Латинский язык у нас в мединституте преподавал профессор Юлий Францевич Шульц. Мы, студенты, относились к нему с почтением и искренней любовью. Меня, например, семнадцатилетнего мальчика, приехавшего учиться из украинской провинции в Москву, буквально завораживал тот факт, что профессор, который написал наш учебник латыни и так вот запросто и буднично беседуют с нами, желторотыми, на семинарах в аскетично обставленных аудиториях кафедры латинского языка — ко всему прочему ещё и переводчик латинской поэзии, автор художественных книг, член Союза писателей СССР. Это был настоящий интеллигент «старой закалки». Я видел в нём уникальное явление природы, любовался его тонкими руками и маленькой, красиво поставленной головой с резко очерченными височными впадинами, восхищался его безукоризненной осанкой, крупным орлиным носом и накрахмаленными манжетами, которые делали ещё заметнее благородную белизну рук, упивался его правильной, стилистически выверенной речью и красивым, как у диктора, голосом. Иногда он читал нам свои переводы. При этом держал книгу изящно, на весу, тремя пальцами, словно энтомолог редкую тропическую бабочку. Каждый его жест, каждое слово свидетельствовали о незаурядном интеллекте. Старшекурсники рассказывали нам о том, что вроде бы Шульц во время войны был советским разведчиком, работал в Германии. Мы верили этому и, одновременно, не верили, а Юлий Францевич… молчал, ничего не рассказывал об этом. Он был очень терпелив с нами, тактично, не допуская менторского тона, исправлял наши ошибки, а я слушал его, и мне хотелось занимать только латынью. Одной латынью.

Однажды он рассказал нам анекдот о том, как курица, услыхав из кустов громкое «кукареку», бросилась на этот страстный клич, а потом оттуда вылезла лиса, сыто облизнулась и сказала: «Вот почему полезно знать иностранный язык».

Позже я часто вспоминал этот анекдот, когда ко мне обращались с вопросом о том, зачем я изучаю польский язык. Я и сам тогда толком не знал, зачем мне польский. Ну, просто попался мне вовремя в руки разговорник и самоучитель с пластинками. А других попросту не было. Очень скоро я понял, что знание языка даёт возможность познакомиться с новыми интересными людьми и узнать другую страну и другую культуру. И, поверьте, это не пустые слова: время доказало это в полной мере.

Ещё в школьные годы, а потом в студенчестве я писал прозу, рассказы и повести, а когда не писалось своё, я занимался переводами с польского, чтобы тренировать литературные «мышцы». Удивительное дело: оказалось, что, хоть польский язык и родственен русскому (кажется, заменяй польские слова русскими, и дело с концом), дословный и чересчур уж точный перевод неизменно приводит к посредственному результату. Приходилось менять порядок слов, искать более тонкие и точные синонимы и эпитеты, подбирать верные эквиваленты польским идиомам. Такой тренинг оказался мне очень полезным. И когда мне показали на Тамбовщине книгу польского писателя Эдварда Куровского «Высокое небо», посвященную жизни поляков в русском селе в годы войны, да притом в том селе, которое расположено в пятнадцати километрах от города Мичуринска (я тогда уже работал врачом именно там), — я немедленно взялся за перевод. Потому что выяснилось, что книгу, которую автор подарил своему другу двадцать пять лет назад, так никто и не смог прочитать: похоже, что тогда в наших краях никто не знал польского. Русский перевод был опубликован в одиннадцати номерах местной газеты, и всю подборку с этой публикацией мы отправили в Варшаву. Так началось моё знакомство (а затем и дружба) с Эдвардом Куровским. Вскоре писатель приехал ко мне в Мичуринск, и мы провели с ним незабываемую неделю, встречались с его старыми друзьями (некоторых он не видел почти пятьдесят лет!), ходили в мичуринские музеи и гуляли по улицам этого уездного города. Благодаря гостю из Польши я вдруг по–новому, свежим взглядом, увидел городишко, в котором жил уже второй десяток лет, и открыл для себя (именно так!) его историю и культуру.

А спустя полгода я отправился в Варшаву. Впервые в жизни я попал за границу.

И опять были вопросы: зачем? Зачем ты едешь в Варшаву? Что там может быть интересного? Уж лучше бы в Италию, во Францию, в Грецию… да куда угодно! А что Польша? Те же дома, такие же люди… Оказалось, что мы почти ничего не знаем о Польше. И те, кто отговаривал меня от этой поездки, фактически повторяли ошибку А. С. Пушкина, который сказал примерно так (не ручаюсь за точность цитаты): «А зачем мне ехать за границу? Красоту природы я могу себе вообразить даже лучше, чем она есть. А ехать туда для того, чтобы познакомиться с выдающимися людьми… Но я ведь знаю Мицкевича, а лучше него я никого не найду…»

Я уже знал Эдварда Куровского, обаятельного человека и надёжного друга, и мне хотелось увидеть, как он живёт. Шесть лет назад добраться из России до Варшавы было не сложнее, чем из Тамбова в Смоленск. Требовалось лишь одно: «zaproszenie» (приглашение), то есть официальный документ, подтверждающий, что меня в Варшаве ждут. И этот документ мне прислал Куровский. Но были препятствия другого рода. Как раз в то время, когда мы с женой собрались в Польшу, в Европе поднялся шум вокруг событий в Чечне. Европа активно протестовала против «геноцида» чеченского населения. Молодые недоумки сорвали с какого–то учреждения в Гданьске российский флаг и истоптали его, а вместо него повесили чеченский. Нам услужливо показали это по телевизору. Узнав о том, что мы уже купили билеты в Варшаву, мать сказала мне: «Не лучше ли подождать другого случая? Ой, не нравится мне всё это…». Мы ехали в Польшу и всерьёз обсуждали, «под какой народ» будем маскироваться: под белорусов или украинцев… В общем, мы были уверены в том, что в Варшаве нас никто не ждёт с распростёртыми объятиями. Разве что Куровский будет рад.

Время показало, что поляки и Польша — это совсем не то, что нам показывают по телевизору. В общей сложности я провёл там чуть больше месяца (четыре поездки), но ни разу не слышал в свой адрес ни одного дурного слова и не заметил ни одной кривой ухмылки или злобной мины, адресованной на мой счет. И, когда я рассказываю об этом — о том, что и в Польше, и в Египте, и в Испании, и во Франции я не заметил никакой враждебности к русским, — скептики отвечают мне так:

— Ты едешь туда как турист, и это им выгодно, а к тому же ни один народ не хочет выглядеть некрасиво в глазах другого народа.

