На безлюдном пятачке берега стоял человек в высоких резиновых сапогах, толстом свитере и зюйдвестке и наблюдал, как два парня деловито и сноровисто разбирали груду тюков и ящиков и грузили походное и рыбацкое снаряжение в катер, что покачивался у причала на полусонных волнах. Гора багажа у причала быстро таяла. Ящики с провиантом, палатка, канистры, удочки, спиннинг, ласты, подводное ружье и двустволка в чехлах, прорезиненные мешки с одеждой и спальником, пенопластовый короб с чем-то хрупким, судя по осторожности, с какой его переносили на катер…

Что подумал бы случайный прохожий, окажись он в ранний утренний час в этом отдаленном уголке порта? Скорее всего, решил бы, что перед ним рыбак-любитель или бизнесмен, предпочитающий активные виды отдыха.

Но человек на берегу не был ни богачом, ни рыбаком, ни туристом. Катер и снаряжение ему не принадлежали, и люди, занятые погрузкой, работали не на него. Спокойный, уверенный вид человека и расслабленная поза означали не сознание собственной неуязвимости, а безнадежность. Полную, абсолютную, беспросветную безнадежность. Ибо он уходил на катере не отдыхать и не работать. Он ехал умирать.

«Как все оказывается просто, когда принимаешь решение, — думал он, прикуривая. — Не нужно нервничать, суетиться, гадать с замиранием сердца, какая выпадет карта. Пожалуй, единственная стоящая радость неудачника, бездарно профукавшего собственную жизнь, — показать нос злодейке-судьбе, бросив последние судорожные попытки вытянуть партию. Положить короля на доску и уйти с достоинством под разочарованные вздохи зрителей. Хотя в моем случае уместнее сравнение не с картами и не с шахматами, а с театральной постановкой. И разочарован будет не зритель, а режиссер, он же драматург, он же продюсер, вбухавший в спектакль уйму денег. Но я не намерен идти на поводу у маньяка, заплатившего бешеные бабки, чтобы посмотреть, как наемные марионетки будут убивать друг друга. Какой бы жребий я ни вытянул, какая бы роль в его постановке мне ни досталась, убивать я не стану, это решено. Буду наслаждаться своими последними часами и спокойно ждать смерти. Только бы в последнюю минуту не подвел инстинкт самосохранения».

Один из грузчиков в последний раз прыгнул с катера на причал, выпрямился и широко махнул рукой, подзывая пассажира. Человек в зюйдвестке втоптал окурок в мокрую серую гальку и неторопливо двинулся к пирсу.

«Ну что же, трирема готова, пожалуйте на борт, господин гладиатор. Божественный Клавдий ждет. Ave, Caesar, morituri te salutant!»

От возбуждения она не могла устоять на месте: металась по тесной палубе катера, путалась под ногами у матросов, переносивших ее вещи, и их же мысленно кляла на чем свет стоит. Гремучая смесь нетерпения, ликования, предвкушения небывалых ощущений, сулимых предстоящей схваткой, и страха распирала ее изнутри, угрожая снести крышу. Возможность собственного поражения она даже не рассматривала. Боялась только, что ее в последнюю секунду снимут с состязаний. Вдруг у того молокососа в тельняшке сейчас запиликает мобильник, или запищит рация в рубке, или к причалу подкатит тачка с курьером от большого босса, и бедную сиротку спихнут за борт?

«Нет, нет! — беззвучно заклинала она неведомую высшую силу. — Они ничего не пронюхают! А если пронюхают, я ни при чем! В их писульке нет ни слова насчет того, что я должна выложить им все подробности биографии. Сами облажались, козлы! С меня взятки гладки».

Но заклинания действовали плохо. Только когда темно-серая полоса воды между катерком и берегом достигла ширины так хорошо ей знакомой площади, ее немного отпустило. «Кажись, пронесло! Тьфу-тьфу-тьфу!» Она суеверно сплюнула через левое плечо, потом достала из кармана косметичку и вынула потрепанный клочок газеты — счастливый талисман. Не попадись ей на глаза это скромненькое объявление, неизвестно, куда загнала бы ее сволочная жизнь.

Девушка разгладила вырезку и торжествующе улыбнулась. Она победила! Обошла на повороте чертову тучу кандидатов, проскочила все тесты, изловчилась не попасть ни в одну ловушку, надула умников устроителей и пролезла, ввинтилась, продралась-таки в финал гонок с умопомрачительным призом для победителей. В первый раз в этой дерьмовой жизни ей реально подфартило. И теперь она, уж будьте спокойны, свой фарт не упустит и доскачет до самого финиша!

А как зыбко все было — подумать страшно!

Не забудь тот толстопузый козел газетку в прихожей, вылакай она, как обычно после работы, припасенную в загашнике чекушку, не случись назавтра одного из тех пустых дней, когда не знаешь, куда себя девать, ей никогда бы не пришло в голову развлечься чтением. И не наткнулась бы она на это объявление, не набрала заветный номер и даже не узнала бы, какой проморгала куш. И не было бы переполненного вестибюля, неслабой трясучки, с которой она, впрочем, быстро справилась, долгой изматывающей «проверки на вшивость», которую она все-таки прошла.

Шальная надежда появилась у нее в первом же кабинете, где важный очкастый дядя в белом халате проводил компьютерное медицинское обследование кандидатов. «Серьезная фирма», — подумала она уважительно и тут же испугалась. Работа ночной бабочки, неумеренное потребление водяры и травки здоровья никому еще не прибавляли.

Но вот очкарик отлепил от нее присоски, повозился со своей навороченной игрушкой, уткнулся в бумажку, выползшую из щели, и проворчал:

— Ну, наконец, что-то пристойное! По нынешним временам вы в очень неплохой форме, мадемуазель. Постарайтесь только не особенно налегать на выпивку, печеночка у вас слегка увеличена.

— А что, у других дела хуже? — спросила она с надеждой.

Дяденька фыркнул.

— Шестеро из десятка — хроники. А еще трое уверенно шагают в том же направлении. Солдаты удачи, бляха-муха! И куда их несет?

В другом кабинете противная крашеная старуха, сидевшая за компом, долго мучила ее идиотскими вопросами типа «Всегда ли вы платите в транспорте за проезд? Не возникает ли у вас временами внезапного желания переехать в другой город?» Как на них отвечать, чтобы не завернули? Честно или врать напропалую? Врать было привычнее, но она неожиданно для себя решила отвечать как на духу. Обидно же сойти с дистанции из-за бессмысленного вранья. Зверская старуха пощелкала клавишами, подождала результата и кисло сообщила, что она может идти в следующий кабинет.

Вот где пришлось попотеть! Ей выдали бумажку с прорвой задачек и предупредили, что на контрольную у нее только полчаса. Полчаса и полсотни вопросов! Какое слово в списке лишнее? Какую картинку нужно поместить в пустой кружочек? Продолжите последовательность чисел… Она одеревенела от ужаса. «Попала! И что теперь? Сдавать пустую бумажку?» А потом ей вдруг полегчало. Она всегда знала, что выжила только потому, что была самой умной в стае. Маленькая, хилая, недокормленная, она в два счета загнулась бы от голода и побоев, если бы ей доставалось так же, как остальным. Но ей хватало ума урвать свой кусок и избежать расплаты — почти всегда.

И она решила эти задачки! Собралась и решила. Не все, правда, но и так сошло. Заработала себе пропуск дальше.

А дальше все оказалось куда проще. Очередной дядечка снова задавал вопросы, но на этот раз она быстро смекнула, что к чему, и отвечала как по писаному. Дядька остался доволен, хотя ничего определенного не сказал. Потом ее попросили заполнить анкету и выпроводили. «Мы сообщим вам о результатах в течение месяца».

Ох, как она была разочарована! Ждать целый месяц!

Но ничего, дождалась. Ради такого результата можно было помучиться и дольше. Она им подошла! Из огромного числа претендентов выбрали ее! Ну, и еще семерых, но это семечки. Уж она-то знает, кто победит! Раз эти высоколобые кретины не пронюхали о ее детдомовском прошлом, дело в шляпе. Обойти лохов, у которых нет навыков выживания, для нее — плевое дело.

Катерок чуть сбросил скорость и слегка изменил курс. Она метнулась к носу и увидела впереди медленно вырастающий одинокий остров. Полчаса ходу, и они уже были на месте.

Накануне отплытия нервное возбуждение, которое поддерживало ее силы в последние дни, сменилось болезненным внутренним напряжением. Оно ощутимо давило на грудь, стискивало сердце, мешало дышать. Поднявшись на борт, она добрела до носа яхты, судорожно вцепилась в поручни и застыла.

Как ее угораздило ввязаться в эту авантюру, инфернальную по своему цинизму? Хотя пустой вопрос. Когда решаешь свести счеты с жизнью и медлишь только потому, что нет угла, где можно спокойно подвести черту, значимость нравственных норм несколько тускнеет. Не говоря уже о том, что поначалу она просто не понимала, во что ввязывается.

Некая организация ищет склонных к риску и не слишком законопослушных граждан для выполнения небезопасного задания. Специальных навыков и умений не требуется, пол, внешность и до определенной степени возраст не имеют значения, вознаграждение высокое.

Она, разумеется, догадывалась, что от кандидатов, претендующих на эту вакансию, потребуют не старушек через дорогу переводить. Более того, отдавала себе отчет в том, что речь идет о какой-то преступной афере. Но жить так, как она жила, стало невыносимо, и жажда перемен гнала ее на собеседование.

Первый тур прошла легко. Тут ей сыграло на руку давнее увлечение психологией и всякого рода тестами. Она хорошо понимала, как следует отвечать на вопросы, чтобы создать иллюзию соответствия требованиям. Тест на IQ вообще не представлял сложности, она развлекалась подобными чуть ли не ежедневно, как другие развлекаются кроссвордами. Существовала только одна опасность — увлечься и набрать слишком много баллов, но ей удалось взять себя в руки и справиться с неуместным энтузиазмом. Некоторое опасение внушало медицинское обследование. Еще год назад она просто не рискнула бы его проходить, но ей и тут повезло. Желание хоть что-то изменить в своей жизни подтолкнуло ее к занятиям гимнастикой по системе глубокого дыхания, которые помогли заметно сбросить вес и улучшить физическую форму.

В общем, когда ей позвонили и сообщили, что она включена в группу претендентов, допущенную ко второму этапу собеседования, она почти не удивилась. На этот раз собеседование проводил один человек. За письменным столом сидел лощеный господин, чья физиономия перекормленного херувима с того дня преследует ее ночами.

— Какое место в системе ваших ценностей занимает человеческая жизнь? — вкрадчиво спросил херувим, едва она устроилась в кресле напротив него.

Мысленно она горько усмехнулась, подумав, что это сильно зависит от качества жизни. За свою, например, она не дала бы ни гроша. Но такой ответ определенно не годился, и она начала нести какую-то ахинею.

Господин склонил голову набок, внимательно слушая ее, потом кивнул.

— Хорошо, конкретизируем вопрос. Согласны ли вы с утверждением, что никто не имеет права отнимать у человека жизнь?

Тут ее кольнуло беспокойство. «К чему он клонит? Не собираются же они предложить мне место палача? Бред какой-то! Ладно, попробую поиграть в эту игру. Если начнет вырисовываться что-нибудь непотребное, тихонько отыграю назад».

— Не уверена. Оно представляется мне достаточно бессмысленным. Люди убивали друг друга на протяжении всей человеческой истории. Оспаривать их право на отнятие чужой жизни — все равно что выступать против сезонной миграции птиц.

Херувим поводил глазами по потолку и снова кивнул.

— Понятно. А лично вы могли бы кого-нибудь убить? Например, защищаясь.

Ей стало еще неуютнее, но она храбро ответила:

— Не знаю, не пробовала. Но, думаю, в упомянутых вами обстоятельствах почти каждый человек способен на убийство. Инстинкт самосохранения никто не отменял.

— Так-так, — он одобрительно улыбнулся. — А во сколько вы оцениваете собственную жизнь? Я имею в виду, в денежных знаках.

Она напряглась.

— Уточните, пожалуйста. Вы предлагаете мне назвать сумму, за которую я позволю себя убить? И как скоро? Сразу после выплаты или с небольшой отсрочкой?

— Ну-ну, зачем же так мрачно? Допустим, я предложу вам принять участие в неком приключении, где ваши шансы на выживание оцениваются, скажем, как один к семи или, может быть, чуть больше. Назовите сумму, которая склонила бы вас согласиться.

Это предложение настолько отвечало ее тайным желаниям, что у нее закружилась голова. Жить так, как она живет, невозможно. Наложить на себя руки страшно. А тут ей сулят простой выход: смерть, которую ни один святоша не сможет счесть суицидом. Да еще готовы хорошо заплатить.

Какая сумма позволит ей вырваться на свободу, если она все-таки переживет «приключение»? Сто тысяч на квартиру, еще пятьдесят — на обзаведение хозяйством и второе образование. Плюс пятьдесят — полное обеспечение на время учебы. Плюс капиталец, который обеспечит пожизненную ренту, скажем, тысячу евро в месяц. В год выходит двенадцать тысяч. Из расчета пять процентов годовых основной капитал составит… двести сорок тысяч. Ладно, для солидности округлим до двухсот пятидесяти. Всего получается четыреста пятьдесят.

— Пятьсот тысяч евро! — выпалив эту сумму, она внутренне съежилась от страха.

Но пухлощекий херувим и бровью не повел.

— Если мы убедимся, что вы — тот человек, который нам нужен, вы получите двести тысяч сразу после подписания договора. Не на руки, конечно. Мы откроем вам в банке счет со специальным условием: деньги вы сможете снять не раньше, чем через месяц. Там же, в банке, вы оформите завещание на случай, если вам не повезет.

— Завещание, надо полагать, в вашу пользу?

— Девушка, милая, что за подозрения? Уж если мы набираем людей с интеллектом выше среднего, то, наверное, не рассчитываем, что они попадутся на такой примитивный трюк. Бенефициантов вы назовете самостоятельно. Или не назовете, это уж как вам будет угодно. Если удача окажется на вашей стороне, вознаграждение по меньшей мере удвоится. Но есть одна закавыка: условия нашего соглашения должны остаться тайной. Суть вашего… м-м… задания вы узнаете только после подписания договора. И с этой минуты будете находиться под нашим присмотром.

Тут здравомыслие изменило ей окончательно. Вопрос, что же придется делать за такие бешеные деньги, больше ее не волновал. Она решила во что бы то ни стало получить право на участие в этой сомнительной и опасной авантюре, а как выпутаться, подумает потом.

Сгусток сизого тумана, маячивший впереди, заметно вырос в размерах и уплотнился, и вот уже взгляду открылся остров-холм, покрытый лесом. К изгибу одной из бухточек приближалась еще одна яхта. Три или четыре точки, судя по следу на воде, двигались к той же цели. Доставка живых игрушечных солдатиков удачи к театру будущих военных действий завершалась.

Катерок осторожно ткнулся в причал, построенный, видимо, совсем недавно. Несомненно, ради этих дурацких игр. Больше не для чего: остров явно необитаем.

«С ума сойти, сколько вбухали деньжищ! — думал он с завистливым неодобрением. — По двести тысяч каждому из восьми игроков — это уже больше полутора миллионов евро. Плюс миллион — призовой фонд. Снаряжение, доставка, погрузка, разгрузка, сооружение времянок вроде вон того навеса и причала — тысяч пятьдесят небось набежит. А все эти мини-видеокамеры, элементы питания, преобразователи сигналов, приемники, передатчики — безумные деньги! Затея, наверное, миллиона на четыре потянет, если не на пять. Как они надеются ее окупить? Кассового кино из всего этого не смонтируешь — камеры, прилепленные ко лбу, качественного изображения не дадут, все будет прыгать и дергаться. Кроме того, нет никакой гарантии, что результат будет пользоваться массовым спросом. Конечно, если широкой публике станет известно, что фильм в каком-то смысле документальный, возникнет ажиотаж, но кто же на такое пойдет? Уголовное дело!»

На берег вслед за пассажиром вышел капитан катерка.

— Мне поручили вам передать, что общий сбор в двенадцать часов. Вон там, — короткий толстый палец указал на вершину холма. — Видите ту седловинку с проплешиной? На ней — что-то вроде лагеря. Идти около часа, так что время у вас еще есть, можете пока осмотреться. Вещи будут сложены под навесом.

— И что, мне их потом самому наверх перетаскивать? — раздраженно поинтересовался пассажир.

Капитан обвел глазами бухту.

— Можете обосноваться прямо здесь. Дров хватит, вон сколько плавня по берегу валяется. Пресная вода есть — ручеек там же, за скалой. Навес опять же — не придется в дождь с костром мучиться. Удобно.

— Удобно?! А каждый день по часу в гору топать тоже удобно? — взвился его собеседник.

Капитан молча пожал плечами и отошел. А пассажир мысленно выругался в бессильной ярости.

Впрочем, состояние бессильной ярости давно стало для него привычным. Последние два года он постоянно чувствовал себя объектом травли. Любой пигмей из тех, кто раньше почел бы за счастье чистить ему ботинки, теперь норовил нахамить, уязвить побольнее, осмеять. Когда он напивался, все эти ненавистные рожи сливались в одну глумливую физиономию, представлявшуюся ему ликом судьбы. Эта злодейка явно потешалась над ним.

С самого детства он отличался от сверстников трезвым практичным умом, и годам к тринадцати в голове у него сложилась четкая, законченная картина мира, определившая выбор жизненного пути. Единственная достойная цель для умного человека — хорошая карьера, а в советские времена она могла состояться только в комсомольско-партийной системе. В четырнадцать лет он вступил в комсомол и сразу стал комсоргом класса. В пятнадцать его выбрали в школьный комитет, в шестнадцать — секретарем комитета. В семнадцать он без труда поступил в пищевой институт и в первый же год стал видным комсомольским активистом. На пятом курсе вступил кандидатом в партию, после защиты диплома легко прошел в аспирантуру. Но тут вдруг он начал ощущать непонятную тревогу. Что-то подсказывало ему, что в стране грядут перемены.

И он сумел вовремя поменять курс — подсуетился и попал в группу студентов и аспирантов, поехавших в Америку по программе межуниверситетского обмена. Ведомый чутьем, выбрал в качестве специализации менеджмент и маркетинг и добился стажировки в крупной компании по производству витаминных пищевых добавок.

Одновременно с концом стажировки руководство компании внезапно основало в Москве филиал. Подбирая кадры для работы в новом отделении, директорат, естественно, не мог обойти вниманием своего бывшего стажера и москвича. Его назначили вторым менеджером отдела сбыта с зарплатой, о которой его соотечественники тогда и не мечтали.

А потом разразилась катастрофа. Первый зам, почуяв в его лице угрозу, решил приглядеться попристальнее к деятельности второго и обнаружил, что тот имеет занятную привычку присваивать чужие идеи. А прежде чем объявить очередную идею своей, под благовидным предлогом увольняет автора. Тут-то и выявился менталитет американских фирмачей — его просто выгнали с работы.

Два года он рассылал резюме и обивал пороги в поисках вакансии менеджера высшего звена. По мере того как таяли сбережения, запросы становились все более скромными, но места для него так и не нашлось. Впереди замаячил призрак нищеты, он запил и озлобился на весь свет. Но больше всего — на первого зама, подстроившего подлянку. Любому, кто еще не окончательно махнул на себя рукой, необходима цель, и его навязчивой идеей стала месть. Уничтожить обидчика — задача не такая уж невыполнимая, были бы деньги.

«Ну что же, теперь они у меня есть. И господин Шапиро получит по заслугам, получит сполна. Обжулить меня исполнители не смогут, все оформлено честь по чести. Их человек получит двести штук у букмекера только в том случае, если „выиграет пари“ на то, что Шапиро сядет, и сядет надолго. Теперь и подохнуть не жалко. Но лучше бы уцелеть. Одному. Тогда весь призовой миллион достанется мне, и ни один ублюдок больше не посмеет повернуться ко мне спиной, когда я с ним разговариваю!»

Лес всегда действовал на нее живительно. Вдыхая его пряный, горьковатый, ни на что не похожий аромат, она ощущала себя погибающим растением, которое высадили, наконец, в родную почву, в детство…

Ее детство было по-настоящему счастливым и безоблачным. Именно это обстоятельство позже подпитывало ее силы, спасая от сумасшедшего дома и самоубийства.

Вообще-то своим появлением на свет она была обязана случайности. Родители, двадцатилетние шалопаи, не собирались обзаводиться потомством до окончания института, но, узнав о беспардонном нарушении своих планов, приняли эту поправку с жизнерадостной легкостью. Они вообще были легкими, бесконфликтными, увлекающимися натурами. Одним из главных увлечений был водный туризм, поэтому в свой первый поход девочка отправилась десяти месяцев от роду и до двенадцати лет оставалась постоянной участницей байдарочных вылазок. Селигер, Вуокса, Карелия, Татарстан — куда они только ни ходили! И эти походы дали ей больше, чем любые школьные уроки. Она научилась разводить костер и ловить рыбу, находить направление в лесу и на открытой местности, узнавать созвездия и определять растения, ставить палатку и стряпать, мыть жирную посуду в холодной воде, побеждать страхи и усталость, отстаивать свою правоту и идти на компромиссы, подшучивать над собой и другими, когда живот сводит от голода, а мышцы — от холода и переутомления. Именно в походах сформировались ее характер, вкусы и ценности.

Правда, ценности с тех пор сильно изменились. Судьба, столь щедрая к ней в детстве, вдруг опомнилась и начала обрушивать на бывшую любимицу удар за ударом. И каждый удар откалывал щепку за щепкой от ее дружелюбия, открытости, доброты. Теперь ее кредо звучало так: каждый человек по сути одинок. Если не умеешь бороться за себя, тебя растопчут или сметут на обочину. Доброта в ущерб себе — признак слабодушия, отметина аутсайдера, обреченного влачить жалкое существование.

Но при этом многие правила, принятые в детстве, остались незыблемыми. Она всегда выполняла взятые на себя обязательства, действовала только в соответствии со своими строгими представлениями о справедливости и вела честную игру, даже когда это было невыгодно. Не нужна ей победа, обретенная ценой потери самоуважения.

Даже теперь, когда поражение означает смерть.

Она не сомневалась, что будет бороться до последнего, что при необходимости найдет силы и сломает в себе табу цивилизованного человека на уничтожение себе подобных. Но на бесчестные уловки никогда не пойдет — натура не позволит. И это сильно уменьшает ее шансы.

Однако на ее стороне походные навыки, знание леса, умение легко переносить дискомфорт, голод, жажду, боль и усталость. Она вынослива, хорошо бегает и ориентируется на пересеченной местности, в случае нужды сумеет оторваться от преследователя и спрятаться так, что никакая поисковая партия не отыщет. Она сумеет выжить в этом странном и жутковатом состязании.

С другой стороны, уязвимых месту нее тоже хватает: неумение ловчить, негибкость в отношениях с людьми. А ведь в этой игре очень многое зависит от симпатии и доверия участников. Никакие физические данные, никакие навыки лесной жизни не спасут того, кому смертники вынесут свой приговор…

Подъем закончился вместе с лесом, она вышла на открытое пространство в ложбине меж двумя округлыми вершинами холма, в центре которого стояло необычное восьмиугольное сооружение из вертикальных столбов, стянутых жердями-поперечинами. Сверху эта времянка была накрыта большим куском брезента, так что получилось нечто среднее между закрытым навесом и армейской палаткой. Сквозь широкий просвет между землей и брезентом можно было разглядеть большой каменный очаг, стол, а вокруг него — грубо сколоченные скамьи. На скамьях застыли истуканами четыре человека.

Она на мгновение сбилась с шага, но быстро совладала с собой и уверенно двинулась к навесу, сразу же попав под прицел настороженных, если не сказать враждебных, взглядов. Ее глаза тоже заскользили по лицам и фигурам неподвижно сидящих людей.

Первый — коренастый крепыш с каменным лицом Будды — смотрел как бы сквозь нее. Он единственный сидел в расслабленной позе, словно находился среди случайных попутчиков, а не враждебно настроенных конкурентов, каждый из которых мог стать его палачом. Возраст между тридцатью пятью и сорока. Одежда — добротная, хорошо утепленная и непромокаемая — выдавала человека, привычного к свежему воздуху, возможно, любителя охоты или рыбной ловли. Крупные натруженные ладони, спокойно лежавшие на коленях, говорили, что их обладатель — хороший работник, а значит, силен физически. В сочетании с каменным спокойствием все это наводило на мысль о том, что «Будда» — опасный и серьезный противник.

По правую руку от него сидела крашеная особа неопределенного возраста. Помятое лицо, отечные веки и красноватые прожилки в глазах тянули лет на тридцать пять, но гладкая и упругая кожа на руках и шее принадлежала дамочке помоложе. Лицо — злое и несчастное, пальцы ни на минуту не остаются в покое. Сидит, подавшись вперед, словно вот-вот сорвется с места и ринется в драку или умчится прочь. Одежда городская и до нелепости неподходящая для загородных прогулок. Кожаная куртка скоро вымокнет, станет тяжелой и неудобной, будет липнуть к одежде, сковывать движения. Обтягивающие голубенькие джинсы тоже превратятся в грязную мокрую тряпку, крайне непригодную для бега или даже быстрой ходьбы по здешней чащобе.

А кроссовки чересчур яркие. Если девице придется прятаться, флуоресцентные полоски могут выдать ее в самый неподходящий момент. Словом, вряд ли она опасна как соперница.

Следующей по часовой стрелке сидела пухленькая малышка с тугими колечками-кудрями, полными щечками, круглым подбородком и крутым, как у бычка, лбом. Если бы не условие, ограничивающее нижний возраст кандидатов двадцатью пятью годами, ей можно было бы дать лет шестнадцать. Девчушка примостилась на самом краешке скамьи и сжалась в комок, точно нахохлившийся воробей. Темные глазки разглядывали новоприбывшую исподлобья. Такая пигалица ни у кого не вызовет опасений, ее так и хочется взять под крыло, защитить, утешить.

Нет, пожалуй, не стоит сбрасывать ее со счетов. В физическом отношении она неопасна — эти пухлые нежные ручки едва ли нанесут смертельный удар, даже если в них окажется нож или камень, эти короткие полные ножки совершенно не приспособлены для долгого бега или стремительного рывка. Но, учитывая психологию, особенно мужскую, шансы у нее есть. Во всяком случае, среди первых жертв ее точно не будет.

Четвертым в компании был высокий рыхловатый блондин с надменно-брюзгливой физиономией. Легкая одутловатость лица и мешки под глазами старили его лет на пять, но даже за вычетом этого ему трудно было дать меньше сорока пяти. Кисти рук, крупные и мясистые, тем не менее не производили впечатления сильных. О его навыках жизни на природе судить было трудно — длинный прорезиненный плащ скрывал все детали экипировки, кроме сапог.

Но сапоги выглядели слишком тяжелыми, а лицо брюзги — слишком бледным, чтобы считать его бывалым походником. Стало быть, как противник он стоит немного. Физическая форма неважная, специальных навыков нет, а выражение высокомерного неодобрения вряд ли принесет ему особую популярность среди соперников.

— Здравствуйте, — сказала она с чуть заметной усмешкой. — Здесь принято представляться, или вы предпочитаете обходиться без формальностей?

Отозвался, разумеется, брюзга. Но он оказался настолько толстокожим, что не услышал едкой иронии, заключенной в вопросе.

— Здравствуйте. Разумеется, нам придется назвать себя, хотим мы того или не хотим. Нужно же как-то обращаться друг к другу! Желающие могут воспользоваться псевдонимами, хотя лично мне это кажется ребячеством. Я предпочитаю пользоваться настоящим именем, хотя фамилию по понятным причинам называть не хочу. Виктор Степанович, с вашего позволения.

Она чуть было не назвала в ответ свое имя, но в последнюю секунду передумала. Рыхлый блондин ей не нравился, и идти у него на поводу она не собиралась. Не говоря уже о том, что в данных обстоятельствах использование псевдонима было единственно разумным решением. Быстро перебрав в уме несколько литературных и исторических персонажей, она остановила свой выбор на орлеанской деве-воительнице:

— Жанна.

— Соня, — пискнула пигалица после секундной заминки.

— Мадонна, — не без вызова назвалась крашеная.

— Василий, — с непонятной усмешкой представился «Будда».

— А меня можете называть Джокер, — раздался веселый голос снаружи.

Они, вздрогнув, повернули головы и увидели высокого темноволосого молодого человека, подпирающего одну из опор навеса. Никто из присутствующих не знал, как давно он там стоит. Джокеру удалось подобраться неслышно и незаметно.

Их неприкрытый испуг его позабавил. Ниндзя-невидимка, воплощение бесшумной смерти, материализовался на пороге. Он и не ожидал такого эффекта от своей незамысловатой шутки.

Когда он добрался до стойбища, тут никого еще не было. Промаявшись от безделья минут десять, вышел осмотреться и обратил внимание на четыре здоровенные бочки, расставленные по периметру шатра для сбора воды.

Они пока были пусты — видимо, их установили совсем недавно. Ему вдруг пришло в голову, что будет забавно спрятаться в одной из этих емкостей и подглядеть за тем, кто придет следующим.

Сказано — сделано. Он прыгнул в ржавую бочку и присел на корточки.

Мужик, возникший в поле зрения через несколько минут, повел себя совсем неинтересно. Вошел в шатер, постоял немного, потом сел на ближайшую скамью, уставился в пространство прямо перед собой и больше не шелохнулся.

