На орлином гнезде удивительно тихо. Обычно в это время года островерхий голец окутывается толстым слоем свинцовых туч. В гранитных скалах свистит, визжит, воет холодный сивер. А вот сейчас, когда Остяку, быть может в последний раз, пришлось вести разговор с Малюткой-Марикан, Горный хозяин развеял тучи и утихомирил злую вьюгу.

В пронзительных Оськиных глазах полыхает непримиримая злоба — он видит довольное лицо Сватоша, который как бы говорит: «Хабеля переманил к себе, Оську Самагира прогнал. Теперь я полный хозяин Малютки-Марикан».

Глаза затуманились, смуглое лицо побледнело, стало светло-желтым — к нему явилась Малютка-Марикан. Губы охотника запеклись кровью, больно, но они упорно шепчут:

— Как же мне без тебя?.. Как?.. Скажи, владыка Мани, ты мудр, ты все знаешь… Скажи, как мне быть без моей Малютки-Марикан?

Откуда-то издалека вроде бы слышит Остяк приглушенный голос: «Иди, сынок, в чужую тайгу. Поставь там чум, и чтоб он не был пустым, возьми себе бабу, она продлит твой род — род великого Самагира. Правда, ты там не увидишь соболей черных, не услышишь нежного говора Малютки-Марикан.

— Нет, не пойду в чужую тайгу!

— Как хочешь, сынок, иди к буряту пасти баранов.

— Лучше умру!

— Тогда иди к русскому. Будешь железом ковырять землю.

— Пусть пуля пронзит мою голову.

— Пуля?.. Ружье-то у тебя отобрали.

— На поняге есть крепкий ремень.

— Дурак, какой же ты эвенк, не оставил на своей тропе потомства и хочешь уйти к предкам.

— Нет мне жизни без Малютки-Марикан. Уйду к предкам, там никто не отберет мою тайгу».

Остяк поднялся и отправился к Шаманской пещере. Пещеру эту знают только они с Хабелем. Даже пьяным-пьяные не смели таежники о ней болтать. Здесь они прятали продукты, боеприпасы, капканы и запасные лыжи.

Над входом в пещеру широким кондырем нависла скала, оберегая вход от снежного заноса. Внутренность пещеры напоминала выбеленную известью русскую церковь, правда «известь» от времени стала серо-желтой.

Хабель при входе в пещеру снимал шапку, крестился и низко кланялся, а Остяк с суеверным страхом опускался на колени и долго шептал заученные еще со слов матери шаманские заклинания. В дальнем углу, где стена походила на гладко вытесанную острым топором доску, были изображены охотники с луками и копьями, олени с ветвистыми рогами, большеголовый медведь, почему-то на трех ногах. У огромной нерпы вместо ластов — толстые, неуклюжие, кривые ноги. И над всем этим изображено лучистое солнце, чуть ниже — рог молодого месяца, а рядом созвездие Большой Медведицы с Полярной звездой.

Под кривой чертой множество косых и прямых крестиков, завитушек, крючков. Что они обозначали, Остяку неведомо. «Кто об этом знает, кроме Горного хозяина?.. Наверное, это шаманские знаки, — рассуждали они с Хабелем. — Не нашей башкой кумекать, знай молись».

В те приходы Остяк, упав ниц, просил Великих Духов, чтоб они помогли добыть больше черных соболей, упромыслить жирного зверя на еду и на приваду для ловушек. Не забывал поклянчить себе бабенку, черноглазую, с полными щеками, с большими молочными грудями, чтоб его дети росли сытыми и сильными. А то года уже уходят. Верно, путается он с рыжей Маруськой, да разве с ней можно жить? Сначала, когда у Оськи деньги звякают в кармане, Маруська ласковая. В глазах хмельная улыбка. Бесстыдно пляшет, хвалится толстым задом — цепу себе набивает. А как соболька-то пропьет, утром встает опухшая, косматая, со стоном уползает за печку. Там она вооружается ухватом и идет на Оську. Таежник успевает схватить шапчонку — и давай бог ноги. Как с бабой драться? Вот и попробуй с такой жить! От всей души просит Оська у Горного Хозяина смирную бабенку, а он молчит, скупой до добрых баб.

На этот раз, тяжело и неуверенно шагая, с блуждающим взглядом покрасневших глаз он ввалился в пещеру, словно пьяница в кабак. Посередь пещеры опустился на колени и поклонился древним рисункам. «О Великий Мани! О справедливый наш защитник и кормилец Горный Хозяин! Вам все ведомо, вам все доступно. Вы знаете, что творится за семьюдесятью гольцами, за Святым морем, в потемках чужой души и в будущих потоках великой Реки Жизни. Скажите, что мне делать? Злые люди отобрали мою Малютку-Марикан. Заставили Оську Самагира ходить Тропою Волка. А теперь переманили к себе Хабеля. Из друга он сделался врагом. Заимел Сватош злую собаку. Хотел я его, собаку, пристрелить, да помешала осинка, отвела пулю в сторону. Он, собака, не стыдясь, забрал мое ружье, соболя унес Сватошу. И не велел даже смотреть на Малютку-Марикан, говорит, посажу в тюрьму. А ведь тайга-то моя. Сорок колен моих предков ходили Тропою Ловца. Честно гоняли зверя, честно брали его. — Остяк оглянулся, облизал запекшиеся губы, искусанные прошлой ночью в бессильной ярости. — Зачем мне после этого жить? Разве может потомок великого Самагира пасти вонючих баранов или глотать пыль на пашне? Вместо вкусного оленьего мяса жрать кислую арсу или горький хлеб? Лучше медленно умереть от тоски по своей Малютке-Марикан. Лучше сам покину Тропу Жизни и уйду к своим предкам. О, Горный Хозяин, прости бедного эвенка. Пусть его прах покоится в твоем каменном чуме, у твоих ног. Меня некому похоронить. Добро б, если орел скормит своим орлятам мое тело, а то расклюют его черные вороны».

Остяк еще раз стукнулся лбом о каменное ложе пещеры, снял с плеч свою пустую понягу и отвязал ремень. У самого входа в пещеру угрожающе навис огромный каменный кулак. Накинув на него тонкую лосину, Остяк затянул ее крепким бурятским узлом. На другом конце ремня завязал петлю и надел на шею. От прикосновения холодного ремня вздрогнул и зажмурился. Бледно-желтое лицо его сморщилось от боли, обгоняя друг друга, быстро потекли слезы. Ощупью поднявшись на острый осколок камня, облизнув губы, чтобы громче крикнуть. «Долетит ли его крик до кого-нибудь? Ведь это не рев любви золотой осенью, от которого пробегает дрожь по телу нежной изюбрихи. Это рев тоски, который умрет здесь же, в каменном чуме Горного Хозяина, но пусть хоть он услышит». Остяк, набрав полную грудь воздуха, крикнул: «Марикан, прощай! Слышь, тайга моя». Гулом заполнилась пещера, очнулась ото сна и вроде бы захохотала в ответ. Еще не затих зловещий хохот, вторя ему, послышался глухой шум. Остяк в испуге открыл глаза и уставился в темный угол в ожидании чего-то непоправимого. Вдруг над его головой снова раздался хохот. Пещера вздрогнула. Послышался скрип, треск, посыпалась щебенка. Остяк быстро сбросил с себя петлю и свалился на камни. Ужас настолько завладел им, что он словно превратился в серый известковый камень пещеры. Язык опух и сделался неподвижным — ему послышался чей-то угрюмый нездешний голос: «Перестань скулить! Кланяйся Великим Духам. Проси прощения у Горного Хозяина! Не то сдохнешь, как бурун-лук в медвежьих лапах».

Остяк едва слышно зашептал: «Простите… пощадите… злоба отравила меня… затолкала в петлю… Простите ради Великого Самагира, у которого и так-то осталось совсем мало сыновей. Я никогда больше не подниму на себя руку».

Эвенк прислушался. Тишина такая, что угнетает даже привычного к безмолвию таежника. От поднявшейся пыли першит в горле, трудно дышать. Он боязливо огляделся вокруг, посмотрел вверх. Там, в облаках пыли, раскачивался огромный каменный кулак, готовый в любое мгновение обрушиться на него.

Остяк почувствовал, как поднялись на голове волосы, и он, закрыв глаза, дрожа всем телом, пополз к выходу. Здесь его ожидала беда. Вход в пещеру был наглухо забит камнями и снегом. «Шагов пятнадцать, не меньше, придется прокапывать, — прикинул Оська. — Это, пожалуй, не под силу мне… Вот как бывает: хотел прыгнуть в Страну Предков, а теперь ползи…»

Остяк взглянул вверх. Там, через узкую щель, проникал дневной свет, тускло освещавший каменный кулак. Он вспомнил берег горного озера, глубокую тропу, отпечаток копыт сохача и растоптанную лягушку. «Не пугай, камень, мою смерть угнали далеко, я теперь жить надумал. Меня уже нельзя, как ту лягушку…» Давно ли Оська готовил своими руками себе смерть. Хорошо было все сделано. По-таежному надежно, расчетливо. Оставалось только спрыгнуть с камня — и делу конец. А теперь Горный Хозяин не велит Оське уходить в Страну Предков, велит оставить потомство, вот и родилось в сердце новое чувство: он понял, чего ему не хватает в жизни, — Оське нужна жена. Тихая полноводная река может родить и малые реки и глубокие озера. «Вот и мне надо такую бабу. А рыжая Маруська пусть пьет, пусть торгует… Какие от нее дети…» И у Остяка все сильнее начало укрепляться, расти и шириться неистребимое желание жить. Он подполз к поняге и взял топор. В такой беде только топор верный помощник. Да еще нож. Снег-то после обвала точно литой, руками не разгребешь.