Я возражаю им, доказываю десятками фактов то, что поляки, простые поляки — удивительно добросердечные люди и их меньше всего интересует то, что я турист и у меня в кармане лежат несколько сотен евро. (Думаю, что и у поляков их не меньше.) А. Буровский написал однажды о Польше так: «Первое, что бросится в глаза россиянина, будет вежливость. Такое ощущение, что многие окружающие расположены к вам и готовы отвлечься от своих дел, лишь бы оказать вам какую–то мелкую услугу. Ощущение, кстати, не такое уж глупое: поляки и впрямь легко оказывают любые услуги, с удовольствием помогают незнакомым людям — в том числе иностранцам. […] Оказывается, русский человек просто мгновенно привыкает к тому, что он не «мужик», не «чувак», и не «эй, ты!» — а некоторым образом пан. […] Полякам нравится нравиться. Им приятно быть приятными, и они любят быть любимыми». Русский человек, когда попадает в Польшу, убеждается в правоте этих слов очень скоро.

В Варшаве я нашёл ответ на вопрос «зачем?». Мои долгие часы работы над польскими текстами, штудирование польского самоучителя и интерес к Польше сослужили мне добрую службу. Через два дня стало ясно, что я понимаю речь поляков и, более того, могу обращаться к ним с вопросами и поддерживать беседу (хотя до сих пор не считаю себя, конечно, специалистом в польском языке, потому что не изучал этот язык систематически). «Я словно польский пёс: понимаю, о чём мне говорят поляки, но в ответ едва ли могу связать хоть пару польских фраз», — шутил я, когда мы гуляли с женой по улицам Варшавы. В этих моих словах была определённая доля лукавства: в беседе с поляками мне уже удавалось отвечать им, хотя это получалось у меня односложно и примитивно.

Когда преодолён языковый барьер, турист получает самое главное: возможность путешествовать самостоятельно. Мне уже не нужны были гиды и переводчики, и я не поглядывал нервно на часы, боясь опоздать к автобусу и отстать от группы. Я мог сколько угодно долго оставаться, скажем, в понравившемся мне костёле или до самого закрытия бродить по полюбившемуся музею. Если мне не попадались на глаза путеводители на русском языке, я покупал их на польском, а вывески на магазинах, карты и таблички–указатели не вводили меня в состояние растерянности. Я бродил по Варшаве и переполнялся гордостью от того, что когда–то, в подростковом возрасте, не поленился взяться за изучение этого языка. Уже ради одного этого стоило поехать в Польшу.

Мои самостоятельные прогулки по Варшаве, а позже по Кракову, Гданьску, Сопоту и Мальборку дали мне то, что я вряд ли бы получил, если бы поехал в Польшу с туристической группой: я ходил туда, куда хотел, и видел то, что мне нужно было увидеть. В итоге мне открылась совершенно, как оказалось, неизвестная страна с её уникальной культурой и историей и с её удивительным народом. И самое главное: я открыл для себя… историю российскую! Подумать только: я совершенно ничего не знал о таких людях, как, например, Ян III Собеский, Владислав Реймонт, Юлиуш Словацкий, Иван Шуйский, Каролина Яниш — Павлова, Николай Голицын или Мешко Старый! Такие имена, как Стефан Баторий, Тадеуш Костюшко и даже Юзеф Пилсудский, звучали для меня лишь далёкими отголосками школьных уроков истории тридцатилетней давности, и я, конечно, совершенно не помнил, как эти исторические фигуры были связаны с Россией! После своих поездок я с жадностью обращался к учебникам, справочникам и энциклопедиям и с удивлением узнавал неизвестные мне прежде подробности: о том, например, как псковитяне не пустили в свой город войско Батория (художник Ян Матейко сильно покривил душой, когда создал полотно, на котором изобразил, как жители Пскова униженно кланяются перед этим королём); о том, как израненный и избитый Костюшко томился в Петропавловской крепости или, например, как большевики гнали армию Пилсудского до самой Варшавы, а потом, наделав много ошибок, вынуждены были уступить, сдать Киев, а вместе с ним и всю Западную Белоруссию и Западную Украину… Я прикасался к гробницам с прахом Сенкевича, Костюшки, Словацкого и Мицкевича, я стоял у плиты, за которой покоится сердце великого Шопена… Я вернулся домой практически с пустыми руками (в моём чемодане были только книги, путеводители и карты), но я чувствовал себя необычайно обогащённым новыми знаниями и новыми впечатлениями. Повторяю ещё раз: уже ради одного этого стоило съездить в Польшу.

Но самое главное, что я узнал и увидел — это польский народ. Не те поляки, всё больше политики, которых мы видим каждый день в различного рода «информационных программах» телевидения, а простые люди, с которыми я встречался на каждом шагу. Стало ясно, что в Польше совсем не нужно выдавать себя за украинца (мне, наполовину украинцу, это было бы несложно). Вскоре я с гордостью говорил: «Естэм з Росьи», — и поляки понимающе кивали головой, и, смею надеяться, я был им интересен. Когда сегодня я рассказываю об этом своим друзьям, они мне возражают:

— Но это были твои друзья или друзья твоих друзей, а это совсем другое дело.

И тогда я вспоминаю о том, как смотрительница Исторического музея в Варшаве, узнав, что мы из России, взяла мою жену за руку и повела в подсобные помещения, чтобы показать ящики (уже закрытые, к сожалению), в которых лежали экспонаты только что прошедшей выставки из Петербурга. Или как сухонькая старушка, с которой мы разговорились на Краковском предместье, узнав, что мы русские, рассказала нам о том, как её мужа гитлеровцы сожгли в Освенциме («Пан знает, что такое Освенцим?»), и о том, сколько ей приходится платить сегодня за газ и электричество.

— Ничего не имею против русских, — сказала она. А потом похвалила меня: — Пан хорошо говорит по–польски.

Я рассказываю о том, как варшавский бармен в уличном кафе в сквере Гувера, обратив внимание на наш акцент, дал нам сдачи больше, чем нужно и отказывался принимать деньги обратно. О том, как высокий седой старик, работник кафедрального костёла в краковском Вавеле, узнав, что мы приехали из России, подробно рассказал нам о маршруте по этому храму (от подземных захоронений польских королей до колокольни Сигизмунда), чтобы мы ничего не пропустили. О том, как в ресторане возле Королевского замка в Варшаве нас бросились обслуживать сразу два официанта. О том, как незнакомый мне польский парень Марцин Сидельник, узнав от своих друзей, что я написал книгу о Польше и мне не хватает некоторых фотографий, нарочно сделал несколько снимков Замковой площади и прислал их мне…