Вылезать из бочки было обидно, да и выглядело бы это глупо, поэтому он решил дождаться кого-нибудь еще, а потом, улучив момент, когда завяжется разговор, незаметно выбраться.

Но и тут ему не повезло. Девчонка, которая появилась в шатре следом за мужиком, оказалась не из разговорчивых. На вид — типичная болтушка: маленькая, кругленькая, румяная, кучерявая, а на деле — бука букой. Нырнув под тент, она выбрала себе место подальше от мужчины, присела и замерла. Мужик покосился на нее, понял, что к общению малышка не расположена, и тут же снова выключился.

Потом к ним присоединилась взвинченная до предела субтильная деваха с внешностью дешевой потаскухи и повадками мелкой хищницы.

— Привет наемным самоубийцам! — неприятный голос, высокий и резкий, вызывал в мозгу навязчивое видение битой посуды. — А где остальные?

— И вам доброго утра, — подчеркнуто вежливо ответил мужик. — Боюсь, мы не располагаем интересующей вас информацией.

Потом появился неприятный тип с начальственными замашками и попытался было вовлечь присутствующих в обсуждение неустроенности быта на острове, но, видимо, сочувствия аудитории не вызвал — никто его не поддержал. После двух-трех реплик, повисших в воздухе, начальственный тип угрюмо притих.

И только тетке, прибывшей к месту общего сбора пятой, более-менее удалось завладеть общим вниманием. Эта, похоже, вообще принадлежала к категории женщин, которым удается все, за исключением разве что личной жизни. Как такая умелая, в высшей степени компетентная особа могла попасть в команду неудачников, оставалось непонятным.

Компетентная дамочка отвлекла внимание публики на себя, и он сумел незаметно выбраться из убежища.

Интересно все-таки, как они сюда попали?

И вздрюченная девица Мадонна, и далеко не пугливый мужичок Василий, и крепкой закваски компетентная Жанна, и робкая неприветливая Соня, и надутый индюк Виктор Степанович?

История падения самого Джокера была незатейливой. Милый беспечный молодой человек, везунчик по жизни, пал жертвой рулетки. Фортуна, подразнив его немного, вдруг решительно повернулась спиной, а он и не заметил этого, продолжая играть. И заигрался. Крутые пацаны предъявили «законные» претензии на недвижимость, встретили противодействие со стороны его банка-кредитора и поставили Джокеру ультиматум: или он в течение двух месяцев возвращает долг с процентами, или его ждет на редкость неприятная преждевременная кончина. Тогда он впервые в жизни по-настоящему струхнул. Но фортуна тут же смилостивилась — ему на глаза попалось объявление в газете. На волне удачи Джокер прошел отборочный тур и попал в число счастливчиков, премированных поездкой на этот остров и деньгами, которые с лихвой перекрывали его долг бандитам и даже банку. Теперь оставалось только вернуться живым, получить щедрые премиальные, и все будет путем. Ну а если не повезет — что ж, его хотя бы убьют быстро и без лишних мучений.

Но вот остальные — почему они завербовались в «солдаты удачи»? Их-то что заставило очертя голову ринуться в авантюру, которая наверняка кажется им апофеозом безнравственности?

Ну вот, пожалуйста, еще одна! Заносчивая красотка из числа чистеньких, аккуратных, правильных девочек. Пришла, встала поодаль, под шатер не заходит, смотрит брезгливо, будто на отбросы общества. Ну что, поняла, как глупо выглядишь? Надумала присоединиться к товарищам по несчастью? Вот так-то лучше! А голос очень даже ничего — приятный, мелодичный.

— Добрый день, если, конечно, он для вас добрый. Вы, наверное, уже успели познакомиться? А меня зовут Маргарита. Можно Марго.

Она должна взять себя в руки. Должна улыбаться, очаровывать, демонстрировать интерес, внимание, сочувствие, симпатию. Ни в коем случае не показывать, что она лучше всех. Беда в том, что она так и не сумела научиться этому как следует. Сначала просто не видела необходимости.

С какой это стати она — умная, красивая, одаренная — должна изображать из себя ничтожество?

И перед кем? Захудалый городишко в Псковской области, откуда она родом, населяли сплошь пьяницы и дегенераты. В лучшем случае — примитивные обыватели, способные думать только о ценах, зарплате и огороде.

Ее очевидное превосходство выводило окружающих из себя и создавало ей массу проблем. Учителя придирались к каждой букве в ее тетрадях, а заслуженные пятерки ставили, скрипя зубами. Мальчишки-одноклассники вечно норовили сунуть какую-нибудь пакость в ее портфель или в парту. Девчонки на одно ее появление реагировали издевательскими репликами.

Ее никто никогда не жалел, никто никогда за нее не заступался, не поддерживал. Что ж, она научилась обходиться без понимания и поддержки.

Она всю жизнь мечтала стать певицей, даже сама сочиняла музыку. У нее уже было несколько вполне симпатичных композиций — мелодичных и легко запоминающихся, а главное, вполне подходящих для дебюта.

Поэтому, уложив в большой чемодан одежду, обувь, пару концертных платьев, аттестат, свидетельство об окончании музыкальной школы, дипломы и грамоты, полученные за участие в местных музыкальных фестивалях и конкурсах, учебники, ноты и носовой платочек с деньгами, накопленными матерью за два года, она отправилась в Москву.

Знакомство со столицей вызвало у нее оторопь, почти шок. Она оказалась совершенно не готовой к здешним масштабам и темпам. А главное, к полнейшему бездушию аборигенов. Здесь никому ни до кого не было дела.

Потолкавшись в приемной комиссии в Гнесинке, послушав разговоры абитуриентов, оценив их игру и пение во время подготовки к творческому конкурсу, она с ужасом поняла, что теряется на их фоне. Это там, в своем городишке, она могла считать себя звездой. А среди юных музыкантов, штурмовавших столичные вузы, ее таланты выглядели весьма скромно. Многие кандидаты в студенты были вундеркиндами, лауреатами всероссийских и даже международных конкурсов, их исполнительское мастерство ошеломляло, вызывало зависть и чувство собственной несостоятельности. Вдобавок чуть ли не половина поступавших были детьми музыкантов, знакомых с педагогами училища лично или через друзей и коллег.

А конкурс-то — тридцать человек на место, и рассчитывать можно было лишь на чудо. Но чуда не произошло, она срезалась на втором отборочном туре. Удар оказался очень болезненным. На нее навалилась депрессия, сопровождаемая полным физическим бессилием. Необходимость принимать решения, действовать, хоть как-то шевелиться приводила в отчаяние. Отдав почти все деньги, она сняла на два месяца комнату в общежитии и месяц провалялась на койке лицом к стене. Время от времени ей удавалось заставить себя дойти до магазина, купить что-нибудь поесть, но эти редкие вылазки отнимали последние силы.

Депрессия кончилась внезапно. На четвертый день после похода в магазин, где были потрачены последние рубли, она проснулась от голода — злая, но энергичная. Есть хотелось безумно, денег не было, договор об аренде комнаты истекал через четыре недели. Необходимо было срочно что-нибудь предпринять.

Проблему с питанием она решила, подрядившись мыть посуду в ближайшей столовке. Взяли ее неофициально, денег не платили совсем, зато кормили полным обедом и снабжали скромным сухим пайком: хлеб, масло, чай, сахар, иногда кусочек сыра или колбасы. Она догадывалась, что ее бессовестно эксплуатируют, но не возражала, потому что возня с тарелками и кастрюлями обеспечивала ее пищей на целый день, а занимала всего два часа, позволяя остальное время тратить на поиски постоянной работы.

Вспоминая об этих поисках, она всегда непроизвольно стискивала кулаки. Сколько пришлось вынести унижений и разочарований! В конце концов она капитулировала — устроилась торговать поддельной французской косметикой на рынке. Успокаивала себя обещанием, что это ненадолго, что она уволится, как только поднакопит деньжат и обеспечит себя жильем хотя бы на полгода, а там подыщет что-нибудь получше. Но время шло, а перемен к лучшему не предвиделось. Незапланированные траты съедали сбережения, данный себе зарок ежедневно заниматься музыкой постоянно нарушался — после десяти, двенадцати часов торговли не до музицирования. Она чувствовала, что опускается, грубеет, теряет кураж.

И только одно мешало ей превратиться в тупую покорную рабочую скотину — ненависть. Она ненавидела свинью работодателя, который орал на нее по любому поводу, штрафовал даже за пятиминутное опоздание и взыскивал каждую копейку недостачи. Ненавидела хамоватых покупательниц и вороватых девиц, тянущих с прилавка все, что плохо лежит. Ненавидела владельцев соседних лотков — похотливых азеров, которые не оставляли попыток затащить ее в постель. Ненавидела товарок-продавщиц за их глупые постылые разговоры и однообразные жалобы, что повторялись изо дня в день. Ненавидела рыночных контролеров и проверяющих с их бесконечными поборами. Ненавидела москвичей — за то, что им не приходилось выкладывать львиную долю заработка на оплату жилья. Ненавидела всех и вся — за свои разбитые надежды.

А сил с каждым годом оставалось все меньше. Все реже на нее накатывали приступы лихорадочной активности, когда она бросалась скупать газеты и журналы с объявлениями о работе, обивала пороги студий, обзванивала фирмы. Еще год-два, и она, скорее всего, смирилась бы окончательно. Но… как-то на глаза ей попалось необычное объявление.

Она сразу поняла: это ее последний шанс. Последняя возможность сделать рывок, переломить судьбу, добиться того, о чем всегда мечтала. И плата ее не заботила. Любой каприз за ваши деньги! Вероятно, придется убивать? Да с радостью! Она бы уничтожила половину населения страны, дай ей только волю. Опасно? Ерунда! Разве это жалкое прозябание похоже на жизнь? Без надежды, без цели, без амбиций она и так труп, только ходячий.

А если ей повезет, если она выйдет из этого смертельного побоища победительницей, жизнь заиграет новыми красками. С четырьмя сотнями тысяч евро она раз и навсегда решит проблему с жильем, наймет профессионального аранжировщика, обратится в хорошую студию звукозаписи, запишет свой первый альбом. И, быть может, сделает видеоклип. Но сначала нужно выжить, а для этого ей придется завоевать расположение этих выродков, иначе они приговорят ее на первом же голосовании. Что ж, улыбайся, королева Марго, улыбайся!

Он намеренно пришел к месту сбора за три минуты до начала инструктажа. Знакомство, общие разговоры, игры в цивилизованных людей — к чему все это? Чем меньше личных контактов, тем проще воспринимать соперника как абстрактное препятствие на пути к собственной цели. Если видишь в жертве индивидуальность, если, избави боже, связан с нею личными отношениями, рука в решительную минуту непременно дрогнет, и жертвой, вполне вероятно, станешь ты сам.

На этот остров его привела Идея. Высокая цель, которая оправдывает любые средства. Ради ее осуществления, ради хотя бы попытки ее осуществления он без раздумий пожертвует и собственной, и чужими жизнями. Чужими — охотнее, чем собственной, потому что с его смертью Цель никогда уже не будет достигнута. Он потратил почти десять лет, убеждая, доказывая, пугая, взывая к разуму и чувствам соотечественников, пытался найти могущественных и состоятельных единомышленников, но все тщетно. Никто не верил в его мрачное пророчество, никто не захотел к нему прислушаться и сделать хоть что-нибудь для предотвращения бедствия. Немногочисленная группка сторонников, которых ему удалось завербовать, не обладала достаточными средствами и влиянием, чтобы донести до широких масс информацию о масштабах нависшей над обществом катастрофы. Не говоря уже о средствах и влиянии, необходимых для реализации его Проекта…

Ему было всего шестнадцать, когда мать, директор московской школы, вернувшись с совещания в Управлении образования, в числе прочих новостей упомянула, что по статистике девяносто процентов детей, рождающихся в столице, имеют врожденные дефекты. И это еще не самая страшная цифра. В среднем по стране она составляет девяносто пять процентов, а в некоторых регионах доходит до девяноста восьми.

Его, впечатлительного подростка-идеалиста, обуял ужас. Всего пять процентов здоровых людей, способных приносить полноценное потомство! Девяносто пять процентов настоящих или потенциальных инвалидов! Это же вымирание! Русские обречены! Некогда великий народ стоит буквально на пороге исчезновения.

Тот день стал для него поворотной вехой. Он больше не мог думать ни о чем, кроме злосчастной судьбы, которая вскоре постигнет его соотечественников. Он говорил об этом с каждым, кто был готов его слушать. Стал одержимым, закопался в специальной литературе по генетике, наследственным болезням, биохимии, экологии. Поступил на биофак Второго медицинского и все годы учебы работал как каторжный, пытаясь найти выход.

И он его нашел. Точнее, выяснил, что его нашли уже давно.

В начале двадцатого века несколько вполне серьезных ученых озаботились проблемой улучшения породы человека, и родилась евгеника — наука, открывающая перед человечеством невиданные перспективы.

К несчастью, ей с самого начала не повезло. Первым делом на исследователей обрушились религиозные лидеры всех мастей. Они объявили евгенику недопустимым вмешательством в дела Божьи, а ее сторонников обвинили в дьявольской гордыне и прочих смертных грехах. Потом некоторые нечистоплотные деятели воспользовались евгеникой для «научного» обоснования своих националистических взглядов. А нацисты окончательно опорочили молодую науку, использовав ее как базу для своей идеологии. После поражения гитлеровской Германии само слово «евгеника» прочно связалось в сознании обывателей с концлагерями, газовыми печами и чудовищными медицинскими экспериментами.

Да и в наше время разговоры о евгенике в среде ученых-медиков, биологов и просто интеллигентов считаются чем-то неприличным. Между тем ее цели исключительно разумны, а методы просты и эффективны. Особенно теперь, когда расшифрован геном человека.

Идеей своего Проекта он обязан именно этой науке. Не наткнись он в свое время на старый медицинский журнал с посвященной евгенике разгромной статьей, еще неизвестно, когда бы его осенило.

Сумма от четырехсот тысяч до миллиона евро, которую он получит от устроителей этого скандально-кровавого шоу, если останется в живых, — капля в море по сравнению с тем, что необходимо. Но этой капли может оказаться достаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки: организовать широкую кампанию в средствах массовой информации и основательно напугать население угрозой гибели нации. Его наконец-то услышат и оценят. А главное, у русских появится надежда на будущее…

— Эй, молодой человек! — окликнули его из шатра. — Что же вы там скучаете в одиночестве? Дождь начался — вымокнете. Зашли бы под навес, поздоровались с товарищами по несчастью.

Он не ответил и даже не повернул головы. Пусть считают его бирюком или хамом — меньше будут приставать. Товарищи по несчастью, надо же! Пауки в банке — гораздо точнее.

— Да вы не бойтесь, мы вас не обидим, — не унимался приставала. — Выводить бойцов из строя до начала представления строжайше запрещено. Не хотите зайти познакомиться с будущими жертвами и палачами? Ну, хоть себя назовите приличия ради.

Он собирался отмалчиваться и дальше, но заметил поднявшуюся на плато группу во главе с сухопарым господином в плащ-палатке и передумал. Пожалуй, можно изобрести себе какой-нибудь псевдоним «приличия ради».

— Иеремия, — назвался он, припомнив имя самого горестного из библейских пророков. — А представление, кстати говоря, уже начинается.

Неподвижное лицо господина в плащ-палатке придавало ему сходство с роботом из какого-нибудь фантастического боевика. Четыре его молодых спутника втащили под навес два тяжелых ящика, а господин Робот остановился у почетного места — кресла-пенька во главе стола, но сесть не соизволил. Извлек откуда-то из недр необъятного плаща кожаную папку на молнии, положил на стол, открыл, пробежал глазами по верхней странице, а потом заговорил, глядя поверх голов собравшихся.

— Все на месте. Приступим, — сухой, как мумифицированный лист, голос звучал равнодушно. — Вам уже объяснили в общих чертах, в чем заключается смысл данного м-м-м… мероприятия. Моя задача — огласить правила состязания и штрафные санкции за их нарушение, а также ответить на ваши вопросы, если таковые возникнут. По окончании инструктажа всем участникам будет выдана памятка с перечнем правил.

Итак, сначала о жеребьевке. В этом пакете восемь запечатанных конвертов. Шесть из них пусты, а в двух имеется по небольшому лоскуту тонкой рисовой бумаги. Конверты достаточно плотные, поэтому определить на ощупь или на просвет, каково их содержимое, невозможно. Каждый из вас вытянет по конверту и уединится в лесу, чтобы его распечатать. Тот, кто найдет внутри рисовую бумагу, по условиям игры получит статус киллера. Сообщать кому бы то ни было о своем жребии строго запрещено. Рисовую бумагу следует съесть, а конверт в закрытом виде передать мне или моим помощникам. А мы сразу сожжем их на жаровне. Таким образом, статус каждого игрока будет известен ему одному. Задача каждого из двух киллеров — тайно уничтожить как можно больше участников игры. Способы убийства — исключительно контактные. Яд, огнестрельное оружие, метательные орудия и технические приспособления-ловушки запрещены. Каждый киллер может совершить не больше одного убийства в день, за исключением варианта, когда на него нападет другой киллер. Началом нового дня считается время ноль часов, ноль одна минута. Объект нападения вне зависимости от своего статуса получает право на убийство из самозащиты. Подчеркиваю: убить, защищаясь, может любой участник игры, ставший жертвой нападения. Причем для самообороны допустимо использовать любое оружие, в том числе и огнестрельное.

Согласно условиям игры, все вы к двенадцати часам дня обязаны приходить сюда, на общую стоянку. Уважительной причиной неявки считаются только смерть или ранение, приводящее к потере способности двигаться. Собрание подсчитывает потери, организует поиски пропавшего или пропавших, а затем проводит «судебное разбирательство», цель которого — выявить киллера. Участники составляют список подозреваемых, учитывая все поступившие предложения, после чего проводится общее голосование. Решение о виновности того или иного игрока выносится большинством голосов без учета воздержавшихся. За одно убийство можно осудить только одного человека. Осужденный приговаривается к смертной казни. Каким образом приводить приговор в исполнение, вы решаете сами.

— А если приговоренный сбежит или перестреляет «судебных заседателей»? — не сдержал любопытства Джокер.

— По правилам, приговоренный в любом случае выбывает из игры. Иными словами, живым с этого острова он не выберется и доступа к своим деньгам не получит. Организаторы за этим проследят.

Теперь о главном. Игра считается законченной в одном из двух случаев: во-первых, если мирные граждане избавятся от киллеров, а во-вторых, если киллеры уничтожат всех мирных граждан. Сообщение об окончании игры участники получат по радиоприемнику. Приемники вам выдадут перед началом жеребьевки. После сообщения по радио за участниками вышлют катер, который доставит их на место, где с ними будет произведен окончательный денежный расчет. Оставшиеся в живых разделят между собой призовой миллион евро и отправятся домой.

— Нам обещали, что минимальная премия составит двести тысяч евро, — напомнила Марго ледяным тоном. — А если в живых останется больше пяти человек? Миллион поделить на шесть — это всего сто шестьдесят шесть тысяч.

— Такой исход маловероятен. Осудить и приговорить киллера можно только после убийства, а киллеров, по правилам, двое…

— Ну и что? Киллера могут убить сразу, обороняясь. Один киллер может убить другого. Если его тут же разоблачат…

— В этом случае призовой фонд будет увеличен. Еще раз о прекращении игры. Я сказал, что она будет считаться законченной в двух случаях. Но речь шла о нормальном, так сказать, завершении. А возможно еще и аварийное. Если кто-то из вас, несмотря на подписанный договор, решит, что испытывает непреодолимое отвращение к насилию и, получив статус киллера, ничего предпринимать не будет, игра закончится плачевно для всех участников. Привезенного вами провианта хватит примерно на месяц. Ровно через месяц катера, с которых будет вестись наблюдение за островом, снимутся с якоря и уйдут, выставив дежурную яхту — «сторожа». Ее экипаж воспрепятствует любым вашим попыткам выбраться отсюда. «Сторож» будет нести вахту до тех пор, пока остров не станет необитаемым. Мера суровая, но совершенно необходимая, дабы оградить вас от искушения проявить неуместную гуманность.

— А если киллер умрет… скажем, от сердечного приступа? — спросил Василий, облизнув губы.

— В случае естественной смерти кого-то из участников решение будет приниматься по обстоятельствам. Думаю, если события на острове будут развиваться достаточно динамично, организаторы не станут принимать особых мер. Хотя не исключено, что выбывшего заменят, после чего жеребьевка повторится, и игра начнется заново.

И последнее правило. В верхнем ящике, — господин в плащ-палатке сделал жест рукой в сторону скамьи, где сидели его ассистенты, — находятся миниатюрные цифровые видеокамеры со встроенными в них передатчиками, а также запасные элементы питания к ним. Перед жеребьевкой все участники получат по такой камере, мои ассистенты помогут вам удобно закрепить их на голове. Элементы питания к камерам заключены в футляры, которые вы будете носить в специальном поясе вместе с радиоприемником. Пояса снабжены множеством дополнительных кармашков, легки и удобны, что немаловажно, так как носить их вы должны постоянно, как и видеокамеры.

Вот, пожалуй, и все. Сейчас я зачитаю памятку со списком правил и расскажу о санкциях, которые последуют в случае их нарушения.

Итак, первое. Игроки принимают участие в жеребьевке, которая определяет их игровой статус. Участники не имеют права открывать свой статус другим игрокам вплоть до окончания игры.

Второе. Игрок, получивший статус киллера, имеет право убить не более одного участника за день. Убийство должно быть тайным (то есть происходить в отсутствие свидетелей) и контактным (без применения огнестрельного и метательного оружия, ядов и технических устройств-ловушек).

Третье. Каждый участник, ставший жертвой нападения, представляющего недвусмысленную угрозу для жизни, имеет право на убийство из самозащиты. Способы самозащиты правилами игры не регламентируются.

Четвертое. Все участники, способные передвигаться, обязаны ежедневно в полдень являться к месту общего сбора. В случае отсутствия кого-либо из игроков участники должны организовать поиски и выяснить причину неявки.

Пятое. Если выяснится, что причиной отсутствия игрока является его насильственная смерть, участники должны провести судебное разбирательство для выявления киллера. Каждый участник может вынести на обсуждение вопрос о виновности любого игрока. Решение о виновности принимается в результате общего голосования. При голосовании учитываются только голоса за и против. При равенстве голосов вердикт выносится в пользу подсудимого. В одном убийстве можно признать виновным не более одного игрока. Признанный виновным приговаривается к смертной казни и выбывает из игры. Казнь приговоренного не считается убийством и может быть осуществлена любым игроком или игроками, независимо от их статуса.

Шестое. Игра считается законченной, когда в живых останутся только игроки одного статуса, о чем участники будут извещены по радио. При отсутствии активности со стороны киллеров организатор по истечении месячного срока принимает решение о прекращении игры и снимает с себя обязательства по отношению к участникам.

Седьмое. Игроки обязаны постоянно носить видеокамеры и следить за тем, чтобы они находились в рабочем состоянии.

У кого-нибудь есть вопросы?

Жанна подняла руку.

— Можно? По поводу правила, запрещающего разглашать свой статус до окончания игры. Предположим, я мирный гражданин, а на судебном заседании кто-нибудь обвинит меня в убийстве. Получается, что у меня нет возможности защищаться? Ведь отрицая, что я киллер, я нарушу правила.

— Разумеется, на попытку мирного гражданина оправдаться перед судом это правило не распространяется. А вот киллеру нельзя сознаваться в том, что он киллер, даже после вынесения смертного приговора.

— Да начхать ему на ваши правила после вынесения приговора! — фыркнула Мадонна.

Человек-робот не ответил, выдержал длинную паузу, а потом снова заговорил:

— Ну что, вопросов больше нет? Тогда можно приступить к жеребьевке. Но прежде мои помощники выдадут вам видеокамеры, приемники и бейджики с номерами, присвоенными вам устроителями игры.

Соня вскрыла конверт, заглянула в него и неожиданно для себя плюхнулась на мокрую землю. Только теперь, держа в руке открытый конверт, она вдруг осознала, что речь идет о реальных живых людях. О ней самой! Это ее, невзрачную безобидную недотепу, полагается убить контактным способом, например задушить, зарезать или зарубить топором. Это она, тихая домашняя мышка, должна участвовать в «судебных заседаниях», где ее могут обвинить в убийстве, которого она не совершала, приговорить к смерти, казнить…

Она поискала глазами черно-красную куртку своего сопровождающего. Помощники господина Робота предложили игрокам разбиться по двое и повели пары в разные стороны, а где-то на расстоянии десяти минут ходьбы от лагеря разделились и пары: игроки разошлись по разным тропинкам. Парень, провожавший Соню и Иеремию, предупредил, чтобы они не углублялись слишком далеко в лес, иначе могут наткнуться на других игроков.

— Лучше не упускайте меня из виду, — сказал он. — Куртка у меня яркая, такой ориентир потерять трудно. А я посторожу вас с биноклем, послежу, чтобы никто к вам не приблизился.

Соня пошевелилась и перенесла упор на ноги, проверяя, может ли встать. Кажется, слабость прошла. Пора возвращаться. Вон, рядом с красной курткой проводника мелькнул серый камуфляж Иеремии. Значит, отпущенные полчаса миновали.

Возвращаясь в лагерь, Мадонна стучала зубами. Прогулка по лесу, которая должна была успокоить ее, только усилила нервную дрожь. Раньше у нее как-то не было времени подумать. Сначала сжигал азарт, нетерпеливое желание попасть в число участников игры. Потом кидало, как на качелях, от дикого восторга к леденящему страху. И только теперь появилась возможность спокойно осмыслить свои наблюдения.

И Мадонна растерялась. До сих пор проблема выживания на острове казалась ей пустяковой. Уж в чем-чем, а в выживании она спец! Кроме того, имея об игре весьма туманное представление, она воображала себе что-то вроде «войнушки», только с настоящими автоматами. С ее хитростью, проворством, быстрыми ногами и лютостью голодного хищника ей наверняка не составит труда подобраться к жертве поближе и исполосовать лоха очередями прежде, чем он успеет крикнуть «Мама!»

Выступление господина Робота оказалось для нее сюрпризом. Первой неприятной новостью был тот самый контактный способ убийства. Она понимала, что «равенство возможностей» — чистая лажа. Можно, конечно, ловко и бесшумно подобраться к лоху сзади, но первый же удар должен его вырубить, если не до конца, то хотя бы на пару минут. А Мадонна сильно сомневалась в своих возможностях. В этой компании она была самой хилой. По крайней мере, с виду.

Другой неприятной неожиданностью стали будущие разборки для выявления киллера. Не нужно быть гадалкой, чтобы предсказать, на кого они покатят баллон на первом же сборище…

Василий ни о чем не думал, он представлял себя мертвецом. Есть такое упражнение в восточной медитативной практике — почувствовать себя мертвым. Полезное упражнение, очень помогает справиться с внутренними метаниями, отрешиться от эмоций, привести сознание в состояние пустоты, из которого легко увидеть, что действительно имеет значение, а что — суета сует. Василий прибегал к нему, когда нужно было принять жизненно важное решение. Правда, в последний раз это было давным-давно, лет десять назад. А потом как-то так получилось, что его жизнь стала сплошной суетой, и надобность в жизненно важных решениях отпала. Эта утрата привела его на Остров и поставила в положение, где от его решений почти ничто не зависит. Ну и пусть. Свобода от ответственности — это совсем неплохо: по крайней мере, можно не бояться наделать ошибок. Вроде бы решение принято: что бы ни случилось, его это не касается, он приехал сюда умирать.

Василий постарался вернуть себя в состояние покоя.

Он мертв, у него нет никаких желаний и потребностей, он ничего не чувствует, его просто нет…

Жанна тоже пыталась справиться с эмоциями, но своим способом. Ей предстоит решить задачу с определенными условиями, для этого нужно отстраниться от переживаний и задействовать мозги. Сомнения, страх, неприязнь, ощущение собственной ущербности — просто помехи, на которые не следует обращать внимания. Подписав договор, она добровольно сделала свой выбор. Думать о морали и допустимости тех или иных поступков теперь неуместно, ее задача — выжить, не нарушив правил игры…

Джокер опасливо поглядывал на Жанну, идущую по тропинке чуть впереди. Лица ее он практически не видел, но, судя по походке и по пальцам правой руки, которые она деловито загибала на ходу, дамочка чувствовала себя вполне комфортно. Идет себе, прикидывает что-то в уме…

Ох, не любил Джокер волевых целеустремленных женщин! С кем угодно чувствовал себя легко и свободно, кого угодно мог рассмешить, разговорить, обаять, расположить к себе, одурачить. Кого угодно, только не Железных леди отечественного розлива. Перед ними он с детства робел, чувствовал себя беспомощным и прозрачным. А главное — виноватым. Откуда бралось чувство вины, Джокер не понимал. Загадка какая-то!

Наконец они одолели подъем и вышли на поляну с шатром. Почти одновременно с ними на ту же поляну, но с другой стороны, поднялась еще одна тройка: парень-проводник и двое участников. Пройдя метров тридцать, Джокер узнал Василия и Мадонну. Он жадно вгляделся в их лица, но, как ни старался, заметить какую-нибудь перемену в них ему не удалось. Василий выглядел таким же непробиваемо спокойным, Мадонна — такой же взвинченной, как и до жеребьевки. То ли их конверты оказались пустыми, то ли они виртуозные притворщики, то ли им просто наплевать, в каком качестве участвовать в игре.

