась одна.
— А вы меня не поздравили… — Лена робко взглянула. — Забыли?
Егор мотнул головой. Было непонятно, что означал этот жест: согласие? Извинение?
— Я ждала…
— Я забыл. То есть не знал.
— Я вам говорила… 25 декабря — Рождество. Трудно запомнить? — Она обиженно скривила губы и отвернулась к окну.
На город спускались сумерки.
— Какая разница! Не имеет значения.
— Для меня имеет…
Лена вспомнила, как любуясь огнями, искала в Берлине компьютерный клуб, чтобы заглянуть в почту. Эта мысль навязчиво преследовала, но она ее прогоняла, словно хотела себя перехитрить. Письма не будет. Егор забыл, что она для него?
Знала, но в затаенных уголках сознания теплилась надежда: а вдруг? Вдруг поздравит?
На центральной улице в здании сквозь прозрачную стену она увидела компьютерный клуб и даже оплатила за возможность войти в сеть… Но в последний момент, испугавшись, передумала и оставила вопрос открытым, ведь если письма не будет… А так… Придумала для себя маленькую лазейку, хитрую уловку — надежду… Запутала следы…
За окном темнел город, в здании напротив погасли огни. В кафе вошла парочка, внеся с улицы дыхание холодного вечера.
— Что это? Музыка? — Лена прислушалась.
Егор повернул к динамику голову.
— Стив Вандер. «I just called to say I love you» — пропел. — Известная композиция. «And I mean it from the bottom of my heart…» Неужели не слышали?
Лена неуверенно пожала плечами.
— Нравится?
Она поспешно кивнула: «Очень!» — и радостно улыбнулась.
Когда–то Егор уже напевал ей эту мелодию. Взявшись за руки, они бежали навстречу радуге — после дождя… Солнечная дорожка летела в небо, а воздухе сладко пахло шиповником… «And I mean it from the bottom of my heart…» — да, так и есть: из глубины сердца…
Егор внимательно слушал, как еще в аэропорту Лена внезапно подобрела и от собственной доброты раздулась в огромный светящийся шар, представлял ее — воздушную, нежную, — сияющим мячиком. От песни лицо вспыхнуло, и она, по–прежнему улыбаясь — растерянно, жалко — заморгала часто, словно ребенок. Казалось, заплачет. Услышал, как тихонько вздохнула, словно всхлипнула… Замолчала, уткнувшись в чашку.
Порой казалось, что Егор чересчур пристально смотрит… грудь разрывало, Лена сбивалась с мысли. Переведя дух, вновь повторяла, как мчалась по нарядному, теплому — почти весеннему — Берлину, просто не могла идти спокойно — было так хорошо…
На Марктплатц она остановилась. Тихо играла музыка. Крутилась карусель с лошадками. Слышался детский смех. В блеске огней раскинулись ряды с рождественской выпечкой. В воздухе пахло корицей… Лена купила глювайн.
— Глювайн?
— Вино с фруктами. Рождественский напиток — божественный… — Лена зажмурилась и облизнулась. — Пробовали? На улице? У елки?
От пристального взгляда — на губах — окатило волной…
— Горячее? — хрипло спросил Егор и тоже провел языком по губам.
— Да, горячее…
Боясь встретиться взглядами, они отвернулись.
За окном медленно кружились снежинки…
Полчаса? Час? Еще немного, и она пойдет по шумному городу, мимо банка, центрального телеграфа, аптеки, к метро. Навстречу будут спешить люди, кто–то толкнет… Острые снежинки засыплют глаза.
У книжного магазина Лена остановится. Войдет в зал, поищет стеллаж с поэзией… Раскроет наугад томик стихов Цветаевой: «Я бы хотела жить с вами в маленьком городе…» Захлебнется от слез…
— И что будем делать? — Егор глухо повторил вопрос и нервно взглянул на часы.
Четверть часа, и они разбегутся. У перекрестка замедлят шаг. Лена снимет варежку для дружеского рукопожатия. Будет терпеливо ждать, пока Егор суетливо освободит от перчатки руку, схватит ее ладошку — на маленькое мгновение — и печально побредет по мостовой.