Были, конечно, и друзья Эдварда Куровского и его супруги Галины Янашек — Иваничковой, которая является всемирно известным учёным–славистом. Повидаться со мной пришёл бывший главный редактор журнала «Пшиязнь» Богдан Ростропович (дальний родственник выдающегося виолончелиста), и мы прекрасно провели время за тёплой интересной беседой. (К сожалению, пан Богдан недавно умер — почти в одно время со своим братом–музыкантом.) Пришёл познакомиться со мной известный прозаик и переводчик Анджей Чибор — Пиотровский. Мы не знали, что он придёт, поэтому ушли гулять в Варшаву. Писатель оставил мне две свои книги с автографами. На следующий день нас пригласил в гости посол Северной Кореи в Польше, внук Ким Ир Сена (но нас опять не оказалось дома). Нас радушно встречали в варшавском Центре славянской культуры, возглавляемом Яном Забродским. Там я познакомился с профессором–славистом Базылем Бялокозовичем. По моей просьбе, он рассказал мне о дружбе–соперничестве Пушкина и Мицкевича, и этот его рассказ превратился в увлекательную лекцию. Встречу с профессором Бялокозовичем я описал в своей книге «Полонез по–русски, или Заграница. pl.ru». Работая над книгой, я понял, что мне не хватает материала, и обратился за помощью к пану профессору. И вскоре он прислал мне подборку своих работ (книги и статьи), посвящённых польско–российскому вопросу, а ещё — трогательное письмо, которое я бережно храню.

Когда я работал над страницами, посвящёнными Армии Крайовой (как оказалось, для меня эта тема была совершенно незнакомой), профессор Янашек — Иваничкова (дочь погибшего во время Варшавского восстания героя Армия Крайовой) очень помогла мне, написала мне несколько писем и прислала обширный материал. Ещё в Варшаве я узнал, что она чрезвычайно занята, много работает, пишет книги, постоянно ездит по всему миру с лекциями и преподаёт студентам. Но, тем не менее, пани Галина очень заботилась о нас, когда мы гостили у неё в доме, а мне было неловко, и я говорил жене:

— Пойди помоги, а то неудобно: профессор двух университетов готовит нам завтраки и обеды.

Пани Галина отказывалась принять эту помощь, объясняя это тем, что мы гости. А Эдвард Куровский относился к нам, как к родным детям: очень беспокоился, когда мы отправлялись в Варшаву на прогулки (например, Первого мая, когда были возможны уличные столкновения «левицы» и «правицы» — представителей двух политических течений в Польше) и постоянно спрашивал, не нужны ли мне деньги на мелкие расходы.

В августе 2005 года я снова побывал в Польше. Ещё не забылось то время: в Варшаве были избиты четыре российских подростка, дети наши дипломатов, а потом в Москве стали избивать сотрудников посольства Польши. Польские и российские средства массовой информации подняли истошный вой по этому поводу, а мне опять вздумалось поехать в Речь Посполитую — на сей раз захотелось увидеть Гданьск и Мальборк (бывшую столицу Тевтонского ордена). И я убедился в том, что простые поляки с пониманием и с какой–то убийственной польской иронией относятся к этим событиям и не путают божий дар с яичницей. Мне опять не пришлось скрывать своё российское гражданство. Жители Гданьска и Варшавы знали: перед ними гость из Москвы, — и охотно переходили на русский. А в это время польские и российские политики требовали друг у друга объяснений и извинений, а в Интернете недалёкие граждане обеих стран устроили подлинную истерику и злорадствовали по поводу случившегося.

К своему ужасу мы узнали, что даже в августе в Польше бывает холодно, как поздней осенью, и только тогда заметили, что забыли тёплые куртки. Увидев, что мы с дочкой легко одеты, профессор Бялокозович, который специально пришёл в кафе, чтобы снова, спустя пять лет, встретиться со мной, предложил нам помощь («Отдадите, когда будет возможность»), даже не подозревая, наверно, что на моей кредитной карте было вполне достаточно денег, чтобы купить не только ветровки, но даже что–то потеплее. В Гданьске мне удалось, наконец, повидаться с Катариной Моквой, моей доброй приятельницей, с которой я познакомился с помощью Интернета. Катарина — талантливая молодая художница (рисует, главным образом, птиц, иллюстрирует научные и художественные книги), замечательная писательница–сказочница, поэтесса и биолог–орнитолог, доктор наук. Когда–то я перевёл на русский несколько её сказок и опубликовал в Интернете (к сожалению, «бумажные» издательства до сих пор отказываются принять эти мои переводы, великолепно проиллюстрированные автором). Увидев наши с дочкой ветровки, Кася Моква сказала, что этого мало, Балтику штормит уже несколько дней и мы замёрзнем. Когда мы вернулись после очередной прогулки по Гданьску, обнаружили в нашей комнате две куртки, а в придачу — такой пустяк, как… билеты на автобус (потому что в том месте, где мы жили, на острове Собешево, не было киосков, где бы продавались автобусные билеты). Всё это передала нам Катарина.

Однажды мы гуляли по крепости крестоносцев в Мальборке. Дочке захотелось залезть на высоченную башню Верхнего замка (этажей в пятнадцать, пожалуй). Подниматься туда нужно было, конечно, без лифта, пешком. Мне не хотелось тащиться наверх: из–за сырости очень уж разыгрался мой артрит, разболелось травмированное когда–то колено. Дочка пошла одна, а я в последнюю минуту подумал о том, что она выйдет совсем в другом месте замка и я не смогу её найти. Я закричал ей вдогонку: жди меня там–то. Потом подошёл к смотрительнице, пожилой полноватой тётушке, спросил у неё по–польски, куда выходят туристы после посещения этой башни. Она наверняка слышала, как я разговаривал с дочкой по–русски, и теперь засмеялась, взяла меня за руку и потащила к лестнице:

— Niech pan idzie.

(Идите, дескать, на башню, ради бога).

Я сказал, что у меня нет билета, но я сейчас возьму. Она ещё настойчивее потянула меня за рукав: не потшеба, идите так, без билета…

Этот документальный роман — моё Большое Приключение. Достаточно вспомнить лишь один эпизод. Когда я, ещё не закончив свою книгу, опубликовал в Интернете фрагменты, посвящённые Армии Крайовой, получил приглашение сниматься в кино! «Центр общественного телевидения — Северо — Запад» в это время работал над документальной лентой о ветеране Армии Крайовой Романе Баре, который за своё участие в этом воинском формировании отсидел два года в сталинских лагерях. И вот состоялась моя встреча с Романом Баром в центре Москвы у памятника маршалу Жукову, и этот эпизод был снят на плёнку. А потом мы сидели в здании «Мемориала», и Роман Бар показывал мне копии протоколов его допросов, записанные на польском и русском языках. А ещё он показал мне пожелтевший листок бумаги, уже не копию, а подлинник: записку, которую польский узник советского лагеря в Боровичах тайно передал на волю своим родным, чтобы те знали, что он жив.

— Вас арестовали русские? — спросил я Романа Бара.

— Нет! Поляки. И сдали в НКВД.