Остальные игроки уже сидели в шатре, ожидая недостающих. Пристально-напряженные взгляды игроков в покер, поставивших на кон последнее.

Похоже, дело у организаторов выгорело.

Ни один из игроков не допустил промашки, которая позволила бы догадаться о его статусе.

Господин в плащ-палатке вернулся к почетному месту во главе стола.

— Итак, — заговорил он, — моя миссия на этом выполнена. Позвольте попрощаться с вами и напоследок выдать каждому карту острова. — Он достал из папки стопочку листов стандартного машинописного формата и положил на стол. — Вот. Здесь ровно восемь экземпляров. Карта максимально подробная, на ней обозначены все источники пресной воды, тропинки, строения, бухты и места высадки участников. Последние помечены номерами, соответствующими тем, что стоят на выданных вам бейджиках. Теперь вся эта территория полностью в вашем распоряжении. За островом будет вестись постоянное наблюдение, так что сюрпризы со стороны маловероятны. В случае возникновения нештатных ситуаций вы получите инструкции по радио. Желаю удачи.

Молчание, наступившее после ухода Робота и его спутников, было таким гнетущим, что Соню накрыло волной благодарности к Виктору Степановичу, который — то ли в силу непробиваемой прагматичности, то ли по причине завидного самообладания — первым осмелился его нарушить.

— Раз уж мы все в сборе, — сказал он, покашляв для привлечения внимания, — предлагаю провести специальное заседание, посвященное выработке правил нашего… э-э-э… совместного общежития. Думаю, мой возраст и жизненный опыт позволяют мне претендовать на роль председателя…

— Меня же, помимо роли председателя, — перебила его Жанна, — очень занимает вопрос, каким образом мы будем проводить так называемые судебные заседания. Кто будет определять порядок выступлений? Собираемся ли мы вести протоколы? Предполагается ли, что будут устраиваться отдельные процессы по каждому обвинению, или будем судить, так сказать, оптом? Должен ли у обвиняемых быть адвокат, и если да, то кто его назначает? Будет голосование тайным или открытым? Но особенно меня интересует, каким образом мы собираемся приводить в исполнение смертный приговор? Словом, нам есть что обсудить. И если любезный Виктор Степанович согласен руководить этим собранием, лично я буду ему только признательна.

— Тогда продолжу, — довольным тоном произнес Виктор Степанович. — Организаторы игры высадили нас в разных бухтах острова. Видимо, они считали, что мы захотим поселиться там же. Но в правила этот пункт не включен, так что выбор остается за нами… Куда вы, молодой человек? — крикнул он вслед Иеремии, который вдруг встал и без единого слова вышел из шатра. — Вернитесь! Решения собрания будут обязательны для исполнения!

Иеремия даже не оглянулся.

— Интересно, как вы собираетесь заставить его исполнять ваши решения? — спросила Марго.

— В угол поставите? Лишите ужина? Казните? Казнить в этой игре положено только киллеров.

Джокер демонстративно зааплодировал.

— Но если каждый будет вести себя, как заблагорассудится, мы превратимся в… не знаю… в дикую свору! — возмутился Виктор Степанович.

— Мы так или иначе в нее превратимся, — меланхолично заметила Марго. — Так что по этому поводу можно не переживать.

— Наверное, вы правы. Превращения в свору нам, к сожалению, не избежать, — сказала Жанна. — Но, пока позволяют обстоятельства, хотелось бы избегать ссор по мелочам. Я понимаю, что справиться с эмоциями непросто, но попробуем придерживаться элементарных правил: не перебивать друг друга, не оскорблять, не срываться на крик. Думаю, это пойдет нам на пользу.

— Замечательное предложение! — Виктор Степанович снова решил взять бразды правления в свои руки. — Предлагаю голосовать. Кто за соблюдение правил вежливости, прошу поднять руки.

— Извини-ите, пожа-алуйста, — нараспев затянул Джокер. — Мы люди не местные, обычаев не знаем, воспитания не имеем. Подайте Христа ради пособие по хорошему тону!

— Молодой человек, прекратите паясничать! — зарычал оратор.

— Подождите, не ругайтесь! — взмолилась Соня. — По-моему, он… Джокер хочет обратить внимание на формулировку. Уточните ее, пожалуйста.

— О Господи! Ну конечно, я имел в виду предложение уважаемой Жанны, которое она так доходчиво…

— Простите! — перебила Жанна, нарушив собственный призыв. — Я не предлагала обязаловки, просто высказала мнение. Пусть каждый ведет себя, как считает нужным. По-моему, формализма требует только процедура суда и… как бы помягче… экзекуции. Тут не обойтись без формулировок и голосования. Об остальном можно договориться без протокола. И пусть эти договоренности соблюдают те, кто видит в них смысл. Тем более что Марго права: у нас нет рычагов воздействия на несогласных. Кстати, Виктор Степанович, вы так и не договорили о наших бухтах.

Виктор Степанович хмуро поблагодарил Жанну и еще раз попробовал себя в роли оратора.

— Думаю, будет удобнее переселиться сюда. Места хватит на всех, есть лавки, стол, очаг, бочки с дождевой водой, крыша над головой. Если обтянуть эти жерди снизу пленкой, получится готовый дом. Лес с дровами рядом. В общем, все под рукой. И не придется каждый божий день по часу лезть в гору, беспокоиться об опоздании, тащиться сюда в любое время суток, чтобы поменять испорченную камеру или батарею. А главное, жить вместе гораздо безопаснее. Мы будем другу друга на виду, и киллеру не удастся застигнуть жертву врасплох. — Тут он обвел аудиторию победным взглядом гениального стратега, предложившего беспроигрышный план кампании.

Аудитория взирала на него обалдело, но возразить никто не решался, опасаясь навлечь на себя подозрения. Повисла томительная пауза, которая грозила затянуться надолго.

Нарушил ее Василий.

— По-моему, вы плохо слушали того господина, который разъяснял нам правила, — заговорил он. — Киллер может убивать только тайно, в отсутствие свидетелей. Пока не произойдет убийство, осудить никого нельзя. Если ни убийств, ни суда не будет, через месяц нас всех бросят здесь подыхать от голода. Вы этого хотите?

На какое-то мгновение всем показалось, что гениальный стратег смутился. Но он тут же бросился в наступление.

— Нет, я хочу защититься! И защитить невинных. А вы предлагаете создать для убийц режим наибольшего благоприятствования? Чтобы нас всех перерезали поодиночке, как баранов? Нечего сказать, хорошенькое предложение! Может быть, сразу признаетесь, что вам досталась рисовая бумага?

Василий пожал плечами.

— Даже если и так, я не имею права в этом признаваться, о чем указано в тех же правилах. Но, как бы то ни было, ваша «защита» означает смертный приговор и для волков, и для овец. Придумайте какой-нибудь менее радикальный способ.

— Нашли, к кому обращаться! — фыркнул Джокер. — Рожденный председательствовать думать не может. Народная мудрость.

Соня, к своему ужасу, не смогла сдержать нервного смешка. Следом за ней рассмеялась Мадонна. И Жанна не сумела спрятать улыбку. Даже снежная королева Марго, и та усмехнулась. Джокер прямо-таки сиял, а Василий… Василий снова вернулся к своей неподвижности. На минуту всем показалось, что атмосфера несколько разрядилась.

А потом к Виктору Степановичу вернулся голос, и все увидели, что его буквально трясет от ненависти.

— Вы… скопище недоумков! Тупое, безмозглое стадо! О, я хорошо изучил вашу породу! Неблагодарные свиньи, неспособные оценить, когда заботятся об их же благе! Только и ждете возможности ударить рылом под колени, сбить с ног и растоптать! Из-за таких вот свиней я скатился с самого верха в помойную яму! Из-за них я попал сюда и ломаю голову, как спасти ваши задницы! Но вам этого не нужно, нет! Вам бы только хрюкать да валяться в грязи! Ну и подыхайте на здоровье, сволочи! — этим напутствием побагровевший Виктор Степанович закончил свою речь и выскочил из шатра.

Оставшиеся молча глядели ему вслед.

— Ну, и скатертью дорога, — пробормотал Джокер. — Меньше будет занудства и пустословия. Жанна, вы, кажется, хотели обсудить что-то важное. По-моему, у нас появился шанс. Говорите.

— Спасибо. Но я уже, в общем-то, все сказала. Меня беспокоит судебная процедура. По-моему, если мы не сумеем разработать и ввести жесткий ритуал, то так называемое судебное заседание имеет все шансы превратиться в повальную драку. А казнь? Мне отвратительна сама мысль о ней. Как, наверное, и вам. Сомневаюсь, что мы найдем палача-добровольца.

— А по-моему, это не проблема, — усмехнувшись, возразила Марго. — У меня нет соответствующего опыта, но, вероятно, всерьез напуганные люди открывают в себе массу способностей. И таланты палача в том числе.

— Я так понял, что ты любезно предлагаешь возложить эту обязанность на тебя? — ехидно спросил Джокер.

— Нет! — процедила сквозь зубы Марго. — И попрошу мне не тыкать.

— Прошу вас, перестаньте пререкаться, — вмешалась Жанна. — Не то у нас сейчас состояние нервной системы. Василий, извините, что помешала вашей медитации, но не могли бы вы поучаствовать в обсуждении? Нам очень не хватает вашего здравого смысла.

Полуприкрытые веки Василия вздрогнули и взлетели вверх. В светло-карих глазах попеременно мелькнули досада, смущение и легкое удивление с примесью удовольствия.

— Вы преувеличиваете мои скромные способности. Но я готов высказать свои соображения по поводу судебной процедуры и… ее последствий. Без определенных формальностей нам, конечно, не обойтись. Думаю, придется ввести что-то вроде выборной должности спикера. Он будет устанавливать очередь для желающих высказаться, предоставлять слово очередному оратору и вообще следить за порядком. Мысль о назначении адвоката для каждого подсудимого представляется мне искусственной. Кого назначать, на каком основании? Логичнее, если защитники, как и обвинители, будут добровольными. А каким образом проводить процесс: составлять ли сначала список всех обвиняемых или разбираться с каждым кандидатом по мере выдвижения, — я, честно говоря, не вижу разницы. Наверное, предпочтительнее разбираться с каждым обвиняемым сразу после того, как выдвинуто обвинение. Теперь о голосовании. Лично я — за открытое. Если мы приговариваем человека к смерти, он имеет право хотя бы посмотреть нам в глаза.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Жанна. — Кроме того, открытое голосование оставляет меньше шансов интриганам. Невозможно набиваться к человеку в приятели и между делом голосовать за его казнь. Да, казнь… Ужасное действо! Может быть, вы, Василий, что-нибудь сумеете придумать?

— Мне кажется, тут и думать нечего. Правила не вынуждают нас никого казнить. Приговоренный выбывает из игры, и точка. Вовсе ни к чему устранять его физически. А впрочем, можем проголосовать. Кто считает, что казнь не нужна?

Трое подняли руки сразу: Василий и Жанна — уверенно, размашисто, Соня — незаметно, невысоко. Спустя несколько секунд медленно, как бы нехотя, поднялась рука Мадонны. Джокер и Марго воздержались.

— Что ж, нас пока большинство. Правда, двое отсутствуют, а двое, как я понимаю, могут передумать. Короче говоря, решение откладывается, — Василий встал из-за стола.

— Одну минутку! — остановила его Жанна. — У меня к вам просьба. К вам ко всем. Я хотела бы обойти остров, обследовать местность, но одна идти боюсь. Кроме того, могу напугать Иеремию или Виктора Степановича. В общем, не хочет ли кто-нибудь составить мне компанию? Желательно, чтобы нас было больше двух.

Повисла пауза, и Соня, испугавшись, что Жанну обидит общий отказ, робко предложила себя.

— Спасибо, — небрежно поблагодарила Жанна, обвела выжидательным взглядом остальных и остановила его на Василии. — Нужен еще хотя бы один желающий.

— Хорошо, — безрадостно согласился Василий. — Я готов.

За последние пять лет Виктор Степанович пережил много скверных ночей, но минувшая побила все рекорды. Сборище подонков, в компании которых он волею случая оказался, настолько вывело его из себя, что, вернувшись к месту высадки, он раскидал аккуратно сложенный под навесом багаж, нашел заветную сумку и основательно приложился к литровой фляге. И это при том, что дал себе зарок: без крайней необходимости не пить на острове. К тому часу, когда на берегу бухты появились и деловито прошли мимо трое игроков, Василия Степановича уже основательно развезло.

— Следить за мной пришли, сволочи! — бормотал он себе под нос, извлекая из сумки пакетик арахиса, предназначенного на закуску. — Смейтесь, смейтесь! Ничего, придет еще мой черед потешаться!

Потом, как по расписанию, прошли все последующие стадии опьянения. Эйфория, печаль, вселенское одиночество. Короткий провал в сон. И, наконец, смертная тоска и страх.

На этот раз страх не был беспричинным и неопределенным, обрел вполне конкретную форму. Виктор Степанович боялся убийцы. Ему на глаза то и дело попадались подозрительные сгустки темноты, притаившиеся вокруг стоянки. В шуме прибоя настороженное ухо постоянно улавливало чьи-то шаги — то мелкие торопливые, то осторожные крадущиеся, то тяжелые размеренные. Виктор Степанович поминутно вскакивал, хватался за пистолет и даже разок случайно выстрелил в темноту.

Когда ночь пошла на убыль, он не выдержал напряжения и побрел в лес. Найдя убежище — небольшую яму, похожую на окоп, — упал ничком и разрыдался от жалости к себе. Ему вдруг стало ясно, что шансов на победу в этой варварской игре нет именно у него. Он болен и измучен, практически раздавлен злодейкой-судьбой. Его организм отравлен водкой и нуждается в отдыхе, которого не получит, потому что Виктор Степанович не может позволить себе опять уснуть. Даже если не брать в расчет киллера, остается собрание, куда нужно во что бы то ни стало явиться к полудню. А если он заснет, то наверняка опоздает. И тогда его «снимут с игры», то есть попросту ликвидируют.

К утру он допил остатки водки из фляги и продрог. Теперь поход к лагерю представлялся ему единственно верным решением. В лагере относительно безопасно, там открытое место, и киллер десять раз подумает, прежде чем нападет. Там можно поесть и посидеть у костра, не опасаясь, что тебя сморит сон.

Выстукивая зубами барабанную дробь, Виктор Степанович брел к вершине холма. Временами он спотыкался и падал, иногда его заносило в сторону, но он поднимался и упрямо продолжал свой путь. До той самой выбоины в тропе.

Заметить ее было бы сложно даже трезвому, потому что выбоина была засыпана упавшими листьями. А уж у Виктора Степановича, шагавшего вперед с пьяной целеустремленностью, не было ни единого шанса. Он ее и не заметил. Зацепился ногой и начал падать.

В тот же миг его шею захлестнула петля. А в следующий — кто-то прыгнул ему на спину и затянул петлю сильным рывком, сломавшим Виктору Степановичу шейные позвонки.

Соня ругала себя за порыв, заставивший ее вчера принять предложение Жанны. И Жанну, и Василия, похоже, тяготило ее присутствие. Во всяком случае, они почти не разговаривали ни с ней, ни между собой.

Она почему-то ждала, что этот поход объединит их, что, утомившись от ходьбы, они устроят привал и поговорят друг с другом по-человечески, расскажут о себе. Смешно! Могла бы и догадаться, что эти двое сделаны из железа. В общем, зря она пошла. Только ноги сбила.

Хотя кое-какую пользу эта вылазка все же принесла. Соня до того устала и намучилась, что уснула, едва успев застегнуть спальный мешок. И спала крепко, без сновидений до самого утра.

Когда она доплелась до общего лагеря, остальные участники игры уже сидели за столом совещаний. Соня с облегчением вздохнула, нырнула под навес и тут же поняла, что ошиблась. В шатре было только шестеро. Кого не хватает?

— Добрый день, Сонечка! — радостно приветствовал ее Джокер и тут же ответил на ее невысказанный вопрос. — Ну вот, теперь недостает только Председателя. Впрочем, «недостает» — это, скажем прямо, преувеличение. Лично я бы не расстроился, если бы судьба разлучила нас навеки. Мало того, если наши киллеры ночью подсуетились и избавили нас от его утомительного общества, я первый выражу им горячее одобрение.

— Странно, что Виктора Степановича до сих пор нет, — вступила в разговор Жанна. — Он произвел на меня впечатление человека, склонного скорее перестраховываться, чем рисковать. Я была уверена, что он явится сюда первым.

— По идее, людей, не склонных рисковать, среди нас нет, — заметила Марго. — Лично на меня этот индюк произвел впечатление алкоголика, а алкоголики народ непредсказуемый.

Ее безапелляционный суховатый тон отбил у Жанны охоту продолжать дискуссию, и Джокер, заметивший это, поспешил сгладить возникшую неловкость.

— Ладно, чего там гадать! — весело проговорил он, заполняя паузу. — Ждать осталось всего ничего. Если через десять минут Председатель не объявится, создадим следственную группу и быстренько выясним, пал он жертвой расторопного киллера или собственной невоздержанности.

Виктор Степанович так и не появился, ни через десять минут, ни через полчаса.

— Ну, все, с Председателем покончено, — как-то неуверенно объявил Джокер. — Пора разбиваться на поисковые партии.

— Зачем же сразу разбиваться? — возразил Василий. — Спустимся к его стоянке вместе, а если не встретим или не найдем, тогда разделимся.

— Правильно, — поддержала его Жанна.

Остальные, молча согласившись, начали выбираться из-за стола.

На Виктора Степановича они наткнулись через двадцать минут. Он лежал прямо на тропе, лицом вниз, и Соня сразу поняла, что он мертв, — еще до того, как Василий склонился над телом и объявил, что оно холодное. Иеремия, растолкав всех, присел на корточки рядом с покойником и начал ощупывать его затылок.

— Что вы делаете? — голосом недоумевающей Снежной королевы спросила Марго.

Иеремия, не удостоив ее ответом, обратился к кому-то из присутствующих с предложением перевернуть тело.

— А это необходимо? — послышался осторожный вопрос Василия.

— Не глупите! Как, интересно, вы установите характер повреждений, если мы его не перевернем?

— А вы что, врач?

— Биолог. Но учился в меде, так что анатомическую практику имею.

— И что, можете установить причину смерти?

— Причину смерти вы и сами можете установить, если не слепой. Видите?

Тут Соня не выдержала и поспешно отвернулась.

— Простите, — смущенно пролепетала она. — Я просто… Мне нехорошо…

Вдруг у кого-то из стоящих позади затрещала включившаяся рация.

— Если вы закончили, оставьте тело на месте, — распорядился обезличенный помехами голос. — Мы сами о нем позаботимся. Не пугайтесь, если в ближайшие два часа увидите на острове посторонних. Это ненадолго. Роджер.

Жанна пристально вглядывалась в лица сидевших за столом. «Кто? Кто из них? Презрительно кривящий губы Иеремия? Закрытый, как устрица, Василий? Притихший и побледневший Джокер? Стреляющая глазами Мадонна, похожая на затаившегося зверька, хищного и любопытного? Натянутая, словно скованные льдом провода, Марго? Испуганная малышка Соня?»

Они играли в гляделки вот уже пятнадцать минут. Никто не решался нарушить молчание — то ли от потрясения и растерянности, то ли из нежелания привлекать к себе внимание, то ли из страха перед «судом», который мог закончиться вынесением смертного приговора любому из участников. Первой не выдержала Марго.

— Вы что же, так и собираетесь молчать? Я, между прочим, подписала договор, где сказано, что я обязуюсь соблюдать правила игры. А правила требуют, чтобы мы, обнаружив труп, устроили судебное разбирательство. Так чего тянуть? Василий, помнится, вы вчера предложили свой порядок ведения судебной процедуры. Сейчас все… — она запнулась, подумав, видимо, о Викторе Степановиче, — все, кто не выбыл из игры, на месте. Можно голосовать. Вы не повторите свои предложения?

Василий с видимой неохотой оторвался от созерцания прозрачной пирамидки, которую вертел в руках.

— Я предлагал выбрать спикера для обеспечения выполнения судебной процедуры. Под спикером подразумевается человек, который будет иметь право решать, кому и в каком порядке давать слово, когда объявлять голосование и тому подобное.

— Отлично! Выбираем спикера. Может быть, есть желающие? — Марго обвела присутствующих взглядом.

— Был один, да весь вышел, — мрачно пошутил Джокер. — Боюсь, его пример никого не вдохновил.

— Тогда я предлагаю Василия. Кто за? Прошу голосовать, — продолжала Марго.

— Мне кажется, я не очень гожусь…

— Раз, два, три, четыре, пять… Извините, Василий, но вы в подавляющем меньшинстве. Принимайте бразды правления.

Он устало провел ладонью по глазам, и этот жест на миг заставил Жанну пожалеть, что она подняла руку. С другой стороны, кому еще в этой компании можно доверить столь ответственное дело? Василий единственный производил впечатление человека, которого никогда не подводят нервы.

— Оʼкей, подчиняюсь большинству. Но мне понадобится диктофон. Случайно, его нет ни у кого при себе?

— У меня есть. — Марго достала из внутреннего кармана плоскую узкую коробочку, похожую на короткий пенал. — Вот вам диктофон. Он цифровой, память — четыре гига, очень чувствительный. Но мне хотелось бы забрать его после заседания. Он нужен мне для… — она запнулась и покраснела, — для работы. Обещаю, что не сотру вашу запись.

— Возражаю! — громко заявил Иеремия. — Диктофон должен храниться под замком. Любой, кто получит к нему доступ, сможет все стереть.

— Думаю, — вмешался Василий, — эту проблему несложно решить. После заседания мы сходим ко мне в лагерь, я перепишу стенограмму к себе на магнитофон и верну Марго ее инструмент. Если существует копия, попытки изменить запись теряют смысл. Есть возражения?

Возражений не было. Марго положила диктофон на стол и нажала на кнопку.

— Запись включена.

— Хорошо, тогда приступим. Сначала о регламенте. Говорить получает право только тот, кому спикер предоставит слово. Обещаю, что позволю высказаться всем желающим, каждому — в свою очередь. Никто из выступающих не имеет права оскорблять кого-либо из участников заседания, призывать к расправе, подстрекать к неповиновению спикеру. В наказание за несоблюдение этих правил нарушитель изгоняется и лишается права голоса при вынесении решения о виновности кого-либо из игроков. Если вы не согласны, скажите об этом сейчас, и я сниму с себя полномочия спикера. Позже протесты по поводу регламента приниматься не будут. Желающих высказаться прошу поднять руку. У кого-нибудь есть вопросы, возражения, дополнения, предложения?

— Круто! — воскликнул Джокер, вскидывая руку. — У меня вопрос: кто будет выводить нарушителя из зала заседаний?

— Уважаемый Джокер, делаю вам первое замечание. Вы не дождались моего разрешения говорить. Что касается вашего вопроса, надеюсь, нарушитель удалится добровольно. В противном случае придется его связать и заткнуть рот кляпом. Эту неприятную процедуру я предложу исполнить добровольцам. Если таковых не найдется, сделаю все сам.

Через несколько минут попрошу тех, кто хочет высказаться по существу разбираемого нами дела, поднять руки и объявлю порядок выступлений. Но прежде мне хотелось бы дать слово эксперту, который поможет нам прояснить обстоятельства гибели Виктора Степановича. Иеремия, что вы можете сказать по поводу причины смерти?

Иеремия буркнул себе под нос что-то неразборчивое и неохотно вылез из-за стола.

— Судя по странгуляционной борозде, покойника душили. Но умер он не от удушья. У него перелом шейных позвонков.

— Вы хотите сказать, что киллер удавкой сломал жертве шею? Значит ли это, что он физически силен? — уточнил председатель.

— В принципе, да, но в нашем случае есть нюанс. Вы обратили внимание на два багровых пятна в области лопаток? Можно, конечно, предположить, что это следы борьбы, но довольно трудно представить себе, как эта самая борьба протекала. Если на жертву напали сзади, логичнее было бы ударить ее по голове, а не по спине, причем дважды. Между тем, на голове я никаких повреждений не увидел, поэтому пришел к выводу, что убийца напал сверху, с дерева. Набросил удавку, как лассо, и, перекинув веревку через сук, спрыгнул жертве на спину. Рывок, затягивающий петлю при таком прыжке, сломает шею любому, даже если убийца — дистрофик.

— То есть характер повреждений на теле не позволяет судить о физических данных киллера?

— Нет, если моя догадка верна.

— Думаю, верна, — мрачно подтвердил Василий. — Я осматривался в поисках следов и заметил полоску поврежденной коры на ветке дерева — оно растет прямо над тропой. Отметина от веревки, насколько я понимаю. Может быть, кто-нибудь заметил следы, которые я пропустил? Нет? В таком случае, сведений о киллере у нас совсем немного. Хотя кое-что есть. По всей видимости, это человек осторожный, но решительный. Времени даром терять не любит. Предположительно, терпелив — на это указывает место, выбранное для засады. На дереве трудно устроиться с комфортом. Если учесть, что он не знал, сколько придется ждать… — тут спикер обратил внимание на Мадонну, которая тянула руку, от нетерпения потряхивая ладонью. — Вы что-то хотите сказать? Прошу вас.

— Я знаю, кто это сделал! Она! — и девица ткнула пальцем в Соню.

Соня окаменела. Впрочем, не только она. На минуту-другую остолбенели все. В том числе и Марго, которую захлестнули противоречивые чувства. Вчера, оставшись втроем, Марго, Мадонна и Джокер договорились держаться вместе. Устроить общую стоянку и поддерживать друг друга на голосовании. Марго не очень-то жаждала коллективной жизни, но без союзников опасалась стать жертвой голосования на первом же судилище. Поэтому приняла предложение Джокера, убедительно доказавшего, что объединение в маленькие группы — оптимальная стратегия в этой игре. По идее, сейчас она должна была радоваться. Трех голосов может оказаться вполне достаточно для устранения конкурентки и временного спасения собственной жизни. С другой стороны, обвинение Мадонны звучало абсурдно, и другие игроки, пожалев перепуганную девчонку, могут ополчиться против троицы, выбравшей на заклание самую безобидную жертву. Марго и самой стало жалко несчастную дуру, выбравшую такой экзотический способ самоубийства. Что же делать? Как проголосовать, чтобы не совершить ошибки?

Василий еще до прибытия на остров решил, что будет плыть по течению, не проявляя никакой инициативы. Послушный чужой воле, он высказал вчера соображения о судебной процедуре и сопровождал женщин, пожелавших провести разведку на местности. Сегодня, повинуясь решению большинства, так же пассивно принял должность председателя суда. Он не собирался извлекать выгоду из своего положения, навязывая игрокам свое мнение. Поддерживать порядок, предотвращать балаган и бессмысленные препирательства — это да. Но участвовать в дебатах, опровергать чужие доводы, доказывать чью-то неправоту — увольте! Пускай приговаривают, кого хотят, лишь бы в свору взбесившихся псов не превращались.

Однако, когда Мадонна ткнула пальцем в робкую малышку, принимавшую участие во вчерашней прогулке по острову, решимость Василия держаться в сторонке заметно поколебалась.

— У вас есть какие-то основания для подобного утверждения, или это проявление стихийной неприязни? — осведомился он нарочито ровным тоном.

— Я за базар отвечаю, — резко произнесла Мадонна. — И нечего тут ехидничать! Мы втроем, — девица кивнула на сидящих рядом Джокера и Марго, — притащились сюда ни свет ни заря. Опоздать боялись, да и кашеварить ловчее на очаге. Вот он, — она ткнула пальцем в Иеремию, — уже сидел за столом. Потом пришли вы, — Мадонна показала на Василия и Жанну. — Вы ведь вместе поднимались?

Василий кивнул.

— И тоже рано, — продолжала Мадонна. — А эта явилась чуть не в двенадцать. И ковыляла еле-еле. Видно, ногу повредила, когда с дерева прыгала. Ну, что скажешь, спикер, есть у меня основания?

Василию, как беспристрастному председателю суда, следовало бы сейчас спросить остальных, не желает ли высказаться кто-нибудь еще. Но он вдруг печенкой почувствовал, что, если сию минуту не заступится за девчушку, остальные по разным соображениям ухватятся за возможность вынести ей смертный приговор.

— Скажу, что вы поторопились с выводами, мадемуазель, — ответил он сухо. — Ковыляние ковылянию рознь. В молодости я занимался легкой атлетикой и могу отличить хромоту, вызванную травмой, от хромоты неподготовленного человека, перегрузившегося на тренировке. Как вы знаете, вчера мы втроем осматривали остров. Прошли километров пятнадцать, то и дело взбираясь на камни. Под конец прогулки я заметил, что Соня едва передвигает ноги, и подумал еще, что сегодня ей придется тяжко. Короче, я не верю, что после такой нагрузки Соня была в состоянии совершать киллерские подвиги. Да она просто на дерево не влезла бы. Не говоря уже о том, чтобы после убийства спуститься на берег к своей стоянке, а потом подняться сюда. Это совершенно исключено, — показывая всем своим видом, что вопрос для обсуждения закрыт, Василий обвел игроков вопрошающим взглядом.

— У кого-нибудь есть еще предположения?

Поскольку других предположений ни у кого не возникло, первое заседание суда закончилось бескровно.

Соню трясло, колотило, как в лихорадке. Девушка прилагала титанические усилия, чтобы справиться с собой, но ничего не помогало. По-видимому, аукнулся паралич, сковавший Соню во время выступления Мадонны.