А дома продолжит мучительно искать объяснения, почему все так… Будет пытаться понять…
Ведь не из–за цвета волос… не из–за платья…
Она тоже думала о том, что же делать. И там, в Берлине — когда аплодировала уличным музыкантам, а потом, в трепетном танце рождественской иллюминации тихо брела в гостиницу, и дома, и сейчас, в кафе… Вопрос не давал покоя.
— Что–то не так? — повторила.
В присутствии Егора она всегда смущалась. Казалось, он откровенно смеется, наблюдая, как, испугавшись, Лена не может окончить фразу, теряет мысль. Тревожил взгляд — несмелый, украдкой. Или слишком откровенный, дерзкий — тогда задыхалась… Как сейчас…
А еще Лена не знала, что последует за вопросом.
— Вы же понимаете, что с этим, — он подчеркнул слово «с этим», поднял глаза и пристально посмотрел, — нужно что–то делать…
— А что делать? — Лена вспыхнула. — С этим… — Она тоже сделала ударение на слове, — ничего не поделаешь. Вам что–то мешает?
— Мешает? Конечно, мешает! — с раздражением произнес Егор. — Я все время о вас думаю. Днем, вечером, ночью. Особенно ночью.
Лене вновь стало жарко.
— Когда тишина и никому до тебя дела нет, — с грустью продолжил. — До утра без сна. Как сопливый тинейджер! — возмутился. — Невозможно жить! Мне это мешает. А вам?
Лена отхлебнула из чашки. Кофе остыл.
— Вы выглядите усталым. Много работы?
— Я не сплю…
Егор откинулся на стуле. Побарабанил кончиками пальцев по столу.
— Закажем вина? — спросила.
Егор кивнул и подозвал официанта.
Сейчас он скажет, что нужно выпрямить спину — сутулится, выглядит неэлегантно, сидит, как крючок. И на столе локти, и громко звякает о блюдце ложкой…
От его слов Лена вскинет голову, дернет плечом. Взмахнет рукой, опрокинет бокал…
— Какая неумёха! Вино по столу…
— Не волнуйтесь! Вы все время волнуетесь…
Они столкнулись в аэропорту, навстречу кинулись — не разомкнуть рук. Не знали, живы ли… Столько лет…
Лена вцепилась Егору в куртку, боясь отпустить.
Бежал на посадку, видел, как отчаянно смотрела вслед — жгла спину.
С тех пор иногда встречались — раз в месяц или того реже. Пили кофе, чай — жасминовый. Или как сегодня — вино… Молчали…
Представлял, как она засыпает в объятиях чужого мужчины: голова — трогательно — на плече…
И у него жена — красавица. Дочка — умница. Его любимые девочки. Плоть и кровь.
— Вы знаете, мне не мешает… помогает…
— Помогает? В чем?
— Вот вы сидите напротив, слушаете, как я пила в Берлине глювайн… кому я еще расскажу об этом?
— Совсем некому? Нет подруг?
— Увы…
— Что за бред!
— Как объяснить… Ведь только вы — я знаю, нет, чувствую… Вы же не просто слушаете… присутствуете… Там, со мной…
— Не понимаю…
— Вы слышите, как стучат мои каблуки по мощеной дорожке, видите, как я подношу ко рту бокал… след на губах… Капелька вина на верхней губе…
— Нет, на нижней… — Егор нервно выдохнул.
— Я это чувствую… Вы очень тепло ко мне относитесь… Это дорогого стоит… Вы видите…
— Как безвкусно вы одеты…
— Что? — Лена возмущенно вскрикнула и замолчала.
— Вы никогда не умели одеваться — ни раньше, ни теперь. Это ж надо — нацепить ужасный свитер! Где такой откопали? — Егор стал беззастенчиво ее рассматривать.
Лена сложила на груди руки, прикрываясь от насмешливых глаз.
— Как вы можете… Это бестактно… — Ее голос дрожал.
— Как вам пришло в голову в таком отвратительном наряде прийти на свидание!