А потом он сказал:

— Недавно ваши власти обещали реабилитировать тех поляков, которые принимали участие в деятельности Армии Крайовой. Но кроме слов — ничего более… Я не был врагом своего народа! Но я не знаю, что мне сделать, чтоб снять с себя груз этого чудовищного обвинения. Я не понимаю, за что меня посадили на два года…

Моя книга осталась почти незамеченной. Оно и понятно: тираж всего 500 экземпляров… Выставить её на продажу в крупных магазинах Москвы (таких, например, как «Библио–глобус» или «Дом книги на Арбате», где есть стеллажи, посвященные страноведению, краеведению, полонистике) не удалось: оказывается, туда берут далеко на каждую книгу, — а в маленьких лавках и магазинчиках не бывает большого наплыва покупателей, которые интересуются этой темой. В одном из книжных подвальчиков мне сказали, что я написал художественный роман, а они продают книги научные. В другом — что книга документально–мемуарная, а им нужна художественная проза. В третьем некий юноша–продавец, полагающий, очевидно, что уже всё понимает в литературе, заявил, что эта тема, разумеется, их интересует, но хотелось бы, чтобы её написал «специалист по данному вопросу».

Писатель Эдвард Куровский в своём коротком отзыве об этом романе написал так: «Подробную и полную доброжелательности картину нескольких главных городов Польши даёт книга А. Петрова не только своим соотечественникам, имеющим возможность приехать в нашу страну, но и полякам, которые после этого захотят остановиться на минутку там, где каждый день торопятся на работу. Не всё мы знаем о Марии Кюри — Склодовской и Тадеуше Костюшке, а потому интересно нам мнение о них гостя из–за восточной границы. Автор «Полонеза» привнёс в свою книгу собственный оригинальный взгляд не только на наши дома и улицы, но и на нашу страну в целом. И я тоже иначе теперь смотрю на русский город Мичуринск. В моих глазах это не только базар, где во время войны можно было поменять ведро помидоров на солдатскую рубаху для подрастающего сына, но и центр тамбовской культуры. Ещё слишком мало времени прошло, чтобы значение этой книги Алёши Петрова стало понятным в наших веками соседствующих странах. Однако известно, что у документальных романов свой путь, а апогей своей значимости достигают они лишь через несколько лет, а может быть даже через несколько десятков лет».

Интересную статью, посвященную роману «Полонез по–русски», написала московская писательница и критик Наталия Май: «Яркое впечатление и не менее яркое описание — тут же выстраивается ассоциативный ряд: переклички с русской культурой. А в рассказах о Польше — это лишь эпизод наряду с другими, более красочными и более захватывающими. В «польской» части книга представляет собой подробный путеводитель по Варшаве, частично по Кракову (в России их трудно достать) и «экскурсии» в прошлое — в переломные, знаковые исторические точки пересечения русско–польских интересов. […] Одним из главных достоинств книги является такого рода «литературная живопись», способность словами передавать зрительные образы так, что они порой кажутся выразительнее, многограннее тех, что запечатлены на фотографиях».

Познакомившись с этой рецензией, Эдвард Куровский вспоминал потом о ней в нескольких письмах ко мне: «Я согласен почти со всем, о чем написала Наталия Май». После этих слов я снова перечитал статью Наталии «Безупречное зеркало»: мне было интересно теперь глянуть на этот отзыв глазами польского писателя, который многое повидал и испытал в этой жизни — сталинскую депортацию, сибирский лагерь, идеологические перегибы в послевоенное Польше, красоты и чудеса экзотических стран Азии и Африки, особенности советского быта в разные годы, тяжелую болезнь и упорную борьбу с ней…

«Культуры взаимно притягиваются, Пушкин любил Мицкевича, Мицкевич — Пушкина, — написала Н. Май. — Вместе с тем у них были разные политические взгляды. Мицкевич, возможно, сказал бы, что у Пушкина имперское мышление и желание подавить свободолюбивый польский народ, а Пушкин мог бы назвать Мицкевича сепаратистом. В истории наших стран чего только не было — то Польша хотела завоевать Россию и отбирала часть территорий, то Россия делала то же самое с Польшей. Но, видимо, причины разногласий не только в амбициях государственных деятелей. Наше культурное родство, взаимная любовь к литературе, музыке, живописи друг друга не обозначают сходства менталитетов народов. А это важно».

А может быть Куровскому показался близким совсем другой фрагмент этой статьи? Этот, например: «К французам, например, поляки всегда куда больше тянулись, их вообще называли самыми «западными» из славян (причиной тому и религия, и их тяга к западной культуре). Можно привести примеры как положительные, так и отрицательные. При желании попытаться доказать как то, что наши народы хорошо уживаются вместе, так и то, что это не так».

Я знаю, что Н. Май предложила свою рецензию русскоязычному польскому журналу «Новая Польша», но даже ответа оттуда не получила. Так что Наташа, пожалуй, права: «можно привести примеры как положительные, так и отрицательные». Но во время моей последней поездки в Польшу летом 2007 года я не нашёл ни одного «отрицательного примера». Полякам по–прежнему нравится нравиться и они всё такие же отрытые и добрые люди. На сей раз я остановился у Куровского всего на три дня: ведь и ехал–то в Варшаву, в основном, только ради него, а главной моей целью был полюбившийся мне с первого взгляда Гданьск. Эдвард Куровский отдал нам на эти дни всю свою квартиру, а сам уходил на ночь к родственникам. Днём мы подолгу беседовали с писателем, а однажды даже съездили с ним… на кладбище: захотелось увидеть знаменитый военный «цментаж» Повонзки, где похоронены герои Армии Крайовой и Армии Людовой, солдаты Пилсудского и первый послевоенный «президент» Польши Б. Берут. Была очередная годовщина Варшавского восстания, и на кладбище возле каждой — каждой, а их тысячи! — могилы «аковцев» мы обнаружили маленький красно–белый флажок с символом Армии Крайовой. К некоторым памятникам невозможно было подойти: площадки возле надгробных плит были заставлены парафялнями со свечками в память о героически погибших воинах. Мне удалось найти могилы героев своей книги: генерала Я. Мазуркевича («Болеслава»), подполковника В. П. Янашека («Болека»), майора М. Курковского, генерала Леопольда Окулицкого («Медведя»), «убитого в Москве» (как значилось на плите).

Кася Моква встретила нас на Гданьском вокзале, отвезла в свой посёлок Собешево на машине, а на следующее утро мы долго рассматривали её акварельные работы и слушали рассказ о птицах Польши. За прошедшие после нашей последней встречи два года у Катарины было несколько художественных выставок, и на эти выставки, словно на экскурсии, приходили школьники и взрослые жители Гданьска, и Кася рассказывала им о пернатых Поморья («Выдержала около сорока экскурсий», — рассказывала она нам, улыбаясь.) Похоже, Катарина начисто забросили литературу и увлечена теперь только живописью. Краковское издательство предложило ей проиллюстрировать книгу детских стихов, и Катарина напряженно работает, показала нам около двадцати акварельных картинок (а надо сделать в два раза больше!).