Она не знала, сколько времени прошло после окончания судебного заседания. Час? Два? Остальные участники давно уже сменили батарейки к видеокамерам и разошлись по стоянкам. Скверно, что она не ушла вместе со всеми. Если киллер не решит взять выходной после удачной операции, ничто не помешает ему устроить засаду на тропе, ведущей к Сониному лагерю.

«Может, оно и к лучшему, — уговаривала себя Соня, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. — Еще одного такого суда мне не вынести. Я свихнусь или окочурюсь от ужаса. Киллер, по крайней мере, постарается убить быстро, чтобы я не успела поднять шум. Если повезет, то испугаться не успею. Или даже понять, что происходит. Мгновенная смерть — это почти счастье. Куда приятнее, чем медленно сходить с ума в ожидании очередного суда и приговора».

Вдруг она услышала шаги за спиной. «Нет! Нет! — закричало все ее существо. — Я не хочу умирать!» И, сорвавшись с места, девушка бросилась бежать.

Когда Соня домчалась до деревьев и упала, споткнувшись о корень, силы окончательно покинули ее. «Пусть уж скорее! — думала она, жадно хватая ртом воздух. — Чего ты ждешь, придурок?»

Прошло минут пять, прежде чем до Сони дошло, что никто ее не преследует. Примерно столько же понадобилось, чтобы встать и обернуться.

У шатра, в нескольких метрах от нее, стоял Василий. Близорукая Соня не могла разобрать выражения его лица, но поза — руки в карманах, слегка ссутуленные плечи, слегка согнутая в колене нога — свидетельствовала об отсутствии агрессивных намерений. К тому же нелогично убивать человека, которому только что спас жизнь. Если бы Василий хотел ее смерти, он просто позволил бы собранию идти своим чередом.

И Соня медленно двинулась ему навстречу.

— Простите, что напугал, — сказал Василий, когда она приблизилась. — Я должен был сообразить, что вы можете принять меня за убийцу.

— Спасибо, что не погнались за мной. Этого я, наверное, не пережила бы.

— Да уж, вам сегодня досталось, — согласился он. — Я пришел, чтобы проводить вас до стоянки. Хотел предложить себя в провожатые сразу после собрания, да мне напомнили, что я обещал переписать стенограмму на свой плеер. Мы ходили вчетвером, поэтому я вас не позвал. Подумал, что вы не будете рады обществу.

— Тонкое наблюдение, — усмехнулась Соня. — Если честно, я при всем желании не смогла бы составить вам компанию.

Василий ничего не сказал, лишь посмотрел на нее с состраданием.

— Хотите узнать, какого черта я приперлась на остров? — с вызовом спросила Соня.

Он покачал головой:

— Нет. Догадываюсь, что не от хорошей жизни. А подробности мне ни к чему.

— Зачем же вы тогда спасали меня на суде? Зачем пришли сейчас? — вырвалось у нее.

— Хотите верьте, хотите нет, но я пекусь об интересах организатора, — серьезно произнес Василий. — По словам вчерашнего распорядителя, они старались подобрать участников игры так, чтобы у всех были равные шансы. Но чем дольше я за вами наблюдаю, тем яснее понимаю, что их система отбора дала сбой. Вы не производите впечатления человека, который сможет выстоять против других участников. Прошу прощения, но ни ваша физическая форма, ни особенности характера не внушают надежды на благополучный исход такого противостояния. Я всего лишь пытаюсь немного уравнять шансы.

— Уравнять шансы, проводив меня до стоянки? — ехидно уточнила Соня и отвернулась, чтобы спрятать пылающее лицо от внимательных зелено-карих глаз и бесстрастного глазка видеокамеры.

— Ну, говоря по чести, предложение проводить вас — только первое звено в моем коварном замысле, — признался Василий и улыбнулся. — Победив в процессе прогулки вашу осторожность, под конец я предложил бы вам устроить общую стоянку.

— Хорошая мысль. Только зачем ждать конца прогулки? Вы уже победили мою природную осторожность, — радостно отозвалась девушка.

Марго ждала наступления ночи со все возрастающим нетерпением. Она устала от общества, от пустых разговоров, бесконечных гаданий на тему «кто убийца?», обсуждений сегодняшнего судебного разбирательства и возмутительного поведения спикера. Устала от физиономий своих «союзников», их голосов, мельтешения, хозяйственных хлопот. Господи, ну почему от нее не отвяжутся?

Впрочем, она сама вчера согласилась с предложением держаться вместе с девяти утра и до полуночи. В полночь начиналось время дежурств. Сегодня Марго выпало дежурить первой — с двенадцати до трех. И она торопила время в ожидании часа, когда Джокер и эта крашеная шлюшка пойдут спать, оставив ее, наконец, в покое.

Теперь она жалела, что дала Джокеру себя уговорить. Уходящий день показал, что превращение судебного разбирательства в жестокий фарс, все участники которого наперегонки голосуют за смерть первой же предложенной жертвы, не так неизбежно, как поначалу думала Марго. Киллера она не боялась. Правила игры ставят его (или ее) в невыгодное положение по сравнению с жертвой, имеющей право защищаться любыми способами.

Может быть, расторгнуть дурацкий договор? Или потерпеть, не настраивать против себя нынешних союзников? Учитывая легкость, с какой Марго наживала врагов, поддержка двух человек дорогого стоит. С другой стороны, нет никакой гарантии, что она, озверев от постоянной толкучки, не сорвется на них завтра же. Тут нельзя торопиться, нужно хорошенько все обдумать. А как обдумаешь, если тебя непрерывно дергают? Когда же они, наконец, уберутся и оставят ее одну? В начале двенадцатого она не выдержала.

— Послушайте, по-моему, мы погорячились с этим совместным бдением до полуночи. Шесть часов сна — довольно мало, особенно если учесть, что нам нужно быть в форме. Не хотите лечь прямо сейчас? А я бы посидела лишние полчаса, чтобы потом поспать подольше.

К ее облегчению, Джокер с Мадонной не стали упираться и без долгих разговоров полезли в палатку.

Марго мысленно перекрестилась и подбросила дров в костер. Огонь притягивал взгляд, расслаблял и успокаивал. Тяжелые мысли и страхи отступали и таяли, а в голове звучал нежный напев, робкий, как первый язычок пламени костра. Марго даже дыхание задержала, боясь его загасить. Но через несколько минут мелодия окрепла, заиграла переливами, и стало понятно, что рождается новая песня. Марго достала из внутреннего кармана диктофон и тихонько напела только что родившийся мотив. Потом нажала на воспроизведение и сразу поняла, что не обманулась — мелодия была хороша.

— Грустишь, королева?

Черт! Черт! Черт!!! Она сейчас убьет этого выродка! Если он немедленно не скроется с глаз долой, она перегрызет ему горло…

— Я бы издал закон о запрете красивым девушкам злиться. В конце концов, это преступление перед господом, который создавал их с любовью.

Марго зашипела.

— Ладно, прости, что помешал. Если настаиваешь, я уйду. Только как бы тебе потом не пожалеть об упущенном шансе.

Марго очень хотелось, чтобы Джокер ушел, а еще лучше — провалился прямиком в преисподнюю. Но что-то подсказывало ей, что вдохновение все равно уже не вернется.

— Какой шанс ты имеешь в виду? Шанс покрутить хвостом перед неотразимым павианом?

— У-у, как все запущено! Я имею в виду твой единственный шанс завязать нормальные дружеские отношения.

— А с чего это ты взял, будто я ими обделена? По себе судишь?

— Вот уж нет. Посмотрись в зеркало. У тебя на лбу написано, что ты по жизни ежик в волчьей стае. И стоит тебе на минутку развернуться и опустить иголки, как клыки и когти немедленно располосуют твое мягкое брюшко. Знаешь, мне особенно нечем похвастаться. Я балбес и раздолбай, бессмысленно профукавший свою жизнь. Но если завтра меня убьют, на большой земле останется два десятка шалопаев, которые еще много лет будут ностальгически вздыхать, выезжая по весне на природу и вспоминая мои шашлыки. Как минимум три девушки расстроятся, узнав, что от меня не осталось даже могилки, где они могли бы поплакать. Одна из них, наверное, назовет в честь меня сына. А можешь ли ты сказать то же самое о себе? Положа руку на сердце, скольких людей ты согрела — хотя бы мимолетом? Многие ли могут рассказать, какой ты была, что любила, что умела делать лучше всех на свете?

Марго презрительно скривилась.

— Моя жизнь не настолько пуста, чтобы я нуждалась в таком дешевом утешении.

— Серьезно? Тогда, должно быть, ты оставляешь после себя что-то действительно стоящее. Может, поделишься, что именно?

«Почему бы и нет, черт возьми?» — подумала она и начала нажимать кнопки диктофона, чтобы найти папку с файлами своих песен. Эти песни предназначались для ее первого альбома, и Марго потратила немыслимую по своим меркам сумму на аккомпанемент и студийную запись. Если она не вернется с острова, запись, скорее всего, сгинет, и никто никогда не узнает, насколько она талантлива. Пускай хоть этот шут гороховый послушает…

Джокер слушал и не верил своим ушам. Не может быть, чтобы эта замороженная воображала так пела! Да еще такие песни… Видит бог, он никогда не был сентиментальным, но сейчас ничего не мог поделать с подступающими слезами. Как могла девица с таким голосом и такой внешностью докатиться до гладиаторской арены? В наше-то время, когда давно не осталось ни рабов, ни рабынь! Или все-таки остались?..

Мадонна злилась. И чувствовала себя несчастной. Поводов и для того, и для другого хватало.

Во-первых, обманутые ожидания. Когда Джокер предложил ей и Марго объединиться и расписал все выгоды такого союза, Мадонна едва не запрыгала от радости. Еще бы! Ее жлобское божество, отмеряющее удачу гомеопатическими дозами, вдруг расщедрилось на шикарный подарок. Теперь не нужно шарахаться от каждого куста, потеть от страха на общих сборищах, а после — выть от одиночества и неприкаянности. Союз — это сила! Втроем они мигом разделаются со всеми конкурентами — не тайком, так в открытую. Троим веселее: всегда найдется чем заняться и о чем потрепаться.

А что вышло на деле? Джокер вертится вокруг этой Снежной королевы, а на Мадонну — ноль внимания. Королева цедит слова сквозь зубы и глядит волком. Когда Мадонна на собрании вывела на чистую воду тихоню Сонечку — все честь по чести, не придерешься, — ни одна сволочь ее не поддержала. Козел спикер выдал какую-то дурацкую отговорку и попросту заболтал тему. А союзнички это проглотили и даже не пикнули.

Во-вторых, ее мучила бессонница. Вообще-то, проблемы со сном начались у нее давно, но до сих пор особенно не беспокоили. Стакан водки, пара таблеток веронала — и она в отключке. Только здесь, на острове, этот способ не годился. Она еще не свихнулась, чтобы валяться в полном отрубе, когда кругом шныряет киллер с удавкой. Нет, ей нужен сон чуткий, звериный, чтобы мозги успели среагировать на сигнал опасности, а рука — нащупать скорострельную игрушку в изголовье.

Мадонна нежно погладила новенький «Магнум», который, укладываясь, вынула из кармана куртки и аккуратно пристроила в узкой выемке между надувным матрасом и стенкой палатки.

После подписания договора игроков неделю мариновали в какой-то отвратительной дыре с голыми бетонными стенами и резиновыми полами. Впрочем, насчет других игроков Мадонна только догадывалась, впервые она увидела их здесь, на острове. Но лично ее заперли в конуре размером пять на шесть шагов и выпускали только в туалет, в душ и в подвал, где были оборудованы тир и подобие спортивного зала. Добрые дяди-организаторы предложили бедной сиротке взять несколько уроков по стрельбе и обучили простейшим приемам самообороны. И если с самообороной у Мадонны не сложилось, то со стрельбой дело сразу пошло на лад. Тренер не скупясь хвалил ее за скорость и меткость, а под конец даже намекнул, что из Мадонны получился бы настоящий профессионал. В общем, пока она бодрствует, ее голыми руками не возьмешь.

Она расстегнула спальный мешок и залезла в него.

Неожиданно, набирая силу, пошел дождь, и Мадонна под стук капель, сливавшихся в мерный шум, задремала.

Очнулась она от собственного резкого движения и обнаружила, что сидит на спальнике, прижимая к груди «Магнум». Сердце колотилось, как припадочное, и норовило выскочить из груди. Кругом — тишина. Рядом безмятежно сопел Джокер. Что же ее так напугало? Приснившийся кошмар? Или все-таки был звук — сигнал опасности, который она проспала?

Мадонна долго сидела неподвижно, напряженно прислушиваясь к тихим и, казалось бы, безобидным шорохам снаружи. Потом нащупала карман на стенке палатки, достала фонарик и посмотрела на часы. Ничего себе! Почти половина пятого. Она должна была заступить на дежурство больше часа назад. Почему же Марго ее не разбудила?

Мадонна обулась в кроссовки, расстегнула палатку, сунула пистолет в карман куртки и вылезла наружу. Обойдя с фонариком в руке небольшую полянку, на которой они разбили лагерь, осветила окрестные кусты и деревья и тихонько окликнула:

— Марго! Ты здесь?

Никакого ответа.

— Марго!

Снова тишина.

«Ну и дела! — Мадонна мысленно присвистнула. — Неужто наша мадам — киллерша? Понятно, почему она так старалась спровадить нас пораньше. Боялась не управиться за три часа: ведь сначала ей нужно было дождаться, чтобы мы заснули. То-то она так обрадовалась, когда мы полезли в палатку!»

Вдруг она заметила слабое свечение где-то за деревьями. Стараясь ступать как можно тише, Мадонна крадучись пошла на свет. Иногда замирала, прислушивалась и вглядывалась вперед, стараясь определить, что может быть его источником. Свечение было ровным, так что живой огонь отпадал. Но если это фонарь, то почему не перемещается? Чем занят человек, который его держит? Или не держит? Положил на землю? Но для чего?

«Чтобы выманить тебя подальше от стоянки, дура!»

Эта внезапная мысль так напугала Мадонну, что она развернулась и стремглав, не разбирая дороги и не заботясь о тишине, помчалась назад, к лагерю.

— Что случилось? — испуганно спросил Джокер, высунувший голову из палатки, когда она вновь выскочила на поляну.

— Марго пропала! Должна… должна была разбудить меня еще полтора часа назад и не разбудила. Я проснулась и пошла ее искать, а там… свет какой-то непонятный… не движется. Может, сходим вместе посмотрим? Одной страшно…

— Я сейчас, — голова исчезла, палатка осветилась изнутри, и вскоре Джокер выбрался наружу, вооруженный, как и Мадонна, фонарем и пистолетом. — Показывай, куда идти.

Через пять минут они нашли Марго. Она лежала с открытыми глазами на дне большой выемки и сжимала в руке ненужный уже фонарик. Вторая рука, залитая кровью, стискивала горло чуть пониже глубокой зияющей раны.

Ночь Василий провел без сна. К утру, когда веки отяжелели так, что впору было подпирать их пальцами, у него возникло искушение разбудить Соню и передать ей вахту. Но удержался, пожалел девчонку. Очень уж тревожно она спала — металась, вскрикивала, бормотала что-то жалобное. Пускай уж отдохнет, сил поднакопит.

Хотя, говоря по совести, эта его неожиданно проснувшаяся тяга к опеке нелепа и даже вредна. Ни ему, ни самой Соне ничего хорошего она не принесет. Шансов у девчонки никаких. Днем раньше, днем позже, но ее все равно убьют. В каком-то смысле, чем раньше, тем лучше. Меньше настрадается. Ведь по сути он ничего не сможет изменить, разве что встать между ней и убийцей и умереть первым. Но это жестоко — привязать девочку к себе, а потом погибнуть. Ну зачем он поддался дурацкому порыву?

Впрочем, дурацкие порывы — его фирменное клеймо. И не только порывы. Даже взвешенные его решения в итоге оказывались ошибочными. Говорят, каждый человек обязательно обладает каким-нибудь талантом. Василий знал за собой только один: совершать ошибки. Он так и называл себя мысленно — гений неверных решений.

Началось это еще в раннем детстве. Василий жил в Тушино, и окна их дома выходили на Тушинский аэродром. Мать говорила, что его с двухлетнего возраста невозможно было оторвать от окна — он стоял на подоконнике целыми днями, как приклеенный, а к пяти годам уже твердо знал, что станет летчиком. К десяти знал о самолетах все, что только может разузнать мальчишка.

Но в восьмом классе у него обнаружили близорукость. Это означало, что дорога в летное училище для него закрыта. Никому не ведомо, как тяжело пережил он эту новость. Другие профессии его совершенно не привлекали. Жизнь стала казаться жестокой и бессмысленной. Правда, к выпускному классу ему все-таки удалось как-то справиться с разочарованием. Пусть ему не дано летать, зато он может конструировать самолеты. И Василий принял решение поступать в МАИ.

Институт он закончил в девяносто втором. Трудно представить себе более неудачный год для молодого самолетостроителя. КБ закрывались десятками. А те, что не закрылись, отправляли своих работников в бессрочный отпуск без сохранения содержания и сдавали освободившиеся площади новоявленным негоциантам, которым инженеры не требовались.

Но нужно было как-то жить. Василий увлекся дзен-буддизмом, устроился слесарем в автосервис, а чтобы не растерять специальных знаний и навыков, подрядился писать и чертить курсовые работы для студентов своей альма-матер.

Ожидание перемен длилось два года. А потом в дешевой кафешке, куда забежал перекусить в обеденный перерыв, он встретил свою будущую жену. Девушка, присевшая за его столик, была неправдоподобно, фантастически красива. Точеный нос, идеальные дуги тонких темных бровей, а глаза… Василий даже не предполагал, что они бывают такой глубокой, такой интенсивной синевы.

То, что произошло дальше, Василий мог объяснить только своим шоком. Он до сих пор не понимает, какая сила заставила его тогда, в кафе, обратиться к прекрасной незнакомке. Ведь он был уверен, что девушка решительно отошьет его или даже встанет и уйдет. Но она улыбнулась и вступила в разговор…

После того как Лариса согласилась стать его женой, Василий поставил на самолетах крест. Бриллианту, который вложила ему в руку шальная фортуна, требовалась дорогая оправа. Иными словами, красавицу жену нужно было достойно содержать. И Василий с двухлетним опозданием принял предложение институтского друга, затеявшего торговый бизнес. Спустя пять лет, наполненных тяжелой, суетной, нелюбимой работой, он понял, что его брак оказался ошибкой. Наверное, тогда еще не поздно было все поправить — развестись, найти работу по специальности, но дурацкая гордость нашептывала, что мужчина должен нести ответственность за свои поступки, пускай даже ошибочные. И он продолжал тянуть ненавистную лямку, находя утешение в редких вылазках на природу, и, как мог, поддерживал угасающий вкус к жизни.

До тех самых пор, пока не совершил очередную ошибку, которая привела его на этот остров. После нее вкус к жизни отбился окончательно. И это благо — в сложившихся-то обстоятельствах. Достойно уйти из жизни — единственное, что ему осталось. Так какого черта он пытается принять на себя ответственность за эту девочку?

К тому времени как Соня, заспанная и растрепанная, со сбившейся к виску видеокамерой, вылезла из палатки, Василий уже настроился на решительный разговор. Он должен признаться девушке, что в его планы входит умереть как можно скорее. Но она улыбнулась ему так смущенно и радостно, с такой благодарностью и доверчивостью, что у него просто не хватило духу ее разочаровать. Он лишь грубовато попросил Соню поспешить с утренними процедурами, чтобы пораньше добраться до «скалы советов».

— Я еще успею подремать до начала собрания. Там мне будет гораздо комфортнее, — объяснил он. — Во-первых, не нужно следить за временем, во-вторых, открытое пространство практически исключает вероятность того, что к нам незаметно подкрадется киллер.

Но подремать ему так и не удалось. Когда они добрались до шатра, там уже сидели Мадонна и Джокер — бледные, жалкие, с дикими глазами.

— Марго убили, — без предисловий сообщил Джокер. — Перерезали горло ночью, когда она дежурила. Вы не против пойти туда со мной? — спросил он Василия. — Мы прикрыли тело клеенкой, но мне все равно не хочется оставлять ее надолго…

Василий кашлянул и выразительно показал глазами на Соню и Мадонну, имея в виду, что после вчерашнего судебного заседания им нежелательно оставаться наедине. Но Джокер намека не понял.

— Так вы сходите со мной?

— Я бы подождал кого-нибудь еще, — смущенно пробормотал Василий. — Не стоит бросать здесь девушек одних.

Джокер удивленно посмотрел на него.

— Ах да! Второй киллер… Я не подумал. Но… может быть, тогда сходим все вместе? — он умоляюще посмотрел на Мадонну и Соню.

Соня — потрясенная, испуганная — нашла в себе силы кивнуть. Мадонна помотала головой.

— Не пойду. Я уже натерпелась этого ужаса. Идите, коли хотите. Киллера я не боюсь, — и она выложила на стол пистолет.

Они уже подошли к нужной тропе вниз, когда на плато с другой стороны от шатра поднялся Иеремия. Увидев его, Джокер неожиданно передумал.

— Ладно, чего уж там, давайте подождем Жанну.

И они вернулись в шатер.

Жанна поднялась к общему лагерю почти в одиннадцать, и Василий объявил, что они не успеют осмотреть место убийства и вернуться к началу обязательного заседания в двенадцать.

Жанна мысленно выругала себя за неудачно выбранное время появления. Помимо всего прочего, тягостное тоскливое ожидание действовало ей на нервы, хотя, вообще-то, на нервы она никогда не жаловалась. Слабые нервы — удел баловней судьбы, счастливиц, которые не знают более суровых испытаний, чем испорченная прическа. Для тех же, кто находится с судьбой в состоянии непрерывной войны, слабые нервы — непозволительная роскошь.

В разговор никто из пятерых, сидящих за столом, вступать явно не желал. Оставалось только сидеть и гадать, кто из них киллер. Но с тем же успехом можно гадать на кофейной гуще, потому что выражения лиц и позы товарищей по несчастью Жанне ни о чем не говорили. Василий привычно ушел в себя. Мадонна прикорнула, уткнувшись лбом в руки. Иеремия сидел, как истукан, вперив взор в пространство. Джокер, вопреки обыкновению, не улыбался и не пытался острить, но поди пойми, что это означает. Соня, как всегда, испугана и несчастна. Хотя… Нет, пожалуй, не как всегда. Что-то новенькое появилось в этих круглых шоколадных глазках. Как бы понять, что именно?

И вдруг в памяти всплыли строчки Окуджавы:

В первую минуту Жанна решила, что подсознание сыграло с ней глупую шутку. Какой оркестрик? Какая любовь? Но, посмотрев еще раз на девушку, она поняла, что именно изменилось в Соне. Из вечно испуганного взгляда ушло тупое смирение. Девушка по-прежнему боялась, но боялась иначе: в ее страхе появился протест. Похоже, она нашла в себе нечто, ради чего стоит жить. Господи, неужто девочка действительно влюбилась? Когда же она успела? И в кого? Ладно, над этим не стоит ломать голову: рано или поздно Соня обязательно себя выдаст. А пока нужно разобраться с другими игроками. И Жанна испытующе посмотрела на Василия.

При взгляде на него на ум пришли строки из любимого Омара Хайяма, но стихи больше говорили о характере Василия, чем о его игровом статусе. То же повторилось с Иеремией и Джокером. И только разглядывание Мадонны принесло неожиданный результат. «Мне жизнь глядит в глаза и пятится от страха…» Неужели это ответ? Мадонна — киллер?

— Двенадцать, — объявил Василий, вторгаясь в мысли Жанны. — У кого-нибудь есть желание сменить меня на должности спикера? Нет? Тогда объявляю заседание открытым и сразу же вношу предложение сделать перерыв для прояснения обстоятельств гибели Марго, которую, по свидетельству Джокера и Мадонны, убили минувшей ночью. Кто за, прошу поднять руки.

Джокер сам себя не понимал. Он ведь знал, на что подписывался. В самую первую встречу, разглядывая товарищей по несчастью, прекрасно отдавал себе отчет, что по меньшей мере половина из них в ближайшем будущем станут трупами. Отчего же его так развезло? Ведь по большому счету Марго ему даже не нравилась. Но он ничего не мог поделать со слезами — они то и дело наворачивались на глаза. Идти оставалось совсем недолго. Да, вон оно — сдвоенное дерево, растущее узкой буквой V на краю ямы, где они нашли тело Марго.

— Что, пришли? — спросил Василий, когда Джокер замедлил шаг.

— Почти, — ответил он, не обернувшись, и показал рукой: — Там.

Василий обратился к спутникам:

— Мы почти на месте. Внимательно смотрите по сторонам. Ночью шел дождь, земля размокла, и киллер почти наверняка оставил следы. Если заметите что-нибудь похожее, дайте знать. При известном везении можно наткнуться на четкий отпечаток, а потом поискать соответствующую обувь.

— Э-э! — послышался протестующий возглас Мадонны. — Мы с Джокером тут уже были. Этак вы сошьете нам дело!

— Нет, если найдем другие отпечатки. Покажите-ка ваши подошвы, чтобы мы знали, какие следы исключить. Как думаете, вы там основательно наследили?

— Я — да, — ответил Джокер. — Особенно во второй раз, когда накрывал тело. Обошел со всех сторон, чтобы камнями пленку прижать.

А Мадонна, по-моему, в яму не спускалась, стояла на краю. Но за ямой ее следов тоже, должно быть, хватает. Она довольно долго там топталась, меня ждала.

— Жаль. Но, может быть, нам еще повезет. Ладно, пошли.

В яму спустились только Иеремия и Василий, а Джокер решил пока побродить вокруг, поискать следы и медленно побрел вниз по тропе. «Почему Марго ушла так далеко от лагеря? — думал он. Игорь — Пошла прогуляться? Ночью, в дождь? Без предупреждения? Тогда, получается, она сама была киллером? Вышла на охоту и столкнулась с коллегой?..»

За размышлениями Джокер не сразу сообразил, что стоит над светлым камнем, торчащим из зарослей папоротника, и разглядывает большое пятно бледно-ржавого цвета — след подошвы, испачканной кровью.

Он обернулся и поискал взглядом другие следы. На влажной земле отпечатков не было, зато чуть левее тропы, на трухлявой коре поваленного дерева обнаружилось серповидное углубление, похоже, оставленное мыском сапога. Соединив мысленно оба следа, Джокер двинулся в сторону ямы, но больше отпечатков не нашел — ни на камнях, ни на почве.

Дойдя до ямы, он увидел, что тело Марго почти полностью обнажено, а Иеремия возится над ним, снимая остатки одежды. Куривший неподалеку Василий сочувственно посмотрел на него.

— Ее могли сначала ранить, оглушить, уколоть, связать или перенести тело, — объяснил он. — Нужно по возможности точно восстановить картину.

Джокер мрачно кивнул.

— Я, кажется, нашел след киллера.

Василий отшвырнул окурок в сторону.

— Пойдем посмотрим.

— Можно я с вами? — попросила Жанна.

Мадонна молча присоединилась к ним, а Соня с отсутствующим видом осталась стоять на месте.

У зарослей Василий сфотографировал найденный след.

— Давайте еще раз попробуем обойти яму, — сказал он. — Посмотрим, нет ли где полного отпечатка. Это позволит уточнить размер. Хотя предусмотрительный киллер вполне мог натянуть сапоги большего или чуть меньшего размера.

Они разбрелись, пристально вглядываясь в землю, и тут из ямы раздался голос Иеремии:

— Василий! Помогите ее перевернуть.

Через несколько минут послышался возглас Василия:

— Есть! Идите сюда. Не бойтесь, мы прикроем тело.

Все неохотно потянулись к яме.

— Мы нашли это под ней, — объяснил Василий, показывая на глубокий след, черный от крови. — Киллеру нужно было приблизиться к девушке, причем незаметно или очень быстро, поэтому он не особенно выбирал, куда наступать. А потом, должно быть, решил, что под тяжестью тела его следы не сохранятся. Но ему не повезло.

— Сорок четвертый или сорок пятый размер, — на глаз определила Жанна. — У меня тридцать восьмой, а у девушек, — она показала на Мадонну и Соню, — ножка и того меньше.

— У меня сорок второй, но это ничего не доказывает. Мог бы обуться и в сорок четвертый, — заметил Василий.

— У меня сорок четвертый, — тихо проговорил Джокер.

— Ну и что? А у меня сорок пятый, — буркнул Иеремия. — Это не довод для вынесения приговора. Любой из нас мог оставить этот след, включая женщин. Возможно, кто-нибудь из них принес сапог с собой и специально впечатал его в землю под телом, чтобы отвести от себя подозрения.

— Нет, женщин придется исключить, — возразил Василий. — Вы же видели разрез, Иеремия. Судя по направлению, он сделан снизу вверх, то есть убийца должен был возвышаться над жертвой. Росту Марго 170–172 сантиметра. Остальные наши дамы существенно ниже.

— Ну и что? — повторил Иеремия. — Это опять-таки ничего не значит. Марго могла нагнуться, упасть на колени, в конце концов.