— На свидание?
Егор увидел, как от ярости ее глаза потемнели. Но не мог остановиться — сам не знал почему.
— Эта цветовая гамма… неужели вы думаете, этот замызганный свитер выгодно подчеркнет вашу нежность, хрупкость. Неужели мужчина вас в этом захочет?
— Вы… вы… по–моему, вы переходите все границы… — Она смешно заморгала. Даже кончик носа вздрагивал. — Что вы себе позволяете? — Лена полезла в сумочку. — Кто я вам? — Достала платочек. — Делайте замечания вашей жене — пусть она вас радует… цветовой гаммой. И пусть вас возбуждает… — Она вытерла слезы. — А если вам больше нечего сказать, я пойду, — потянулась за сумочкой.
— Подождите! Я не хотел вас обидеть. — Егор дотронулся до локтя, но обжегся — отдернул руку.
— И вообще я к вам не на свидание пришла, — сказала Лена поспешно и тоже дернулась, как от удара. — У нас дружеское общение, и никаких перспектив… Мы договорились, помните? Мы с вами товарищи. Все закончилось в прошлом, не начавшись. Помните?
— Да, помню. — Он согласно кивнул.
Просто он не мог тогда ждать… торопился… ничего не мог поделать со своим телом. Оно крутило им, задавало направление. Дал слабину…
— Вы мне Бродского цитировали: про прекрасное вне тела — что–то в этом роде… ни объятия невозможны, ни измены… Или я что–то путаю? — Лена боялась взглянуть.
— Все совершенно верно. Не путаете… — выдавил.
— А я могу из Пушкина добавить: я другому отдана и буду век ему верна. Классику любите?
Егор печально кивнул.
— Так вот какая вам разница, дорогой товарищ, в каком я свитере? И зачем вам нужно видеть нежный овал лица? — Лена облизала пересохший рот и отвернулась к окну.
Они замолчали. Тихо играла музыка.
Егор смотрел сквозь стекло на мерцающий снег и видел в отражении Лену: волосы выбились из–под заколки, она скручивала в кольцо тонкую прядь, по–прежнему хмурилась.
Скоро они попрощаются — остался час или чуть больше. И опять разбегутся по жизням…
Этот час — вдыхать, сердить, говорить глупости… Запоминать… Потом он загрузит себя работой — и чтобы побольше, побольше, побольше вокруг суеты, людей! Не успевать, нервничать, торопиться! Чтобы рвали на части! На части рвали! Ни минутки свободы! Терпеть не мог тишины.
Ничего не мог поделать с памятью…
Вдруг тихий смех услышит или дрожащий от возмущения голос. Губы алые полыхнут.
…Утром Лена поедет в троллейбусе. Бросит взгляд за окно — снова буран… «I just called to say…» Танцуют снежинки…
С сыном помчится с ледяной горки и, смеясь, упадет в сугроб — вдруг больно зажмурится, словно от яркого солнца…
Она попала в ловушку…
А когда иссякнут силы и он устанет с собой бороться, пальцы сами отобьют короткое sms: приглашаю на дружеское свидание.
Нет, она солгала. Ей тоже ЭТО мешает. Как жить, если потускнел свет?
Лена посмотрела на огонек оплавленной свечки и снова подумала, что никогда больше не придет к Егору на встречу. Будущего нет. Зачем душу рвать?
Она все время так думала… И снова не шла — летела…
Так много хотела сказать — как эти дни прожила без него, как удивилась солнцу в лужах и облакам… Она теперь все время что–то ему говорит… бормочет… как дурочка… Да–да, небо бежало навстречу — чтобы обняться…
И вот…
Все время думает, что–то говорит ей,… так много хочет сказать… успеть бы…
— Как вы держите фужер? Вино не пьют… с таким выражением лица! Сколько раз говорить?!
Смешная… — кто ТАК пьет вино, держит бокал?! — усмехнулся.
— Куда от этого денешься? — печально спросила Лена и открыто взглянула Егору в лицо: может, наконец перестанет ерничать?