Мне хотелось, чтобы мою книгу прочитали не только русские, но и поляки. В первую очередь вспомнил о журналисте газеты «Rzeczpospolita» Павле Решке, которого в 2005 году избили в Москве. Об этом писали многие газеты в Польше и России. Несмотря на этот ужасный инцидент (Павел провел несколько дней в больнице), журналист по–прежнему хорошо писал и говорил о России. На вопрос корреспондента «Новой газеты», нравится ли теперь Павлу наша страна, он ответил так: «Я приехал сюда с огромным желанием, правда, с довольно наивными представлениями об этой стране, потом этот заочный образ стал разрушаться, но примерно через полгода я вступил в этап осмысленной, зрелой любви к России. И это чувство, несмотря ни на что, продолжает расти. […] Очень нравятся люди. У меня много русских друзей, очень откровенных, с которыми мне очень приятно общаться и которые помогают мне понять эту страну. Кроме того, мне просто нравится русский язык. За эти два года я выучил его настолько, что могу теперь читать русскую литературу в оригинале…»

Впрочем, было ясно, что П. Решка видит жизнь в России отнюдь не в розовом свете: «В Польше люди готовы постоять за себя, за свои права и интересы. Здесь же этого практически нет. К сожалению, это отражается и во многих российских СМИ. Я с трудом смотрю российские новости по телевидению — они не соответствуют нормам современной профессиональной журналистики». Читаешь это и вспоминаешь о том, что в наших СМИ Польша и впрямь ассоциируется исключительно с чем–то негативным: скандал с люстрацией, когда граждан Польши вынуждают оправдываться, объяснять, чем они занимались во времена «коммуны»; скандал в Польше с известным актёром Д. Ольбрыхским, который осудил эту суету с люстрацией, дав советскому телевидению (подумать только!) интервью по–русски, сравнил методы работы Института Народной Памяти с деятельностью польского КГБ при социализме; намерение польских властей разместить американские системы ПРО возле западных границ России; коррупционный скандал с вице–премьером Анджеем Леппером, который, к тому же, оказывается, был против этих самых ПРО (а раньше нам сообщали о демонстрациях чехов против ПРО, а о польских пикетах всё больше молчали); отказ польской стороны допустить Россию в ВТО (пока членом ВТО не станет Украина; на этой оговорке у нас как–то не принято акцентировать внимание); скандал с «левым» польским мясом и поддельными санитарными документами… О том хорошем, что происходит в Польше, у нас почему–то не любят говорить, а если и говорят, то мало. Мы, например, совсем забыли о фестивале песни в Сопоте, а ведь он мог бы быть по–прежнему интересен нам (во всяком случае, не меньше, чем скандально известный конкурс «Евровидение»). В последние годы на фестивале в Сопоте выступали Чеслав Немен, Кшиштоф Кравчик, Карел Готт, Демис Руссос, Хелена Вондрачкова, Патрисия Каас, Элтон Джон, Марыля Родович… У нас ничего не знают о ярких городских праздниках в Гданьске или Кракове. Мы почти не знаем нового польского кино…

Кстати, о кино. Год назад телевизионщики рассказали нам о том, что в Польше запрещены к показу такие известные сериалы, как «Ставка больше, чем жизнь» и «Четыре танкиста и собака». Активисты польской организации ветеранов Армии Крайовой заявили, что в этих фильмах события национальной истории преподаны в искаженном виде. Дескать, в фильмах показаны военные действия бойцов «просоветской» Армии Людовой, а об Армии Крайовой почти ничего не сказано. Популярные в Польше и в России сериалы были названы «пропагандистскими фильмами про тех поляков, которые были на стороне советской армии».

«Подбирались к этому не один год, — в одном из интервью сказал исполнитель главной роли в фильме «Ставка больше, чем жизнь» Станислав Микульский. — Закоперщиком была Краковская ветеранская организация, в составе которой — представители ранее, быть может, недооценённой Армии Крайовой, освобождавшей Польшу с запада. А восхваляли тогда, во времена ПНР, главным образом Войско Польское, спешившее в отчизну с востока, с берегов Оки. Однако, на мой взгляд, нельзя подменять правду неправдой. Надо представлять две правды».

Эту «новость» сообщили нам по российскому телевидению не один раз. Но что было дальше, я узнал лишь через год. Услыхав о запрете «танкистов», я поспешил в московский магазин «М-видео», чтобы купить комплект DVD-дисков с этим фильмом. Но дисков на прилавках уже не было.

— Тебе известно, что здесь у вас скоро появится американская военная база? — спросил я у Каси Моквы, когда приехал в Гданьск. Она везла меня с вокзала на Собешевский остров, и мы болтали обо всём, что в приходило в голову.

— У нас, в Гданьске? В самом деле? — недоверчиво переспросила она и даже голову повернула в мою сторону.

— Смотри на дорогу…

По всему было видно, что Кася услыхала об этом впервые.

— А ты знаешь, что «Четыре танкиста» запрещены в Польше? — спросил потом я.

— Цо, «Чтэрэй панцерни и пес» за–прэ–шче–ны? Не может быть! — не поверила она.

Меня очень озадачило это её удивление, но позже всё встало на свои места. В Гданьске я люблю заходить в магазин «EMPiC», где продаются книги, компьютерные игры, диски с музыкой и кино. На сей раз первое, что я заметил, был комплект дисков… с фильмом «Четыре танкиста и собака». В воскресенье включил первый канал польского телевидения — показывают «танкистов». На довольно редком для Варшавы развале с «пиратскими» DVD-дисками я обнаружил копию того же фильма. «Четыре танкиста и собака» по–прежнему живы…

Вернувшись в Москву, я нашел в Интернете такую информацию: «27.02.2007. С ПОЛЬСКОГО ТВ УВОЛЕН ЧЕЛОВЕК, ЗАПРЕТИВШИЙ ФИЛЬМ «ЧЕТЫРЕ ТАНКИСТА И СОБАКА. Наблюдательный совет общественного ТВ Польши на экстренном заседании во вторник отстранил от должности его председателя Бронислава Вильдштейна. При этом наблюдательный совет ТВ не назвал причин отставки своего председателя. «Причиной моей отставки являлась моя независимость», — заявил Бронислав Вильдштейн в одном из интервью. […] Бронислав Вильдштейн возглавил общественное польское ТВ в мае 2006 года и прославился тем, что запретил показ популярных телесериалов «Четыре танкиста и собака» и «Ставка больше, чем жизнь» как «вредных для воспитания польской молодежи».

Что–то не помню, чтобы об этом нам сообщили наши ведущие телеканалы. Ну, конечно: информация о запрете популярных телесериалов «по политическим причинам» куда как интереснее…

Вероятно, похожая ситуация и в Польше. Нет, о России там, кажется, не лгут — просто «фильтруют информацию», подают её выгодной для себя стороной (и это, согласитесь, в общем–то, нетрудно понять). Память подбрасывает мне примеры немедленно. Рождественский вечер 2000‑го года, по польскому телевидению выступает кардинал Юзеф Глемп. «Как трудно далась нам свобода в двадцатом году», — говорит он. (Ну, конечно, самое время вспомнить о войне с большевиками, другого дня не нашлось.) А вот карикатура последних лет: над картой Польши стоит наш президент и какой–то поляк (узнать его на рисунке я не смог). Из Белоруссии через Польшу тянется наш газопровод… Нет, не через Польшу, а над Польшей — изгибается дугой, гигантским мостом, по воздуху, из России прямо в Германию. «Господин президент, можно ещё так!» — говорит поляк, намекая на строительство газопровода по дну Балтики в обход польской территории… А вот свежий пример: активно обсуждается скандал (впрочем, не только в Польше, конечно) с российским теннисистом Н. Давыденко, который, сославшись на травму, не стал доигрывать матч с более слабым соперником на недавнем турнире в Сопоте. Давыденко вёл в счете и считался фаворитом. Одновременно с этим на одной из букмекерских контор подозрительно возросла активность «игроков», а общая сумма ставок превысила семь миллионов долларов. Опять эти русские, опять дело нечисто…

«Какой–то сознательной антироссийской кампании в Польше, конечно, нет, — сказал П. Решка. — Я думаю, что многие поляки просто настроены против политики нынешнего российского правительства. Они не согласны с тем, как вел себя Кремль в связи с выборами в Украине, многим полякам не нравится война на Кавказе, то, что есть проблемы с демократией, со свободой СМИ. Но это надо отделять от отношения к русским. Я думаю, что очень немногие поляки болеют тем, что называется русофобией».

Я позвонил в московское представительство газеты «Rzeczpospolita» и попросил к телефону Павла Решку.

— Но он уже закончил работу в России и уехал в Варшаву, — вежливо ответили мне. — Возможно, ещё приедет в Москву, но всего лишь на пару дней.

Я оставил для Павла номер своего телефона, но никто мне не позвонил.

А через год Эдвард Куровский сказал мне в Варшаве:

— Ты когда–то говорил, что Решка, несмотря ни на что, хорошо отзывается о Польше. Ну вот, теперь его нет в Москве…

— Почему? — не понял я.

— Слишком хорошо говорит о русских…

Эта фраза была произнесена с горькой иронией…

Потом я вспомнил о вратаре московского «Спартака» Войцехе Ковалевском. У меня есть его мобильный телефон, я позвонил ему и сказал, что хотел бы подарить ему свою книгу о Польше.

— Да, это было бы интересно, — ответил Войцех. — Давайте встретимся. Только я не смогу вырваться несколько дней: сидим на базе в Тарасовке, готовимся к матчу с «Зенитом»…

Войцех попросить перезвонить через два дня. Но и через два дня он всё ещё был в Тарасовке. Я услышал в трубке гомон мужских голосов: спартаковцы отдыхали после очередной тренировки, и Войцеху приходилось напрягать голос, чтобы я услышал то, о чём он говорит. Я пожелал Ковалевскому удачи в предстоящем матче и сказал, что уезжаю в Польшу. Он поблагодарил и попросил позвонить ему после возвращения. Надеюсь, наша встреча ещё впереди.

В своей книге я привел несколько примеров негативных высказываний наших писателей и журналистов о Польше, начиная со второй половины XIX века (К. Леонтьев) до наших дней (К. Симонов, В. Кожинов, С. Куняев). Несколько лет назад в России и Польше наделала много шума книга Куняева «Шляхта и мы» — совершенно антипольская книга, которая не оставила равнодушным ни тех, кто любит Польшу, ни тех, кто её по какой–либо причине недолюбливает. Вот, например, всего одна цитата из этой книги: «Скисшие сливки шляхты, дезертировавшие из Польши осенью 1939 года в далекую Англию, захотели в 1944 году вернуться к власти в Варшаве по трупам советских солдат. Мало им было нескольких сотен тысяч уже зарытых в польскую землю».

Когда мой роман прочитали в Польше, я получил письмо от Галины Янашек — Иваничковой, в котором пани профессор упрекнула меня в том, что я цитирую Куняева и ему подобных без собственного комментария, не показывая своего отношения к сказанному. «Куняев забыл, что Российская империя строилась на трупах своих и чужих подданных и что те, кого называли когда–то «соцлюдьми», вряд ли мечтают о возвращении в прошлое, — писала Г. Янашек — Иваничкова. — Создаётся впечатление, что у Вас, пан доктор, взгляды по этому вопросу эволюционируют не в лучшую сторону, и мне бы хотелось верить, что я ошибаюсь!»

Я написал ей, что моим ответом на всё процитированное может быть только моя книга, где, например, сказано следующее: «Но, кроме политиков и всевозможных госчиновников, в этих странах живут ещё обыкновенные люди, которым (я убеждался в этом многократно) изрядно надоел истошный вой, поднятый вокруг жгучих проблем нашей общей истории. Чтобы уяснить это, достаточно съездить в Польшу не «по официальной линии», не по чиновничьей разнарядке, не по «неотложным» делам писательской организации, а просто так, из любопытства, желая увидеть, познакомиться, понять… «сесть в поезд, не заботясь о багаже и билете, и смотреть, как всё остаётся позади». Излишне рьяным российским «комментаторам» прошлого дай Бог хороших польских друзей, а польским — русских. Это лучшее лекарство от ксенофобии».

Беседа на эту тему продолжалась у нас и в Варшаве.

— В Польше есть люди, которые кое в чём согласны с Куняевым, — сказал Эдвард Куровский. — Впрочем, одни и те же факты можно преподносить по–разному, всё зависит от позиции автора, от его добрых или злых намерений.

— Куняев написал удивительную книгу: она одновременно хороша и плоха, — сказал я Эдварду Куровскому. — Пишет он нескучно, пером умелым, факты приводит интересные… И всё же думаю, что она безусловно вредна для поляков и русских, потому что сталкивает наши народы лбами. Это всё равно, что написать о том, какие плохие сегодня французы, вспоминая при этом преступления армии Наполеона в Москве в 1812 году. Или называть всех немцев фашистами… Любой книге — своё время. Не следует сегодня писать о Польше так, как это делает Куняев, вспоминая дела столетней давности.

Незадолго до своего последнего отъезда в Польшу я зашёл в книжный магазин и нашёл там книгу Станислава Куняева, в которую вошли «Шляхта и мы», её продолжение — «Вы мне надоели» (сердитый ответ автора своим оппонентам) и два приложения, написанные историком Ю. Ивановым (очень интересная работа!) и митрополитом Вениамином Федченковым. С. Куняев назвал этот сборник так: «Русский полонез»… Я не поверил своим глазам. Получается, у наших книг почти одинаковые названия! Только моя — смею думать, за Польшу, а куняевская — против… Подписаны обе книги в печать почти в одно и то же время (моя всё же на две недели раньше). Моя вышла в свет в конце августа 2006 года (а до этого она «провисела» в Интернете года полтора), а когда появилась на прилавках книга Куняева — не знаю. Но только я не обнаружил в сборнике С. Куняева пояснений, почему в названии книги фигурирует слово «полонез». Ни о каком полонезе (в прямом или, допустим, в переносном смысле) там и речи нет. В моей же читатель найдёт исчерпывающий ответ, почему книга названа именно так…

В конце 2006 года решил я принять участие в литературном конкурсе «Большая книга». «Национальная литературная премия учреждена с целью поиска и поощрения авторов литературных произведений, способных внести существенный вклад в художественную культуру России, повышения социальной значимости современной русской литературы, привлечения к ней читательского и общественного внимания», — было объявлено в одном из пунктов Положения об этой премии. «Учреждена с целью поиска и поощрения авторов…» Эта фраза сбила меня с толку. «Стало быть, — решил я, — конкурс придуман для начинающих или малоизвестных литераторов, коль уж их надо «искать», да к тому же поставлена задача «привлекать» к их творчеству читательское внимание… Что ж, можно попробовать». Ничего толком не знал об этой премии, просто мой «Полонез по–русски» идеально (как мне казалось) подходил к условиям конкурса: художественная или документальная проза, книга издана в отчетном году, да и объём её — как раз тот, который требуется, больше десяти авторских листов.

Два дня занимался тем, что собирал нужные документы: сочинил свою «творческую биографию», систематизировал сведения об издательстве «МИА», которое выпустило мой роман, оформил письменное согласие на выдвижение собственной книги на соискание премии. Директор издательства подмахнул документ, в котором описывались «творческие особенности» автора (то есть мои) и достоинства романа, а также предлагались веские доказательства целесообразности выдвижения книги на национальный литературный конкурс. Бумажку эту сочинил тоже я. А что, тоже творчество… тем более что кто же тебя похвалит, если не ты сам? Собрал все бумаги в папку, взял два экземпляра книги, поехал в Большой Тишинский переулок. Нужный кабинет в огромном здании нашёл не сразу. Встретил меня приветливый молодой человек, предложил сесть.

— Могли бы передать с курьером, — сказал он, увидев, как я, утомленный хождением по коридорам, вытираю пот с лица. — Явка автора вовсе не обязательна.

Но я хотел принести книгу на конкурс сам: нужно было убедиться в том, что она попала по нужному адресу, потому что ошибка перечеркивала все надежды на успех, а в успех, знаете ли, как–то верилось. Книга словно специально написана для этого конкурса, её непременно заметят, это же ясно…

— Много ли участников? — спросил я с наигранным равнодушием.

Парень покачал головой.

— Совсем мало. Что–то в этом году авторы не больно–то активные… Ваш номер — двадцать восьмой.

Я даже почему–то пожалел его. Сидит тут, в этой конуре, скучает, ждёт номинантов, а они не идут. До окончания срока приёма заявок осталась всего неделя, а эти нерадивые писатели совсем совесть потеряли. Им, наверно, наплевать на то, что призовой фонд премии — несколько миллионов рублей. Видать, не пользуется популярностью этот конкурс. Мой номер двадцать восьмой? Отлично! Как–нибудь прорвёмся. На Гран При, конечно, не претендуем, но, как говорится, и на медаль согласны. Скажем, в виде скромного третьего места в Национальной (!) Литературной (!) Большой!..

Через десять дней опубликовали список соискателей. Четыреста с лишним авторов! А среди них — Айтматов, Аксёнов, Арбатова, Пелевин, Маринина, Новелла Матвеева, Дина Рубина, Пьецух, Слаповский, Галина Щербакова, Андрей Волос, Людмила Улицкая, Дмитрий Быков, Макс Фрай… Вот так начинающие… Не имена, а популярные бренды. В конкурсе решили принять участие такие монстры издательского дела, как «Эксмо», АСТ, «Вагриус», «Амфора», «Азбука», «Молодая гвардия»… Знал бы — ни за что не решился бы на эту авантюру. Потому что… если, допустим, на литературный конкурс подали заявку какой–нибудь классик–почвенник Толстоевский и «раскрученная» детективщица Стеша Голицына, а вместе с ними отважились на дерзость безвестные Жмуркин и Пупков, то угадайте с одного раза: кто попадет в финальный список? Или хотя бы в «лонг–лист»?..

Как я предполагал, так и случилось. Первые сорок пять мест «длинного списка» заняли авторы, безусловно, известные. Все сплошь звезды литературы. Ну, если не все, то почти все. Имена некоторых соискателей всё же прозвучали для меня впервые, а последние пять мест так и вовсе были отданы загадочным анонимам: в графе «Автор» значилось таинственное слово «рукопись»… В принципе, ради Бога. Кто сказал, что моя книга лучше тех, какие вошли в этот список? Никто… никто и не сказал. Но ведь что обидно: когда теперь выйдет очередной мой сборник прозы — неизвестно (это ведь опять надо уламывать издателей, что–то доплачивать, что–то кому–то доказывать, кого–то убеждать), а эти удачливые и, несомненно, талантливые номинанты завтра непременно опубликуют что–нибудь новое. И снова — айда, братва, на конкурс! Остаётся утешать себя тем (да простят меня неудачники), что даже в «длинный список» не смогли попасть некоторые довольно громкие имена. Слабое и, откровенно говоря, вздорное утешение… но, тем не менее, я оказался в неплохой компании. На том спасибо.

С каждым годом доехать до Польши всё сложнее. Лет семь назад (я уже только что упоминал об этом) туристу из России достаточно было официального приглашения — садись в поезд и отправляйся в путь. Теперь же, когда Польша вошла в Евросоюз, для русских был введен визовый режим. Стоимость визы в польском посольстве — всего 12–14 долларов, но попробуй получи её. Там по–прежнему спрашивают «запрошене» (приглашение), но с этой–то бумажкой — самая большая напряжёнка. Я попросил Катарину прислать нам «приглашения», и Кася отправилась в чиновничьи кабинеты. Но ей отказали.

Позже я получил от Каси письмо. «Привет, Алексей! Позвонила сегодня в правление воеводства в Эльблонге, чтобы узнать, как оформляется у нас приглашение для иностранцев. Пани проинформировала меня о том, что я обязана предоставить акт о собственности на жильё (это было бы мне нетрудно), справку о заработной плате за последние три месяца, выписку со стола учёта о том, кто живёт в моей квартире — это тоже без проблем. Хуже всего оказался пункт четвертый: я должна была бы подтвердить документально свой доход в размере 800 злотых в месяц на каждого приглашенного иностранца! А значит, если пригласить троих иностранцев, мой заработок должен составлять 2400 злотых!!! Я зарабатываю значительно меньше… Пани любезно разъяснила мне, что если у меня есть дети или кто–то ещё на иждивении, то такого дохода у меня попросту не может быть. Она права… Не знаю, кто придумал эти требования, но наверняка он вряд ли заинтересован в том, чтобы дать нам возможность утрясти этот вопрос… Мне очень жаль, но я не смогла бы устроить приглашение даже для одного гостя… Какая глупость!!!»

Чтобы было понятно, скажу, что сумму в злотых нужно умножить на десять — получатся наши рубли.

Потом, в Варшаве, и Эдвард Куровский рассказывал нам то же самое.

— Пришёл я к ним, чтобы оформить для вас «приглашение», а мне говорят: «Э-э, нет… Мы сначала должны прийти к вам домой, измерить площадь квартиры и высоту стен, посмотреть, в каких условиях будут жить приглашенные иностранцы…»

Я написал Касе, что ничего страшного, я попробую всё решить дома, в Москве. И правда, это оказалось делом несложным. В одной из фирм, занимающейся туристическими поездками, визами и приглашениями, взяли с нас по шестьдесят евро за каждую визу и по две фотографии, велели ждать. Цена, конечно, неприятно поразила меня: два года назад эта «услуга» стоила сорок долларов… Но оказалось, что мы ещё дешево отделались. Украинцам, например, визы в Польшу выдаются бесплатно, но в теплое время года в польском консульстве скапливается такое количество заявок на выезд в Речь Посполитую (на заработки, например), что к концу лета тысячи граждан Украины, ожидающие решения своего вопроса по несколько месяцев, вынуждены просто давать взятку. В размере, скажем, 150 долларов. Заплатить — а потом надеяться на то, что «левый канал» в консульстве не закроется внезапно и бесповоротно. Об этом написала «Газета Выборча» в начале августа 2007 года.

До нашего отъезда оставалось два дня, виз не было, мы начали нервничать. Звонили в турбюро, пытались что–то выяснить.

— Прикажете сдать билеты? — спрашивали мы у представительницы фирмы.

— В посольстве большая очередь… Но вам пока ещё не отказали.

Визы мы получили меньше чем за сутки до отправления поезда. Московская фирма, вероятно, не знает проблем с оформлением приглашений из Польши… Наш семейный бюджет похудел на сто двадцать евро, но мы не пожалели об этом ни разу. Нам хотелось попасть в Гданьск именно в начале августа, когда там проходит Ярмарка святого Доминика. Это что–то вроде Дня города, только длится праздник три недели.

Традиция берет своё начало в 1260 году, когда папа римский разрешил доминиканским монахам ярмарочную торговлю в память об основателе их ордена, святом Доминике. День этого святого — 4 августа. С тех пор из года в год, вот уже почти 750 лет, повторяется это весёлое безумие, начинающееся в начале августа или (как в 2007 году) в конце июля. На старинной площади Длуги Тарг возле Зелёных ворот собираются «купцы», горожане, гости Гданьска, представители городской власти. Многие из них — в средневековых костюмах, которые хорошо гармонируют со специфическим обликом фасадов городских зданий, с черепичными крышами, с удивительной геометрией улочек Главного Города. Ровно в полдень вся эта пёстрая толпа торжественным шагом направляется к зданию Ратуши, чтобы получить разрешение бургомистра на торговлю. Идут «знатные жители Гданьска», Нептун и Морская стихия, музы и мифологические персонажи, молодые люди в кашубских нарядах, заморские и местные «купцы» в своих плащах–накидках и беретах, монахи–доминиканцы, «пивовары», «птицеловы» и «хлебопёки», «сапожники» и «конюхи», «виноделы» и «кузнецы», городские барышни в пышных платьях и обалдевшие от гомона и свободы подростки, музыканты, зеваки и туристы…

Однажды я получил письмо от профессора Калиниградского университета имени Иммануила Канта А. З. Дмитровского. Алексей Захарович написал мне о том, что внимательно прочитал мою книгу и что тема очень близка ему, поэтому он собирается написать о романе статью. Через некоторое время мне доставили почтой экземпляр университетской газеты с этой статьёй. «Книга содержит важнейший политический аспект, где автор, взамен нынешних болезненно распаляемых и заведомо антиславянских «дуэлей» русофобов и полонофобов, предлагает собственную надёжную модель национально–государственных отношений, — писал А. З. Дмитровский. — Да, «тысячи офицеров легли в сырую землю в Катыни и Пятихатках». Да, «тысячи красноармейцев… до сих пор продолжаются споры о том, сколько красноармейцев погибло в польском плену». Всё это страшная правда. Но автор тем более прав: «Не мы там были, не мы убивали, но давайте ещё раз извинимся друг перед другом и начнём с нуля». Создать что–либо путное на взаимных «фобиях» невозможно. И как не согласиться с автором в том, что у нас, кроме политиков и госчиновников, есть обыкновенные люди, соль соли земли, которым «изрядно надоел истошный вой, поднятый вокруг жгучих проблем нашей общей истории». Ведь и вправду, по наблюдению автора, «поляки похожи на русских», и русские, добавим от себя, так похожи на поляков!»

Собешево — это окраина Гданьска, остров орнитологов, окруженный со всех сторон водами Вислы и моря. Мы жили в маленькой частной гостинице, расположенной в ста метрах от реки. За нашей гостиницей, за заросшими хвойным лесом дюнами, в километре от дома, тянулись пустынные пляжи Балтики. По вечерам Висла и небо над ней становились багрово–оранжевыми, и тогда рыбак в маленькой лодочке казался по–настоящему одиноким и маленьким. Возле понтонного моста, по которому мы въезжали на остров, плавали дикие лебеди; над Вислой кружились чайки и бакланы. Изредка над соснами дюн пролетал орлан белохвост. Иногда понтоны моста разводились в стороны, чтобы могла проплыть приземистая старая барка, а за ней — прыщавый от ржавых заклепок катерок. Автобусы и автомобили у светофора терпеливо ждали, когда восстановят мост. Из ближайших пансионатов и санаториев доносилась музыка. В воде Вислы отражался свет прибрежных фонарей. На фоне серого вечернего неба Северной Польши был резко очерчен чёрный силуэт местного костёла. А по утрам на Вислу опускался густой туман, в котором терялись заросли камыша и ориентиры противоположного берега…