— Мне это представляется маловероятным, — возразил Василий. — Вряд ли киллер шел за ней долго — Марго бы его услышала. Скорее он крался к лагерю, увидел свет фонарика и затаился где-нибудь поблизости. А Марго тоже, вероятно, заметила проблеск и пошла посмотреть, кто это. Вы полагаете, что она упала или нагнулась именно в ту секунду, когда поравнялась с киллером? — он покачал головой. — Не верится мне. Я внимательно осмотрел место, но не обнаружил ни дерева со следами веревки, которую могли протянуть над землей, чтобы она споткнулась, ни каких-либо других признаков ловушки. Да и вы, как я понял, не нашли на теле никаких отметин. Или все-таки нашли?

— Не нашел, — ответил Иеремия. — Только рана на горле. Но все равно вы меня не убедили. Ловушка не обязательно оставляет следы, или киллер их уничтожил.

— Ну, хорошо, тогда каждый из нас останется при своем мнении, — не стал спорить Василий. — Мне кажется, здесь мы закончили. Теперь неплохо бы осмотреть наши стоянки — поискать сапоги с подходящим рисунком на подошве и одежду со следами крови. Скорее всего, киллер избавился и от того, и от другого где-нибудь подальше в лесу, но чем черт не шутит… Лагерь Марго, Джокера и Мадонны можно осмотреть всем вместе, благо он рядом, а потом предлагаю разделиться на пары. Скажем, Джокер и Мадонна осмотрят лагерь Иеремии, мы с Соней — лагерь Жанны, а Жанна и Иеремия — наш с Соней…

— Погодите, вы что же, хотите устроить шмон? — заверещала Мадонна. — Будете рыться в наших трусах?

— Я тоже решительно возражаю, чтобы кто-либо хозяйничал у меня на стоянке, — веско высказался Иеремия.

К ним присоединилась и возмущенная Жанна:

— Копаться в чужих интимных вещах…

— Жанна, я не предлагаю копаться в интимных вещах. Мы ищем довольно крупные вещи — сапоги и верхнюю одежду. На худой конец рубашку. К тому же, если вы заметили, я предложил разделиться на пары по принципу «мальчик — девочка», чтобы в вещах женщины «копалась» женщина, а в вещах мужчины — мужчина. Может, все-таки проголосуем за мое предложение? Кто за, прошу поднять руки.

После некоторых колебаний руки подняли все.

С Соней творилось что-то невообразимое. Ничего похожего она прежде не испытывала: ее преследовало ощущение, будто сосуд ее души раскололся. В одной половине черным липким сгустком застыл ледяной ужас, а другую заполнил невесть откуда взявшийся теплый свет. Сама же душа мечется между двумя половинами с такой безумной скоростью, что невозможно понять, где она находится. Ощущение было настолько мучительным, что Соня, пожалуй, предпочла бы ему сильную боль. Из-за этого состояния она почти не участвовала в следственных мероприятиях. Однако, когда они с Василием добрались до стоянки Жанны, ей все-таки пришлось включиться в поиски улик.

— Давайте, Соня, поступим следующим образом, — начал Василий. — Я сейчас нарублю лапника и разложу его здесь, перед палаткой. А вы поищите какое-нибудь полотнище побольше — скатерть, клеенку, полиэтиленовую пленку… На крайний случай сойдет плащ или шаль. Накроем им лапник и вытащим из палатки все вещи. Вы отберете всю обувь и одежду, кроме белья, а я обшарю палатку на предмет сомнительных пятен и поищу вокруг стоянки тайнички. Потом мы вместе внимательно осмотрим отобранные вами вещи и сложим все обратно в палатку, по возможности, как было.

Обыск потрясений не принес. Ни на полотнище палатки, ни на одежде Жанны никаких подозрительных пятен не оказалось. У Сони появилась надежда, что гибель Марго останется единственной трагедией на сегодня.

Когда они с Василием поднялись на вершину холма, Иеремия и Жанна уже сидели в шатре. В ответ на насмешливо-вопросительный взгляд Жанны Василий с покаянным видом развел руками. Жанна спародировала его жест, показывая, что обыск в лагере Василия и Сони результата тоже не принес. Потом они довольно долго сидели в молчании, пока не появились Джокер и Мадонна. Бледная вытянутая физиономия Джокера была подчеркнуто бесстрастной, зато лицо Мадонны воплощало собой злобный триумф. Ни слова не говоря, она выложила из пакета на стол мужскую коричневую рубашку.

Стараясь не обращать внимания на припустившее галопом сердце, Василий наклонился над рубашкой.

— Правый рукав, — подсказала Мадонна.

Василий увидел на обшлаге еле заметную полоску чуть более темного цвета. Проведя по ней пальцем, он убедился, что полоска практически сухая, местами заскорузлая. В следующую секунду Иеремия вырвал рубашку у него из рук и заорал на Мадонну:

— Что ты гонишь?! Я сменил эту рубашку только сегодня утром. И никакой крови на ней не было!

— А это что такое, по-твоему? — ехидно спросила Мадонна, тыча пальцем. — Да ты погляди, погляди!

— Понятия не имею! — Иеремия потрогал рукав и несколько сбавил тон. — Наверное, соусом испачкался. Я вчера частика в томате ел…

— Ты меня за дурочку-то не держи! По-твоему, я не отличу по запаху засохшую кровь от томата с рыбой?

Иеремия поднес рубашку к лицу.

— По-моему, ничем не пахнет.

Жанна принюхалась и неуверенно проговорила:

— Кажется, кровь… А проверить это довольно просто. Достаточно капнуть на рукав теплой воды, и запах усилится.

— Дайте ее мне, пожалуйста, — сказал Василий.

Он подошел к ящику с посудой, достал кружку и попросил Джокера зачерпнуть из бочки дождевой воды.

Джокер вылез из шатра и через минуту вернулся с наполненной кружкой. Василий убедился, что вода довольно чистая, макнул туда кончик рукава, выплеснул под ноги большую часть воды из кружки, а в остатки выдавил пару капель из намоченного обшлага. Посмотрел, понюхал и пустил кружку по кругу.

— У кого-нибудь остались сомнения, что это кровь? — спросил он. — Если никто из присутствующих не хочет что-либо добавить, предлагаю считать расследование законченным и открыть судебное заседание. Кто за, прошу поднять руки.

Джокер, Мадонна и Жанна подняли руки. Соня даже не шевельнулась. Иеремия несколько раз дернул кадыком, но промолчал.

— Большинством в четыре голоса против двух принято решение открыть заседание. — Василий достал из кармана плеер, поставил на стол и вдавил две кнопки. — Диктофон Марго пропал, поэтому отныне нам придется пользоваться моим, правда, боюсь, что запись получится не такой хорошей, как вчера.

Мы собрались здесь с целью определить виновного в гибели Марго. Перечислю известные нам факты. Марго должна была дежурить с двенадцати до трех ночи. До часу ночи с ней оставался Джокер. Потом пошел дождь, Джокер прикрепил над бревном, где сидела девушка, пленку и ушел спать. В половине пятого проснулась Мадонна, которую Марго должна была разбудить в три, чтобы передать дежурство. Не увидев девушку в лагере, она побродила вокруг и, случайно отключив фонарик, заметила свет. Направившись в ту сторону, Мадонна вдруг испугалась, побежала обратно и разбудила Джокера. Они вместе обнаружили тело приблизительно в двух сотнях метров от лагеря. Смерть наступила из-за того, что девушке перерезали горло, других повреждений на теле нет. Разрез нанесен сзади, правой рукой. Судя по характеру раны, киллер в момент убийства возвышался над жертвой. Под телом мы нашли след — предположительно от сапога сорок четвертого — сорок пятого размера. Такой обуви со сходным рисунком на подошве ни на одной из стоянок не найдено. Испачканной кровью одежды — тоже, не считая рубашки Иеремии, — закончил Василий. — Кто желает высказаться по существу разбираемого дела?

Он еще не успел договорить, а Мадонна уже вскинула руку. Но Василий, рискуя нажить себе смертельного врага, дал слово Иеремии.

— Так как положение одного из желающих высказаться представляется довольно скверным, я возьму на себя смелость нарушить правила очередности и хорошего тона. Говорите, Иеремия.

— Я предлагаю в обвиняемые кандидатуру Джокера, — начал тот. — Обосную свое предложение. Марго до определенной степени доверяла Джокеру. По крайней мере согласилась встать с ним и с Мадонной общим лагерем. Насколько нам известно, Джокер был последним, с кем Марго разговаривала в ту ночь, и только у него была возможность выманить жертву из лагеря. Размер ноги — подходящий, рост — сами видите. Именно он обыскивал мою стоянку и, следовательно, мог испачкать рубашку. Сам факт, что испачканную рубашку нашли у меня, свидетельствует в мою пользу. Если мне хватило ума избавиться от сапог и, по всей видимости, верхней одежды, на рукаве которой должны были остаться более серьезные пятна, уж наверное, я бы догадался осмотреть манжеты рубашки. Учитывая все сказанное, прошу поставить вопрос о виновности Джокера на голосование. Благодарю за внимание, это все.

Василий, в продолжение всей речи Иеремии наблюдавший за Мадонной, которая кусала губы, встал и подчеркнуто вежливо ей поклонился.

— Прошу вас, мадемуазель.

Мадонна вскочила.

— Все это полная хе… — она осеклась и с опаской покосилась на Василия. — Я хотела сказать — неправда. Джокер подбивал Марго к… в общем, она ему нравилась. И мы договаривались, что будем стоять друг за друга. Джокер первый же нам доказывал, что так у нас шансов будет больше. И еще я видела, что с ним сделалось, когда мы нашли Марго. Меня не надуешь, я притворство просекаю на раз… Что еще… Да! И рубашку Джокер не мазал. Я с ним была, и знаю это точно. В общем, предлагаю обвинить Ирие… Иремея.

— Вы закончили? — спросил Василий, медленно поднимаясь из-за стола. — Спасибо. У кого-нибудь еще есть желание высказаться? Вроде бы ни у кого.

Тогда голосуем. Кто за то, чтобы признать виновным в смерти Марго Джокера, прошу поднять руки.

Над столом одиноко взметнулась рука Иеремии. «Все-таки субъективные симпатии и антипатии — страшная штука», — подумал Василий и поднял руку. Но охотников последовать примеру председателя не нашлось.

— Кто против?

На этот раз проголосовали Джокер, Мадонна и Жанна. Соня сидела молча, никак не реагируя на происходящее.

— Большинством в три голоса против двух при одном воздержавшемся суд принимает решение о невиновности Джокера. Переходим к голосованию по второму предложению.

Иеремия поднял руку.

— Простите, голосование ненадолго откладывается. Слово предоставляется Иеремии.

Иеремия встал, обошел стол и остановился у торца. Несколько раз сглотнув, сипло заговорил:

— Вы совершаете ошибку. И дело даже не в том, что я не убивал девушку. Вы совершаете ошибку, потому что моя смерть приведет к катастрофе… Да, к катастрофе! — голос Иеремии окреп. — Вы, может быть, не знаете, но в России девяносто пять процентов детей рождаются с аномалиями. Это означает, что мы вырождаемся. Еще пара поколений, и в стране останутся одни инвалиды — если, конечно, к тому времени останется страна. Я занимаюсь этим вопросом уже больше десяти лет. Пять из них пытаюсь привлечь к кричащим фактам внимание людей, облеченных властью. Пока еще есть время обратить процесс вспять. Через десять — двадцать лет он станет необратимым. Но меня никто не хочет слышать. Я пошел на участие в этой варварской игре, потому что понял: это мой последний шанс сдвинуть дело с мертвой точки. У меня есть проект по организации специальных э… поселений в экологически чистых районах. С медицинскими учреждениями, оборудованными самыми современными лабораториями. Проект предусматривает выявление генетически здоровых осо… людей и их переселение на эти… в эти районы. Их будут обеспечивать всем необходимым для получения здорового потомства. Через пятьдесят — семьдесят лет здоровый русский генофонд будет восстановлен. Разумеется, для реализации проекта понадобятся огромные средства, гораздо больше того миллиона, что посулили победителям организаторы этой авантюры. Но выигранные деньги я мог бы вложить в информационную кампанию, и властям пришлось бы принять определенные меры. Тогда русский народ, возможно, удалось бы спасти. Но если вы сейчас проголосуете за мое уничтожение, нация погибнет! Потому что других специалистов, занимающихся исследованиями в этой области, нет. Я понимаю, конечно, что от людей, подписавшихся на такую игру, смешно ожидать проявления гражданской совести, но, возможно, мои слова заронят хоть какие-то сомнения в ваши головы. Я закончил, спасибо, — Иеремия кивнул спикеру и выпрямился, но на место не сел.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться? — спросил Василий и, выждав паузу, продолжил: — Тогда объявляю голосование по предложению, внесенному Мадонной. Кто за то, чтобы признать виновным в гибели Марго Иеремию? Так… Жанна, Джокер и, разумеется, Мадонна. Кто против? — И сам поднял руку одновременно с Иеремией.

— Итак, большинством в три голоса против двух и одном воздержавшемся в лице Сони суд выносит решение о виновности Иеремии. Это означает, что с этой минуты он выбывает из игры. Полагаю, настаивать на физическом уничто…

Василий осекся, потому что в это самое мгновение Иеремия рывком распахнул плащ, сорвал с пояса компактный автомат марки «Узи» и передернул затвор. Но направить оружие на судей не успел — в следующую секунду у него на лбу, точнехонько под видеокамерой, расцвел зловещий багряный цветок. Несостоявшегося мстителя отшвырнуло назад, и очередь, предназначенная игрокам, прошила брезентовое полотнище шатра.

— Надо же, и мишки на что-то сгодились, — произнес Джокер, разглядывая дуло своего пистолета. — А я-то не мог понять, на кой мне этот плюшевый зверинец.

Состояние Сони решительно не нравилось Василию. Еще утром, когда стало известно о гибели Марго, он заметил, что она выглядит диковато, но особого значения этому не придал: ну, потрясена девушка, ну, подавлена. Чему тут удивляться при таких-то обстоятельствах? Хотя удивляться, конечно, было чему. Во-первых, непонятно, как это нежное создание могло впутаться в грязную авантюру. А во-вторых, куда смотрели организаторы? Если у них была задача подобрать для своих гладиаторских игрищ участников с приблизительно равными шансами, как они допустили появление здесь столь тонкокожей особы?

После отвратительной и страшной сцены с Иеремией Василий начал тревожиться за Соню всерьез. Если раньше вид у нее был просто отсутствующий, то теперь стало совершенно ясно, что, убегая от кошмара настоящего, она погрузилась в реальность не менее жуткую. При взгляде на нее хотелось отвести глаза, настолько невыносимым было ощущение черной, болезненной, кричащей пустоты. «Елки зеленые, а ведь она, похоже, близка к безумию! Может, указать на это организаторам? Интересно, считают ли они психическое заболевание игрока достаточным основанием для его замены? Хотя, учитывая зловещий смысл слова „замена“ в контексте данной игры, лучше воздержаться от доносов. Ну, и что же мне делать?»

До стоянки Соня добрела, как механическая кукла. Села на коврик, вытащенный из палатки для просушки, обхватила колени, уткнула в них лицо и застыла. На попытки заговорить с ней не реагировала, равно как на окрики, прикосновения и даже встряхивания. В какую-то минуту Василий не на шутку разозлился и почти решил поменять стоянку. Но в глубине души прекрасно понимал, что никуда не уйдет. Все его нутро противилось идее бросить больную беспомощную девушку, к которой он сам набился в компаньоны. Поэтому он, положившись на природу, оставил Соню в покое, а сам развел костер, вскипятил в казане воду, засыпал гречневые хлопья, добавил тушенки. Когда каша настоялась, разложил по мискам, одну из которых поставил рядом с Соней.

После еды его со страшной силой потянуло в сон — сказывалась бессонная ночь. Чтобы не отключиться, Василий дошел до леса, срубил четыре молоденькие пихты и притащил в лагерь. Ночной дождь промочил углы палатки, несмотря на пленку, закрепленную поверх полотнища, и для более надежной защиты неплохо было бы соорудить навес. Василий устроился на коврике и принялся очищать деревца от веток, но работа эта оказалась настолько однообразной, что незаметно для себя он все-таки уснул.

А проснулся уже ночью — от фейерверка, случайно устроенного Соней, которая подложила в костер смолистую ветку. Первым его чувством было облегчение: слава богу, девушка пришла в себя. Но, когда Василий подошел и посмотрел на нее внимательнее, тревога вернулась. Соня сидела на корточках у самого костра, обняв себя за плечи, и ее сотрясала крупная дрожь. Глаза влажно блестели, как обычно бывает при высокой температуре.

— Что с тобой, ребенок? Неужели простудилась? — от растерянности Василий не заметил, как перешел на «ты».

— Н-наверное, — Соня виновато посмотрела на него. — А м-может, эт-то от нервов…

— Есть хочешь?

— Я бы лучше чаю выпила, — робко сказала Соня.

Черные круглые глазенки смотрели на Василия благодарно непонятно — то ли умоляюще, то ли проверяя, не сердится ли он. Василий смутился и фальшиво бодрым тоном проговорил:

— Это мы мигом! Точно! При температуре нужно много пить. Какая ты молодец, что вспомнила! — он засуетился у костра. А когда чай был готов, поднес Соне кружку и, увидев, что она плачет, испуганно спросил: — Что случилось?

— Вы… ты так добр ко мне…

Он поставил кружку и неловко погладил ее по голове.

— Господи… Маленькая, да как тебя сюда занесло?

И тут Соня заплакала навзрыд. Василий сел рядом на коврик, приподнял девушку, обнял и начал укачивать, как младенца. По мере того как рыдания затихали, он чувствовал нарастающее стеснение в груди и понял, что это такое. Нежность. Щемящая нежность сильного взрослого человека по отношению к беззащитному доверчивому существу, ищущему в тебе утешения. Чувство было таким острым, таким мучительным, таким неуместным и таким… правильным, что Василий вдруг перестал понимать, где он, кто он и как отнестись к тому, что с ним происходит.

В чувство его привел робкий голосок Сони:

— Я их обманула… Ну, организаторов. Они подбирали кандидатов с помощью тестов, а я знала, что нужно отвечать, чтобы сойти за авантюристку.

— Тебе так нужны деньги?

— Деньги? — удивилась она. — Ах да!.. Ну, в общем, понадобятся. Если выживу. Но я не очень рассчитывала выжить. Скорее наоборот. Честнее, конечно, было бы просто покончить с собой, но мне не хватило решимости. Да и негде было, не в парке же вешаться. А дома не протолкнуться — семь человек на сорок пять метров жилплощади.

— Коммуналка? — зачем-то уточнил он.

— Ну почему коммуналка? — Соня невесело усмехнулась. — Отдельная квартира на большую дружную семью. У меня мама, папа, две сестры, племянник и деверь. Да, еще кошка Кваша. Это сокращение от простокваши, кошка ее очень любит.

— А почему ты… — Василий запнулся. — Извини, наверное, об этом нехорошо спрашивать.

— Хорошо, очень даже хорошо, — твердо проговорила Соня. — Я еще вчера хотела тебе рассказать, но мне показалось, что ты стараешься избегать всяких доверительных разговоров. Глупая я, да? Могла бы сразу понять, какой ты добрый…

Только не знаю, сможешь ли понять… Нет, не так. Смогу ли я объяснить. Я однажды пыталась пожаловаться на жизнь… приятельнице по работе… не упоминая о намерении покончить с собой. Она только возмутилась. Нашла, говорит, повод сопли распускать. Молодая здоровая девка, сыта, обута-одета, крыша над головой имеется. В семье ни алкашей, ни маразматиков, ни лежачих больных. Чего тебе еще надо? Живи да радуйся! Но я ведь не животное, чтобы радоваться жизни только потому, что не мерзну и не голодаю. Люди более прихотливы, им для счастья нужны не только убежище, пища, свобода, ласка, им еще смысл подавай. Предназначение. Сознание того, что они кому-то нужны. А у меня из всего этого набора — только кров да пища. И то с оговорками. Мои дорогие родственники не устают напоминать мне, что при своих доходах я чересчур хорошо питаюсь и занимаю чересчур много места.

— Никогда не доводилось слышать о подобном жлобстве в семье интеллигентов.

— Я ничего не говорила про интеллигентов.

— Только не уверяй, что я ошибся. Высшее образование не скроешь. Речь выдает.

— Высшее образование в нашей семье только у папы и у меня. Причем папа не имеет права голоса, поскольку добытчик из него получился неважный. Но даже если бы оно у него было, он не стал бы за меня заступаться. Я — его большое разочарование. Он очень хотел сына.

— Ты младшая дочь?

— Средняя. Младшая — поздний ребенок, на десять лет меня моложе, и родители с ней носятся. Старшая — красавица, всегда была папиной любимицей. Только я, никчемная серая мышь, к тому же неправильного пола, оказалась никому не нужной. Меня так и называют в семье — Мышь. Старшую — Зайка, младшую — Котенок, а меня — Мышь. Правда, сестрички иногда повышают меня в звании до библиотечной крысы. Я библиотекарь.

— Может, они тебе завидуют? Ведь ты единственная из троих окончила институт.

— «Кулек». Университет культуры. Это их излюбленный повод для насмешек. Иногда им удается разозлить меня так, что я не выдерживаю и начинаю обзываться. Тут они веселятся вовсю. «Нет, вы послушайте, как она выражается! Это же песня! Сразу видно: девушка закончила Университет культуры!»

— Завистники именно так себя и ведут. Оскорбляют, насмешничают.

— Нет, домашние всегда надо мной смеялись, сколько я себя помню. Из-за того что толстая, неуклюжая, некрасивая, и руки у меня не оттуда растут, и колготки вечно сморщены, и голова всякими глупостями забита. Или за болезни. За болезни мне особенно доставалось. Маме, когда она сидела на больничном, очень мало платили, а на больничном она в основном сидела со мной. Как она на меня кричала! «По твоей милости я эту зиму опять буду ходить в старом пальто! И Зайка останется без сапог! Родила на свою голову!»

— Да, малыш, с семьей тебе действительно не повезло. Но на твоем месте я из одной только вредности не стал бы облегчать им жизнь своим уходом. Наоборот, постарался бы стать счастливым, чтобы они захлебнулись своей злобой и завистью.

— Невозможно стать счастливой, если себе не нравишься. А нежеланные дети почти никогда себе не нравятся, я читала. Закономерность простая. Я не нужна родителям, значит, я плохая. Я плохая, поэтому у меня не получается сделать ничего хорошего. Я ни на что не гожусь, никому не нужна и никому не нравлюсь, в том числе себе. Для чего тогда жить?

— Неправда! Неправда, что плохая, что не годишься, что никому не нравишься… Я понимаю, что судьба обошлась с тобой несправедливо, и поводов для радости у тебя не густо. Но мне кажется, что ты поторопилась. Жизнь — штука непоследовательная. Иногда она подсовывает удивительные сюрпризы, которых от нее не только не ждешь, но и не думаешь, что… — Василий осекся, протолкнул внутрь себя комок, застрявший в горле, и добавил: — Чай твой совсем остыл. Никудышная из меня получилась сиделка. Давай-ка заварим новый.

На этом разговор закончился. Он подложил в костер дров, вскипятил новую порцию воды, приготовил чай и молча подал Соне кружку. Осторожно глотая кипяток из кружки, девушка отодвинулась от костра.

— Жарко стало? — спросил Василий. — Это хорошо. Значит, температура упала. Теперь нужно как следует выспаться. Пойду устрою тебе спальное место.

Он подобрал спальник, отнес в палатку, приготовил постель и крикнул:

— Готово! — затем пожелал девушке спокойной ночи и вернулся к костру.

Через полчаса Соня позвала его и попросила посидеть с ней.

В палатке было темно. Не видя ее лица, Василий не понимал, как ему следует себя вести. Заговорить с ней? Молча подержать за руку? Или от него требуется только молчаливое присутствие? Для того чтобы снять напряжение, он лег на спину, закинув руки за голову. Спустя пару минут Сонина голова оказалась у него под мышкой, а губы уткнулись ему в шею. На это вполне невинное прикосновение тело отреагировало мощнейшим приступом желания, и Василий окаменел. «Не сметь, скотина! Она совсем еще девочка».

Но, когда обнаженная Сонина рука обвилась вокруг его шеи, а губы из углубления под подбородком переместились к губам, он, забыв обо всем, приподнялся, одним движением расстегнул ремешок футляра от видеокамеры на Сонином затылке, сорвал камеру с себя, запихнул их в рюкзак и вышвырнул из палатки…

Соня лежала, таращась в темноту и прислушиваясь к дыханию спящего рядом Василия, почти неразличимому на фоне шума прибоя. Попытки прислушаться к себе она оставила за полной невозможностью разобраться в своих чувствах и ощущениях. В голове неотвязно звучало: «Это не я. Это все происходит не со мной».

Как могло получиться, что защитная стена, которую она сооружала вокруг себя всю сознательную жизнь, вдруг рухнула? Почему? Потому что Василий оказался первым человеком, который искренне ее пожалел? Потому что пришел к ней на помощь, не прося и не ожидая ничего взамен? Потому что был заботлив и ласков? Или потому, что она впервые встретила мужчину, который вел себя как мужчина?

Но главное, как она, Соня, пошла на такой риск? Ведь она фактически предложила ему себя! А если бы он в ужасе от нее отшатнулся? Или просто погладил по голове и сказал, что не стоит делать глупостей? С чего она, некрасивая закомплексованная деваха, вдруг взяла, что Василий на нее польстится? Как она будет смотреть завтра ему в глаза, если он сделает вид, что ничего не произошло?

И все-таки Соня ни о чем не жалела. Теперь — даже о своей поездке на остров. Ведь она могла бы умереть, так и не узнав, что это значит — полюбить.

Джокер проснулся в неожиданно хорошем настроении. «С чего бы это? — удивился он, еще не открыв глаз. — Ладно бы сон приятный увидел или забыл, где нахожусь, а то ведь всю ночь муравьи снились, бегающие по мертвому лицу Марго. Чему тут радоваться?»

Причина оказалась простой. Посмотрев на сводчатый верх палатки, он увидел пятна света и тени. Стало быть, выглянуло солнце — впервые после высадки на остров. Взгляд на часы прояснил все окончательно. Без четверти девять. Иначе говоря, он спал девять часов без перерыва. Выспался.

Покосившись направо, Джокер увидел спящую Мадонну, и его беспричинная радость сменилась чувством неловкости перед Жанной. Мало того что он вчера целый вечер демонстрировал дурное расположение духа, так еще и бросил тетку одну. На всю ночь. Если он по каким-то причинам решил считать Жанну железной леди, это еще не значит, что она не нуждается ни в отдыхе, ни в компании. И Мадонна тоже хороша. Пригласила Жанну присоединиться к ним и тут же спихнула на нее три ночные вахты. Хотя это он, может, и зря. Вчера Мадонна выключилась, не дожидаясь обеда. Наверняка ночью просыпалась и подменяла Жанну. Это он, Джокер, проявил себя как полное мурло.

Ладно, как бы то ни было, нужно вылезать из палатки. Пора спасать лицо, то бишь приносить Жанне извинения и заверения, что подобное свинство больше не повторится.

Жанна сидела у костра и расчесывала влажные волосы — видно, успела вымыть голову. С распущенными волосами она выглядела гораздо менее строгой, чем с пучком на затылке. И более юной. Если раньше Джокер полагал, что ей не меньше сорока, то теперь не дал бы и тридцати пяти.

— Доброе утро! Как мне, мерзкому гаду, бросившему прекрасную донну на произвол судьбы, вымолить себе прощение? Хотите, поползаю перед вами на брюхе?

— Не хочу, — сухо ответила Жанна, лица которой почти не было видно за каскадом густых волос. — Помнится, один такой гад поползал как-то на брюхе перед Евой. Ни к чему хорошему это не привело. Но я не отказалась бы от завтрака и чашечки кофе.

— Уже бегу! — весело крикнул Джокер.

Когда завтрак был готов, Жанна разбудила Мадонну. То ли со сна, то ли по какой-то иной причине, но игривое настроение союзников девице не понравилось, и она быстро изменила атмосферу одним-единственным вопросом:

— Интересно, кого-нибудь сегодня ночью замочили?

— Не думаю, — сказала Жанна, к которой тут же вернулась сдержанность. — Если бы это было так, выжившему вряд ли захотелось бы дожидаться судебного заседания в одиночестве. Он пришел бы сюда.

— Она, — поправила Мадонна. — Зуб даю, киллерша — скромница Соня. Это она пришила того надутого болвана, ну, как его… Степаныча.

— Слушай, твоя неприязнь к малышке, конечно, сильный довод, — раздраженно произнес Джокер, раздосадованный тем, что ему испортили утро. — Но меня он не совсем убеждает.

Мадонна промолчала, лишь обиженно поджала губы.

Когда они пришли наверх, к общему лагерю, Василий при виде их расплылся в улыбке, чем немало удивил и даже тронул Джокера, привыкшего к всегдашней невозмутимости спикера.

— Рад, что ночь прошла благополучно, — сказал тот и посмотрел на часы. — До назначенного начала заседания еще сорок минут, но, полагаю, мы уже сейчас можем договориться, что оно будет чисто формальным. Поскольку жертв не прибавилось, судить нам как будто некого.

— Минуточку! — вскинулась Мадонна. — Как это некого? По правилам, мы не можем судить двоих за одно убийство, но у нас-то их два! Имеем полное право разобраться со вторым киллером.

— Право мы, конечно, имеем, — согласился Василий. — Но на что оно нам, если нет новых данных? Или есть? На кого-то из вас ночью покушались? Вы нашли какие-нибудь улики?

— Что ты нам мозги полоскаешь! — заверещала Мадонна. — Данные ему подавай, улики! Ведь как свет божий ясно, что, кроме нее, некому было индюка Степаныча замочить. Еремей этот звезданутый чуть не затемно сюда приперся, остальные шли по двое, по трое, а Степаныча по пути сюда порешили. Он, конечно, был придурком, но не безбашенным, чтобы по ночам по лесу шляться.

Ко всеобщему удивлению, Соня решила постоять за себя.

— Твои выводы притянуты за уши, — заявила она с непонятно откуда взявшимся самообладанием. — Во-первых, нет оснований считать, что Виктор Степанович не разгуливал ночью. Накануне вечером он пил. Мы, — она кивнула на Жанну, потом слегка повернула голову к Василию, — видели его, когда обследовали остров.

А пьяные, как известно, способны на самые безрассудные поступки. Во-вторых, его могли убить и до наступления темноты…

— Ага, щас! — нахально перебила ее Мадонна. — Откуда киллеру было знать, что мужик напьется и пойдет гулять? И не куда-то там, а по тропе к лагерю. Или убийца решил посидеть с удавкой там, на дереве, на всякий случай? Еще чем посмешишь?

Но Соню, робкую малышку Соню, непостижимым образом не смутил и этот наезд.

— Мог и на всякий случай, — спокойно подтвердила она. — Виктор Степанович во всеуслышание заявил о своем желании занять эту стоянку, и киллер мог рассчитывать, что он исполнит свое намерение в тот же день. А мог и комбинацию какую-нибудь придумать. Мы же до сих пор не знаем, каким образом убийца выманил из лагеря Марго.

— Погоди, — вмешался Джокер. — Ты хочешь сказать, что Марго убил не Иеремия?

— У тебя нелады с логикой, мон ами, — подключилась Жанна. — Из сказанного Соней можно сделать вывод, что Виктора Степановича и Марго убил один и тот же человек. И не факт, что это был не Иеремия.

— Ага, давайте, слушайте ее! — голос уязвленной Мадонны сочился ядом. — Она вам тут такого напоет…

— Мадонна, дорогая, свою точку зрения ты уже высказала, — устало заметила Жанна. — Мы поняли, что в убийстве Виктора Степановича ты подозреваешь Соню. Признаю, что твои подозрения не лишены оснований и с логикой у тебя, в отличие от Джокера, все в порядке. Но, если немного успокоишься и не будешь видеть в каждом высказывании выпад против себя лично, то поймешь, что и в словах Сони есть свой резон. Дай нам возможность обсудить и другие версии.

— Тем более что в отсутствие прямых улик это занятие вполне безответственное, — подхватил Джокер. — Потеоретизировали, поспорили, поболтали и разошлись, живые и невредимые!

— Ну-ну! — надувшаяся Мадонна демонстративно перекинула ноги через скамью и села спиной к столу.

Джокер по-шутовски перекрестился и обратился к Жанне:

— Слово вам, сеньора. Вы зарекомендовали себя прекрасным арбитром в вопросах логики, вам и карты в руки.

— Договорились, — приняла вызов Жанна. — Предлагаю плясать от печки. Поскольку игра продолжается, мы имеем два варианта, так сказать, высшего уровня. Первый: киллер остался в единственном числе. И второй: их по-прежнему двое.

— Ну, это было бы чересчур! — не выдержал Джокер. — Что за мрачная фантазия? Нет, я настаиваю на том, что Иеремию мы вычислили правильно. Не хватало, чтобы невинно убиенный являлся мне во сне и глядел с немым укором.

— С вашего позволения, я эти варианты пронумерую, потому что дальше они будут ветвиться, — игнорируя Джокера, продолжала Жанна. — Скажем, вариант римское один и римское два.

— Если вы собираетесь привести в систему все возможные расклады, разумнее сделать это на бумаге, иначе мы скоро запутаемся, — заметил Василий.

Она похлопала себя по карманам и виновато развела руками, тогда он достал из-за пазухи блокнот с карандашом и выложил перед ней.

— Благодарю, — Жанна придвинула блокнот, расчертила страницу на две колонки и быстро записала: «Вар. I (1)»;«Bap. II (2 киллера)». — Либо вторым погибшим киллером был Иеремия, то есть мы вычислили его, либо мы ошиблись, и тогда неведомый нам киллер по недоразумению убил своего товарища, тоже неведомого. В случае, если Иеремия был киллером, у нас опять-таки две возможности. А: обе жертвы на его совести. И Б: каждый из киллеров совершил по одному убийству…

— Три! — снова не утерпел Джокер. — Три возможности. Третья: обе жертвы на счету неизвестного нам киллера, а Иеремия пострадал невинно. Вернее, не так чтобы совсем уж невинно, но несколько преждевременно.

Жанна кивнула и написала букву В, снабдив ее соответствующим пояснением.

— Спасибо. Итак, вариант I. 1. А: обе жертвы за Иеремией. Много из него не вытащить. Оставшийся киллер ничем себя не проявил, иначе говоря, им может оказаться кто угодно. Этот вариант предполагает, что уцелевший киллер либо осторожен и терпелив, либо нерешителен, либо слаб физически. Слишком широкий получается спектр. К нему можно примерить любого из нас — не по одной, так по другой причине. Особенно, если добавить к списку миролюбивый характер, фатализм, невезучесть или легкомыслие. Вариант I.1. Б говорит о киллере больше. Когда бы он ни убил — в первую или во вторую ночь, — в нерешительности, легкомыслии и миролюбии его не упрекнешь. Правда, если Соня права, и обеих жертв выманили из лагеря сходным образом, этот вариант маловероятен. Но возможен. В его рамках лично я исключила бы Соню и Джокера… Вариант I. 1. В — самый информативный. В этом случае киллер убивал две ночи подряд, к тому же подделал улики, направившие расследование в сторону Иеремии. То есть речь, безусловно, идет об очень решительной, целеустремленной и хитроумной личности.

— И кто же, по-вашему, этот герой? — подозрительно спросил Джокер.

— На этот раз я исключила бы еще и Мадонну. В целеустремленности и решительности ей не откажешь, но при этом она несколько э… прямолинейна.

— Другими словами, вариант I.1. В предполагает, что киллер либо вы, либо Василий, я правильно понимаю? — в голосе Джокера явно прозвучала издевка. — Вижу, с самомнением у вас все в порядке. Или наоборот? Пожалуй, наоборот, раз уж вы готовы рискнуть головой ради того, чтобы щегольнуть перед нами своими уникальными качествами.

— Джокер, милый, мне просто хочется закончить с версиями до начала заседания.

— Боюсь, не получится, — сказал Василий, посмотрев на часы. — Без трех двенадцать. Но к чему торопиться? Разве мы не можем заняться систематизацией версий на заседании? Итак, я открываю судебное заседание и сразу же вношу предложение о его закрытии — на основании отсутствия информации, дающей основания для чьего бы то ни было обвинения. У кого есть другие предложения?

Никто руки не поднял.

— Замечательно. Прошу проголосовать за мое. Кто за? Раз, два, три, четыре. Большинством голосов принято решение о закрытии заседания. Пожалуйста, Жанна, продолжайте.

— Эк вы ловко! — Жанна восхищенно покачала головой. — И почему на моем жизненном пути ни разу не встретился такой руководитель? Глядишь, и не пришлось бы вербоваться в гладиаторы. М-да… В общем, вариант «римский первый» со всеми подпунктами мы рассмотрели. Переходим к варианту два: киллеров по-прежнему двое. Для не киллеров это почти поражение. В первую очередь потому, что численное соотношение — три к двум — близко к критическому. Еще одна жертва из числа, так сказать, мирного населения — и суд утратит возможность вынести киллерам приговор. А изменить численное соотношение в другую сторону сейчас, пока у нас перевес, при отсутствии улик практически нереально. Слишком высок риск устранить «не того» и сыграть убийцам на руку.

— Ты считаешь, что киллеры уже знают друг друга? — Джокер настолько заинтересовался таким поворотом, что позабыл о своем намерении обращаться к Жанне на «вы». — Обменялись тайными сигналами у нас на глазах?

Жанна задумчиво посмотрела на него и пожала плечами.

— Не знаю. Думаю, они должны были попытаться, потому что это в их интересах, а получилось ли у них, не знаю. Но даже если пока не получилось, дела «мирного населения» все равно не блестящи. Если киллеров двое, то строить догадки относительно их личностей еще сложнее, чем в первом случае. В зависимости от того, действовали они оба или только один, сумели вычислить друг друга, может быть, даже объединиться, или понятия не имеют, кого жребий дал им в партнеры, можно выдвигать самые разные предположения о чертах их характера. И любые из них могут оказаться верными.

— Почему? — удивился Василий. — Чем этот вариант принципиально отличается от первого? По-моему, возможностей тут даже меньше. Либо обе жертвы на счету одного киллера — решительного, целеустремленного, хитрого. И это означает, что в партнеры ему достался некто пассивный, излишне осторожный или физически слабый. Либо каждый совершил по убийству, и тогда оба умеренно решительны, проворны и хитры.

— Это если каждый из них сам по себе. А если они действуют в сговоре? Один втирается к жертве в доверие, выманивает ее, отвлекает, подчищает следы, а второй убивает?

— Исключено. Правила запрещают игрокам открывать друг другу свой статус, — напомнил Василий. — Но даже если киллеры сумели договориться, обойдя этот запрете помощью какой-нибудь уловки, у мирных граждан все равно немало шансов на победу, ведь они могут использовать для защиты любое оружие. Нож и удавка решительно проигрывают пистолету, тем более что профессионалов среди нас нет. Теперь, когда Жанна предупредила нас о возможности объединения киллеров, застичь жертву врасплох будет непросто. А рисковать им все равно придется. Лично я в таких условиях поставил бы на не киллеров.

Принимая предложение Мадонны войти в «тройку», Жанна понимала, что ей придется нелегко. Но не догадывалась насколько. Она успела десять раз пожалеть о своем согласии присоединиться к склочной компании. Конечно, в свете главной цели — победить с наименьшими потерями — это стратегически верный шаг. Но не в том случае, если у Мадонны сорвет крышу настолько, что она перестреляет «союзников» к чертовой матери. Для того чтобы этого не произошло, Жанне приходилось постоянно быть начеку и вообще лезть из кожи вон, что плачевно сказывалось уже на ее собственных нервах.

Сейчас в лагере стояла благословенная тишина. Жанна читала, Джокер и Мадонна сидели в угрюмом молчании. Потом Джокер преувеличенно робко предложил компании сыграть в карты.

— Еще чего! — Мадонна перехватила взгляд Жанны и сбавила тон. — Не сяду я с тобой, шулером, играть. Сам рассказывал, что научился тасовать колоду раньше, чем говорить.

— Вот только карточных страстей нам сейчас не хватало для полного счастья, — проворчала Жанна, переворачивая страницу.

— Нужно же как-то скоротать время до темноты. Не хочешь играть, тогда почитала бы, что ли, вслух.

— А колыбельную тебе часом не спеть? — язвительно осведомилась Жанна.

— Послушай, а тебе не кажется, что именно такой тон и называется провокационным? Если уж ты установила диктатуру, то хотя бы из соображений приличия могла бы не нарушать законы, которые сама же и ввела.

— Правильно! — обрадовалась Мадонна. — Раскомандовалась тут, навела шороху, а сама…

— Хорошо-хорошо! Признаю, я была невежлива. Приношу свои извинения. Но читать вслух все равно отказываюсь. Найдите какой-нибудь другой способ скрасить себе вечер.

— Эх! — вздохнул Джокер. — Кабы не беспричинная ненависть Мадонны к малышке Соне, я предложил бы сходить в гости.

— Так какие проблемы? — Мадонна хмыкнула.

— Иди один! Только не жалуйся потом, когда тебя прирежут.

— И правда, что ль, сходить? — Джокер поднялся с бревна и несколько раз присел, разминая затекшие ноги. — С вами, как я погляжу, каши не сваришь.

— Не советую, — сказала Жанна, не поднимая глаз от страницы. — Вряд ли они тебе обрадуются.

— Это еще почему? — удивился Джокер.

— Ты чо, совсем, что ли, ду… — Мадонна метнула опасливый взгляд в сторону Жанны и быстро поправилась: — Ничего не соображаешь? У них там любовь…

— Я что-то не заметил никаких признаков романа, — с состраданием посмотрел на нее Джокер. — Кажется, им и не пахнет…

— Это действительно любовь, Джокер, — перебила его Жанна. — Если робкая, застенчивая, неуверенная в себе девушка внезапно обретает спокойствие и достоинство, это может означать только одно: она почувствовала себя любимой, желанной, привлекательной… В общем, совершенно не такой, какой привыкла себя воспринимать. А ты не обратил внимания, что Василий сегодня улыбнулся впервые за все время? Не заметил, как у них изменились лица? Неуловимо, но изменились. А как тебе тот факт, что они ни разу не посмотрели друг на друга? И, не обменявшись ни единым взглядом или прикосновением, одновременно встали и попрощались с нами?

— Ладно, уговорили! — Джокер поднял обе руки, капитулируя. — Не пойду в гости. Пойду спать. Если отпустите меня до полуночи, обещаю потом охранять ваш девичий сон до утра.

Когда начало смеркаться, вдруг поднялся ветер. Жанна, озабоченно посмотрев на небо, сказала, что ночью, похоже, будет гроза, и ей непременно нужно сходить на свою стоянку за брезентом, чтобы устроить над кострищем навес.

— А нужен обязательно брезент? — спросила Мадонна, которой не хотелось оставаться одной. — Джокер в прошлый раз сделал навес из пленки. Правда, потом мы прикрыли этой пленкой Марго, но эти, — она кивнула в сторону моря, — наверняка выбросили ее, когда забирали тело. На кой им пленка? Может, сходим поищем? Тут недалеко.

Жанна посмотрела на нее с любопытством.

— И тебе не будет неуютно сидеть под пленкой, которую стащили с мертвого тела? Никогда не считала себя чувствительной, но до тебя мне, похоже, далеко. Извини, дорогая, я все-таки предпочитаю свой брезент. Помимо всего прочего он будет понадежнее пленки, — и ушла.

Мадонна ждала ее почти полтора часа, и это ожидание далось ей ох как нелегко! Ветер гнул деревья, ломал ветки, опрокидывал посуду, трепал пламя костра и будил тревогу. Шум не давал прислушаться к более тихим звукам, поэтому Мадонна все время боялась, что из темноты вот-вот вынырнет киллер и воткнет в нее нож. Иногда ей мерещилось, что в кустах притаились Василий или толстушка Соня, которая почему-то больше не казалась квашней. Пару раз она подумала, что слышит шаги крадущегося от палатки Джокера. В общем. Мадонна то и дело вскакивала, светила по сторонам фонариком, хваталась за пистолет… И в конце концов чуть не пристрелила вернувшуюся с брезентом Жанну.

Потом Жанна прилаживала навес, а Мадонна крутилась рядом, предлагая свою помощь. Закончилось это тем, что ветер вырвал у нее из рук угол брезентового полотнища и хлестанул им Жанну по лицу. После чего Жанна сдержанно, но холодно сообщила, что справится сама, и попросила Мадонну приготовить ужин. Но, пока они возились с брезентом, костер потух, а развести его на ветру Мадонна не сумела, так что кашу на ужин тоже варила Жанна.

Когда Мадонне показалось, что общая суета их сблизила и можно приступить к трогательным признаниям, Жанна посмотрела на часы и сказала, что пора будить Джокера. Джокер вылез из палатки, недовольно бурча, что терпеть не может дождь. Правда, увидев кашу с тушенкой, повеселел и даже пожелал девушкам спокойной ночи.

Мадонна еще надеялась, что ей удастся поболтать с Жанной перед сном, но та отключилась, едва залезла в спальник. Сама же Мадонна долго не могла заснуть. Все ворочалась да прислушивалась к едва различимым за шумом дождя звукам, которые издавал Джокер, — треску ломаемых сучьев, лязгу упавшего котелка, заунывному пению-мычанию. Она даже подумала, не посидеть ли с ним, раз сон все равно не идет, но подавила свой порыв.

А утром, выбравшись из палатки, увидела, что насмешник и игрок лежит на кострище вниз лицом, а из его затылка торчит топор.

Жанна проснулась от того, что ее трясли за плечо. Она с трудом открыла глаза, но в густом сумраке палатки смогла разглядеть лишь темный силуэт Мадонны, которая почему-то молчала. Жанна нашарила фонарик и посмотрела на часы. Почти девять, то есть уже час как рассвело. А темно, потому что утро пасмурное. Она направила луч на Мадонну. Подсвеченное лицо до смешного походило на мордочку панды. Лоб и щеки белые, а вокруг глаз черные круги — то ли из-за особенностей освещения, то ли от размазанной туши. Только сами глаза, светло-серые, с огромными зрачками, были глазами смертельно перепуганного человека. Жанна стремительно села.

— Что стряслось?

Мадонна обхватила ладонью горло и помотала головой, а другой рукой махнула в сторону выхода из палатки. Жанна резким движением расстегнула спальник, торопливо обулась и первой вылезла наружу. Сделала несколько шагов к брезентовому тенту, остановилась, пошатнулась и закрыла лицо руками. Хотя вид и поведение Мадонны должны были подготовить к худшему, зрелище скрюченного тела с топором в голове ввело ее в ступор.

Мадонна тихо подошла сзади и положила мелко дрожащую руку Жанне на плечо. Отняв ладони от лица, Жанна повернулась к ней.

— Тебе нужно чего-нибудь выпить. Кажется я прихватила с собой со стоянки фляжку с коньяком. Подожди минутку…

Фляга обнаружилась в одном из карманов рюкзака. Жанна наполнила колпачок и протянула Мадонне, подумала немного и хлебнула сама — прямо из горлышка. Коньяк подействовал. Жанна слегка расслабилась, а Мадонна прокашлялась и смогла, наконец, говорить.

— Ты можешь думать что хочешь, но я этого не делала.

Жанна пристально всмотрелась в ее лицо и кивнула.

— Он в натуре вел себя как последний стервец… — продолжала Мадонна. — Ну, ты видела: изгалялся, нарочно меня бесил. Но мы были одной веревкой повязаны, и мне… и я… — Да я верю тебе! Верю, что ты этого не делала, — успокоила девушку Жанна.

— Да… Нет… Не делала. И ты тоже, я знаю. Если бы ты вылезла из палатки, я бы точно проснулась.

— Но ты должна была хоть что-нибудь услышать, — Жанна кивнула в сторону кострища. — Шаги, голоса, вскрик, звук падения…

Мадонна помотала головой.

— Дождь шумел. То потише, а то начинал грохотать, как спятивший ударник. Да какая разница — слышала, не слышала! Ты просекаешь, о чем я толкую? Мы этого не делали! Это она!

Жанна едва не застонала. Только рецидива ей сейчас не хватало! А он, похоже, накатывал на Мадонну со страшной силой. Она вообще была сегодня в гораздо худшем состоянии, чем вчера. Зубы стучат, руки трясутся, сама вся, как натянутая тетива. И ведь дело, похоже, вовсе не в испуге! Просто она возбуждена до предела, переполнена жаждой действия, жаждой свести счеты. Что же делать?

— Послушай меня, Мадонна, — медленно и заунывно заговорила Жанна. — Послушай внимательно, это очень важно. Ты не знаешь точно, кто из них двоих киллер: Василий или Соня. Я знаю, что подозреваешь ты Соню, но доказательств у тебя нет. И, в принципе, ты можешь ошибаться. Мне как-то сложно представить Соню, вонзающую топор в голову…

— А чем еще она могла…

— Погоди, не перебивай, пожалуйста! Дай сначала закончить, а потом говори, сколько хочешь. Я пытаюсь убедить тебя не в том, что ты ошибаешься, а лишь в том, что ошибка возможна. И только потому, что не хочу, чтобы ты перла на Соню, как танк. Подумай хорошенько: один из них — допустим, Василий — точно знает про себя, что он этого убийства не совершал. Мысль об убийце Соне ему отвратительна, потому что она его возлюбленная. Если ты ворвешься в их лагерь и напустишься на Соню, он без раздумий встанет на ее защиту, и последние сомнения в ее невиновности — а они у него, наверное, все-таки возникнут — растают. Просто потому, что агрессора, напавшего на любимую девушку, подозревать проще и приятнее, чем эту самую девушку. Я понятно объясняю?

Мадонна хмуро кивнула.

— Хорошо, продолжим. Что будет дальше? Дальше будет судебное заседание, на котором за любую предложенную кандидатуру киллера проголосуют в лучшем случае двое. И двое будут против. По правилам игры киллеру выносится оправдательный приговор, и это означает, что он убьет или попытается убить снова. Как ты думаешь, кого? Правильно, тебя или меня. И если он, а в нашем предположении она, преуспеет, то на следующем судебном заседании приговорят… кого бы ты думала? Опять правильно: ту из нас, которая еще останется в живых. Оно тебе надо? Не надо. Вот и давай действовать по-умному. Сейчас разделимся и обследуем самым внимательным образом лагерь и окрестности на предмет следов. Здесь, на площадке, мы вряд ли что-нибудь найдем, потому что сплошные лужи, но на склонах вода не собирается, и нам вполне может посчастливиться.

— Это ты называешь «по-умному»? — Мадонна фыркнула. — Истопчем все кругом, потратим кучу времени, и еще неизвестно, найдем или нет. Не найдем — так они нас мордой в наши же следы и сунут. А найдем — все равно отбрешутся. Она же не полная кретинка, чтобы в сапогах, в которых ходит, сюда припереться. А коли сапоги не ее, так наследить мог кто угодно. Знаем уже, проходили!

— Мадонна, дорогая, ты меня хорошо слушала? Постарайся хотя бы на время забыть, что это она, ладно? А насчет следов ты, наверное, права. Лучше сразу сходить за Василием и Соней и обследовать лагерь вместе. Мне, к примеру, совсем не хочется осматривать бедного Джокера самой. Сейчас начало десятого, до их стоянки идти примерно полчаса, вполне можем уложиться с осмотром до судебного заседания. Только дай мне слово, что не будешь кидаться на Соню. Если тебе трудно удержаться, предоставь лучше говорить мне, а сама помалкивай. Договорились?

Мадонна снова хмыкнула.

— Думаешь, если я не буду кидаться, он поверит, что его девица Джокера укокошила?

— Поверит, не поверит, но, когда мы спокойно изложим факты и подтвердим алиби друг друга, сомнения у него появятся. Может, он и сам что-то видел. А если к тому же нам повезет найти улики, ему придется задуматься всерьез. Ведь ставкой будет не только его жизнь, но и наша. Может быть, Василий так и не решится проголосовать за вывод Сони из игры, но нам-то будет достаточно, если он просто воздержится. Тебе что, трудно помолчать — хотя бы до начала судебного заседания?

— Ладно уж, помолчу. Ну, пошли, что ли?

До лагеря Василия и Сони они шли по берегу, поэтому две фигурки, приникшие друг к другу, увидели еще издали. Влюбленные сидели рядышком у костра, голова Сони лежала на плече Василия, а тот обнимал ее за талию.

— Голубки, блин! — злобно пробормотала Мадонна. — Она хоть лапы от кровищи-то отмыла после Джокера?

— Ты же обещала! — воскликнула Жанна.

— Ладно-ладно, не заводись! Они еще далеко, и море шумит. Небось не слышали.

И действительно, на звук шагов Соня с Василием обернулись, только когда женщины подошли к самому лагерю. Обернулись и мигом переменились в лице. Василий вскочил и выступил вперед, словно хотел загородить собой Соню.

— Что? Джокер?..

Жанна легонько сжала ладонь Мадонны, напоминая, что говорить будет сама.

— Да, Джокер, — сказала она без выражения. — Убит под утро на дежурстве. Кто-то ударил его сзади топором по голове. (Соня с громким всхлипом втянула в себя воздух.) Мы постарались там не наследить. Если вы поторопитесь, успеем осмотреть лагерь… и тело до начала заседания.

Василий нервно сунул руки в карманы и посмотрел на Соню.

— Ты как? Может, тебе лучше не ходить? — он повернулся к Жанне с Мадонной и несколько смущенно пояснил: — Соня немного приболела. Думаю, будет лучше, если она сразу поднимется к общему лагерю.

— Нет! Я пойду с вами. Пожалуйста, не оставляйте меня одну!

Василий помог ей подняться и, не стесняясь посторонних, обнял.

— Конечно, малыш. Как скажешь.

Они уже двинулись по берегу в обратную сторону, когда Мадонна резко остановилась и язвительно спросила:

— Может, мы для начала все-таки поглядим на ваши шмотки? Вдруг найдем какую-нибудь рубашку с кровью?

Соня вспыхнула, а Василий пожал плечами.

— Пожалуйста, — он вернулся к палатке, вытащил оба рюкзака, открыл их и вытряхнул вещи на коврики. — Прошу вас!

Жанна с виноватым видом устроилась на коврике и начала перебирать рубашки, свитера, толстовки. Мадонна тем временем сунулась в палатку — убедиться, что там ничего интересного не осталось. Василий обнял Соню за плечи и развернул ее лицом к морю.

Обыск ничего не дал, и через двадцать минут вся компания отправилась в лагерь Жанны и Мадонны. Шли парами, взявшись за руки. Жанна и Мадонна впереди, Соня с Василием на несколько шагов отставали. Сначала все молчали, потом Жанна почувствовала, что спутницу опять начало трясти, обняла ее за плечи и зашептала ей на ухо всякую успокаивающую чепуху.

Мадонна слегка расслабилась. Но, когда они поднялись на свою поляну и увидели Джокера, лежавшего все в той же неловкой позе — лицом вниз, с вывернутым локтем, подогнутыми ногами и топором, торчащим из затылка, — безумное напряжение вернулось. Она снова часто и со свистом задышала сквозь стиснутые зубы. Соня застыла, прислонившись к дереву на краю поляны, и, судя по ее виду, готова была упасть в обморок. Василий дошел до тента и тоже замер — то ли от шока, то ли от растерянности. Только Жанна сохранила способность двигаться. Залезла в палатку, вынула из рюкзака заветную фляжку, сунула налитый доверху колпачок в руки Мадонне, плеснула коньяк в чистую кружку и чуть ли не силком влила его в рот Соне, хлебнула сама и подошла с фляжкой к Василию. Но тот уже сумел взять себя в руки. Склонился над Джокером, рывком выдернул топор из его головы, осмотрел рану… Потом отложил топор и обернулся.

— Вы не поможете мне его перевернуть? — попросил он Жанну извиняющимся тоном. — Не беспокойтесь, я не буду его раздевать и подробно осматривать. Все равно ничего не пойму. Хочу просто взглянуть на его лицо.

— Зачем? — Жанна нервно сглотнула.

— Видите лужу? Над кострищем брезент, причем не дырявый. Значит, вода могла попасть сюда только двумя способами. Либо кто-то случайно опрокинул вот этот котелок с чаем, либо убийца нарочно залил костер, чтобы одежда Джокера не загорелась. В последнем случае на его лице должны остаться сильные ожоги. Я хочу проверить.

— А что это даст?

— Информацию к размышлению. Почему киллер, вместо того чтобы побыстрее уносить ноги, озаботился противопожарной безопасностью?

— Намекаете, что киллер — одна из нас? — Жанна невесело усмехнулась. — Что ж, давайте посмотрим.

Вдвоем они аккуратно перевернули тело. Лица Джокера практически не было видно под слоем мокрой золы. Василий попросил Жанну принести воды, достал из кармана носовой платок, начал осторожно смывать грязь, и тут же на левой щеке и подбородке убитого отчетливо проявились багровые пятна ожогов. Но они были поверхностными — обгорела только кожа, подкожные ткани не пострадали.

— Ну, и что скажете? — спросила Жанна, отворачиваясь.

Василий выпрямился и задумчиво почесал затылок.

— Даже не знаю… Если бы киллер залил костер уже после того, как Джокер туда упал, лицо обгорело бы гораздо сильнее. Если Джокер сам случайно опрокинул котелок — до того, как на него напали, — ожогов бы не было вообще. Видите, какая лужа? Получается, что котелок перевернулся, когда они дрались, так? Но тогда почему Джокер не закричал, не поднял тревогу? Кроме того, и его поза, и характер ранения говорят о том, что он спокойно сидел в тот момент, когда киллер нанес удар. Загадка… Кстати, топор ваш, местный? Где вы его держали?

— Под рукой, — Жанна указала на зарубки в бревне, с которого упал Джокер. — Видите следы? Сюда мы его и втыкали.

— Понятно, — задумчиво произнес Василий.

— Ладно, пойдем, поищем следы. Хотя… — он обвел взглядом залитую водой, истоптанную площадку между тентом и палаткой и покачал головой, — вряд ли это что-нибудь даст. Дождь лил до самого утра. Все следы наверняка смыло.

Тем не менее они обошли поляну и облазили кусты вокруг. Соня хвостиком бродила за ними следом, а Мадонна, к большому облегчению Жанны, ушла ждать в палатку. Как и сказал Василий, поиски ничего не дали. Найденные следы, не считая самых свежих, были оставлены утром Мадонной и Жанной. Когда поисковая партия вернулась на поляну, Василий посмотрел на часы и объявил, что пора выступать. Жанна удивленно подняла бровь.

— Разве вы с Соней не должны осмотреть наши вещи? Это было бы справедливо…

— Не вижу смысла. Убийца нанес один-единственный удар и топор из раны не вытащил. Так что крови было немного. К тому же она не разлетелась брызгами из-за капюшона, который ее впитал. Кстати, почему Джокер надел капюшон, если сидел под тентом?

— Должно быть, из-за холода. Ночью было градусов семь.

— Но ведь он сидел у костра?

Жанна молча пожала плечами.

— Ладно, — сказал Василий, еще раз бросив взгляд на часы. — Обмозговать факты мы можем и на заседании. А сейчас нужно поторопиться, если мы не хотим, чтобы нас сняли с игры.

Василий, пожалуй, ни разу в жизни не чувствовал себя таким растерянным и выбитым из колеи, поэтому ему пришлось призвать на помощь всю свою волю и мужскую гордость, чтобы взять себя в руки.

— Объявляю судебное заседание открытым. На повестке дня — выявление лица, виновного в убийстве Джокера. Обстоятельства дела вам известны, но я все же коротко их повторю. Джокер, выспавшись с вечера, вызвался дежурить всю ночь. Мадонне некоторое время не спалось, и она слышала, как Джокер возится у костра. Утром… В котором часу вы встали? — уточнил Василий, повернувшись к Мадонне.

Ответила ему Жанна.

— Без десяти, может быть, без двенадцати девять. Прошу прощения, но Мадонна неважно себя чувствует. За нее пока буду говорить я. Если ошибусь, она поправит, правда, дорогая?

Мадонна, упорно глядевшая в стол, коротко кивнула. Следом за ней кивнул и Василий.

— Хорошо, договорились. Итак, убийство произошло между половиной пятого и девятью утра. Сузить временные рамки, к сожалению, невозможно. Дамы тела не касались, поэтому неизвестно, было ли оно еще теплым без четверти девять. В половине одиннадцатого оно показалось мне ледяным. Похоже, уже началось трупное окоченение, во всяком случае, руки-ноги не гнулись. Но я не специалист, поэтому не представляю, что это означает. Может быть, кто-нибудь из вас знает, через сколько часов после смерти наступает трупное окоченение? — ответом ему было общее молчание. — Так, едем дальше. Смерть наступила в результате удара топором по затылку. Опять же, не мне судить, но удар, кажется, был достаточно сильным — рана глубокая. Топор убийца, по всей вероятности, выдернул из бревна, на котором сидел Джокер. Во всяком случае, по словам Жанны, обычно его втыкали именно туда. Вряд ли Джокер надумал бы ночью, да еще в дождь, пойти за дровами. Тем более что в двух шагах от него была навалена груда наломанных сучьев. Но я забежал вперед. Догадки и предположения — потом. Сначала факты, их немного. Во-первых, время смерти, точнее, временные рамки. Во-вторых, орудие убийства. В-третьих, залитое водой кострище. В-четвертых, следы ожогов на лице Джокера, но ожогов поверхностных. Если бы костер залили уже после того, как он упал, они выглядели бы гораздо страшнее. В-пятых, ни Мадонна, ни Жанна, по их словам, не слышали в лагере посторонних звуков. Правда, шел дождь, временами сильный, и в палатке было довольно шумно. В-шестых, мы не нашли уличающих убийцу следов. Вот и все факты. У кого-нибудь есть что добавить?

Мадонна зашевелилась, но Жанна предостерегающе положила руку ей на плечо, и после недолгой паузы Василий продолжил:

— Прежде всего, ответьте, все ли согласны, что Джокер в момент удара сидел на бревне спиной к киллеру?

— Ну, допустим, — согласилась Жанна. — И что из этого следует? Вы сами сказали: шел дождь, временами сильный. Когда дождь хлещет по брезенту, человек, который под ним сидит, не услышит и кавалерийскую роту, не то что крадущегося киллера.

— Не спорю. Но что вы скажете насчет топора? Может ли человек, охраняющий лагерь от убийцы, не заметить, что из бревна, на котором он сидит, выдернули топор?

— Ну… если он глубоко задумался… Как бы то ни было, получается, что Джокер этого не заметил. Иначе он хотя бы повернулся к убийце лицом. И в этом смысле, по-моему, неважно, из какого лагеря был убийца.

— А вот тут, Жанна, я с вами не согласен, — твердо проговорил Василий. — Убийца из вашего лагеря мог спокойно прийти под навес, сесть рядом с Джокером, пожаловаться на бессонницу, затеять разговор. При этом как бы в задумчивости выдернуть топор из бревна, покрутить в руках, может быть, начертить им что-нибудь у себя под ногами. И как бы по забывчивости не воткнуть обратно. Потом сказать: «Ну ладно, я пойду досыпать», — и удалиться. А через пару минут подкрасться сзади. Как вы понимаете, ни у меня, ни у Сони такой фокус не прошел бы.

— Хорошо, я признаю, что ваша реконструкция правдоподобна. Но вы же не считаете ее единственно возможной, правда? Почему, скажем, топор из бревна не мог вытащить сам Джокер — чтобы отрубить какую-нибудь неподатливую ветку, или, отходя в кустики, вооружиться на случай встречи с киллером, или чтобы просто занять руки? Вытащил, попользовался, а потом бросил где-нибудь и забыл.

— Где — где-нибудь? В том-то и дело, что, если бы Джокер воспользовался топором и забыл вернуть его на место, то положил бы где-то поблизости. Возле себя, на землю между бревном и костром. Так или иначе, киллер не сумел бы подобрать топор незаметно, — Василий говорил спокойно и убедительно, он был уверен в своих доводах и не сомневался, что одержит над Жанной верх. По счастью, она относилась к категории женщин, которые стремятся быть последовательными и не подменяют логику эмоциями. А логика в данном случае была на его стороне.

Однако, как выяснилось, он недооценил противника. Сдаваться Жанна не собиралась. Наоборот. Предвкушение схватки подействовало на нее тонизирующе. На бледном лице появился румянец, глаза заблестели. Она провела рукой по голове, освобождая от резинки стянутые в хвост волосы, и тряхнула густой гривой.

— Василий, дорогой, вы же умный человек и не можете не знать, что мужчины совершают массу бессмысленных поступков. Особенно если им, как Джокеру этой ночью, нужно убить несколько тоскливых часов. Он мог устать от сидения, пойти прогуляться вокруг лагеря и воткнуть топор в какое-нибудь дерево на опушке. Мог колоть щепу, занозить руку, разозлиться и зашвырнуть топор в кусты. Мог устроить себе мишень для метания. Мог прибрать топор, унести в хозяйственную палатку. Мог…

— Все, все! — Василий поднял руки. — Вы победили. Признаю, что предложенный мной сценарий далеко не единственный, и, следовательно, топор ничего не доказывает. Но у меня есть еще один аргумент — вода на кострище. Судя по ожогам на лице Джокера, костер залили непосредственно перед тем, как нанесли ему удар. Согласитесь, сделать это незаметно для человека, сидящего у огня, невозможно. Поскольку Джокер не вскочил, не обернулся, не выхватил пистолет, остается предположить, что он не увидел в заливании костра ничего тревожного. Как такое могло быть? А вот как: некто, сидящий рядом, якобы случайно задел ногой котелок, чертыхнулся и сказал, например, что сходит за лопаткой, чтобы убрать мокрые угли — иначе не удастся снова развести огонь. Или — кстати! — за топором. Что снова возвращает нас к обитателям вашего лагеря.

— И снова это не единственно возможный поворот! — воскликнула Жанна, азартно сверкнув глазами. — Представьте, например, что котелок опрокинул Джокер. Дым, чад, шипенье, чертыхания! Чем не подходящий момент для киллера, чтобы выскочить из темноты, схватить топор и…

Ее вдохновенную речь прервал приступ кашля. Соня, которая до сих пор подавленно молчала, теперь смотрела на Жанну возмущенно, даже гневно, явно намереваясь выразить протест.

— Вы… кха-кха… говорите так… кха-кха… словно вам доставляет удовольствие… кха-кха… воображать эту сцену… Эта мерзкая игра вытравила из вас все человеческое. Джокер был милым, забавным парнем. Смешил нас и всячески подбадривал. Он был вашим товарищем, делил с вами досуг, пищу и кров. Неужели он не заслуживает даже… — и она вдруг расплакалась.

У Василия сжалось сердце. С трудом обретенное самообладание как ветром сдуло. Он бросился к Соне, обнял ее, начал укачивать… И замер, наткнувшись на злобный, ненавидящий взгляд Мадонны. Жанна, видимо, заметила, как изменилось его лицо, и догадалась, в чем дело, потому что повернулась к своей соседке, склонилась к ее уху и что-то зашептала. Мадонна поджала губы и упрямо помотала головой, но Жанна продолжала шептать, поглаживая ее по плечу. Затем обратилась к Соне:

— Прости, пожалуйста. Я действительно забылась. Но не потому, что смерть Джокера мне безразлична или радует меня. Напротив, он мне нравился. Никого из погибших мне не было так жалко, как его. Просто у меня есть дурацкая черта: когда мне горько или больно, я вытесняю из головы всякую мысль о том, что причиняет боль. Стараюсь чем-нибудь увлечь, занять себя, лишь бы не думать о больном. И частенько забываю о том, что другие люди устроены иначе. Конечно, было бы правильнее, если бы мы позволили себе погоревать о Джокере. Василий, может быть, вы закроете сегодняшнее судебное заседание? Думаю, вы уже поняли, что с помощью логики мы киллера не вычислим. На любую правдоподобную версию найдется другая, не менее правдоподобная. В итоге вы останетесь при своем убеждении, что убийца из нашего лагеря. А мы — при своем. Двое против двух: голосовать бессмысленно. Так давайте не будем трепать друг другу нервы и разойдемся по своим стоянкам. Согласны?

Василий кивнул и хотел встать, чтобы объявить заседание закрытым, но Мадонна его опередила. Вскочив, она остановилась у торца стола.

— А я не согласна! Мне осточертели ваши лясы-трясы! Хотите сдохнуть, пойдите и удавитесь, а я больше не собираюсь подставляться убийце. Предлагаю сместить к такой-то матери спикера и перетереть дело заново, — она посмотрела Василию в глаза и пробасила, передразнивая: — Кто за, прошу голосовать! — и тут же вскинула руку. — Кто против?

Жанна собиралась что-то сказать, но, поймав взгляд Мадонны, передумала. Василий не без иронии поздравил себя с тем, что его мечты об освобождении от обязанностей спикера сбываются, и тоже не поднял руки. Соня, может, и подняла бы, но не захотела высвобождаться из его объятий.

— Отлично! Этот лупень больше тут не командует! — триумфально провозгласила Мадонна. — Следующим номером выбираем нового босса. Предлагаю себя. Кто за? — она снова подняла руку, потом посмотрела на всех по очереди с угрозой и спросила: — Кто против?

На этот раз Соня дернулась, но Василий, заметивший, что вторую руку Мадонна опустила в подозрительно оттопыренный карман, крепче прижал Соню к себе и не дал проголосовать. Жанна тоже благоразумно воздержалась.

— Ну, вот и все! — объявила Мадонна, задрожав всем телом. — Щас мы в два счета покончим с этим делом — без всяких ваших «бла-бла-бла» и «сюси-пуси». Если вы еще не догнали, кто тут киллер, я вам растолкую. Рот на ноль! — рявкнула она на Жанну, которая, кажется, хотела возразить. — Или ты порядок забыла? Спикер говорит, остальные без спросу не вякают.

Василий осторожно разжал руки, подобрался, готовясь к прыжку, и замер, потому что побледневшие от бешенства глаза Мадонны устремились на него.

— Ты, дрыщ, можешь лепить что угодно про свою поганую науку, но я знаю то, что знаю. Я щемала в полглаза и зуб даю, что Жанна Джокера не мочила. Про тебя мне все понятно: я мужиков за свою жизнь навидалась. А вот она… — Мадонна перевела взгляд на Соню и вытащила пистолет. — Она нам щас все расскажет, как миленькая!

Не дожидаясь, пока дуло поднимется на уровень Сониной груди, Василий прыгнул и с силой ударил Мадонну в ямку у основания шеи. Девица закашлялась и… рухнула, как подкошенная. В следующий миг Жанна с Василием столкнулись лбами, склоняясь над ней. Василий крякнул и схватился за место ушиба. А Жанна удара, кажется, даже не заметила, нащупывая пульс Мадонны. Потом подняла голову и с неожиданной яростью набросилась на Василия:

— Болван! Вы все испортили! Она мертва!

— Не может быть… — он присел на корточки, взял Мадонну за руку, поднес ладонь к ее рту, посмотрел на зрачки. — Елки зеленые! Как же так… Я не хотел…

Но Жанна, похоже, его не слышала. Она выпрямилась, покосилась на рацию у пояса, прикусила губу и задумчиво уставилась на брезент шатра. А через минуту спросила очень спокойно, словно не она только что дала волю гневу:

— Это и есть легендарное «смертельное касание»?

Василий опешил.

— Что вы, Жанна! Если бы я владел мастерством дим-мак или ниндзюцу, меня бы сюда не пустили. Помните, они говорили, что ни у кого из игроков нет специальных навыков выживания? Я даже обычному рукопашному бою никогда не учился. Просто знаю о нервных центрах и уязвимых точках на теле, удар по которым временно выводит противника из строя. Я не собирался убивать, честное слово. Просто по неопытности не рассчитал.

— Ладно, — Жанна похлопала его по руке. — Теперь это не важно. Если позволите, у меня есть новое предложение. Я отзываю свою просьбу закрыть заседание. И предлагаю объявить перерыв до… скажем, шестнадцати часов. Дадим возможность организаторам убрать тела и приведем себя в порядок. Кажется, мы вышли на финишную прямую, и мне, например, нужно немного побыть одной. Уверена, что и у вас найдутся свои дела, — она отвернулась от Василия и посмотрела на Соню. Долгим, полным сожаления взглядом.

Еще два дня назад Соня была уверена, что вот-вот сойдет с ума. Тонкая, до предела натянутая пленочка, защищавшая ее сознание от безумия, просто обязана была лопнуть от малейшего тычка. Если бы ей два дня назад довелось вынести то же, что сегодня, она превратилась бы в овощ. Или в припадочную идиотку в состоянии острого психоза.

Соня приговорила себя к смерти еще до приезда на остров. И умерла в тот день, когда сухощавый и черствый господин в плащ-палатке огласил правила игры. Но случилось чудо, и она никак не могла оправиться от изумления.

Изумление. Оно пришло еще вчера утром и с тех пор не проходило. Изумлялась Соня самой себе, вернее, тем переменам, которые произошли в ней за одну-единственную ночь. Ее нынешнее «я» не имело ничего общего с несчастным, робким, неуверенным в себе существом, что приехало на остров. То самое — не изменившееся — тело, которое всегда вызывало у нее неприязнь, для нового «я» превратилось в источник радости и удовольствия. Прежнее «я» старательно отгораживалось от своих эмоций, прячась за книжной премудростью и рациональными конструкциями. Нынешнее смотрело на все эти умствования со снисходительной усмешкой, а к эмоциям, напротив, прислушивалось. Прежняя Соня никогда не посмела бы перебить и наброситься с упреками на такую сильную личность, как Жанна. И умерла бы от стыда, если бы публично расплакалась. Новая же считала свое поведение естественным и не испытывала за него ни малейшей неловкости. Ненависть к Мадонне, злорадство по поводу ее гибели и одновременно острая жалость к ней — все это имеет право на существование…

Выслушав короткую речь Жанны, Соня ничего не поняла. Почему игра вышла на финишную прямую? Зачем им нужно побыть в одиночестве? Какие дела привести в порядок? И что означал этот долгий печальный взгляд, которым Жанна одарила ее напоследок?

В попытке разгадать эту головоломку Соня обернулась к Василию. Он сидел с опущенной головой, положив локти на колени и безвольно свесив кисти рук. Соня хотела спросить его, что случилось, но чутье подсказало ей: не стоит этого делать, ему нужно побыть наедине с собой. Что ж, она не будет ему мешать. Наверное, это правильно. За последние сутки навалилось столько всего! Мужчины, в отличие от женщин, не способны жить одними чувствами…

— Я погуляю немного по лесу?

Василий поднял голову, посмотрел на нее невидящим взглядом и кивнул.

В лесу Сонина тревога начала стремительно разрастаться и скоро вытеснила остальные ощущения. Она доплелась до первого попавшегося поваленного дерева и плюхнулась на мокрый ствол. Откуда эта паника?

Джокер? Нет Парня жалко, воспоминание о его гибели вызывает боль, протест, ужас. Но не панику. Мадонна? Ее смертельная ненависть, чуть не убившая Соню? Василий, которого желание защитить любимую вынудило к убийству? Все это действительно страшно, но дело в чем-то другом. Игра? Вот оно! Организаторы не объявили об окончании игры. И это значит, что кто-то из них троих — киллер.

У Сони перехватило дыхание. Похоже, все это время она была бессознательно уверена, что киллер — Мадонна. Просто потому, что та требовала ее, Сониной, крови. Как глупо… Нет, почему же глупо? Джокер, Жанна и Василий всегда за Соню заступались. Зачем киллеру заступаться за девушку, которую ему потом все равно придется убить? Разве что…

Нет, это невозможно! Василий не может оказаться киллером. Только не он! Если бы ему выпал этот проклятый клочок рисовой бумаги, он не взял бы Соню под свою защиту на том судебном заседании, когда Мадонна впервые обвинила ее. И не вернулся бы потом в общий лагерь, чтобы проводить Соню и предложить союз. Будь он киллером, его джентльменство было бы совершенной бессмыслицей, если не жестокостью. А Василий умный и добрый, уж она-то знает! Нет, конечно, это не он.

Но почему тогда он сидит как в воду опущенный? И что означает этот печальный, даже трагичный взгляд Жанны? Если она киллер, ей следовало бы печалиться о себе, а не о Соне. А если нет… Тогда она могла пожалеть Соню, поняв, что киллер — ее возлюбленный. Тогда обретает смысл ее фраза насчет финиша. Убийца вычислен, остается только вынести приговор. О Боже!

Соня схватилась за голову Кажется, она все-таки сходит с ума. Нужно немедленно взять себя в руки и все обдумать. Так. Изначально киллеров было двое. Иеремию они вычислили, и он погиб. После этого убили Джокера. То есть если Василий киллер, то Джокера убил он. Прошлой ночью. Теми же самыми руками, которыми ласкал и обнимал Соню всего за пару часов до того, как взяться за топор! Бред! Абсолютно исключено.

Все-таки рассудок — очень полезная штука. Не призови она его на помощь, ее бы сейчас Кондратий хватил. Стоит только хорошенько подумать, и все встает на свои места. Реплика Жанны насчет финишной прямой? Элементарно! Жанна поняла, что Соня с Василием не могут не прийти к очевидному выводу о ее виновности. Следовательно, она знает, что это судебное заседание будет последним. Разумеется, ей хочется побыть одной и привести мысли в порядок. Печальный взгляд, который Жанна напоследок бросила на Соню? Она просила прощения за Джокера, по которому Соня плакала. Убитый вид Василия? Он просто раньше Сони сообразил, что стоит за молчанием организаторов и словами Жанны. Бедный! Ему, должно быть, невыносима мысль о том, что женщина, которой он симпатизировал, оказалась киллером. И им предстоит вынести ей смертный приговор!

При мысли о смертном приговоре Соне опять стало нехорошо. Жанна ей нравилась. Конечно, убийство Джокера простить трудно, только выбора-то у Жанны не было. Раз уж ей досталась рисовая бумага, раз уж второй киллер выбыл из игры, она должна была кого-то убить. Иначе погибли бы все. Почему она выбрала в жертвы Джокера? Наверное, не захотела брать на себя роль высшего судьи и кинула жребий. Оказавшись в безвыходной ситуации, она сделала все, что могла. Можно сказать, спасла жизнь Василию и Соне. А теперь они должны приговорить ее к смерти?

«Господи! — мысленно обратилась Соня к богу, в которого не очень верила. — Сделай что-нибудь, чтобы нам не пришлось брать этот грех на душу!»

Жанна надеялась, что прогулка вернет ей форму, даст собраться с мыслями, продумать варианты дальнейшего развития событий, определить свою тактику. Но, похоже, ее внутренние резервы исчерпались — в голове было пусто. Она чувствовала себя марафонцем, пробежавшим сорок два километра и упавшим за двести метров до финиша.

С того места, где она сидела, был виден катер, покачивающийся у причала в нескольких шагах от стоянки Виктора Степановича. Шестерки Цезаря прибыли в Колизей убрать с арены павших гладиаторов. Интересно, что они делают с телами? Понятно, что хоронят в море, но как именно? Хотя нет, это не интересно. Мертвым уже все равно, а живые, если и есть где-то живые, ничего не узнают.

Тут Жанна вспомнила Сонины слезы и усмехнулась. У малышки-то прорезались зубки! Жаль только, попользоваться ими она не успеет. Из нее мог бы выйти неплохой боец, во всяком случае, получше тюфяка Василия. Но не выйдет. Чем бы ни закончился этот последний фарс под названием «судебное заседание», шансов у малышки нет. Не игра, так любовь — что-нибудь обязательно ее прикончит.

На причале снова появились люди в камуфляже. На этот раз носилки с синим пластиковым мешком тащили двое, а не четверо. Бедная Мадонна обошлась минимумом провожающих в последний путь.

Однако пора идти. Если нет сил пробежать последние марафонские метры, придется их проползти. По собственной воле Жанна с дистанции никогда еще не сходила. Не из того она теста.

Поднявшись на вершину холма, она увидела Соню, которая понуро плелась к шатру с другой стороны. Одна, без Василия. Это зрелище подействовало на Жанну, как глоток тонизирующего. Похоже, события развиваются по самому благоприятному для нее сценарию.

Василий сидел за столом на том же месте и чуть ли не в той же позе, в которой Жанна его оставила. Когда Соня села рядом и взяла его за руку, он посмотрел на нее затравленным взглядом. Жанне это решительно не понравилось.

— Полагаю, мы обойдемся без вступлений и прений насчет повестки дня, — заговорила она подчеркнуто деловым, хотя и слегка насмешливым тоном. — Вижу, вы уже знаете, какой у нас расклад. Наверняка вы от него не в восторге, но будем смотреть фактам в лицо: игра пришла к своему логическому завершению. — Она посмотрела на Василия в упор. — Вы согласны?

Тот отвел глаза.

— Не думаю.

— Вот, значит, как… — Жанна недобро усмехнулась. — И на что же вы рассчитываете?

— О чем вы? — испуганно спросила Соня.

Жанна перевела на нее изумленный взгляд.

— Милая девочка! Так вы еще ничего не поняли? Даже после того, как ваш друг у нас на глазах убил Мадонну, которую к смерти никто не приговаривал?

Соня схватилась за горло. Глаза ее расширились, губы задрожали, но все же ей удалось выдавить из себя:

— Он защищался…

— В самом деле? А ведь пистолет был наведен на вас, лапонька. Кстати, неизвестно, выстрелил бы он в конце концов или нет. Мадонна не сняла его с предохранителя. Увы, Соня! Правила этой игры на джентльменов не рассчитаны. Если бы ваш возлюбленный не был киллером, убийство Мадонны не сошло бы ему с рук. Наш невидимый Цезарь живо распорядился бы его ликвидировать, а игру начать заново. Правда, по тем же правилам Василий не должен был убивать при свидетелях, но тут они, видно, решили сделать послабление. Наверное, очень хотелось досмотреть кино до конца.

Соня с ужасом посмотрела на Василия.

— Это правда? Ты киллер?

Василий закрыл лицо руками.

— Девочка, он не имеет права признаваться, — ответила за него Жанна. — Но подумай сама: какое еще тут может быть объяснение? Я понимаю, тебе нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Черт! А я-то надеялась, что все уже позади. Не устраивать же еще один перерыв! В конце концов, у меня нервы тоже не железные. Давайте уж покончим с этим немедленно. Предлагаю признать Василия киллером и проголосовать за его э… исключение. Кто за, поднимите руки.

Соня, как и ожидала Жанна, не шелохнулась. Это понятно, глупо было бы рассчитывать, что влюбленная девица за пару минут успеет вместить в поглупевшие мозги мысль, что объект ее высокого светлого чувства — убийца, смириться с этим и выкинуть его из своего сердца.

— Я против, — вдруг проговорил Василий, выпрямляясь и расправляя плечи. — Один-один. Вы проиграли, Жанна.

— Пока еще нет, — спокойно возразила она.

— Вы дьявол! — Василий хлопнул ладонью по столу. — Умный, хитрый дьявол! Они наврали, что ваш IQ сто сорок пять! Или вы провели их тоже! Наверняка больше. Вы шли сюда, рассчитывая на мою поддержку. Но стоило мне дать вам понять, что я не согласен, как вы моментально перестроились и сделали ставку на Соню. А как грамотно выстроили аргументацию — комар носа не подточит! Я даже возразить ничего не мог. Для импровизации это не просто блестяще, это… это… не знаю, что такое!

Соня наконец вышла из ступора и с надеждой посмотрела на Василия.

— Погоди! Я ничего не понимаю. Объясни толком: ты не киллер, да? Это Жанна?

— Да. Это Жанна.

Жанна рассмеялась. Она надеялась, что смех получится непринужденным, но прозвучавшие в нем металлические нотки выдали ее напряжение. И неприязнь.

— Что ж, логично. Поскольку голосовать за вывод Сони из игры явно бессмысленно, давайте возьмемся за меня. А может, вы все-таки передумаете, а, Василий? Как-никак на кону две жизни против одной…

Он покачал головой.

— Ну, нет так нет, — Жанна перевела взгляд на Соню. — Тогда пусть поднимут руку те, кто хочет моей смерти.

Василий поднял руку без колебаний, а Соня медлила. Жанна уже набрала в легкие большую порцию воздуха, чтобы объявить о своем помиловании, но тут Сонина рука взвилась, словно ее дернули за веревочку. Жанна тяжело вздохнула.

— Вот теперь проиграла, признаю. Но ведь вы от этого не выиграли, правда? — она нагнулась, извлекла из кармана в нижней части штанины все ту же литровую фляжку, открыла и основательно приложилась. Потом села и насмешливо посмотрела на Соню. — Или ты до сих пор не поняла, овечка невинная, что не судьба тебе до старости миловаться с ненаглядным? Что завтра или ты — его, или он — тебя? — она еще раз хлебнула из фляги и запрокинула голову. — Господи, до чего же ты несправедлив! Я ведь была почти у цели! Столько сил потратила! Столько страха натерпелась! Рисковала, недосыпала, узлом завязывалась, а ты!.. Любовь, чтоб ее! — и снова приникла к фляге.

Соня с Василием молчали, не сводя с нее глаз.

— Ну, что смотрите? Любопытно? Так спросите, я вам все расскажу. На правила мне теперь начхать! Я теперь вне закона… Я, может, хочу рассказать! Имеет право приговоренный к смерти на последнее желание? Господи… А я-то все старалась партнера своего вычислить! На Мадонну, бедняжку, грешила… Квохтала вокруг нее, как курица, тряслась, как бы у нее крышу не снесло. Могла бы и догадаться, кого бог в помощь послал. Совершать поступки и отказываться брать на себя ответственность за них — типично мужская черта. Мужчины! Они способны чувствовать себя чистенькими, даже когда уводят жену лучшего друга, бросают на произвол судьбы осиротевших детей, превращаются в свиней, ежедневно заливая глаза водкой. Когда отнимают чужой бизнес, к созданию и процветанию которого пальца не приложили. Когда за большие деньги берут на себя обязательство сражаться на гладиаторской арене и преспокойно усаживаются в позу Будды, оставляя всю грязную и опасную работу слабой женщине… А я, между прочим, мертвецов с детства до одури боюсь! — Жанна снова подкрепилась коньяком.

Василий покраснел и отвел глаза, а на Сонином лице отразилась целая гамма чувств — от жалости и понимания до отвращения и ужаса.

— Вы убили всех?!

— Ну уж и всех! — усмехнулась Жанна. — Всего-то троих. Иеремию, если помнишь, застрелил Джокер, а с Мадонной расправился твой милый Вася. Хотя, по правде сказать, Иеремия почил не без моей помощи. Рубашку-то я ему кровью вымазала и феном высушила. Сроду подлостей не делала, а тут пришлось. По-другому к нему не подступиться было, а я знала, что он не киллер.

Соня с Василием заговорили одновременно.

— Каким феном, если нет розеток?

— Откуда?

— Мини-феном на батарейках. Моя шевелюра по полдня сохнет, вот я и прихватила с собой малютку. Правда, шевелюре он, как выяснилось, что мертвому припарки, но пятнышко на рукаве высушил в минуту. Вы же видели, что Иеремия устроил из своей стоянки! Мы еще смеялись над ним в первый день, когда обходили остров. Он сидел, как паук в центре своей паутины, и сжимал автомат. Не знаю, как вам, а мне сразу стало понятно, что киллер не станет тратить столько сил и времени на обеспечение своей безопасности.

— Почему? Ведь киллер не застрахован от того, что на него нападет другой киллер?

— Если у киллера есть хоть немного мозгов, он сначала убедится, что убивает того, кого нужно. Зачем рисковать, делать лишнюю работу, когда ее можно разделить на двоих? Подкараулить «коллегу» в своем лагере, когда он придет тебя убивать, — большая удача. Открывается чудесный шанс негласно, намеками, договориться между собой и составить настоящую команду.

— Понятно. Виктора Степановича вы раскусили по его предложению поселиться большой дружной семьей…

Жанна фыркнула.

— Вот придурок, прости господи! Непонятно, как он ай-кьюшный тест прошел.

— Но ведь это могла быть хитрость киллера?

— При его характере? Исключено. Я этих златоустов начальничков хорошо изучила. Когда на них ложится ответственность за какое-то действительно серьезное дело, они сразу проглатывают язык и норовят взять больничный. Выпади Виктору Степановичу рисовая бумажка, он еще долго сидел бы тише воды, ниже травы. Разумеется, стопроцентной уверенности у меня не было, но откуда ее возьмешь, стопроцентную? С Виктором Степановичем риск был минимальным. Я рассудила, что даже в случае ошибки потеряю немного. Договориться с таким партнером обиняками было бы проблематично. И опасно — еще выдал бы меня по глупости. А убить его, наоборот, было совсем несложно. Я видела, как он прикладывался к бутылке, когда мы проходили мимо, и поняла, что к ночи мой ягненок будет тепленьким. Хотела ночью же и отправиться, но силы немного не рассчитала. После прогулки по острову очень устала, нужно было хоть несколько часов отдохнуть. Поэтому решила, что перехвачу его утром на тропе, когда он пойдет в лагерь. Чуть не упустила, между прочим. Он на рассвете тронулся. Хорошенький до невозможности! Качался, падал почти на каждом шагу. Я могла бы и не утруждать себя выкапыванием ям-ловушек под деревом, на котором сидела. Он и на ровном месте споткнулся бы.

— А на чем прокололась Марго? Как вы поняли, что она не киллер?

— Насчет Марго я сомневалась до последней минуты. Собственно, поначалу она показалась мне вполне многообещающей кандидатурой. Если судить по репликам, которыми обменивалась эта троица, идея триумвирата принадлежала Джокеру, Мадонна вцепилась в нее обеими руками, а Марго им пришлось уговаривать. Я рассудила, что киллер вряд ли может быть автором такого предложения. Стоящая перед киллером задача и без того достаточно трудна, зачем ему лишние проблемы, связанные с постоянным присутствием зрителей? Была, конечно, вероятность, что со стороны Джокера это уловка, чтобы отвести от себя подозрения. Но уж больно высока цена. Киллеру необходима свобода передвижений. Только для того, чтобы добраться до чужого лагеря и вернуться обратно, требуется не меньше часа. А еще нужно дождаться в засаде или выманить жертву, замести следы, избавиться от орудия убийства. На все про все может уйти и три, и четыре часа. А где их взять, когда кругом зрители? Выкроить из ночного дежурства? Но нет никакой гарантии, что за время твоей отлучки никто из сожителей не проснется и не обнаружит твое подозрительно долгое отсутствие. Нет, киллер до такого маразма не додумался бы. И не стал бы плясать от радости, если бы другие пригласили его в свою компанию. С другой стороны, отклонить такое приглашение — значит навлечь на себя подозрения. Вот я и подумала, что Марго вполне может оказаться киллером, попавшим в ловушку. Маловероятно, что в случайно подобравшейся троице все окажутся невинными, как младенцы. Тем более что и Виктора Степановича, и Иеремию я из числа киллеров исключила.

— Но вы упомянули, что грешили на Мадонну, — напомнил Василий.

— Это уже потом, когда я убедилась, что ошиблась насчет Марго.

— А как вы в этом убедились?

— Пришла ночью к их лагерю с биноклем ночного видения последить за ней во время ее дежурства. Нашла дерево, с которого открывался хороший обзор, спряталась среди веток и стала наблюдать. Марго не проявляла признаков беспокойства и не походила на человека, которому нужно тайком ускользнуть из лагеря. Но это еще ничего не значило. Как я уже сказала, в ее положении это было бы очень рискованно. К тому же Джокер, кажется, положил на девушку глаз и искал возможности остаться с ней наедине. Во всяком случае, минут через сорок после отбоя он вылез из палатки и начал навязывать Марго свое общество. Она сперва хотела от него избавиться, потом смирилась и даже включила диктофон, чтобы он услышал ее пение. Когда пошел дождь, Джокер соорудил для девушки навес и откланялся. Мне стало ясно, что в эту ночь Марго уже никуда не пойдет. Тогда я решила дать ей понять, что поблизости киллер, и посмотреть, как она будет себя вести. Если поднимет тревогу и разбудит компаньонов, значит, не киллер. А если «проглотит наживку», значит, свой человек.

— Насколько я понял, она ее проглотила, — неуверенно проговорил Василий.

— Я тоже так сначала решила, даже чуть не запрыгала от радости. Но оказалось, что приманила ее вовсе не возможность договориться с «коллегой». И даже не желание разоблачить киллера. Просто она совершенно потеряла голову, когда поняла, что кто-то забрал ее драгоценный диктофон.

— Как же вам удалось его забрать?

— Легко. Марго отошла в кустики, а диктофон оставила под навесом на бревне. Мне оставалось только подойти и взять. Минутное дело. Даже осторожничать не пришлось — из-за ветра и дождя никто не расслышал бы шагов и хруста веток под ногами. Марго вернулась, обнаружила пропажу, заметалась, тут-то я и включила ее запись. Пришлось сделать погромче, иначе она могла не услышать. Я боялась, что разбужу ее компаньонов, но все обошлось. Сами они не проснулись, а Марго никого будить не стала и послушно побрела на звук. Я отошла метров на триста от лагеря, выбрала относительно свободный от растительности пятачок, закопала диктофон в листья и спряталась за деревом. Когда Марго приблизилась к нему, я медленно вышла из-за дерева. Конечно, она могла обернуться, но ее волновал только диктофон.

— А потом вы нарочно оставили под телом след мужского сапога. Чтобы указать на Иеремию?

— Что вы, я бы никогда не отважилась притронуться к телу! Говорю же, мертвых с детства до ужаса боюсь. Нет, это чистая случайность. Я надела поверх кроссовок резиновые бахилы, они легче и удобнее, чем сапоги. После отмыла их и спрятала среди вещей Виктора Степановича — на случай, если все-таки наследила. Вообще-то я старалась следов не оставлять.

— А окровавленную одежду куда дели?

— Бог с вами! Какая окровавленная одежда? Видите эту куртку? — Жанна оттянула рукав у запястья. — У нее такая пропитка, что хоть под кровавым душем стой, ни пятнышка не останется. Я даже беспокоилась, не наведет ли кого-нибудь этот костюмчик на подозрения в мой адрес. На ваших-то допотопных плащах и курточках пятна остались бы. А тут еще выяснилось, что только я пришла к месту сбора после Иеремии. У меня чуть сердце не выскочило, когда вы заговорили о возможности подделать улики. Если бы хоть кто-нибудь задумался, у кого, собственно, была возможность подставить Иеремию, меня сразу бы вычислили.

— Я думал о подставе, — признался Василий, — но подозревал Джокера. Ведь и след сапога, и порез снизу вверх указывали на высокого мужчину. А у Джокера была возможность испачкать чужую рубашку, поскольку они с Мадонной обыскивали лагерь Иеремии. Вам повезло.

Жанна криво усмехнулась.

— Да уж. Вон куда докатило! Эх, и что бы мне не раскусить вас вовремя? Подозревала же… Совсем по-другому игра могла развернуться. Нет, меня на Мадонне заклинило!

— Из-за того, что она на Соню ополчилась?

— Да нет, этому я как раз значения не придавала. Понимала, что ненависть Мадонны к Соне стихийна — они же антиподы. Меня подвела интуиция. Надо было до конца за старую добрую логику держаться. Хотя логика тоже ввела бы меня в заблуждение. Она мне на Джокера указывала.

— Вам-то почему? — удивился Василий. — Вы же точно знали, что Марго он не убивал и Иеремию не подставлял. И потом, разве вы не вычеркнули его из киллеров за идею тройственного союза?

— Джокер был единственный, кто должным образом отозвался на мои намеки. Помните, я версии вам обрисовывала? Это было негласное приглашение «партнеру» подать знак. Когда я дошла до варианта с двумя киллерами, Джокер вдруг перестал паясничать. И обратился ко мне на «ты», хотя раньше «выкал». Спросил, думаю ли я, что они уже договорились между собой. Согласитесь, все вместе выглядело весьма многозначительно. Я и задумалась, не поторопилась ли его исключить. В конце концов, Джокер по жизни был игрок, а игроки всегда склонны к излишнему риску. Но он в тот же день меня разочаровал. Начал зачем-то дразнить Мадонну, которая и без того была на грани срыва. Я вся извелась от страха, что она вот-вот выхватит пистолет и перестреляет нас к чертовой матери. Если не считать его поведение идиотизмом чистой воды, оно могло означать только одно: Джокер считал Мадонну киллером и пытался спровоцировать покушение на себя, чтобы убить ее «при самозащите». Меня это совершенно не устраивало, поэтому пришлось срочно им заняться. Я ударила Джокера топором, а когда он начал заваливаться вперед, сообразила, что устраиваю ему медленную кремацию. В последнюю секунду успела схватить его за рукав и залить костер чаем. Страху натерпелась! Когда в палатку залезла, думала, Мадонна по одному моему сердцебиению догадается, что произошло, и притворилась спящей. А минут через пятнадцать заснула по-настоящему. И это было моей последней удачей. Мадонна, которой пришлось расталкивать меня утром, ни на секунду не усомнилась в моей невиновности. Хотя тогда я этого не понимала. Вот ведь комедия ошибок! Она боялась, как бы я не заподозрила ее в убийстве, а я — как бы она не проговорилась перед камерой о нашем киллерстве. И обе мы были уверены, что играем в одной команде. Я запросто могла чем-нибудь себя выдать. И выдала бы — если бы она вела себя адекватно. Ведь нам, по моему убеждению, нужно было согласовать дальнейшие действия. Но ее так трясло, что ни о каких переговорах не могло идти речи. У меня осталась одна забота: только бы Мадонна не сорвалась. Я старалась как могла, но — увы! — не преуспела. Правда, могла и не стараться, — Жанна поболтала фляжкой, заглянула внутрь, но пить больше не стала. Завернула пробку и сунула емкость в карман. — Ладно, что-то засиделась я с вами, а у меня еще дела. Пойду, пожалуй…

— Куда вы? — испуганно спросила Соня и покраснела. — Простите…

— Я на тебя не в обиде, — усмехнулась Жанна. — Не беспокойся, я не Иеремия, чтобы сводить с вами счеты за свое поражение. Проиграла — значит проиграла. Можете наслаждаться своим счастьем, по крайней мере, до завтрашнего дня. А меня ждет свидание с капсулой цианида. Прихватила для других, потом, когда эти объявили про контактное убийство, решила, что прихватила зря. Оказывается, нет, пригодилась!

— Может, не надо?.. Простите… я понимаю, это не мое дело, но все-таки… самоубийство — это как-то… — пунцовая Соня окончательно стушевалась.

Жанна с трудом подавила желание расхохотаться.

— Господи, крошка, каким все-таки ветром тебя сюда занесло? Не переживай за меня, подумай лучше о себе. Я от души желаю тебе выбраться живой из этой переделки, но, по-моему, шансов у тебя совсем немного. Если хочешь утешить меня напоследок, пообещай, что выполнишь мою просьбу. Пожалуйста, не приноси себя в жертву. Ни один мужчина на свете этого не стоит.

Частью сознания Василий понимал, что внимательно слушает Жанну, задает ей новые и новые вопросы вовсе не потому, что его так уж интересует правда. Просто он как мог оттягивал минуту, когда она встанет и уйдет, оставив их с Соней вдвоем. Эта неминуемо приближающаяся минута страшила его так, как не страшило ничто и никогда в жизни.

Василий не допускал мысли, что Соня молча уйдет, как только разговор с Жанной закончится. Да он просто не имеет права ее отпускать — хотя бы из соображений ее собственной безопасности. Какие у него гарантии, что Соня не наложит на себя руки? Никаких. Он на ее месте, скорее всего, так и поступил бы. А значит, ему необходимо найти слова, какие-то доводы… Но, силы небесные, какие могут быть доводы? Она же теперь не поверит ни единому его слову! И все равно он должен попытаться. Если не получится убедить, то хотя бы удержать ее около себя. До полуночи. А потом…

О «потом» Василий думать не хотел. Как, впрочем, и о предстоящем разговоре. И тянул, тянул время, задавая Жанне все новые вопросы. Но минута, которой он так боялся, все равно настала. Жанна закончила свой рассказ, метнула напоследок парфянскую стрелу о недостойных мужчинах, и ушла, оставив Василия с Соней наедине.

Он никак не мог заставить себя повернуть голову и посмотреть на нее. Что он ей скажет? Как начнет этот невозможный разговор? «Прости, малыш, я не хотел, чтобы так получилось»? «Я люблю тебя»? «И все-таки у нас были две ночи и целый день счастья»? Любая фраза, рождавшаяся в его усталом мозгу, казалась нелепой или неуместной. А время шло. И, чем дольше длилась пауза, тем труднее было начать. Василий с отчаянием подумал, что пройдет еще пара минут, и Соня уйдет. А он так и не знает, чем ее удержать. Не силой же, в самом деле!

И тут заговорила сама Соня:

— Я все понимаю, кроме одного: почему ты предложил мне поселиться вместе? Все объяснения, которые приходят в голову, либо пошлы, либо ужасны. И ни одно из них тебе не соответствует.

Василий ответил не сразу.

— Я не очень отдавал себе отчет в том, что делаю. После того судебного заседания ты выглядела такой потерянной, несчастной и беспомощной… как брошенный ребенок. Мама с детства внушала мне, что слабых нужно защищать. Тем более девочек. Я старался никогда не огорчать маму, поэтому до сих пор в некоторых ситуациях действую почти рефлекторно — до того, как успеваю подумать, — тут он, наконец, отважился посмотреть на Соню.

Почувствовав его взгляд, она подняла голову и сказала:

— Почему ты смотришь так виновато? Я благодарна тебе. Если бы не ты, я, наверное, не пережила бы той ночи — ну, после первого судебного заседания. А может быть, и самого заседания не вынесла. Но главное не это. Если бы не ты, я так и не узнала бы, что значит полюбить…

— А я уверен, — мрачно проговорил Василий, — что мы с тобой могли бы быть счастливы, правда, не знаю, как выразить это, чтобы не показаться глупым или банальным… Просто нутром чувствую, что мы подходим друг другу… В общем, без банальностей не получается. Я люблю тебя, Соня… Кстати, а как тебя зовут по-настоящему?

— Ты имеешь в виду — по паспорту? Елизавета. Но мне мое имя никогда не нравилось.

— Почему? Лиза — красивое имя. Мягкое, очень женственное. А почему — Соня?

— Это самое ласковое из моих домашних прозвищ. Кроме того, в восьмом классе мы ставили на английском сценки из Кэрролла, и мне досталась роль Сони. Моя единственная минута славы. Теперь твоя очередь. Ваше имя, сэр?

— Сергей…

— А псевдоним откуда?

— Был у Леонида Андреева такой горемычный персонаж.

— Отец Василий? — мгновенно сообразила Соня. — Но ты не похож на верующего.

— Ну почему же? — он невесело усмехнулся. — Я верил в массу правильных вещей. Например, в справедливость. В мечту жизни, которая обязательно сбудется, если за нее бороться. В свою способность сделать жену счастливой. В ее порядочность. В свою порядочность. В сентенцию, утверждающую, что порядочные люди не подставляют друг друга. И в другую, гласящую, что безвыходных положений не бывает… А сейчас я готов поверить и в бога, если это хоть сколько-нибудь нам поможет.

Они надолго замолчали. Первой опять заговорила Соня.

— Я знаю, что ты задумал. Собственно, угадать несложно. Если вопрос стоит ребром: или ты, или я, можно не сомневаться, кого ты выберешь. Так вот, предупреждаю: ничего у тебя не выйдет. Я не стану в тебя стрелять. Ни за что!

— Маленькая моя…

— Даже не начинай. Я знаю наперед все, что ты скажешь. Чтобы убедить меня, тебе придется пойти до конца.

— Соня!

— Не кричи, не поможет. В конце концов, за кого ты меня принимаешь? За стерву, которая, пристрелив своего любовника, набивает карманы деньгами, а потом живет долго и счастливо? Я что, давала основания для подобных оскорблений?

— Прости… Я не подумал. Это от безысходности. Меня сводит с ума мысль, что ты погибнешь, а я ничего не…

Он вдруг осекся. Потом потянулся к ней и расстегнул ремешок видеокамеры. Соня поняла, помогла ему избавиться от его «глазка», и они, не сговариваясь, отцепили от ремней свои рации и вынырнули из-под брезента. Только отойдя на сотню шагов от лагеря, Василий снова заговорил.

— Знаешь, мне пришла в голову шальная идея… Погоди, не радуйся, я вовсе не уверен, что она сулит нам счастливое избавление. Но крохотный шанс дает Помнишь, тот мужик в плащ-палатке сказал, что в случае срыва игры они выставят у острова сторожевые катера? А запас продуктов у каждого из нас на месяц. Я тогда еще подумал: к чему тратить столько времени? Почему не выслать на остров рейд, который покончит с саботажниками за пару часов? А потом понял: высадка десанта слишком дорого им обойдется. Потому что трудно найти дураков, которые согласятся поохотиться на вооруженных до зубов и к тому же отчаявшихся людей. В таких условиях еще неизвестно, кто окажется добычей. Это и есть наш шанс. Стараниями Жанны игра заняла всего пять дней. Восемь на двадцать пять — получается двести. Поделить на два — нет, считая Жанну, на три — шестьдесят шесть. Значит, у нас на троих еды на шестьдесят шесть дней. Если немного ужаться, то можно дотянуть до восьмидесяти. А если ужаться хорошо, то и до трех месяцев. Три месяца дежурства у острова тоже выльются им в кругленькую сумму — продукты, топливо, плата сторожам, откупные пограничникам. Не исключено, что через месяц-другой они махнут на нас рукой и снимут наблюдение. Понимаешь, у нас есть шанс дождаться какой-нибудь случайной посудины, которая поможет нам покинуть остров. Нужно только срочно спрятать продукты — пока они не спохватились. Идем скорее к Жанне, может быть, она еще не успела проглотить яд!

Председатель и десять членов правления закрытого клуба «Кураж» (only for men) не отрываясь смотрели на экраны мониторов — довольно неуместное украшение на фоне благородных дубовых панелей и антикварной роскоши салона яхты «Тритония». Всего мониторов было девять, но работали из них только три — центральный и два нижних. Десять минут назад четвертая картинка (в правом углу квадрата) спазматически задергалась и застыла, явив зрителям путаницу веток и листьев на фоне серого неба. Еще через минуту этот экран погас, и уже ничто не отвлекало внимания присутствующих от последних двух игроков, оставшихся в живых.

Почти все члены правления впились взглядами в нижние экраны — в лица Сони и Василия. И только председатель, Павел Игнатович Бардин, смотрел главным образом на центральный монитор, куда шел сигнал от видеокамеры, спрятанной в зазоре между одной из опор и брезентом шатра. Лиц героев на этом мониторе не различить — Соня и Василий сидели в четверть оборота к камере, — зато фигуры были видны целиком. Поэтому именно председатель первым понял, что происходит, когда Соня и Василий потянулись друг к другу, чтобы поскорее справиться с застежками на ремешках футляров с видеокамерами. Остальные зрители, увидев лица игроков крупным планом, должно быть, решили, что герои собираются поцеловаться.

Павел Игнатович с потаенной улыбкой откинулся на спинку кресла. Ожидая, пока до его товарищей дойдет суть происходящего, он занялся устным счетом, прикидывая сумму своего выигрыша. По самым скромным оценкам выходило, что она составит около двух миллионов евро, ибо основная ставка (сто тысяч) была сделана Бардиным на «аварийное» завершение игры. С учетом потерь (двести пятьдесят тысяч на организацию игры и две пятидесятитысячные ставки на Иеремию и Марго) чистая прибыль превысит полтора миллиона. Недурственно…

— Сволочь! — густобровый брюнет с выраженной восточной внешностью в сердцах треснул ладонью по дубовому столу. — Убыть, к такой-то матэры!

— Рустам Мамедович, дорогой, мы, конечно, готовы сделать скидку на твой кавказский темперамент, но вообще-то в солидном обществе к проигрышу принято относиться спокойнее, — промурлыкал председатель баритоном сытого кота.

Пока господин Мусабеков переваривал эту реплику, прикидывая, достаточно ли она оскорбительна, чтобы схватиться за кинжал, или пока можно ограничиться убийственным взглядом, господин Левачев, тоже поставивший крупную сумму на Василия, укоризненно заметил:

— С другой стороны, в приличном обществе не принято так неприкрыто радоваться выигрышу, Павел Игнатович. Рустам Мамедович потерял в общей сложности около миллиона.

— Позвольте, почему сразу — потерял? — всполошился господин Пфайфер, в числе прочего поставивший двадцать пять тысяч на Соню. — Они еще могут одуматься и вернуться.

— Прошу прощения, Александр Янович, но я больше не намерен идти на уступки, — твердо произнес председатель. — Мы только час назад договорились, что признание Жанны — последнее нарушение правил, которое мы допускаем. Сколько можно? Сначала двое игроков снимают камеры на ночь, потом киллер убивает при свидетелях, потом другой киллер объявляет о своем киллерстве… Интересно, осталось ли хоть одно правило, которое они соблюдали от начала до конца? Еще бы мне не радоваться выигрышу, Николай Михайлович, — ответил он на упрек Левачева. — По совести, он должен был достаться мне позавчера. И после этого я еще дважды мирился с вашим решением продолжать игру, несмотря на махровые нарушения правил. Все, довольно. Час назад вы все проголосовали, что это — последний раз. Игра окончена, господа. Пора подводить итоги. Что у нас с финансами, Евгений Константинович?

Казначей клуба, Евгений Константинович Белецкий, в котором Соня и Василий без труда узнали бы господина в плащ-палатке, встал, достал из кармана КПК, потыкал карандашиком в кнопки и начал отчет:

— Как вы помните, на организацию игры было выделено семь миллионов евро: по двести пятьдесят тысяч с членов правления и по пятьдесят тысяч с рядовых членов клуба. На сегодняшний день мы продали зрителям со стороны тысячу шестьсот семьдесят два билета, по тысяче евро каждый. Могли продать и вдвое больше, но в целях безопасности распределяли строго по рекомендациям членов клуба. За вычетом суммы на аренду зрительных залов, доход клуба по этой статье составил чуть больше миллиона четырехсот тысяч евро. Теперь букмекерская статья доходов. В настоящий момент ставок сделано на общую сумму тринадцать миллионов триста сорок тысяч. Как вы знаете, половина этой суммы пойдет на выплату выигрышей, а другая половина — в фонд клуба. По этой статье клубу пока причитается шесть миллионов шестьсот семьдесят тысяч. Но это не окончательная сумма. Поскольку мы разрешили делать ставки вплоть до начала последней серии, которую сейчас готовят наши монтажники, думаю, можно рассчитывать еще по крайней мере на миллион, даже больше, учитывая, что в последние минуты сумма ставок всегда возрастает. И еще один миллион поступит из сэкономленного призового фонда. В итоге получается около десяти миллионов. Аренду острова мы оплатили до конца года, причалы и стоянки на острове уже оборудованы, следующие команды игроков сформированы. Это означает, что проведение очередной игры обойдется нам миллиона в три. Следовательно, шесть, а то и все семь миллионов, взысканные на организацию первой игры, членам клуба можно будет возместить. Если вторая и последующие игры с точки зрения финансов пройдут столь же успешно, мы начнем получать прибыль. У меня все, господа. Спасибо за внимание.

— Ну вот, Рустам Мамедович, все оказалось не так уж и страшно. Четверть своего миллиона ты, считай, уже вернул, остальное возместишь до конца года, если, конечно, не будешь ставить с прежней горячностью. Теперь предлагаю обсудить меры, которые склонили бы будущих игроков к строгому соблюдению правил. И, может быть, внести поправки в сами правила. Кто за мое предложение…

— Одну минуту, господин председатель! — господин Квяткевич, самый младший из членов правления, вскочил с кресла. — Мне кажется, прежде чем приступать к обсуждению следующей игры, было бы неплохо решить судьбу этих игроков. Нельзя проводить новую игру, пока эти двое торчат на острове. Значит, нужно либо объявить им амнистию и вывезти их оттуда, либо отправить на остров карательную экспедицию.

— Убыть! Убыть, к такой-то матэри! — снова потребовал Рустам Мамедович.

— Ваше предложение мы уже слышали, господин Мусабеков. Я обязательно вынесу его на голосование, — успокоил председатель кровожадного горца. И повернулся к Квяткевичу. — Спасибо за своевременное вмешательство, Юлиан Витольдович. Сами-то вы что думаете по этому поводу? Простить или наказать?

— Думаю, дешевле будет простить, Павел Игнатович, — сказал Квяткевич, потерявший последнюю свою ставку с гибелью Мадонны и успевший обрести душевное равновесие. — Каратели потребуют хорошего вознаграждения. Если помните, мы обещали своим людям, что убивать им не придется. Они согласятся, конечно, но зачем нам лишние траты?

— Я сам! — взревел Мусабеков. — Лычно туда поеду ы зарэжу ублудков!

— Помилуйте, Рустам Мамедович, мы не можем этого допустить! — испугался господин Пфайфер. — Вы представляете, что сделают с нами ваши родственники, если вы не вернетесь оттуда живым?

— Они вас тоже зарэжут, — подумав, признал Мусабеков и несколько поостыл.

— Мы можем выслать своих людей и забрать продукты, — предложил господин Левачев, несклонный прощать гладиаторов, из-за которых остался без миллионного выигрыша.

— Не согласятся, — возразил Павел Андреевич Яковлев, проигравший совсем немного, потому что ему хватило ума сделать вдобавок к прочим ставкам небольшую ставку-страховку на сорванную игру. — Во всяком случае, я бы точно не согласился изымать продовольственный запас у хорошо вооруженных людей.

— Я бы не сказал, что они так уж хорошо вооружены, — заметил господин Пфайфер. — Василий выбрал себе в качестве оружия только пистолет, подводное и охотничье ружья, а Соня — один револьвер.

— Да, но зато Иеремия привез целый арсенал, — напомнил председатель. — Автомат, пистолет, снайперскую винтовку и даже ингредиенты для самодельной бомбы. Да и остальные снарядились вполне прилично. И все это добро теперь в распоряжении наших голубков.

— А почему придурки, которые обслуживают игру, не вывезли лишнее оружие и еду, когда ездили за трупами? — раздраженно поинтересовался господин Левачев.

— Потому что мы не отдавали им такого распоряжения, Николай Михайлович, — преувеличенно терпеливо объяснил председатель. — Согласен, это наше упущение. Но, в конце концов, на то она и первая игра, чтобы обкатать правила и извлечь уроки из ошибок. В следующий раз будем умнее. А пока нам нужно решить судьбу двух игроков из первой, пробной партии. Я присоединяюсь к Юлиану Витольдовичу: дешевле их простить. Тем более что у Сони есть родственники, которые, по идее, могут устроить нам неприятности. Нет, устроить — это вряд ли, но энергичные попытки с их стороны могут обернуться лишними расходами с нашей.

— Погодите, мы же договаривались не вербовать игроков, у которых есть семьи! — вмешался в разговор молчавший до сих пор господин Новиков.

— Вы забыли, Антон Михайлович. Мы сошлись на том, что это требование сильно ограничит выбор и обеднит игру, поэтому договорились обойтись условием об отсутствии иждивенцев. Так что вы думаете по поводу предложения сохранить жизнь нашей парочке?

— Ну… не знаю. В принципе, я готов их простить. Любовь — штука непредсказуемая. С другой стороны, а как мы их вывезем? Когда наши люди подойдут к берегу, голубки наверняка решат, что на них началась охота. Спрячутся или, чего доброго, палить начнут. Стоит ли рисковать?

— Оставить у причала катер с заправленными баками, а самим отойти за горизонт, — высказался Квяткевич. — Положить на видное место карту и записку с предложением убираться к чертовой матери. Они наверняка клюнут.

— Да почему мы должные ними возиться, скажите на милость! — взорвался молчавший до сих пор господин Хавченко. — Добро бы мы обсуждали судьбу Жанны, которая сражалась, как дьявол, до самого конца. Я иной раз дышать забывал, когда она выходила на охоту. И, если бы речь шла о ней, не то что катер, личную яхту предоставил бы для ее спасения. И миллиона из собственного кармана не пожалел бы, хоть она и раскрылась напоследок. А этих за что спасать? Соня всю игру только и делала, что тряслась. Василий — тоже мне киллер! — убил одного-единственного человека, хилую девчонку, и то нарушил правила. На кой они нам сдались?

— Черствый ты человек, Борис Федорович, — укорил председатель. — Неромантичный. Небось, в детстве только про войну кино и смотрел. Люди пережили такую драму, показали нам такой накал чувств, а ты — «на кой они нам сдались». Да если бы мы продали сценарий в Голливуд (а кстати, почему бы и нет?), нас просто принудили бы вставить туда любовную линию. Это же придает зрелищу глубину, объем, как ты не понимаешь! И, в конце концов, можем мы просто пожалеть несчастных влюбленных, которым никогда в жизни не везло? Глядишь, на том свете лишнее доброе дело зачтется… Что, не убедил? Ну и пес с тобой! Давайте уже голосовать. Согласно овеянной веками традиции, прошу тех, кто хочет сохранить нашим героям жизнь, поднять большой палец правой руки. Те же, кто жаждут их крови, пусть перевернут правый кулак пальцем вниз. Итак…