<p>НАЦИОНАЛИЗМ</p>

Вудро Уайэтт

Как Вы думаете, лорд Рассел, национализм — это плохое или хорошее явление?

Лорд Рассел

Необходимо понимать разницу между культурным и политическим аспектами национализма. С точки зрения культуры, необычайное единообразие современного мира — довольно прискорбная вещь. Если вы приезжаете в дорогой отель, то не найдете ничего, что указывало бы вам на то, какой это континент, или какая часть мира, или что-нибудь еще. Все они в точности похожи друг на друга во всем мире, все это немного скучно, и едва ли стоит предпринимать поездку в качестве богатого путешественника. Если вы хотите увидеть другие страны, вам нужно путешествовать как бедняку, и в этом отношении, я думаю, найдется много хорошего сказать в защиту национализма. В защиту сохранения разнообразия — в литературе, в искусстве, в языке и во всех аспектах культурной жизни. Но когда национализм приходит в политическую жизнь, я думаю, он становится абсолютным злом. Я не думаю, что существует хоть что-то, что может быть сказано в его защиту.

Что бы Вы сказали о целях, основных целях, организации национального государства?

Основные цели — это те, которые само государство называет «защитой», и то, что все другие государства называют «агрессией». Это один и тот же феномен, только каждая сторона дает ему разные названия. Фактически, государство — это прежде всего организация для уничтожения чужаков, это его главная цель. Существуют, конечно, и другие вещи, которые оно делает. Оно дает определенное количество образования, но в курсе этого образования вы усердно стараетесь заставить молодежь думать, что убивать иностранцев — это благородное дело. Взять, например, строки в национальном гимне, которые не так часто исполняются, как во времена моей молодости, где говорится: «Разоблачим их мошеннический обман, сорвем их политические планы и повергнем их». Мы все, бывало, распевали это с большим удовольствием перед каждым иностранцем.

Как «Правь, Британия!»?

Да, и «Правь, Британия!» тоже. Сейчас, с тех пор как Британия прекратила властвовать, мы не можем так же красиво срифмовать: «Управляйте, Соединенные Штаты, Соединенные Штаты, властвуйте», — так как это не будет скандироваться. И таким образом мы все это прекратили.

Вы это имеете в виду, когда говорите о национализме как об опасной вещи?

Я говорю, что он опасен в той его части, в которой он внушает убеждение, что ваша собственная страна великолепна и всегда во всем права, тогда как о других странах,... можно сказать словами мистера Подснапа у Диккенса: «Иностранные нации, мне жаль об этом говорить, поступают так, как они поступают». Я не думаю, что правильно рассматривать иностранные нации таким образом. Тому есть множество курьезных примеров. Я написал книгу, в которой речь шла о национализме и было такое высказывание: «Существует, конечно, одна нация, которая объединяет в себе все высшие добродетели, которые каждая нация приписывает себе. Эта та, к которой принадлежит мой читатель». И я получил письмо от поляка, говорящее: «Я так счастлив, что вы признаете превосходство Польши».

Да, я понимаю. Кате еще примеры возникают в этой связи... я имею в виду, можете ли Вы еще проиллюстрировать это?

Да. На совещании Объединенных наций присутствовала очаровательная юная леди, очень увлеченная ездой на велосипеде. Она приехала из Эквадора и однажды, потеряв управление, на велосипеде скатилась вниз с очень крутого холма и чуть не убилась. И мой друг, Гилберт Мюррей, спросил ее: «Вы не испугались, когда летели с этого холма?» И она ответила: «О, нет. Я сказала сама себе: помни, что ты — эквадорка!»

Но это, конечно, можно отнести к любому.

Да. Я иногда рассказывал эту историю, и все смеялись. И я говорил: «Да, но знаете, если бы я упомянул некую другую страну, никто бы не смеялся».

Да. Почему люди хотят быть разделенными на национальные государства?

Это объясняется нашей эмоциональной организацией. Мы подвержены в равной степени и любви и ненависти, и любим проявлять и то и другое. Мы любим наших соотечественников и ненавидим иностранцев. Конечно, мы любим наших соотечественников только тогда, когда думаем об иностранцах. Когда мы об иностранцах забываем, то уже не любим так сильно соотечественников.

Но что же тогда делать со всем этим? Вы говорите, что определенная степень национализма приемлема и правильна. Но как Вы собираетесь определить, что национализм не зашел слишком далеко?

Я не думаю, что это возможно; вы никогда не сможете быть уверены в таких вещах. Но вы можете заявить, и мир должен заявить о том, что если человечество хочет выжить, то армии, военно-морские и воздушные силы должны быть не национальными, а интернациональными. Тогда не будет иметь большого значения, думаете ли вы плохо о какой-нибудь другой стране, учитывая, что вы не сможете уничтожить ее.

Я понял кое-что еще. Иногда, если вы чувствуете, что вы совершаете что-то ради своей страны, например покоряете гору Эверест или изобретаете машину, способную летать в космическом пространстве, у вас будет гораздо больше вдохновения, и вы сделаете это более энергично и эффективно, чем когда вы думаете, что совершаете что-то, руководствуясь туманными глобальными принципами.

Да, действительно, люди хотят иметь довольно ограниченный стимул, но, я думаю, существует множество способов для его поддержания. Я имею в виду, что такие вещи, как, например, экспедицию на Эверест, готовит не страна, но почти всегда какие-нибудь учреждения или группы очень богатых людей или что-то в этом роде, и вы можете совершить это восхождение в их честь так же, как и для славы своей страны.

Но если вы хотите некоторого соперничества и стимула в соревновании, конечно, нация — действительно очень удобный способ добиться этого?

Да. Я совсем не возражаю против соревнования и соперничества, при условии, что оно не приводит к убийству. Я думаю, допустима конкуренция между городами. Если один город строит очень красивую ратушу, в другом думают: «У нас тоже должна быть прекрасная ратуша». Соревнование такого сорта приводит к чему-то хорошему. Манчестер и Ливерпуль, насколько я понимаю, не любят друг друга, но они не содержат частных армий, чтобы вести войну друг с другом.

Расскажите, как вы собираетесь управлять организованным обществом, особенно во времена опасности, кризисов или напряженности, если вы не верите в лозунги из статьи «Моя страна — права или нет»?[1]

Если говорить здесь о том, что должно быть фактически, то, как я сказал выше, должна существовать только единая военная сила, интернациональная, а не национальная. В этом случае опасные ситуации, о которых вы говорите, не возникали бы, потому что не было бы возможности для национальной агрессии, и тем самым не было бы нужды в национальной защите.

Но они все же возникают в настоящее время?

Они все же возникают в настоящее время, и вы должны донести до людей мысль, что несмотря на то что будет правильно сопротивляться агрессии, неправильно совершать агрессию. Если никто не будет совершать агрессий, не возникнет поводов и для отражения агрессии. Но я все же думаю, что отражение агрессии — это достаточно правильный поступок.

Возьмем Средний Восток с конца последней войны. Сейчас арабский национализм породил много новых государств и сильное чувство самоуважения и процветания для большого числа арабов. Так хорошо это или плохо?

Пока еще очень трудно об этом говорить. Я думаю, пока это включает в себя повышение самоуважения арабов или заставляет их думать, что они способны на великие достижения — все это хорошо. Но когда национализм подразумевает ненависть к людям, которые не являются арабами, например жителям Израиля, это не может считаться хорошим.

Чего я не понимаю, так это того, как кто-нибудь, действуя иногда в рамках националистических чувств, совершает достойные поступки. Как можно предотвратить их превращение в плохие?

Просто путем объединения правительств. Возьмем, например, случай Англии и Шотландии. Англия и Шотландия находились в состоянии войны друг с другом в течение столетий, я подчеркиваю, столетий, и с каждой стороны границы поддерживалось и считалось правильным ненавидеть людей на другой стороне границы. А затем, из-за чисто династической случайности, правительства были объединены, и эта ненависть исчезла.

Вы имеете в виду то, что у них оказался один и тот же король?

Да.

По ошибке?

Да.

Насколько, по вашему мнению, расовое предубеждение связано с национализмом ?

Конечно, это его составная часть. Я имею в виду, что расовое предубеждение возникает, если существует расовое различие между двумя соседствующими нациями. Расовое предубеждение возникает и усиливает национализм каждой нации. Это не одно и то же, расовое предубеждение отличается от национализма, но оно очень легко вступает в союз с ним.

Как Вы считаете, расовые предубеждения усилились за последние пятьдесят лет?

Да, я полагаю, это так, но я не совсем уверен. Я... я не знаю, возьмем, например, Редьярда Киплинга, сделавшего очень много для поощрения британского империализма. Он говорил о «малых племенах, не знающих закона», и все его книги внушали, что любой, кто не был белым — или можно даже сказать, что любой, кто не был британцем, был в чем-то неполноценным.

Мы все знаем, что американцы и европейцы страдают от расовых предрассудков. Как Вы думаете, азиаты и африканцы страдают от них меньше?

Нисколько. И фактически из-за того, что это довольно ново для них, они, вероятно, страдают от расовых предрассудков в настоящий момент больше. Я думаю, что и африканский, и азиатский национализм в настоящий момент гораздо сильнее, чем тот, который существует среди европейцев, потому что они только почувствовали к нему вкус. Я думаю, что это очень, очень большая опасность. Я думаю, национализм, не говоря уже о напряженности и угрозе войны между Востоком и Западом, — это величайшая опасность, с которой человек столкнулся в наше время.

Что Вы думаете о такой ситуации: иногда, когда с другими нациями плохо обращаются, люди идеализируют их?

Да, это так. Это устойчивый шаблон; когда некоторые нации, или классы, или еще кто-нибудь несправедливо притесняются, люди из добрых, человечных побуждений начинают думать, что они должны быть в высшей степени добродетельными и совершенно очаровательными людьми. И когда, наконец, эти нации или классы получают свободу, они, по мере роста их могущества, сами начинают творить все то зло, которое до этого совершали их угнетатели.

Это неизбежная схема?

Нет, нет. Это не неизбежно, и это не всегда случается. Я... я думаю, за пример того, что это происходит не всегда так, можно взять Индию. Я думаю, Индия, с тех пор как она стала свободной, обошлась без того зла, которое так часто случается с освобожденными людьми.

Почему Вы думаете, что национализм кажется сейчас гораздо более опасным, чем когда-либо прежде?

О, это все из-за образования. Образование приносит ужасно много вреда. Я иногда думаю, что было бы лучше, если бы люди были все еще неспособны читать и писать. Потому что огромное большинство из них, когда они научатся читать и писать, становятся открыты для пропаганды, а в каждой стране пропаганда контролируется государ-

ством и представляет собой то, что нравится государству. А что нравится государству, так это ваша готовность совершить убийство, когда вам прикажут.

Минуту назад Вы говорили, что, по Вашему мнению, национализм — это худшая из вещей, существующих в мире. Вы имели в виду, что он даже опаснее, чем коммунизм?

Ну, я не думаю, что это большая опасность, чем напряженность между Востоком и Западом, которая, я думаю, — величайшая опасность в мире. Но я думаю, что если напряженность между Востоком и Западом будет устранена, то национализм будет таковой опасностью. Национализм угрожал бы человечеству больше, чем мирное распространение коммунизма.

Есть ли какое-нибудь еще решение проблемы национализма, чем, скажем, угроза вторжения с Марса?

Да, это остановило бы его сразу. Тогда бы у нас появился планетарный национализм нашей планеты против других планет. В школах мы бы учили, насколько более прекрасна наша планета, чем этот жалкий Марс, о котором мы не знаем ничего и поэтому можем вообразить любое количество присущих ему пороков, так что это будет очень простое решение. Но я боюсь, что мы не можем рассчитывать на это. Я думаю, мы должны надеяться, что у людей все же появятся позитивные цели — цели обеспечения процветания своей собственной и других стран, а не негативные цели раздоров.