— Вы знаете, это очень легко прекратить. Сказать себе: все, точка! Не выходить на связь, словно умер.
— Два дня отгула плюс выходные, — прошептала, — не выползать из квартиры, путаться в днях, выть, реветь, стонать — умирать…
И он уже пытался так сделать. В звенящей тишине извивался на простыне, рвал подушку, задыхался от пустоты душной комнаты… от невозможности повернуть время вспять.
Ему все стало ясно в самое первое мгновение, когда увидел Лену в длинной очереди на регистрацию рейса. Словно… провал в памяти. Как объяснить, где это время был…
И потом, когда самолет взмывал в небо, перед глазами неотступно стоял взгляд, поникшее лицо, сомкнутые губы, словно кто–то умер, — когда уходил…
Да, и однажды он хотел прекратить общение.
Но Лена мгновенно откликнулась: «У Вас все в порядке? Кофе выпьем?»
«Да, и почитаем Кафку…» — предложил.
«Кафку?»
«Руффкую народную кафку», —
— Умирать до тех пор, пока не проснется инстинкт к жизни… Вы знаете, очень действенно, — Лена серьезно посмотрела. — Мне однажды помогло. Главное — не выброситься из окна…
Он усмехнулся.
— А потом отпустит. Через неделю — другой человек. Месяц депрессии, но в этом поможет фитнес. — Она придвинулась и заговорила тихо, доверчиво, как лучшему другу. — Настроение улучшится, чище кровь. Голова пустая, свободная от дурных мыслей.
— Да. И снова хлеб вкусный. И вино… — подтвердил Егор и отодвинулся.
Лена согласно кивнула и откинула со лба челку.
— Год самовнушения: «Мне хорошо!»? — вопросительно взглянул.
— Повторять ежедневно: «Я любимая! Успешная! Главное в жизни — карьера и уважение коллег!»
Да, и можно не бояться где–то случайно встретиться. Не захочешь волос коснуться или плеч…
Не вздрогнешь от короткого зуммера: «Как работается в жару? Не жарко ли?»
Он мог бы, откинув сомнения, ринуться навстречу чувствам, распахнуть сердце, смести преграды. Выдохнуться, чтобы воспрянуть… Знал же, все кончается скукой…
— Пора? — Лена посмотрела на часы.
В кафе опустело.
Егор молча кивнул.
Сейчас она откроет сумочку, чтобы достать кошелек — никогда не позволяет платить за себя, виновато улыбнется… «Будьте здоровы», — скажет на перекрестке. А он разозлится: на что намекает?
— Будьте здоровы, — сказала Лена и протянула Егору руку.
— Вы можете хоть один раз придумать другие слова для прощания? У вас есть фантазия?
Увидел, как от обиды у Лены дрогнули губы.
Она на миг задержала дыхание и улыбнулась — смиренно, печально…
Улыбаться! Непременно, если больно и душит обида…
Улыбаясь, подумала, что сегодня же выбросит телефон Егора — Бог оградил ее от судьбы с этим человеком. Все правильно! Какое счастье…
Взмахнула ресницами и направилась… в свою жизнь.
И он зашагал уверенно, бодро. Рванул с разбега в водоворот жизни. Дел по горло! Невпроворот! Не разгрести! Что–то расслабился…
Улыбка…
Вкалывать до отупения… Себя не щадить! Ни минуты свободы!
На все вопросы главный ответ — улыбка.
Обязательно улыбка, если даже тебе не доверяют. Ведь улыбка — признак силы и профессионализма.
Только не забыть про улыбку!
Бег, тренажерный зал… Музыка. Нет, не Стив Вандер — этот парень слишком лиричен… Джим Моррисон, Билл Эванс… да, да, тонкий, деликатный, чувствительный Эванс…
Улыбаться!
«I just called to say I love you»! — Он запел.
Обязательно улыбаться!
«And I mean it from the bottom of my heart…» — понятия не имеет!
ТАК пить вино, одеваться, не знать Эванса… ТАК смотреть — выворачивать наизнанку?
Да, он был прав — И НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЕТ!