Я не заметил, как моя «девятка» выехала на встречную полосу движения. Да мне, сказать по правде, уже не до того было: притащился капитально! Катюха — она это может. Поднаторела в своём ремесле изрядно. Недаром же я обычно беру её с собой. Вот и в этот раз мы, как всегда, перекусили в кабаке у Рябого, ну и, само собой, приняли по чуть–чуть, граммов по четыреста на нос, может быть больше, не помню. Я вообще мало что помню. Помню только, что ехали мы по «волгоградке», педаль газа — до пола, а Катюха ржала, как лошадь, и орала визгливо, истерично: «Прибавь скорости, Храпик, прибавь!» — а я никак не мог понять, в каком это она смысле. Она вообще малость с прибабахом девочка, особенно когда водочки ебаквакнет. Тогда вообще полный писец. И помню, что кайф поймал я с ней быстро. Катюха чуть махнёт водчонки — сразу становится агрессивной какой–то, держи штаны, ужом туда просклизнёт. А я и не стал держать, наоборот, помогать Катюхе стал и кайф очень быстро словил. Скорость у нас километров под сто двадцать, а может быть и больше, я уже не смотрел на спидометр — сижу и подыхаю от удовольствия. А потом только слышу сигналы, завизжали шины — короче говоря, выехали мы на встречную полосу, и я даже притормаживать начал, но тут какой–то дурик на «тойоте» нам прямо в лоб выкатил, и перебздел я капитально, вильнул влево, сполз по откосу, наткнулся на массивный валун — и всё запрыгало, закружилось, ну прямо кино про автогонщиков…

Я хоть и квашеный был порядком, а пришёл в себя быстро. Открыл глазища, чувствую — весь левый бок ноет, шею не повернуть. Потом понял, что лежу чуть ли не вверх ногами, как дитё в пузе у мамы, а через окошко вижу: Катюха на траве валяется, юбка выше пупа задрана, а колготки на Катюхе чёрные и тесные. Вообще–то я и без этого знал, что колготки на ней такие. В обтяжечку оно пикантнее как–то, призывнее, что ли, хотя стаскивать их с неё неудобно, конечно…

Тут со стороны шоссе мужики прибежали. Первым делом, само собой, к Катюхе кинулись. Оно и понятно: я им до фонаря, когда такая баба да в таком виде на солнышке, при свете белом, у самого багажника греется, лежит и не шевелится. Помню, взяли её на руки, и кто–то крикнул: «Стонет! Значит, жива!», — положили в какую–то попутку и в больницу отправили.

И тут я голос подал: «Мужики!» Страшно стало, что не заметят меня, бросят одного, хотя, конечно, глупый это страх: тачку, перевёрнутую колёсами к небу, не бросят. Засуетились вокруг моей «девятки», стали меня вытаскивать — куда там! Дверцы заклинило, в салоне стёкла щедрой россыпью, и я лежу и оттого, что шевельнуться не могу, задыхаться начал — от одной только мысли, что не могу пошевелиться, понимаете? Со мной такое бывает: и в автобусе иногда, и в очереди за хлебом, хотя в последнее время я в очередях поч–ти не стою, а езжу только в своей «девятке» — в любую погоду и в любом состоянии, по трезвяку или под балдой, всё равно.

Наконец удалось моим вызволителям выдавить заднюю дверцу. Выволокли они меня чуть ли не за волосы из машины, и тут слышу над собой: «Ах! ах! да он же голый! абсолютно голый!!»

Скажу прямо: мне этот малый сразу не понравился. Вертлявый, скользкий, глазки наглые, масляные — типичный торгаш из коммерческого ларька. Из тех, что летом ходят в шароварах «Найк», в линялой майке и шлёпанцах на босу ногу. Эти мальчики уверены, что всё купят, и ведут себя соответствующим образом. И ничего их не берёт, разве что только свой брат, рэкетир, башку ломиком провалит — тогда да, тогда кранты, а так — ничего! Вот и этот: какие кульбиты в своём «жигулёнке» выделывал — а жив и почти здоров, если не считать нескольких ссадин на левом боку. Автомобиль, ударившись о камень, развернулся на сто восемьдесят градусов, а потом перевернулся назад, через багажник на крышу — я не знаю, я бы, наверно, враз богу душу отдал. Мне всегда не везёт, а тут и подавно не повезло бы. А этот коммерсант хренов — хоть бы хны. Правда, когда мужики на него трусы и рубашку натянули, дал он слабину, заныл, захныкал — виноват, мол, убил девчонку. Ну, это, надо полагать, нервное. Потом успокоился, и когда ребята из ГАИ подъехали, официально заявил, что вёл машину он и виноват в гибели Катерины Ивакиной. Наверно, думал, что она мертва.

Дальше — известное дело: «жигуль» — на штрафную площадку ГАИ, а парня — к медикам на осмотр. Пострадал он, повторяю, не слишком сильно, ну а то, что очень пьян — так это и без экспертизы видно было. А он и не отрицал это: да, говорит, посидели в кафе «Орион», пообедали, выпили, а потом решили прокатиться. Они, мол, часто так делали. Дескать, автомобиль он с закрытыми глазами, на автопилоте, водит.

Сначала мне казалось, что случай банальный: напились ребята, уселись в автомобиль, превысили скорость, нарушили правила, расшиблись. Виновный известен, пострадавшая — тоже, ничего особенного. Оставалось только собрать показания с Катерины Ивакиной, допросить свидетелей и этого горе–водилу, оформить всё, как положено, и дело с концом. Но тут вдруг ситуация резко осложнилась, потому что Нахрапина, видимо, кто–то надоумил изменить показания. Девушка же говорила о случившемся мало и осторожно. Понять её нетрудно, вон в какую петрушку угодила: перевернулась с пьяным и голым мужиком в автомобиле и сама была под градусом — тут уж особенно не разговоришься. Поначалу она чувствовала себя неплохо. На вопросы отвечала с опозданием, но чётко, продуманно, хотя о случившемся помнила неотчётливо. Ивакина старалась говорить поменьше и упорно жаловалась на головную боль и потерю чувствительности ниже пояса. Медики сначала расценили её состояние как не слишком тяжёлое, хотя уже тогда поставили диагноз «ушиб спинного мозга». А я особенно не усердствовал, не напирал, жалел Ивакину, потому что на неё ведь без слёз и глянуть нельзя было: вся в ссадинах, кровоподтёках, голова забинтована, к венам капельницы подключены… Думаю, пусть немного оклемается, тогда разговорчивее станет.

Не ко времени пришёлся этот мой гуманизм хренов, потому что на следующий день ей, наоборот, стало гораздо хуже: появилась одышка, резко заболело где–то в области шеи, ноги совсем отнялись. Тут уж доктора засуетились, вызвали нейрохирурга. Я, конечно, в их бумагах мало что понял, но там значилось «момент аварии амнезирован». То есть не помнит, как перевернулась. Какие уж там допросы…

Ещё через сутки посинела Катюша, стала задыхаться. На вопросы отвечала лишь кивком головы, да и то — разве поговоришь спокойно, когда реаниматор на тебя, как на врага последнего, поглядывает и разве что не матом только отгоняет от больной. «У тебя тут детектив, — процедил он в мою сторону раздражённо, — а у меня — работа…» Ну а к вечеру Катерина и вовсе отключилась, помирать стала. Отёк мозга, сказали мне, помочь может только чудо… И тогда понял я, что вляпался по самую маковку, потому что постра–давшую как следует не допросил да и времени потерял порядочно.

Умерла она ночью, часов около двух было. Я всё ждал, что, может быть, придёт она в себя и скажет чего напоследок, мало ли что случается… но тут как раз закончились телевизионные передачи (где–то рядом, за стенкой, телевизор трещал весь вечер), и меня прогнали из реанимационной палаты…

И на следующее утро Нахрапин изменил свои показания, заявил, что был очень пьяным, спал на заднем сидении своих «Жигулей», а машину вела его подружка, которая, значит, не справилась с управлением и съехала в кювет. И, стало быть, в смерти Катерины Ивакиной винить некого, и милый мальчик Олег Нахрапин чист, как младенец, и его надо отпустить с богом.

Щас, нашли дурака! Стану я себе дело шить, ждите. Был сильно в отрубях, спал на заднем сидении и очнулся только тогда, когда мы перевернулись. Вот так! Голый? Ну и что? Жарко было… а мне стесняться нечего. У меня всё при себе, показаться не стыдно, хоть на обложку журнала для женщин, не то что эти старички толстопузые, у которых в тридцать лет уже жир, как у моржа, складками свисает. Машину вела Катька и назад не оглядывалась. А то, что я говорил сначала, что сам сидел за рулём, так это… пьяный был да ещё головой ударился. Да теперь–то ситуация переменилась, и напраслину на себя возводить я не собираюсь, благородного из себя корчить не стану.

Тем более что эта Катька, случись что, вряд ли иначе, чем я, вела бы себя. Завалила б меня — это как два пальца об асфальт! Кто я ей? Не кум и не сват. Я ей вообще никто. Так, трахаемся иногда вместе. А Катька — она ведь безотказная. Её только позови. Всегда готова, только долларовой бумажкой перед носом у неё помахай. Такие бабёнки к нам, нор–мальным пацанам, как мухи на мёд, липнут. Этих телушек в каждом коммерческом ларьке на рупь три штуки. За пузырь дрянного ликёра на всё согласны: хочешь — так будут, а хочешь — и эдак не откажутся… А если пачку «Данхилла» подкинешь её и пару колготок с лайкрой — вообще держись, отбоя не будет.

И кого винить в том, что она погибла? Не поехала бы со мной — жива осталась. Всё на шармачка норовила, шалава. Хотя, если честно, жаль мне её немного. Хоть и лярва была завзятая, а дело своё туго знала. И никогда не отказывалась, в каком часу бы к ней не завалил. Бывало, на мамашу Катюхину цыкнешь, если та гундосить начнёт, и — Катьке: «Собирайся поживее! Ребята ждут». Через десять минут она в машине при полном параде, спустя полчаса уже порядком квашеная (ей много не надо), «планчик» курнёт, притащится — и делай с ней, что хочешь. Мы с мужиками как начнём её по кругу наворачивать — только перья летят! Причём, там же, прямо в ларьке. Одного на стрёме ставим, чтоб не прозевал позднего покупателя какого, а сами свет маленько притушим, шторочки задёрнем и — понеслась она, родимая, по кочкам.

А этот Доценко пристебался: почему, мол, я голый был? Какое ему, хрен, дело? Как ему, пидору, объяснишь? Я ему прямо сказал: это только секс, командир, и нечего тут далёкие выводы делать. Есть ведь что–то в этом: несёшься в тачке голый средь бела дня, скорость километров сто тридцать, а рядом девочка покладистая и молоденькая, без причуд и комплексов — от всего этого шершавый, как говорится, завсегда в тонусе… Этот хохол бестолковый, Доценко, посмотрел на меня печально и презрительно, как пионер на двоечника, который оглушительно пёрнул на уроке, но от нравоучений воздержался. Между прочим, по его морде видно: убеждённый коммуняка, и нас, умеющих жить и кру–титься, всей душой ненавидит.

Говорю же, я этого Нахрапина сразу невзлюбил. Такой, знаете, типичный комсомольский вожак из недавнего нашего прошлого, всегда знающий, когда и что надо сказать. С чистыми голубыми глазами, в которые глянь только — и видно, что понял он, давно уже понял всё об этой жизни.

И теперь, когда он отказался от прежних своих показаний, возникла необходимость определить: кто же всё–таки сидел за рулём? А это не так–то просто. В подобных случаях повреждения водителя и пассажиров бывают самые разнообразные, всё зависит от многих случайных факторов: от скорости движения, от причудливой траектории автомобиля и даже от марки машины. Короче говоря, толковой методики расследования, в общем–то, нет.

На следующий день труп Ивакиной вскрыли. Медики оказались правы: множественные кровоизлияния в мозг, отёк мозга. Описание ссадин и прочих повреждений, обнаруженных у Ивакиной, заняло три страницы машинописного текста. Как будто не в автомобиле перевернулась Катюха, а в цементомешалку угодила. Судмедэксперт «без всякого Якова» сделал заключение, что за рулём находилась Ивакина. Увидев эту запись, я просто ошалел, ей–богу. Жалко мне стало Катюху, что ли… А может быть, почувствовал — чисто интуитивно — что тут что–то не так. И вплотную приступил к делу. Поздно? Согласен, сплоховал. Надо было бы пораньше мозгами ворочать. Но я ведь говорил уже: поначалу дело казалось мне пустым и скучным.

Эксперт–трассолог Овсянников после осмотра машины сочинил длинную и нудную бумагу. Я останавливаться на этом не буду. Потому что кому, кроме меня, так уж интересно знать о том, что «имеются множественные отслойки краски с царапинами под углом 45 градусов», а «передний бампер справа деформирован кзади под углом 80 градусов»? Глав–ное же вот что: Овсянников на основании осмотра «девятки» Нахрапина пришёл к выводу, что за рулём сидела Ивакина! Это просто удивительно! Я, конечно, понимаю его: он хочет «помочь» следствию, причём желание это неосознанное, импульсивное… тем не менее, считаю, что справедливость прежде всего. Прежде всего!

Я был вынужден назначить комиссионную судебно–медицинскую экспертизу, обратился в республиканское бюро. Обычно они нас здорово выручали. На этот раз вышло иначе. Я получил такой ответ: нельзя, дескать, исключить, что на месте водителя сидела Ивакина, хотя мог рулить и Нахрапин… Словом, понимай, как хочешь. А я разведал уже, что Катерина никогда в жизни за руль не садилась и водительских прав не имела, поэтому, весьма задетый за живое, решил проконсультироваться… э-э… Как бы это попроще сказать? Ну, скажем, в одном научно–исследовательском институте, который, поверьте мне, знает всё. Ждал ответа из центра довольно долго. Впрочем, нетрудно понять моё нетерпение… И вот что мне, наконец, написали оттуда: «В настоящее время криминалистическая и судебно–медицинская наука не располагает необходимыми знаниями для решения вопроса о том, кто и где сидел в салоне автомобиля во время аварии». Можете вообразить себе моё изумление и разочарование! Зачем же тогда всё наше, будь оно неладно, бумаготворчество? Пачка протоколов, заключений и экспертиз, а всё сводилось, оказывается, к тому, что преступление (а я, несмотря ни на что, был уверен, что это именно преступление) останется, очевидно, нераскрытым.

И тут как раз появилась у меня возможность уехать недели на три в Москву на курсы повышения квалификации. Я с радостью ухватился за эту соломинку, решив отдохнуть и собраться с мыслями.

Народу было немного. Оказалось, что у Катьки почти нет родственников. Откуда–то с Севера — кажется, из Архангельска — притащилась престарелая тётка: крючконосая, молчаливая, строгая, совсем как ворона на мартовской куче мусора. Плакать не плакала, только бормотала что–то невнятно да крестилась иногда. Пришли и мы с Шибзиком — он Катюху хорошо знал, попихивал иногда.

Всё было скучно и бедненько. Да было бы ещё беднее, если бы мы с ребятами мамаше Катькиной не подкинули «бабок». Сам–то я к ней пойти не решился: хрен её знает, что у неё в башке. Ещё, чего доброго, скажет мне «убивец!», разорётся, расплачется — ну её к богу в рай. Послал Шибзика. А мать Катьки и не отказывалась, совсем невменяемая была, взяла деньги и всё. И Шибзику ни слова не сказала. Я его в переулке ждал, в машине. Пришёл он мрачный и злой, влез в кабину, обложил меня матом, но я, конечно, не обиделся, потому что дельце это, что Шибзик провернул, щекотливое и неприятное. Мы ведь знали, что мать Катюхина не разносолами питается, да и сама Катька тоже. Вот разве что припрётся Катерина к нам в ларёк, тогда уж мы расстараемся: вскроем баночку марокканских шпрот или шампиньонов, нарежем ветчинки импортной, распечатаем бутылочку какую покрасивше, лимончики там, апельсинчики, то, сё… А так, конечно, Катька всего это почти не видела. И каждый кусок деликатесный отработать должна была. Это ведь только в кино шлюшонки наши в золотой горшок какают да потом шампанским задницу ополаскивают…

Мать её на похоронах вся чёрная стояла, высохшая и ломкая, как ветка без листьев, а когда комки земли о крышку застучали, совсем плохо ей сделалось. Упала, как подкошенная, насилу откачали. Тут ещё дождь заморосил… Последнее это дело, когда на кладбище дождь…

После похорон мы с Шибзиком на поминки не пошли. Взяли ящик «Распутина» и поехали на лодочную станцию к Игорьку Чеху. Клёвое это местечко: речушка с «лягушатником» для детишек, лодочки, грибочки, тишина и покой, особенно вечером. Вода тихо плещется, а позади, за корпусом станции, в кустах, цвирикают какие–то ночные козявки. Благодать! Мы сюда часто наезжаем. Здесь всегда найдётся чего выпить и чего закусить. А потом, по пьяне, и окунуться очень даже нехило. Живи себе и радуйся… Вот на этой станции мы и помянули Катюху.

Нажрались, конечно, до поросячьего визга. Ящик наш с «Распутиным» как–то незаметно растаял, потому что ближе к вечеру ещё мужики подъехали, но и они не с пустыми руками явились, так что бухло у нас было в избытке. Сначала, пока трезвые, мы, в общем–то, не очень шебаршились — сидели чинно, посасывали водочку, закусывали… У меня в башке всё песня какая–то старая вертелась: «Ах, Катя, Катя, Катерина, твоя пуховая пери–на…» Что–то там: «Пусть будет пухом тебе земля»… Примерно так. Чуть погодя Шибзик вдруг с пережору слёзы лить наладился, но потом, когда тачек на площадке у пляжа много стало, Игорёк Чех срочно нагнал молоденьких тёлок — из тех, что пьянеют быстро и становятся развязными, — ну, и пошёл дым коромыслом… Что об этом долго рассказывать? Всё как обычно. Пьянка, музычка, визгливые прыжки «солдатиком» с подвесного моста, скучное порево с безымянной соплюшкой, которую потом и не вспомнишь никогда, а наутро — заблёванные грибочки и лодочки, дурной запах изо рта, который не перебить никаким «Диролом», и дикая головная боль, резкая и неотвязная… Ну и ещё Саня Шибзик со своими вечными сомнениями: «А не цопнули мы вчера с тобой, Храпик, сдуру трипачок, а?»

Лекцию об экспертизе повреждений, полученных при автотранспортных происшествиях, читал профессор Милешкин. Симпатичный мужик, к слову сказать. Не знаю почему, но именно таким я себе представляю поэта Маршака. Во всяком случае, голос очень по–хож: сиплый, прокуренный, натужный из–за мучительной, изматывающей одышки… Говорил Милешкин просто и ясно, но поначалу всё же как–то неубедительно. Потому что на каждый его довод можно было привести три–четыре примера из практики, в корне противоречащих стройным выкладкам теоретиков. Я не удержался и вслух сказал: «Как складно у вас, Пётр Александрович, получается. В лекциях–то всё гладко, а коснись дела — любой учёный в тупик попадёт».

Я думал, Милешкин рассердится, потому что кабинетные учёные — люди с гонором. Но нет. Хитро прищурился, улыбнулся… да что там говорить, с понятием мужик. «Ладно, — сказал, — выкладывайте. Вижу, неспроста вы голос подали».

Рассказал я ему о случае с Ивакиной. Профессор явно заинтересовался этим. Внимательно расспросил меня о деталях происшествия: о характере повреждений на теле пострадавшей, о конструкции салона автомобиля, о скорости движения «Жигулей» в момент аварии, ну и так далее. Скрупулёзно записал всё, что узнал, в тетрадь, погудел что–то под нос себе, «тэк-с, тэк-с» — совсем как земский доктор, каким его изображают в кино… И, наконец, предложил назначить ещё одну экспертизу, которая могла бы дать ответ на вопрос: «Кто сидел за рулём во время аварии?»

Вот ведь как бывает: иной раз бьёшься, бьёшься, как мышь в банке со сливками, и ни черта не получается, а потом приходит светлая голова и — нате: «Нужно решить то–то и то–то и ответить на такие–то вопросы, из которых главным является такой–то…» Мне бы самому допереть до этого, посидеть за письменным столом с карандашом и бумагой, раз–ложить по порядочку, обдумать всё спокойно, а я в эмоции нездоровые ударился, задёргался, распсиховался…

«И прошу вас учесть, глубокоуважаемый товарищ Доценко, — сказал Милешкин, — что медик–эксперт в одиночку это вопрос не решит. Судите сами: необходимо весьма точно определить, какова была скорость автомобиля в момент аварии. Ещё: какова траекто–рия движения людей в салоне во время происшествия? Знаем мы это? Нет! А посему обратимся за помощью к математикам — да, да! То есть проведём — что? Комплексную, — он с удовольствием прислушался к этому слову, — комплексную экспертизу с привлечением судебных медиков, криминалистов и прикладных математиков».

«Математиков?» — удивился я.

«Именно так. Вспомним статью семьдесят восьмую Уголовно–процессуального кодекса: в качестве эксперта может быть привлечено лицо, обладающее необходимыми знаниями для дачи заключения. Вот и давайте, милый вы мой, определим круг участников экспертизы. И вообще, отойдём, так сказать, от шаблона…»

«Но как же так? — возразил я. — Совсем недавно очень авторитетные эксперты заявили нам, что наука не достигла ещё такого уровня, чтобы определить, кто где сидел в салоне автомобиля во время аварии. Выходит, здесь мы бессильны?»

«Да, частной методики нет, — согласился Милешкин, — но зато у нас есть — что? Голова на плечах, вот что! И есть наука! Вообще — Наука, с большой буквы, понимаете? Мы с вами, милейший вы мой, грамотные люди, верно? И владеем общей методологией судебно–медицинской оценки повреждений пострадавшего. Думаю, этого вполне достаточно».

И, засучив рукава, взялись мы за дело. Начали с координационного совещания всех приглашённых экспертов. Определили круг вопросов, которые предстояло решить, а так–же последовательность намеченных исследований.

А ведь не так уж сложно вычислить точную скорость движения автомобиля в мо–мент столкновения с камнем, если знаешь массу «жигулёнка», вес подвернувшегося ему валуна и расстояние, на которое этот камень переместился после удара. Боюсь, что такую задачку мог бы решить любой толковый десятиклассник, а я вот спасовал поначалу, ну, не знаю… голова не так работала, что ли, когда я за это дело брался. Полученные данные позволили математикам определить скорость смещения людей, находившихся в салоне в момент «первичного контакта» с камнем, а ещё рассчитать векторы смещения тел на разных стадиях аварии — отдельно для водителя и пассажира.

А потом была проведена эксгумация и повторное исследование трупа Катерины. Тело Ивакиной к этому времени уже порядком разложилось, в протоколе было записано, что «труп легко разделяется на части», так что все кости были легко извлечены из гроба — каждая по отдельности. Мы выбрали раннее утро: не хотелось привлекать внимание возможных посетителей кладбища. Нетрудно вообразить себе это: на фоне пепельно–серого неба, рядом со строгими очертаниями могильных крестов — наши таинственные силуэты. Мы старались говорить как можно тише и двигаться с максимальной осторожностью. Наверно, мы напоминали религиозных фанатиков из далёкого средневековья, занятых перезахоронением своих святых. Или египетских жрецов, торопливо прячущих в Долине царей фараоновы мощи… А может быть, это лишь кажется мне теперь. Конечно, ничего такого… ну, скажем, романтического во всём этом не было, хотя я точно помню, что в то утро невольно залюбовался открывшейся мне картиной: тусклый рассвет, свинцовое небо, угловатые фигуры людей, выполняющих, мягко говоря, не совсем обычную работу… Я увидел здесь что–то такое стивен–кинговское, что ли. Впрочем, на душе было муторно и хотелось побыстрее закончить.

Изучение останков покойницы заняло довольно много времени. Это ж каждую косточку нужно рассмотреть со всех сторон, подвергнуть специальному рентгеновскому и лабораторному исследованию, определить, какие повреждения связаны с непосредственным воздействием аварии, а какие возникли уже позже, во время вскрытия трупа в морге. В соответствии с данными, полученными из истории болезни, а также благодаря первичному и повторному вскрытию трупа, было сделано заключение, что вывих в шейном отделе позвоночника привёл к повреждению спинного мозга. В последующем развился отёк «с ущемлением продолговатого мозга в большое затылочное отверстие» (прямо скажу, не очень хорошо представляю себе этот процесс). Но главное не это. Причину смерти мы знали и раньше.

Гораздо интереснее показался мне сравнительный анализ повреждений Ивакиной и Нахрапина. Составленная таблица наглядно показала, что Ивакина получила множественные наружные повреждения в четырнадцати различных областях тела — лицо, шея, спина, колени и так далее, — да притом в сочетании с тяжёлыми внутренними травмами, а голый Нахрапин отделался всего двумя ссадинами и одним кровоподтёком преимущественно на левой половине туловища.

Для итогового обсуждения полученных результатов все эксперты собрались в кабинете профессора Милешкина. Это был по–настоящему торжественный момент. Мы пони–мали, что закончили необычное дело. Пожалуй, ещё никто до нас не решал подобные задачи такими, какими решали мы, методами, и это, ей–богу, удивительнее всего: подсказка–то была совсем рядом, и требовалось лишь одно — сойти с накатанной дорожки, отойти от наработанного шаблона (Милешкин это точно определил). Мы предвкушали победу, а потому все как один, словно сговорившись, нацепили галстуки.

Обсудив полученные результаты, наша группа сделала два главных вывода. Первое: Ивакина во время автомобильного происшествия имела значительную свободу перемещения в салоне «Жигулей». Второе: возможность движения Нахрапина внутри автомобиля была ограничена. А правда: повреждений у Нахрапина мало, все они наружные, с чётко определённой локализацией — и это притом, что во время аварии Нахрапин оказался раздетым, а, стало быть, тело его было защищено как будто бы меньше, чем у Ивакиной. Появилась догадка, что Нахрапин был хорошо фиксирован элементами конструкции салона. Единственным местом в кабине «девятки», где это возможно, является сидение водителя.

А наши гурманы–математики пошли в своих вычислениях ещё дальше. Они сопоставили характер повреждений Ивакиной с вектором движения её тела во время аварии и пришли к заключению, что в тот момент, когда автомобиль столкнулся с камнем, Катерина полулежала на правом переднем сидении, причём голова её находилась на коленях у водителя.

… — Оральный секс — это не извращение, командир, — высокомерно заметил Нахрапин и посмотрел на меня с таким сожалением, что мне захотелось двинуть ему в рожу.

— Вас будут судить не за извращения, а за убийство, — ответил я, едва сдерживаясь.

— У вас склонность к преувеличениям, — усмехнулся Нахрапин.

— Не думаю. В конце концов, суд решит, преувеличиваю я или нет.

— И какой же, по–вашему, мне корячится срок?

— Лет десять. Может быть, чуть меньше.

— Десятка?! — присвистнул он. — Это за что же?

— Сказал ведь уже: за убийство. За нарушение правил безопасности движения, которое привело к смерти потерпевшей. К тому же имеется отягчающее обстоятельство: нетрезвое состояние обвиняемого. Впрочем, я не судья.

Он растерянно почесал подбородок и пробормотал:

— Что ж, посмотрим, кто кого. Времена, слава богу, не те уже. Деньжата у нас не перевелись ещё… а если за каждую, понимаешь, блядь отсасывать «червонец», то тогда извините — это уже полный атас…

Я не ответил ему. Мне не о чем было говорить с ним.

От автора: При подготовке рассказа использованы материалы судмедэксперта В. Л. Попова.