«…А если кто меня обидит,
Я буду радостно дрожать…
…Я чист, Господи, чист,
Свят, Господи, свят!»
«Мой ответный ход — шизофрения…»
— Здрасть, а Света дома?
— Нету ее, гулять ушла!
— Как — гулять?! А… а с кем
— Да не знаю я, черт бы вас всех пробрал, ухажеры!
Вот блин, даже и дверь не открыла! А сказать бы, я грубил, хамил, гадил бы тут под дверь! Так ведь нет! Тихий, вежливый мальчик. В косухе и грязных джинсах. С хайрами до лопаток. Но ведь косуха–то — новая, и хайры резинкой стянуты. А джинсы… ну, не отстирываются они. Харлею его байк надысь до двух ночи майстрячили. Легче, правда, не стало — только доколбасили его нафиг — еще бы, под «Sex Pistols» и портвейн–с–паленойводярой+пиво много наладишь! Приполз на бровях в пять утра… Влада меня порезала на ремни. Но я усиленно блевал в объятиях «белого друга», прикидываясь настоящим панком, и ее визги–писки долетали до надорванных металлом ушей урывками, между спазмами, помогая очистке организма — и на том спасибо! Когда я с превеликой натугой сполз к обеду, она швырнула в меня мазутно–бензиново–спиртовые штаны:
— Давай быстро, тварь, в ванную, я тебе воды набрала уже, порошок на антресолях.
— Угу, — это вслух, а мысль одна: «Пошла в жо–пу–у-у-у…»
— Только не свали там ничего, алкаш! — орет она мне в спину, вызывая новый приступ блевотины. Меня вырвало на штаны, которые я нес в руках, еле успел подставить.
— Смотри там, путем отстирывай, а не просто жмакай! — вопит Владушка — кровопивушка, — а то развел тут… Не дом, а притон токсикомана, гараж, твою мать!!!
Эх, а вот мать бы ей и не трогать! Нету у меня матери. Дура эта вот крашенная, красотка бессмысленная, злющая, как Цербер. Бешу я ее, добиваю, гопницу долбанную. Родная мать небось, не такая! Какая ни была, а все не так, не будет родная мать как эта змея травить! Я ее не ненавижу, собственно, за что? Орет — так и пусть, у Харлика родная родительница — крокодил–крокодилом, папа тиранозавр, крокодители, короче. А Влада меня кормит, поит, наливает. Футболку «Гр. Об.» вот мне на днюху преподнесла, и хату освободила. Курит, как паровозное депо, и мне на «пыхтелки» дает. С ней и выпить, и по душам побакланить можно. Я ее, возможно, даже люблю, по–своему. Красивая она баба, стерва! По секрету, так лет в 12–13 я ее так хотел, крыша съезжала, когда она меня унижала, просто выть был готов от желания. Вот с тех пор я и с одной стороны не выношу сексуальных извращений, а с другой тянусь к унижениям. И сам себя не понимаю — чего мне больше хочется — трахнуть стареющую мачеху наконец, или продолжать терпеть ее насмешки дальше? Ведь нравится же мне это… Когда она шлялась по утрам, злобно собираясь на работу передо мной почти не одетая, я завороженно следил за каждым ее резким движением. Знаете, как у Фишева:
«Я очень хочу тебя… мама!»
А уж тем более зная, что эта худая, злая женщина тебе не мать, и значит, в принципе можно… Она извратила мое сексуальное подсознание, сама того не подозревая. Разбудила страсть к кровосмешению, изврату. Тягу к боли и
Да и не знаю я кроме Влады другой матери. С трех месяцев она меня на себе тащит. Хотя могла бы, обнаружив синее от голода, уже даже и не пищащее чудо под дверью, 19-летняя Влада очень даже могла бы испугаться и сдать меня в детдом… или еще лучше — бросить в помойку, милицию там вызвать… да мало ли, как еще поступают в подобных случаях «честные граждане» — вонючие ублюдки!! Родных детей бросают, насилуют, истязают. А моя милая мачеха не такова, хоть сукой и прикидывается! Да, не балует, но зато по голове может не только треснуть, но и погладить. И ведь даже не догадывается, что скрывается за моими невинными взглядами. Так что, пусть орет, имеет право. И в самом деле…ух-х, рептилия.
А сейчас–то мне чего делать? Опять пойти по улицам шляться? Мерзнуть… Гитары нет, денег нет и не налабаешь! Сейчас дождь пойдет, на улице никого. Так куда же мне? Жрать охота. Нет, не сильно, но все же… К Герке рвануть? Не знаю. Ах, да, так ведь она же в Питере. С сынком какой–то продюсерши, идеальная любовь, мля! Может, и так, что я про
А ведь после этого мы больше, в общем–то и не виделись. Вот ведь как. М-да, а жаль. Я как представлю, что кровную, собственную сестру трахал, так губы пересыхают, мурашки бегают.
Конечно, можно бы и Владе предложиться, но мне мои тайные мучения приятнее. И потом, вдруг мне не понравится, или совесть заест (что, конечно, навряд ли!). Или понравится слишком, а она больше не даст. Да еще много чего, а в мечтах…
В мечтах у меня — Светка. Эти бедра надо видеть, чтобы меня понять! Какая шикарная плоть, Боги и Дьявол!! Да прогуляться в нее — что рай трахнуть! И от того, что она меня близко не подпускает, хочется еще больше, дурочку! Лучше бы сразу, а так — я ее убью скоро!
Ну как же так, а ведь мы договаривались, я думал, мы сейчас гулять пойдем, шел, волновался. Дура ты, я же люблю тебя! Наверное. По крайней мере — хочу ужасно! Прям трясусь весь! Когда удается заглянуть в зеленые глаза с искорками, два темных солнышка на круглом личике, я замираю в сумерках нежности, сердце мучается сладко и больно. Мне хочется изорвать ее на клочки и каждый клочок, истекающий кровью, поцеловать. Так, как Гумберт мечтал вывернуть наизнанку свою маленькую Ло, и перецеловать ее перламутровые внутренности. Трогательная романтика извращенности. Ну, неужели, Боже мой, неужели… О чем это я? Вот и дождь.
Найти какой–нибудь подъезд? Или остаться мокнуть? Один черт, ведь Светки дома нет, она с кем–то гуляет! «Ухажеры», значит, кто–то успел до меня увести ее в серый день, куда–то под крышу собственной похотливости. Или может, сидит сейчас в «Родине», на сдвоенных местах «Love Seats» и жмет ее к себе, мою, мою пухлую, мягкую, нежную Свету. Ну, уж нет, я ее знаю, она так просто не дастся, и места у них обычные, и руку его в темноте она отталкивает. Вот будто самой не хочется! От этих мыслей я улыбаюсь и радостно пинаю консервную банку.
— Ой–ой, поглядите, какой он раздолбай! — изгаляясь, корчат рожицы девчонки, не очень трезвые и в модных коротеньких курточках с полосочками тел между ними и узенькими джинсами.
— А у тебя клевая попа, поверти так еще раз! — кричу я. Они чего–то ворчат, и отваливают. Стоит гопнице прямо указать на ее задницу — она туда и пойдет. Это вам не неферша, которая еще и встанет повыгоднее, и расскажет где у нее на самом–рассамом месте симпатичная родинка. А то и покажет…
От нечего делать, я встал на остановке и принялся читать «объявы» — совсем рваные, не совсем рваные, и свежие. «Пропала собака» — и я тоже пропал. «Утеряно», а что утеряно — непонятно, но видно, че–то важное, раз предлагают вознаграждение! Вот бы найти эту фигню, и получить деньги. А потом… Да, с деньгами всегда можно разобраться, особенно, с халявными! Да скорее всего, пропить! Я люблю помечтать, про деньги, че есть, то есть! Оп–па, кто–то косуху продает! А, да, у меня уже есть одна, новая совершенно — я любовно погладил жесткую кожу, чуть зацепившись ногтем. За нее я целое лето корчился в прошлом году. Мышцы спины потянул, до сих пор маюсь. Ага, вот: «Школа практической магии и парапсихологии госпожи Златы Скиф», — о, как! «Овладение астральной практикой, бытовая и любовная магия, защита от сглаза, практика снятия родовых проклятий…» Ой–ой, а может вы и по воде ходите, и мертвых поднимаете, госпожа Скиф? Я горько усмехнулся — мне не то, что поднять, мне узнать хотя бы, где лежит мама… Позвонить этой дуре, Злате–в–халате, да и сказать: «А летать вы не учите? Могу к вам преподавателем засобачиться!» Каково? Да, фамилию–то отхватила — Скиф! Это вам не Иванова, и не Мышева! Ай, да пошла она! Достала. Светку–то я сегодня все равно не увижу. Хотя, может быть. Сердце стукнуло о прутья грудной клетки в предчувствии возможности неожиданного поворота дел. Это единственная настоящая моя радость в жизни — ожидание приключений. Пусть, дурацких, пусть мелких и совсем на приключения не похожих, но я из любой ерунды готов создать событие. Просыпаясь утром, я планирую день только для того, чтобы потом дать какой–нибудь мелочи разрушить весь стройный порядок дел, и, замерев, следить, как они рассыпаются прахом. Это как игра в боулинг — кегли–дела выстраиваются правильным и единственно возможным для разумного существа порядком только для того, чтобы их разбили тяжелым шаром. Они разлетаются в неком недоумении — как же, ведь все было так правильно? А игрок, катнувший шар, прыгает от восторга и получает свой выигрыш. Мой выигрыш — приключение. Случайный секс и неожиданная пьянка, поход на природу или поездка «на хату». Мордобой с гопами или ночь в ментовке без документов, — а ведь точно помнил, что они в кармане… Перепадает по всякому, но в том–то и дело, что ты этого не ждешь. Так я пробил ухо. Так я нашел объявление о косухе. Так я попал на «Арию». Так я переспал с Геркой. Так я сгонял в Самару, и меня там сцапали скинюги, но я от них слинял, и мерз как собака на берегу реки всю ночь в одиночестве. Такой волшебный кайф словил — ночь на Волге, я один, и тишину лишь плеск волн нарушает… потом расскажу. Ведь и это не было моим идальным ощущением. Так я ночевал раз десять в ментовке, за что Влада закрывала меня в квартире. Я заколебался этим однажды, и убежал — кинул друзьям ключи в окно — и схлестнулся с гопами на смерть. Рожу неделю ломило. Зато Светка пришла меня проведать, и впервые поцеловала…
Когда плавное течение дня вдруг нарушается, и мой кораблик напарывается на подводные камни неожиданностей, я терплю крушение радостно, нет, я его не терплю — я им наслаждаюсь. Сладкая тревога сжимает сердце — и оно удивленно замирает — что–то будет? Ты идешь в библиотеку после лекций — голова зудит, руки трясутся — тебе ужасно хочется спать, тело рассыпается в прах. Проклинаешь все на свете, и — оп! — библиотека закрыта!!! Да, внешне ты бесишься, но ровно настолько, насколько требуют приличия — вот, время ушло, да лучше б я спал дома! Да пожрать бы точно уже успел! «Вот дерьмо!» — орешь ты, и разворачиваешься с самым сердитым и несчастным видом, полный решимости немедленно ехать домой!!! Но… приключения уже постучались и стоят, ухмыляясь, у двери твоей души. Они уже вытерли ноги, и готовы войти. А ты еще продолжаешь сам перед собой ломать оправдательную комедию: топаешь на остановку, звенишь в кармане мелочью. Но черт на левом плече шкрябнул коготками по внутренностям — «А может быть…» «Нет, не может!!! Я слишком устал!» — орешь ты на черта. Но черт не верит, что можно быть слишком уставшим для приключений, ведь черт этот — ты сам. И шаг твой замедляется. Пока совсем не остановишься, глядя по сторонам — направо пойдешь, домой попадешь. А налево — оно и есть налево. Все. Идешь налево, хотя чего–то где–то еще ноет — ну поехали домой, ну, жрать же охота. Дома поспать можно. Но, зная, что мог бы погулять, я не засну! Ведь что–то упустишь — и все, больше не вернешь, и не узнаешь, что потерял. Потрошить каждый день, как больной маньяк, хватать за хвост молодость, лететь по ветру и выворачивать наизнанку время, ища в каждом уголке Ощущения — вот что есть я, мое дело и мое счастье!
Я на противоположной остановке — все, шар разбил кегли, только получи свой выигрыш. Что это будет на этот раз — пинок под ребра, или благосклонный взгляд прекрасно–похотливых глаз? Ох, не знаю! Но меня томит, ломает это предчувствие, да так, что повышается давление. От жадности трясутся руки — больше, больше ощущений, болезненных и сладких, горьких и едва уловимых. Ах, да если бы я мог летать! Я помчался бы туда, Бог знает куда! «Троллик», первый попавшийся повез меня в неизвестность. Ох, сейчас выйду где–нибудь и нарвусь… А если нет — значит, завтра! Лишь бы этот день скорее кончился — без Светки, без приключений. Чем больше времени проходит, тем ближе я к НЕМУ — Главному Приключению В Моей Жизни. Лишь бы не подохнуть, когда где–то там, через сколько–то лет я пойму, что «Вот Оно, Начинается…»
«Аграрка» — выскакиваю чуть не на ходу, хотя только что думал доехать до Горса, чтобы наверняка — но вдруг Это здесь?
Спустился в переход, беспокойно озираясь — тихо, пусто! Нет, не в том смысле, тихо — орет какая–то попсня, но не слышно смеха, мата и гитары лабухов. Бабулька–алкашка просит на бутылочку — «наш человек», аскерша старая. Что же это, я не обманулся, когда думал ехать дальше? Но проклятое нетерпение помешало! Ну вот, теперь опять тащиться наверх, терпеть медленный ход «тролля рогатого». А ведь во–он уже где был бы! Ду–рак! А с другой стороны — вдруг они бухают где–нибудь здесь — в парке, в подъезде (в каком?!), или вообще в ближайшем «комке» выбирают портвейн?
И вот ведь, казалось бы — ну что это за дерьмо — все только пить да пить, и больше ничего? Но так легче нарваться. Хотя, острота ощущений конечно, не та. А впрочем… Да, фиг с ним, лишь бы найти кого–то. Ну, хоть кого–нибудь!
Я рванул обратно вверх по лестнице, кинул два рубля в коробку:
— Бабуль, тут таких как я не было?
Она принялась хрипло выть, благословляя меня, всячески призывая на мою голову здоровья, тащила Бога с небес себе в союзники. Да заткнется она, или нет? Я повторил вопрос погромче.
— Да нет здесь никого и не было! Полчаса ошиваюсь.
Девчонка возникла так неожиданно, что я отшатнулся. Она усмехнулась и протянула мне ладонь:
— Хой, я Ведьма.
— Хой, Русый.
— Заметно!
Мы стиснули руки в неферском пожатии, разглядывая друг друга. Ей лет 16–18, не больше. Личико нежное, мягко–овальное, с оттенком циничности. Светлые, рыжие стриженные волосы с веселой небрежностью топорщатся чуть завиваясь. Подкрашенные серо–голубые глаза выразительные и с налетом загадочности, разглядывают меня. Я увидел то, что видит она: «Парень лет 17, чуть повыше меня, насмешливые прищуренные карие глаза — хм, совсем не простые. Клевая косуха, необычная, где достал? Ухоженные русые волосы стянутые в длинный хвост. Симпатичный обветренный рот, удлиненный хрящик носа. Ничего так парнишка, из наших! Но явно не панк, слишком чистый. Металлюга? Наверняка. Кажется, со спиной проблемы, немножко крючится в сердечном позвонке, как я, бедняжка!» Я улыбнулся — почти угадала. Приятно такой симпатяшке нравиться!
— Ведьма, ты бухать хочешь?
— Ой, да кто ж не хочет? Холодно, продрыгла вся! Где народ шляется, блин! Шла, думала все здесь! А приперлась — только время терять! Русый, у тебя деньги есть?
Я посмотрел на ее тугие полные бедра, обтянутые джинсами «дырка на дырке» через которые видно тонкие черные колготки… Меня как крапивой укусило — хочу!! Хоть потрогать, просунуть пальцы под расползшиеся ниточки, до теплой кожи… У-ух!!
— Нет у меня денег. И гитары тоже нет, — пробубнел я, не отрываясь от созерцания. Она проследила за моим жадным взглядом и самодовольно усмехнулась: «Лишние дырки прожжешь, мальчик!» Я с трудом оторвался. Она повернулась, булавки, густо нацепленные на ее дешевые берцы и штаны звякнули как призыв, и я вздрогнул. Не могу! Сколько я еще продержусь без девушки? Эх, Светка, ну почему ты меня не хочешь? Зато Ведьма, похоже… Да ну, хоть бы и так, да только где? У нее? Навряд ли. В парке — сдохнешь. В подъезде — не захочет. Тьфу, я еще даже имени ее не знаю, а уже «под юбку» ей мысленно залез. Планы строю! Но ведь гиперсексуальности не прикажешь! И она такая округлая, плавная, смачная. У–у–у, это невыносимо! Зачем меня так дразнить впустую — ведь наверх поднимается, будто танцует! Блин, да нет, походочка у нее нормальная, неферская, раздолбанная, будто мешок цемента тащит. Но для меня танцует. Голая. На столе. Ерш твою медь! Хватит глядеть на ее «мадам Сижу», или сдохну. Я забежал вперед, заглянул ей в лицо:
— Ведьма, мы куда идем?
— Ну, для начала в подъезд, поссать.
— А потом? — вот и сердце сжалось — «а потом», волшебные слова, с запахом новой истории!
— Потом за гитарой к одной девчонке, если она дома.
И усмехнулась, так сладко, и так… нет, не пошло, а как–то… загадочно, что ли? Нет, это дешевые бабские трюки, на которые я все еще попадаюсь по молодости и неопытности. Или может… она правда ведьма? Да нет, быть не может, просто красивый ник, да и только! Торба у нее «КиШ». Ладно, спрошу.
В подъезде пока она торчала этажом выше я спросил, как можно небрежнее:
— Ведьма, слышь?
— А-и?
— Тя как зовут–то, на самом деле?
— Яна, — и кажется, снова усмехнулась. Спустилась вниз, блеснув в полумраке глазами. Подошла так близко, что мне стало страшно — а вдруг поцелует?! Чего я испугался, не понять, и чтобы это скрыть, поспешно закурил, протянул ей:
— Хочешь?
Голос сдал от волнения. Она помотала головой:
— Бросила!
— Вот это молодец.
— Ага, молодец, пять лет бросала. Сколько курила, столько и бросала.
— Ого, ни фига! — я почти восхитился, это того стоит.
— Мы к кому идем, может, я знаю? — надо же что–то сказать, а внутри все так предательски дрожит, как будто я еще никогда с девушкой по улице–то не шел, а не то что …
— Может, и знаешь. Логика, Ульянка. Маленькая такая, 14 лет. Нет?
Я подумал, помотал головой. Но, вроде, че–то знакомое. А впрочем — нет.
Три звонка — коммуналка.
— Здрасте, а Ульяна дома? — самым вежливым тоном, какой можно изобразить ее простуженным голосом «дрянной девчонки». Хрупкая женщина с хвостиком, видно, мама, сообщила нам, жалуясь:
— Нет ее, совсем у меня ребенок с ума сошел, у нее через месяц в «музыкалке» экзамены, а она… — и махнула рукой, вздыхая. Мы понимающе закивали, будто не были такими же раздолбаинами.
— Ну, вы ей скажите, Яна заходила, пусть она мне позвонит.
— Хорошо! — и дверь закрылась.
— Прикинь, девчонке 14, а она 10 лет со скрипкой в обнимку! Ребенок только ходить научился, а ему в ручки под хватательный рефлекс — скрипочку. И вот теперь — радость такая, заканчивает! Вот, наверное, забухает.
— Зато профессия, и в группу можно.
— Да, и знаешь, как аскать клево! Блин, за полчаса — полтиш!
— Вот бы нам сейчас хоть тридцаточку!
— Ага, это точно! И жрать охота! — жалобно вздохнула она.
— А мне–то! Я сегодня только один раз перед колледжем чаю попил.
— Подохнуть! — говорит она: — Я тоже.
— А ты где учишься?
— В универе, ВЭГУ знаешь?
— Знаю, в Зеленке.
— Нет, у нас на Телецентре, факультет СКД. Я — менеджер СКД! — не без гордости косится она на меня.
— Во как! — я нифига не понял, кроме того, что это реально круто! Но, Боже мой, что же мы будем делать, ведь и в правду очень голодно! Вот бы как–то… халяву что–ли какую! Если она ведьма, сложили бы способности и чего–нибудь навлекли на голодные головы. Отвлечься пока разговорами.
— Ян, а ты… в смысле, че за ник у тебя?
— А че, плохой?
— Нет, очень хороший, просто как–то, как сказать? Не так–то просто!
— Я тебе скажу, Русый, — начала она так спокойно. — Я просто, действительно ведьма. Не хочу никого обманывать. Пусть люди знают, и кому не нравится — валят! Я ведь никого не заставляю, просто предупреждаю. А то потом — ой, ты такая–сякая, я‑то думал, а ты! Чтобы не думали. Но ты знай, я не злая. Хоть и не добрая. Но если что — обращайся! Я не откажу. Не имею права отказывать в помощи, если от души попросишь.
Я кивал, жутко обрадованный — смотри–ка, теперь мы вместе
— В магазин, там халява! — ожила она, стряхнув рабочее напряжение и решительно потопала вперед, почти волоча меня, обалдевшего, за собой. Руки склеились от «дынного сока», не разлепить! «О, не кончайся это чувство», — я радостно улыбался — вот, вот оно, то, ради чего я не поехал домой и подыхаю сейчас от голода и усталости, практически не замечая этого за радостью — а вдруг мы подружимся? Ведьма, настоящая, счастье–то какое! Люди добрые, смотрите, я иду за руку с Ведьмой, я не один такой! Теперь–то я точно полечу! Она ведь поделится? Непременно рассказать ей сегодня же, как я учусь летать, и мне не хватает всегда совсем чуть–чуть, немножко донорской крови»! Зазудело сейчас же схватить ее, расцеловать прижать к себе… еще сильнее, и… ой, нет! Опять я за свое!! Не–ет, не сейчас. И немедленно здесь и как угодно. Но мы же не для того друг–друга нашли. А Яна вдруг расхохоталась, не оборачиваясь. Я заморгал — чего это она?! Ах, да, мы же еще держимся за руки, и она все слышит! Я ужасно смутился, покраснел до ушей — еще не могу превращать свои тайные желания в откровенные без последствий, только учусь. А ее это, похоже, нисколько не волнует, привычно. «Сексуальное развитие девушек происходит на порядок быстрее» — всплыла не в тему дурацкая фраза из учебника. Вот, блин! Облажался на радостях! Дело ведь не в том, что я подумал, а в том, что меня это смущает! Лох. Яна толкнула дверь магазина и безошибочно направилась к дегустационному столику. Милые девушки, заученно улыбаясь, стали втолковывать нам про рекламную акцию — вет–чи–ны!! Янка, нет, я тебя трахну! Вот только напьюсь.
— Ага, понятно, а попробовать можно? — и, не дожидаясь ответа, принялась с видом знатока многозначительно жевать крохотные нарезочки. Я посмотрел на нее, и решительно схватил такой же кусочек. Обильная слюна, как у бродячей собаки, не дала колебаться, и я проглотил на счет «раз» один кусочек, на счет «два» уже жевал другой. Вкуууусно! Янка, куражась, толкнула меня в бок:
— Как ты думаешь, мне кажется, первый как–то…
— Нет, я, пожалуй, как–то, не разобрал! Можно еще? — и схватил очередной треугольничек. Так мы жрали, сколько позволяли приличия, и еще чуть–чуть. Нас чуть не прогонять взялись. Мы обожрали весь стол, и смылись под недовольными взглядами «рекламщиц».
— Эх, кайф! — довольно вздохнула Ведьма, облизав губки.
— Знай голодных халявщиков! — крикнул я, удаляясь от «кормушки». Неплохо, совсем неплохо!
— Теперь… — начала она,
— В переход! — закончил я. Ну, взаимопонимание ангельское! Вот это дру–уг! Я от нее тащусь. Сам бы я фиг решился столько сожрать, а с ней — ничего, практически сыт! Теперь еще…
— Пива бы! — вот, снова понимает.
Еще на подходе к переходу мы услышали то, что так хотели — смех, мат и гитарное бренчание. Значит, друзья, значит — пиво! Viva, неформальское братство! Может, и Дикая Дика, мой чудный дружочек там? Очень давно не видел я её, скучаю!! Это мне Ведьма навеяла — я ведь уже надеюсь обрести в ней нового, столь мне необходимого друга–девушку!
Их было пять человек — разнорослых, почти пьяных, две девчонки и три парня. Девчонок я знал — высокая Алекс в черных джинсах, косухе и очках на дружелюбном лице и полненькая хорошенькая Мышка в длинной юбке. Дики не было, эх… Также я узнал Священника — Изгоя, а вот двое других мне неизвестны. Зато Ведьма со всеми обнялась с радостными визгами, а с Изгоем долго о чем–то шепталась, улыбаясь, чем вызвала приступ, в общем–то, необоснованной, но болезненной ревности. Мышь и парень по имени Ветер лабали, я и смахивающий на колющегося Горшка Тяжкий пели, а Алекс аскала. Делала она это — залюбуешься! Подойдет к прохожему, заломает такое голодное лицо, что жалость одна, и проскулит:
— Помогите бедным музыкантам! Изыщите копеечку!
Тут только самый черствый выдержит — и в подставленную бандану летит мелочь, а то и «чирки». Когда кто–то положил полтиш, мы завыли благодарно, и заорали: «Спасибо!!!!» так, что чуть не распугали прочих желающих помочь пропащим талантам.
Я не забыл краем глаза следить за Ведьмой — она доверительно наклонившись к Изгою что–то интимно ведала ему, и оба смеялись. Она похлопала его по руке, стянула с него бандану, и встретила человеческий поток противоположный тому, что обрабатывала Алекс. Блин, глядя на ее рыжий лохматый затылок, сильную спинку и то, что ниже, я все думал — Ведьма, ну, пожалуйста, о, пожалуйста! Я не просил пока ее помощи, но хотелось упасть на колени и умолять — ты же ведьма, помоги же мне!! Я столько лет, семь долгих лет без перерыва, мучаясь и не веря самому себе, надрывался и расшибал колени, сломал руку и даже попал в больницу с сотрясением когда решился поверить, что я могу, теперь действительно могу лететь. Я вышел оттуда, и — ты не представляешь, каких трудов мне стоило не разочароваться, не бросить это все, и снова, надрывая пупок в чертовой попытке лететь!!! Мне предлагалось так мало — всего лишь подчиниться Дьяволу — и лети! Но нет. Я свободен, как и прежде — но не лечу! Временами я готов был звать Его сам, и просить — забери ты мою волю несчастную, только дай сделать Это! И что меня держало тогда? А может, Он сам презрел меня за мой отказ? Потом я понял — или где–то прочел? — что мне не достанет сил. И я не смогу. Пока кто–то, такой же, как я, не поделится со мной собой. Своей силой. По доброй воле. И вот тогда… Ведьма, я прошу тебя! Что ты хочешь взамен? Ах, да, надо же чтобы бескорыстно! Ну, хорошо, я просто больше не смогу молчать. Я буду тебя умолять.
— Русый!
Я вздрогнул, будто меня ударили. Я, оказывается, стою молча, а все поют, и Ведьма осторожно трогает меня за рукав. Я с надеждой уставился на нее — ЧТО???
— Ты все еще хочешь пива?
— А? Пива? В смысле?
— В смысле?! В смысле просто пива! — она смеялась, и в глазах ее прыгали черти, будто уже все знает, и просто ждет, чтобы я сказал. Сказать? Я открыл рот, и… закрыл. Не сейчас. Нервно сунул в зубы сигарету. Охренеть! Да я весь трясусь. Господи, ну почему не сейчас? Почему прямо сейчас нельзя?
Она покупала пиво, а я слушал в ушах грохот собственного сердца, оно тяжелым локомотивом каталось по желудку.
— Кто ходил — тому и первый глоток!
Она радостно свинтила голову бутылки, как злая кошка птичке, и стряхнула с рукавов назойливую пену, словно известный сексуальный процесс. Меня это добило, и я заржал, как ненормальный, громко и дико. Сгибала пополам и била плеткой истерическая дрожь, я чувствовал себя свихнутым чучелом, но не мог остановиться. Совершенно не смешно, скорее больно. Ведьма смотрела в сторону, пока припадок не покинул меня, потом протянула мне баллон. Я думал, она спросит что–нибудь вроде: «Че ржешь?» и посмотрит так, что от меня останется горстка униженного пепла, да еще и плюнет сверху для довершения картины. А
— Спасибо! — вернул я ей «батл», но вовсе не пиво имея в виду.
— Не за что, — пожала она плечами, и отпила еще. Потом… притянула меня к себе и поцеловала, да так, что я о–бал–дел!
Жаль, что этого не было на самом деле. Но мне это нужно было. Правда. Как укол анальгетика. И я его не получил. Мучайся, Русый, мучайся! Не целуй меня, Яна. Мучай меня, тайно… не знай, что мучаешь…
Сидим, значит. наливаемся по самые глаза.
Смотрю на Янку, и про Дику думаю. Общего у них, двух феечек, маловато — только и того, что обе неформалки и жутко отвязные. Но навевает мне Ведьма Малолетнюю подружку мою, как полудетьми дружили–бухали. Потом разбрелись как–то… Почему? Странная вещь — жизнь, и особо человеческие отношения. Cижу вот тут, и не знаю, как к Янке подобраться поближе, а ведь уже законченным дружочком своим считаю!
Вторая бутылка «777» подходила к концу, когда Яна поднялась, шатаясь и не без труда.
— Ой, народ, я пойду, поссу, — тут она хихикнула, вцепившись мне в плечо, чтобы не упасть. — И домой!
— Как — домой? — испугался я. А как же наш разговор?! Я не могу ее так отпустить!
— Янка, я не полечу без тебя! — крикнул я ей вслед. Все захохотали, а она обернулась, посмотрела на меня так внимательно и совершенно серьезно:
— Щас, я только поссу!
Я прислушался к себе — вроде не такой уж и пьяный. Хотя, надо попробовать встать — хоть до остановки Янку довести, может, успею что–то сказать! И поцелую хотя бы, уж точно! Зачем сдался мне этот ее чертов поцелуй — пес его знает, но в дурную башку влетело — «не вырубишь топором»! Хотя из башки–то, да топором… и поцелуй не чертов, а ведьмин. Вот, видно в этом все и дело! Я поднялся, держать за почти совсем никакого Священника — Изгоя. Ничего, ноги еще приличной прочности, пока туда–сюда, домой совсем трезвый приду. Владка «пошинкует» — ну и пошла она! Сексуальных снов больше будет.
— Ребята, я домой!
— А-а, ну пока! — сказала Алекс, протянув шаткую руку. Я кое–как попрощался, и повлекся навстречу ночи, выползающей из густых, как мутная вода, сумерек. Перехватил Янку по дороге, она попыталась взбрыкнуть:
— Не, погоди, щас пойдем, надо же попрощаться!
— Нет, не надо! — помотал я тяжелой головой, крепко держа ее. Кровь загоралась от близости этого тела, этой девушки, прекрасной и грубой. Она была совсем пьяна, куда хуже меня. Вот и хорошо!
— Нет? Ну не надо, так хрен с ним! — мотнула рукой. — Пошли отсюда! — и, взяв меня под руку, вдруг запела довольно низким, хриплым голосом, лишенным нетрезвых нот, и очень задушевно:
— Rape me, rape me
My friend!
Rape me, rape me
Again!
Эх, не я ли этот friend? А то — с радостью! Или
Проходя мимо «серых» благоразумно затихла и выровняла шаг. Миновав опасность, снова расслабилась, стала тяжелой. Но не буянила, не барагозила, а просто тихо пела. Я вел ее, изо всех сил стараясь держать себя в руках, и не рассыпаться пьяным прахом. Да, мне просто классно рядом с этой отравленной нефершей, и я жду от нее немалых чудес. К тому же, тайное желание, жгущее изнутри, мое излюбленное удовольствие. Хотеть и не получать — ах, какой изврат–кайф! Противоречие разрывает, и мука сосет жадно сердце, а я горю и наслаждаюсь. Но… сейчас я посажу ее на автобус и сам поеду домой. И ни о чем мы с ней не поговорим. Но у меня есть ее телефон. Значит, позвоню ей завтра же. Чисто под видом дурацкой заботы — как, мол, здоровьице? Ох, от этих мыслей кровь колотится в печени и голове, как на экзамене — я заранее боюсь говорить с ней! И прежде чем набрать ее номер, я буду долго трястись и уговаривать себя. От волнения начну говорить нагло и глупо. И совсем не то. А потом расхлебывать. Такой вот я кретин. Да, а кстати:
— Ян, а тебе куда ехать?
— В жопу.
— В смысле?!
— Ну, в Дему, какая нахрен, разница? — раздраженно махнула она, не выпуская моей руки.
— А, мать твою, Русый, сколько время?
— Все, п-ц, отсюда я уже не уеду, если только на Господе Боге!
— А как теперь? — вот, во мне шевельнулись горячие змеи предчувствия неожиданностей. Сердце вздрогнуло — а его не обманешь!
Да, теперь переться аж на Централку, на шестнадцатый! Блин, дома меня порвут! Поимеют! — сокрушалась она, а я подумал — вот это и я мог бы сделать! Зачем тебе родня? Посмотрел в темнеющую, сходящую в крутую черноту аллею, через которую идти до Ц. Рынка — далеко-о! — и обрадовано подумал, что время выиграно, и я смогу по дороге поговорить с ней! Yes!!
— Тебе не холодно?
— Нет, хорошо! Но вот так лучше! — Яна плотнее прижалась ко мне теплым телом, я ощутил под рукой резиновую краску на груди ее футболки «Сектор Газа». Хотя любит она больше всего «КиШ», но футболка «СГ» — дань уважения. Все–таки, сколько можно узнать о человеке, когда так доверяешь с первого взгляда. И говоря с которым не обязательно открывать рот! Если только чтобы… наши губы снова встретились, уже в который раз за ночь. Ее слюна имеет вкус сегодняшнего приключения. Сердце не обмануло меня сегодня, и все в очередной раз обернулось неслыханной удачей. Все сложилось так гладко и превосходно, что я подозреваю, как буду платить завтра за безупречность обстоятельств сегодняшних. Или, это две наши силы соединились, чтобы смести все препятствия, и ласкаться без ограничений на моей постели?
Пили пиво на балконе, и я, покурив, наконец догнался настолько, что очень просто и легко, так естественно рассказал ей все. Про неожиданности. И про изнуряющие уроки полетов. И про то, как я понял, что в них неправильно. И вот, встретил ее. Она все поняла, и молчаливо согласилась мне помочь. А я и не просил. Вот что главное — я не просил! Это основное условие.
А еще раньше она села со мной в одну маршрутку. Не договариваясь, а так само собой. И поехала не к себе, а ко мне домой. Сказала лишь, что дома будет нечто, когда мы покупали пиво, выйдя на остановке у меня в Сипухе. Позвонила в коридоре. Долго слушала излияния в трубке. Сказала, что она жива и завтра поедет сразу в институт, от подружки. «Подружка» в это время любовалась на ее хмельно сгорбленную спину, тонкие пальцы, теребящие волосы и темные полоски размазанной туши под глазами. Странно, но я не вспоминал о Светке, подумав лишь — ну и что, я же ее люблю, чего же еще! Да разве придет она вот так ко мне, ниоткуда и почти никакая? И вообще, Светка с поплывшей тушью — нонсенс! А моя Ведьма — прекрасна! Толстая, лохматая, пьяная, с размазанной косметикой — чудо из чудес! Ведь внутри она — вточь как я. Нет, еще больше я, чем я же сам, глядя на нее, я лучше понимаю себя. Так кто же она? Я не очень понял, и не хочу понимать — только бы не ушла!
Стоило Яне пройти в темноту зала с баллоном, как Владушка высунула заспанную мордень, и принялась грызть меня — какого хрена я опять нажрался, и что она меня непременно разбудит завтра в шесть тридцать, нифига не пощадив выпихнет в колледж, и т. д., и т. п. но я это слышал столько раз! Она окинула свирепым взором прихожку, наткнулась на Янкины раздолбанные берцы, и вдруг… успокоилась! Пробурчала что–то типа: «Ну–ну!», и исчезла в своей норе. Я слегка обалдел от такой любезности и заподозрил неладное, но предпочел оставить разборки до завтра, ведь меня ждала Ведьма!
Я никогда не приводил девиц при Владе — но Яна не девица, она… она ведьма. Даже эта старая скотина почувствовала это! Вот вам истинная сила!
А еще пока мы мерзли на балконе, договорились сегодня не трахаться. Мачеха за стенкой, нечего ее радовать. Да и навряд ли что–то получилось бы.
Мы то шепчем какую–то ерунду, то снова целуемся. Она греет руки у меня за шиворотом, я у нее на груди. Но мне ничего другого не надо, боже упаси разрушать это очарование доступной недоступности, чистейшей дружбы. Мне хорошо, так по–особенному хорошо, как бывает редко, либо не бывает совсем. И я даже больше не хочу знать, кто она мне, лишь бы эта ночь не кончалась…
Я рассказываю, она слушает — по–особому, не причитая как все девчонки, ой, ты бедненький, или не в тему вставляют что–то вроде — а как это? Она просто слушает — мой благодарнейший подарок неба! За что только, боже, это слишком хорошо для меня! опять же — как и с Дикой! У меня есть друг, снова! и с ней мы никогда не спали — помнили, что слишком разные в этом отношении, и самое главное — друзья ведь, а как вот так вывернуться перед другом, унизиться? Сейчас я думаю, что Дика могла бы, в принципе, но я еще толком не понимал сам, чего хочется, да и друга терять из–за такого не хотелось. нет, точно не вышло бы ничего, слишком страшно! Госпожа должна быть госпожой, а не другом никак! Боже, что я позволяю себе думать, вообще? какое еще счастье, что Ведьма пьяна, и не слышит…
— Ну, че, сегодня куда? — спросила Влада как–то подозрительно поглядывая, как я доедаю суп, будто ждет, когда же я свалюсь от отравы, и боится, что этого не случится. Я пожал плечами — ну нафига она спросила?
— Да тут выписал пару адресочков. Позвоню да пойду, чего скажут, может!
— Ага, только смотри, блядь, оденься по–человечески! А то опять попрешься в этом своем рванье!
— Каком рванье? — тихо спросил я, стараясь не заводиться.
— Я ему как человеку, как сыну нормальную джинсовку купила, а он влез в эту кожу идиотскую, как собака на замках весь, не отодрать! Скоро соображать перестанешь, где у тебя че — где твоя, где купленная кожа–то!
— Влада, моя косуха — очень даже приличная, и совершенно новая, ты же знаешь, я за нее чуть жизнь не отдал. Вот если бы я джинсы рваные одел на собеседование…
— Да иди ты! В чем хочешь иди! Перед людьми ж стыдно! Ну что ты как удолбище все шляешься, нет бы постригся, помылся!
Я мытый! Ты Харлея видела? Я еще и в половину как он не хожу. Я не панк, а металлист!
И кто тока за тебя замуж пойдет, красавец–мужчина? — зло ухмыляется она, задевая за оч–чень больное — знает, кобыла, кем я себя считаю, взгляда недостойным, «мужчина» как ругательство! Какие замуж?! Для того и говорит, и моменты знает нужные! Опускаю глаза, беру себя в руки… раз — я не убожество! Два — панкерша какая–нибудь за меня пойдет с большим удовольствием! Три — не твое собачье дело, сука накрашенная! Четыре…
Дальнейшие препирания лишены всякого смысла, и я удаляюсь. Будь грязный, вечно в мазуте, автомеханик и байкер, пять лет (серьезно!) нестриженный, оборванец Харлей ее сыном, она бы в задницу его целовала, я уверен. Носилась бы с ложечкой: «Сереженька, покушай!» Но мне она
Что поделать с Богом, решившим послушать дружный человеческий хор, твердящий одно: «Вот такая, блядь, весна!» На дворе — 27 мая, а других слов, не подворачивается! Неизменный дождь — возможность не вылазить из родной косухи, и невозможность неприлично отметить переползание на второй курс! Подвал, подъезд, переход, но только не природа!
Под серым низким небом топаю на собеседование в серьезный офис фирмы видеорекламы. Я ведь художник — да-а! И не просто, а комповый график! А это вам не хухры–мухры, и не воробей чихнул. К тому же, как известная примета времени в моде извращенное мышление — глядишь, пригожусь! Это дает определенную надежду как–то устроиться в жизни, не слишком затеряться… но уж и не знаю, надеяться мне на что–то, или сразу думать — я прусь туда только для очистки совести, а потом отправлюсь в пионерлагерь посуду мыть (хе–хе!), или по привычному со школы маршруту — на стройку. Почему–то при мысли об очистке совести, мне представились эти самые очистки, похожие на свежесоструганную кожуру ядовитого зеленого картофеля, но было в них что–то чересчур живое, и потому отвратительное… Бр-р!! Скорее подумать о другом — как я зайду туда, в этот офис, а там секретуточка в кудряшках вежливенько попросит подождать, а сама не сдержавшись, усмехнется — вот тип волосатый, клепанный. А еще хочет чего–то. А хочу я, девочка моя, не чего–то, а денег. Плевать мне и на тебя, и на все ваши вакансии. Можно, я буду ножками дрыгать, и деньги получать? Еще могу с колокольни махать… Ох больно! Сердце свело — в толпе мелькнули светло–рыжие смешные соломки — как давно я не видел Ведьмы! И она молчит. И я звонить боюсь. Это смешно и нелепо — человек в 17 лет боится позвонить девушке, в которую он ничуть не влюблен, и просто считает другом… нет, вот в этом и дело — нифига не просто! Ох, надо бы уже на что–то решиться, вот и повод хороший — рассказать как прошло собеседование, пригласить на «чашечку портвейна». Положительный результат обмыть на радостях, отрицательный — с горя, для утешения. В любом случае, она мне друг, вот пусть и отрабатывает
Ободренный такими мыслями, я толкнул тяжелую дверь с табличкой «Акцент — Видео». Эх, что я делаю, какого фига здесь толкусь? Не по мне это все, уже тоскую! Или это опять паскудная неуверенность в себе? Ну, Русый, а неожиданности? Если только! Но сердце жмется как–то не так. Нехорошо это все!
— Так вы, Станислав, сейчас на каком курсе?
Длинный субъект в сером костюме безукоризненно вежливо буравит меня взглядом инквизитора.
— На второй перешел.
Так это и есть ужасное «оно» — офисное собеседование? Ох, провалиться. Щас будет опыт работы. Жопа.
— Ага, понятно! — он опускает глаза, педантично протирает очки. Я нервничаю и мучаюсь. Снова надевает очки, бросает выразительный взгляд на меня, потом надолго утыкается в резюме. Господи, да что же это? Он же его уже раза три прочитал, какого же фига еще? Я его практически ненавижу. Как маленькому ребенку, хочется скривить рожу, покорчиться, обозвать его мудаком на худой конец. Ну что ж он тянет? Послал бы что–ли, чем так! Я читал об этом в газете «Баzар», что при собеседовании тебя будут изучать под микроскопом и намеренно тянуть время, испытывая на прочность нервы, но оказался к этому совершенно не готов! Меня мелко трясет изнутри, я чувствую себя будто в коровьих внутренностях, еще теплых, и мелко подрагивающих… Меня подташнивает от таких ассоциаций.
— Скажите, Станислав, — наконец отрывается субъект от проклятой бумажки, — а опыт работы у вас в подобной сфере, в креативе, имеется?
Я делаю вид, будто задумался, а сам сцепив под столом пальцы стараюсь как могу выползти из дохлого коровьего брюха, оно уже остывает, и такое скользкое! Он повторяет вопрос — только бы не облеваться!!
— Извините, я как–то… Можно воды?
Он терпеливо кивает. И откуда эта мерзость?
— Да знаете, я раньше больше физическим трудом зарабатывал.
Он с сомнением окидывает взглядом мои узкие плечи и тонкие руки — да, я художник и музыкант, но этим не разживешься на «косуху». И сколько бы я не ворочал тяжести — мышцы не растут и все! Я не знаю, может это наследственное, а может, я сын наркоманки — за что–то же был брошен Владе под дверь. Но он обойдется и без этих сведений, крыса офисная.
— Но я не боюсь совершенно любой работы, в том числе и творческой! — кажется, я что–то совсем не то сказанул. О, нет, опять эта корова! Говорить, говорить, или я облююсь, прямо на стол!
— Я имею несколько образований, в том числе творческих, я это указал в резюме!
Смотреть на листок, не думать о плохом!
— Я выполнил выпускную работу на «отлично» на курсах компьютерной графики. Я заканчивал курсы визажа в 2000 году, все лето проучился. Деньги на это зарабатывал сам. Но я еще несовершеннолетний, почти, и все было по договору.
— Но тогда мы… как вам объяснить?
Я поднял глаза — морда у него совершенно крысиная, я аж поморщился, почему сразу не заметил?
— Но мне через месяц исполнится 18, и соответственно, все права совершеннолетних… — что я хотел сказать? А вот Ведьме вообще 22 в сентябре, и ничего! Она мне этого не говорила, а я знаю, только что это понял! Я хочу к ней, я ненавижу эту крысу напротив. И мне противно здесь находиться. Не берите меня, я не буду работать в таком мерзком месте, где меня щупает взглядом крыса в сером костюме, а я мечтаю как минимум показать ему fuck!!
Я закипая ненавистью следил за его мелкими аккуратными движениями гадливого животного — вот оно набрало номер, сняло трубку и пискнуло туда:
— Альфия Мугалимовна, зайдите пожалуйста!
Надо же, какая разумная крыса! Я повернул голову — в нору вползло такое же серое офисное «что–то» женского рода. Оно дрессированно изображало вежливую улыбку. Потешаясь, я поздоровался с ним. Оно уселось в кресло и оглядело меня маленькими красным глазками, шурша хвостом выслушало крысака, склонив набок ушастую серую голову. Боже мой, какого… какого? — я здесь? Почему?! Я — и крысы!
— Послушайте, молодой человек, мы — серьезная фирма, и предлагаем своим сотрудникам приличную заработную плату. Это первое. Да к тому же — полный социальный пакет! — оно отложило в сторону резюме, сложило когтистые лапки на столе перед собой, а меня захлестнула ненависть с головой — да она меня просто насилует, топчет! Я молчал, чувствуя, что ненадолго. Что еще?
— А у вас просто… как сказать?
— Как есть, пожалуйста! — перебил я. Вот сейчас, еще немного!
— У вас, при всем вашем богатом послужном списке и обширном резюме просто недостаточен творческий опыт! Но — где гарантии, что вы оправдаете свое место, если мы вам его предоставим?
— Да, ведь фирма не может так рисковать, поймите! — вклинился этот крысак, и я сломался:
— А вам я хотел бы сказать — если это можно, конечно, — что вы просто отъявленный серый крысак! — начал, кладя ноги на стол, и чувствуя потрясающую, просто раздирающую свободу!
— Что? — поперхнулся он, а она вытаращила глазки и застыла.
— А ты, тварь, ты омерзительна! Что, думаешь, мне приятно тебя оскорблять? Нет, я не ты, и мне гадки, гадки и омерзительны чужие унижения!!! — уже орал я. Не выдержав, я вскочил. — And i`m so happy, что могу сейчас сказать тебе, и тебе, урод ты офисный, что ты крыса! КРЫСА!!! Вы оба крысы. Я ненавижу, я презираю вас, ну, не блюйте же на меня, мне это гадко! И мне мерзко, противно, противно орать на вас!!!!
Свобода расправила больно затекшие крылья, и, закричав от раздирающего счастья, рванула вперед! Рванул и я — она же улетит без меня! Улетит!
— Что лупишься, да пошел ты в жопу! — сказал я совсем спокойно. Повернулся, чтобы уйти — и натолкнулся в двери на дюжего медведя–охранника.
— Да отойди ты, — и неожиданно легко отпихнув его, сбежал вниз по лестнице. Эта шкура в форме — за мной. Я снова вскипел, взбежал обратно на три ступеньки вверх, и, оттолкнувшись со всех злых сил, въехал тяжелыми ботинками в длинное узкое окно. Оно разлетелось без проблем — сам оковывал носки берцев, забивая гвозди. И я вылетел вслед за осколками — пропадать, так пропадать! Я ведь теперь сумасшедший, для меня все возможно — вот я и вишу в воздухе на уровне третьего этажа, а не растекаюсь мозгами и кишками по асфальту. А охранник таращит тупую квадратную рожу в пасти разбитого стекла. Я усмехнулся, сложил руки на груди и полетел вперед. Но что–то мне мешало, было не так. Я прислушался к себе, и пронял — руки сложены на груди, вот что! Раскинул их — и чуть не въехал правой ладонью в красную кирпичную стену дома. Взлетел повыше, нам уровень крыш. Ну вот, теперь лучше! Воздух обращается ветром, шуршит по косухе, замочки ласково позванивают. Я успокаиваюсь и опускаюсь чуть ниже. Здесь улица шире. Неплохо бы расстегнуть куртку, но я боюсь, что потом не полечу снова. Снова? Да какой там снова, я ведь лечу! Я лечу
— Господи, я лечу! Я лечу!!!
Нет, не Господи!
— Ведьма!!! Я — лечу! Слышишь, правда! Да! Да! Да–а–а!!
А боком? Ага, вот так! А вниз головой? Ой, нет, не то, сразу чуть не расшибся, земля угрожающе кинулась обниматься — видимо соскучилась, к себе позвала. Переулок — ловко планирую, и вписываюсь в него практически идеально! Вылетаю на автостраду, парю вдоль домов, огибаю столбы и хохочу, хохочу! Но снова что–то не так — хочется снова надуть губы, как девчонке, и обидеться — как, почему эти мерзкие крысы послали меня? Да кто они такие, хрен их побери?
… И почему я — лечу, а никто не ужасается? Не кричит: «Смотрите, смотрите!», не падает в обморок, не тычет пальцем? Не визжат женщины, не бегут дети, не воют собаки? Автомобили не сталкиваются и не въезжают в столбы оттого, что водилы, разинув рты, следят за парнем в черной косухе с развевающимся русым хвостом за плечами! И какой–нибудь нефер не заорет:
— Эй, да это же Русый, смотрите, я же знаю этого чувака, того, что летит! Хой, Русый!!
Нет, я не мечтал об этом, я хотел просто летать, но сейчас я понял, как мне всего этого не хватает!
Ого, а вот ведь этот дом — Светкин! Ну–ка, влететь к ней в окно, ботинками вперед, сказать: «Привет, Светик, твой Бетмен — Супермен прилетел к тебе на крыльях любви!» Но нет, не понравилось мне сравнение с суперменом. И вообще, мне уже как–то ничего не нравится. Все сыро. Не то. Почему опять, я ведь лечу, а мне так хреново? Сбавив ход, приблизился к Светкиному окну, заглянул на кухню, загораживаясь от солнца. Она резала помидоры, жевала кусочек и пританцовывала под музыку. Ее полные бедра описывали дуги в пространстве ритмично и плавно — может зря я не хожу на эти гоповские дискотеки? Вломиться к ней в окно? «Здравствуй, детка-Светка, я твой супер…» Ой, да пошел этот американский урод! Он из меня скина сделает.
Нет, лучше в зале, приземлиться на мягкий диванчик! Я сдал в сторону, пока она меня не заметила, вытянул ногу и осторожно толкнул балконную дверь, зависнув полулежа над перилами. Она не поддалась, и на момент я испугался не удержаться, рухнуть больной спиной на перекладину, сломать позвоночник, расшибиться об асфальт. Ну нет, эти акробатические этюды не для меня, и я с облегчением опустил ноги на твердую поверхность, ведь совсем не хотелось кончать свой первый полет кровавым киселем под окном любимой. Такую косуху испорчу! Перевел дыхание, постучал в стекло. Светка не появилась, и я подолбился еще, уже более настойчиво. Ну же, моя радость, раздевайся! Ой, не то, открой сначала!
О, она идет! Глаза у нее — просто два блюдца с водой, на дне которых драгоценные зеленые камни.
— Стаска?! Ромиров? Ты что здесь… нет, да ты как?.. Ой, Господи!
Долго возится со щеколдой, руки дрожат. Я улыбаюсь.
— Я к тебе прилетел! Мне так сильно хотелось… увидеть тебя. И вот это, — я торопливо ворую у нее безответный поцелуй, — это тоже!
— Нет, Стас, погоди! Ты что же, с крыши, что–ли спустился? А дружки твои где? — она отходит и садится на диван.
— Какие дружки, Светик мой?
Я подхожу и сажусь рядом, кладу руку на круглое бедро.
— Нет, ну кто–то же тебе помогал, там, страховал, не знаю! — она сердито сбрасывает мою ладонь. Ну–ну, пусть пока, все равно моя будет — сегодня же!
— Нет, Света, я сам! Один.
Вру. Без Ведьмы — нет. И, наверное, крысам тоже спасибо — злоба и унижение выбросили меня в окно. И я заслужил хоть один полноценный поцелуй. Да нет, я заслужил и все остальное! Не испытав желанных, выстраданных острейших ощущений в воздухе — я возьму их здесь, со Светкой! Если надо — силой. Я столько надрывался, я смог лететь — смогу и это!
Она молчала, глядя на меня с сомнением и укоризной. Я продолжал улыбаться, уверенный в открывшейся силе.
— Света, ты можешь поверить мне один раз?
Она покачала головой.
— Света, подумай, как бы я сюда пробрался, на девятый этаж? Да ведь у вас крыша — покатая, и к тому же, крытая новым железом. Да попробуй я хоть шаг сделать — враз так навернешься, что ты не на такого наглого меня смотрела бы сейчас, а на изорванные клочки, месиво под окном!
— Фу, ну и дрянь! Чего ты всякую мерзость несешь! — вскипела она, вдруг вскочив.
— Прекрати пудрить мне мозги, я и так знаю, что ты кретин!
Я тяжело опустил голову. Навалилась такая усталость! Полет не прошел «за здорово живешь», отобрав все силы. Веки слипались.
— Света, я больше не могу. Ты извини, но можно я здесь прилягу?
— Ты что, здесь! — округлила она глаза: — Сейчас мать придет! Пошли, я лучше у себя постелю!
— Ага! — я еле переставлял ноги, хуже, чем после пьянки дня в три. Надо обо всем рассказать Ведьме. Потом…
— Яна, я просто обалдел! Хотя, нет, я как–то… сначала даже не понял от злости! А сейчас думаю — а может и не было нифига? Может, я ногами сюда, к Светке пришел?
— А как тогда объяснишь, что спишь не у себя в кроватке, а у Светки, и лупишься на плакат «Nirvana» у нее на стене? Тобой, ведь, да, подарен? Я все вижу!
— Да, а сколько сейчас?
— Два часа! Мне в универ с утра…
— Ой, я тебя не разбудил?
— Нет. Я филосню учу. Зачет у меня.
— Извини…
— Да нет, ты мне не мешаешь! Наоборот, развлек. Скажи–ка, милый друг, а что это у тебя за… эээ, муть какая–то, прямо зубы вязнут!
— Муть? А… это видимо, ну… понимаешь?
— А-а, «играй, гормон»? Ну, а что ж ты ее не соблазнишь? Она где там у тебя? Рядом?
— За стенкой. Я все думаю, чего она меня не разбудила, и домой не спихнула?
— Дык, небось, не смогла! Или, что скорее, не захотела! Стас, а ты не думал, может она только и ждет, когда ты ее обойдешь и завалишь?
— Яна! Ну что ты, как–то грубо–то, а еще девушка! — захихикал я, пытаясь подколоть.
— Ой, блин, а еще металлист! Слушай, давай я сейчас отключусь, и буду филосню дальше мучить, а ты действуй.
— А мать за стеной?
— А вот это меня не волнует, не мне трахаться хочется! Хотя, конечно, но условия все у тебя.
— Ну…
— Все–все, пошла! И без ну.
И исчезла из эфира. Вот так, товарищи, а вы говорите — «возможна ли телепатия»! «Мобильная связь без батареек» тем и удобна, что… А впрочем, это я отвлекаюсь от главного! Яна права, мысль о том, что Светка, разнеженная, теплая, в одной тонкой сорочке тихо дышит здесь, за стенкой, такая беззащитная и доступная, изводила и жгла до костей! Но что я могу сделать? Ведь мы же не одни в этой квартире — а то стал бы я тогда думать!
Я сел на постели — ну что, что изобрести? Я не переживу эту ночь. Правда, ведь не разбудила же меня, не прогнала! Сон, «гипноз» по–гречески… Да. Есть! Я нашел, надо просто внушить ей сексуальное желание, передать свое! Ей, спящей, это нетрудно. Сделать так, чтоб и ей стало невыносимо, разжечь до самых потаенных глубин! Я прислонился спиной к ковру над кроватью и начал работать. Через стену, как по венам, побежала горячая кровь моей любви, моего чувственного огня. В закрытые глаза. В приоткрытые губы — нежная жгучая влага. В руки и стопы. В живот.
— Света… Света, иди ко мне! — шепталась ей темнота. Широко распахнулись глаза, провела рукой по растерянному лицу. «Что со мной? Господи, как хочется секса!» Кровь ее горела, я ощущал это, и разжигал все сильнее и сильнее.
- Света, я здесь, девочка моя! Открой дверь, войди, я рядом! У меня есть все, что тебе так нужно сейчас! Приди — я тебя приласкаю! Света, я так жду тебя!
Еще и еще, доводя до невыносимости. Пока наконец — вот оно — она тихо, боясь разбудить мать, поднялась, посмотрела на нее, замерев, и повернувшись, на цыпочках, почти бегом вошла в комнату. Я сидел на постели и смотрел, как она осторожно закрывает дверь за спиной. Остановилась, глядя как я стягиваю футболку. Нерешительно помялась, но мой тихий призыв:
— Иди ко мне, любовь моя! — подстегнул ее. Она глубоко вздохнув, решительно стянула свою тонкую сорочку и оставшись в трусиках, нырнула ко мне под одеяло. Дурея, я повалил ее на спину. Я не верю своим рукам.
— Све–та–а-а…
Я все думаю — не тот ли я, о ком говорят: «Получил свое — и бросил»? Вот, позади четыре дня, и я все меньше думаю о Свете. Ни учеба, ни второй полет тут ни при чем — этим не оправдаться. А что же тогда? Я не видел ее, намерено, пытаясь понять, почему наутро я ушел таким успокоенным, и не порхал от счастья, и не сходил с ума, и не… Ну, не знаю, что я еще надеялся ощущать, после первой ночи с любимой? Может, потому что она меня не унижала, и дала сразу. Я ведь так не могу, мне нужно что–то, что требует тайного терпения. Фиг меня поймет, но я какой–то слишком холодный и спокойный для такого события. Опять мое идеальное ощущение сорвалось с крючка, не состоялось. Светка звонила вчера, обозвала меня паскудным мерзавцем, а я изо всех сил пытался ощутить себя таковым, но все как–то слишком стандартно — парень соблазняет девушку, потом не звонит и не появляется. Нет в этом чего–то острого. Ее мать изорвала в клочки, называла шлюхой, она страдает. Я — подлец. Подлец, а она… Я ее люблю? Да — нет, слова антонимы, два конца одной палки. Вот мне уже скучно. Я ее люблю?
Когда любят, не задают вопросов. Я его уже задал. И имя ее не равняется занозе в сердце. «Русый — подлец», написал я на столе в аудитории, но слова остались словами, не став чем–то ощутимым, не укусили меня. Не «торкнули».
Я ее (не) люблю.
Боже мой, как скучно с этим «не»! Как все разбило и испохабило это «не»! Маленькое злобное «не».
А я вообще почти ни с кем толком и не спал. Не больше двух раз с каждой из мимолеток. Неинтересно. Сначала, конечно, со всеми подряд, с моей симпатичной рожей мне это легко позволялось. Всякие были — и рыжие, и блондинки, и естественно, готички. Садистки долбанные — ну скукота, автоматика, унизительные действия будто по сценарию или обязанности. Они
— Русый, я тебе одну вещь скажу…
— Да, Яна?
Она произнесла это так, будто уговаривая себя не волноваться и не торопиться, а самой так и хочется разделаться поскорее. Я‑то знаю подобное ощущение! Иначе б она не позвонила мне вчера, и не просила бы придти сегодня сюда, на «Юбилейный». Она бы не просить — велеть должна. Но это ее мучает, и она ёжится сейчас от холода в тонкой куртке. Я выскочил из тролля ровно в назначенный срок — она уже кусала губы на крыльце ДК в ожидании.
Смотрю на нее, как она жмется, не решаясь вывалить все сразу, и ее нервность передается мне.
— Что, ну что же? Яна!
— Стас, я нашла могилу твоей матери.
— …? Яна…?!
— Да, я понимаю, я резко это все сказала, но в общем… Ты прости, что я так, но это правда.
— Я — на… Господи! Гос–по–ди!
Слезы задушили последние слова, небо опрокинулось, закачавшись, и упало бы на меня, но что–то не дало. Я поднял голову к нему, умоляя раздавить меня, и горячие слезы побежали по щекам. Хлынул обжигающе–ледяной дождь. Яна, ты не врешь?
Сон, такой серый и прозрачный. И тяжелые холодные капли пощечинами по лицу. Мира не стало. А потом он родился вновь, взорвавшись звуками, запахами, дождевой водой. Она здесь, Ведьма не обманула меня.
— Где это? — спросил тихий голос, похожий на тот, что был у меня когда–то. Или не был совсем?
— На Южном кладбище. Ее звали…
— Тихо, не надо! — я приложил пальцы к ее губам.
— Не все сразу, ты растопчешь меня! — и резко повернувшись к остановке поволок ее: — Поехали!
В салоне «рогатого» я сообразил, что уже достаточно поздно, и постепенно густеют сырые сумерки, и Янка не доберется оттуда домой, и на кладбище в такое время не ходят.
Но Янка переночует у меня — я посмотрел на нее, она кивнула, — а я до утра не доживу, я должен, мне необходимо прямо сейчас побывать там!
Кое–как добрались до Затона. Там поймали попутку — «шестерку».
— Ребят, вам куда?
— На кладбище «Южное»! — не подумавши ляпнул я, дурак. У водилы глаза приобрели вид квадрата. Он попытался захлопнуть дверцу. Но Ведьма, нервно рассмеявшись, поставила ногу в тяжелом ботинке как препятствие:
— Ну, ты сказал, Стас! Нам просто в ту сторону! А там мы сами дойдем.
— А-а, — расслабился водила, — а я уже незнай чё подумал! Шутники!
Мы топали по мгновенно раскисающей земле, дождь хлестал нещадно, зло прибивая нас по головам. Но мы тащили неподъемные от грязи берцы, мрачно и упорно. Вперед и вперед, огибая кресты и ограды, путаясь в бурьяне. Не замечая ничего вокруг — я дойду! Там моя мама. Я хочу, я должен знать наконец — за
Из–за дурной погоды быстро густел туман и опускалась грязная, мокрая, непролазная как бурелом ночь. Я иду к ней, женщине, которой никогда не знал. Чьего лица не помню. И роднее которой нет на свете. Которой просто нет — матери.
— Вот, пришли… — почти прошептала дрожащая Ведьма, тихо указывая на ухоженную могилу за низенькой оградкой. Я вздрогнул, подошел поближе. Боже мой, что я должен почувствовать? Ничего. Пустота под сердцем. Я просто не верю, что вот этот размытый, огороженный холмик и крест — моя мать. А где же блеск глаз, живая улыбка, веселый смех? И еще, она должна протягивать легкие руки и тянуть за волосы: «Когда пострижешься, сын?» И надувать губы, и трогать родинку над губой в задумчивости. Украдкой курить на кухне и морщиться от мазутной вони моих джинсов. А этот кусочек земли за оградкой — что он? Чего я вообще здесь искал? Я попытался прочувствовать момент, но разочарование и здесь. Беги, Русый, беги — оно тебя поймает!
— Будь ты проклято!! — заорал я, задрав голову к небу, и Ведьма испуганно отшатнулась.
— Что ты проклинаешь? — спросила хрипло.
— Я? Эту гадость, эту дрянь! Оно и здесь меня достало!
— Разочарование?
— Ха, угадала!
И вдруг меня «потащило».
— Мама, мамочка! — я перепрыгнул оградку, упал на колени, трясясь, загреб руками грязи с могилы.
— Мама, я пришел! Твой Стас, я здесь! — я рыдал, упав лицом в сырую землю захлебываясь и задыхаясь.
— Ма–ма, ма–моч–ка… родная, милая, за что? За что, я ведь… без тебя… 18 лет!! Как же ты не поняла, что «это» на руках у тебя пищит — я, и вместе мы бы… Ма–ма!!! Как же так…
Истерика прошла так же внезапно, как и началась. Я лежал в грязи, тихо и холодно. Ведьма будто исчезла, забрав с собой весь мир — понимала, что мне так необходимо. Время шло, но где–то там, во внешнем мире, за оградой, а здесь были только я, и моя мама. Она молчала, крепко спящая глубоко под землей, я не тревожил ее сна. Спи, моя родная, ты, должно быть, натерпелась в жизни!
Стало совсем темно, и нужно было подниматься.
Но нужно ли?
Я погладил мокрый ледяной гранит плиты, всмотрелся в фотографию — совсем девчонка, улыбается. Сейчас плохо видно, но я знаю — рыжая челка, веснушки. Ямочки на щеках. Мама, мамочка, мамуля… По дате получается, что она родила меня в 17 лет и почти сразу умерла, прожив всего две недели. Что случилось с тобой, мама, Родникова Анастасия Павловна? Что любила ты — «Nirvana», «Sex Pistols», Таню Буланову?
— Ма–моч–ка, — прошептал я, и вновь заплакал, тихо раскачиваясь. Девочка совсем, школу только закончила — или нет? Бросила из–за меня 11 класс. Нет, тогда же 10 было! Ведь ты не оставила бы меня, будь жива, правда? Господи, Влада мне ни–че–го не рассказывала о тебе!
Я оглянулся, вспомнив вдруг о Янке.
— Иди сюда, я тебя с мамой познакомлю!
Она приблизилась, тихо села на корточки рядом, взяла меня за руку. Я поцеловал тонкие пальцы.
— Вот, мама, это Ведьма Яна. Она очень хорошая лучше всех. Она мне помогла полететь, я тебе потом покажу, как у меня получается!
Это слезы, или снова дождь? Наверное, и то, и другое.
— Мама, я думал, что люблю Свету, но потом, когда я с ней переспал, понял, что это не так. А еще я учусь в колледже информатики. И Влада меня не обижает. Она тоже меня по–своему любит, считает за сына. Прости меня, мамочка, я раздолбай. Шляюсь по ночам, курю и пью портвейн. Очень скорее к тебе хочется. Я больше всех люблю «Nirvana», а если ты сама … не захотела жить… значит, ты и Курта там знаешь? Ма–ма… Прости меня!
Я сглотнул тягучую, горькую слюну, сжал Янкину ладошку.
— А еще, мамочка, я всегда только и делал, что ловил идеальное ощущение. В детстве замирал под дождем и снегом, задрав лицо. Очень медленно ел мороженное и не останавливал кровь. Прыгал со второго этажа, и даже с третьего. Пил всякую дрянь. Даже укололся однажды. Трахался с разными шлюхами — и рыжими, и блондинками, и черными. Потом взялся учиться летать. И не смог бы никогда, если бы не Яночка. Видишь, какая она у меня умница. И красивая. Вот, посмотри, что я теперь могу! Я поднялся на ноги, привычно вытянулся, пропитываясь воздухом, как губка водой. Прикрыл глаза, оттолкнулся от земли кончиками пальцев. Открыл глаза — темно, моросит дождь… Я вишу в полуметре над могилой. Да, я снова могу!
— Мама, смотри! Я твой сын, и я лечу. Видишь, мама, я снова наполняюсь счастьем!
Я летел снова, и справа от меня вырисовывалась смутная белесая фигура с рыжей головой — она улыбалась, а слева Янка смотрела на меня подняв голову. Я раскинул руки, и они взялись за мои ладони, две лучшие женщины в мире — мамочка и Янка. Я рассмеялся, счастливый, как никогда, чувствуя, как меня накрывает оно — невыносимое, горько–нежное, огромное, как мир, и тягучее как счастье — ощущение.
Я закричал от того, что слишком оно огромное для меня одного, я заплакал, расхохотался:
— Мама, слышишь, вот оно! Я знаю теперь — я люблю ее!
— Янка, я люблю тебя!! Я люблю тебя, да–а–а!!!
Здесь, над могилой моей матери, куда меня привела девушка как никто родная мне внутренне, отпала вся шелуха и ненужность. Не стало условностей и мук, недоделок и недоговорок. Все шершавости и подделки покинули меня, и сам я стал ясен, как летний день.
Не надо было метаться и искать, прыгать с крыши и путаться со шпаной — а надо было так мало и так беспредельно — полюбить!
Здесь, на погосте, в холодной майской ночи, так похожей на осеннюю, я вишу в воздухе, чувствуя живое тепло Янки с одной стороны, и немую радость матери с другой, я понял, что пришел туда, куда спешил, ломая ноги, куда стремился. Я поймал его, и оно оказалось в любви — мое Идеальное Ощущение.
Ни до и ни после, а здесь и сейчас, я — Loveц ощущений…