Сначала обухом выколотил выступавшие от снега камни и отбросил их в глубь пещеры, а потом начал рубить снег. А камни словно лезут под топор, сталь крошится… Ой, не хватит топора на всю эту работу. Но об этом лучше не думать… Остяк рубит и рубит. Уже сам не знает, сколько времени рубит. В снежной норе сплошная ночь. Силам вроде конец, передохнуть бы, но он торопит себя. Громко звякнув о камень, топор отскочил. Ощупав его обломок, Остяк зло сплюнул и привычно вынул охотничий нож.

Работа пошла заметно медленнее. Эвенк упорно колол и колол затвердевший снег. От усталости путались мысли, почему-то потянуло рвать, как с тяжелого похмелья.

Чтоб удержать нож, не свалиться, он вызывает ту, которая живет в его сердце. Из снежного бурана вырывается она — нагая, непристойная. Хищные губы трепещут. Долго-долго она кружится в снежном вихре, тянет к нему полные нежные руки, зовет куда-то в глубокую, бездонную пропасть, что ли… Он и пошел бы за ней, позабыв все на свете, но она вдруг укуталась в свою теплую снежную шубу, вскочила на быстроногого белого оленя, и вроде нет ее, вроде и не было — умчалась вдаль. Рука с ножом бессильно опустилась. Нет силы поднять ее. В глазах мелькают слепящие снежинки. В голове сплошной гул. Хочется спать, спать…

Усилием воли Остяк заставил себя подняться и снова вызвал свою диковатую красавицу. И она явилась, уже успокоенная, величавая. К ее грудям приник черноголовый малыш. Причмокивая, жадно глотает молоко и крохотными ладошками гладит ее белую шею. Вновь вернулись силы к Оське. «Я должен выйти к людям… Должен встретить ее… Я ей повелю, чтобы она родила мне сына. Я дам ему гордое имя. Буду кормить его жирным медвежьим мясом, поить горячей звериной кровью. В праздник Белого месяца буду возить его к своим друзьям бурятам, чтобы он у них съел много бараньих курдюков. А в жаркую летнюю пору буряты будут поить моего сына кумысом. Он вырастет сильным и храбрым охотником. Я обучу его ходить по тайге легким рысьим шагом и скрадывать зверя, одолевать такие гольцы, где летают лишь орлы. Он пойдет тропою храбрых Самагиров». Руки ноют, нудно просятся на отдых. Велик ли охотничий нож, но и он сейчас кажется Остяку тяжелым, как пудовая пешня, которой он раньше долбил прозрачный байкальский лед.

Вдруг нож мягко, словно в медвежье брюхо, вошел в рыхлый снег. Таежник вздрогнул: «Чего это я? То ли приблазнилось, то ли рехнулся? А вдруг… Да и в самом доле!» Он в каком-то упоении ударил еще несколько раз в снежную мякоть, и, ткнув кулаком, сделал круглое отверстие. Тут ему наотмашь хлестнул по лицу тугой морозный воздух. От радости запрыгало сердце. Горячая волна прошла по всему телу, ударила в голову, обожгла глаза. Смахнув незваные слезы, Остяк поспешно вылез наружу и уселся на снежную глыбу. В небе медленно умирал ущербный месяц. Его тусклый свет сменялся мутным рассветом. Эвенк покосился на пещеру, которая чуть не стала его могилой: «Злой дух хотел украсть мою душу, но… все обошлось будто ладно». — Он облегченно вздохнул, повернулся в сторону рождающегося утра и стал на колени. Долго всматривался вдаль: оттуда шел новый день его новой жизни. Глаза эвенка расширились, в них была радость. Сначала сложил в щепоть три пальца правой руки, как учил его бородатый русский поп. Подумав, сплюнул, распрямил пальцы и молитвенно сложил ладони рук, как это делал бурят Бадма перед своим бурханом. Покачав головой, резко вытянул руки навстречу заре.

— Слушай меня, Заря, тебе говорю! Слушай, Горный Хозяин, тебе кланяюсь: хорошим буду, честным буду. Зеленую ветку оставлю от своей жизни. Выше кедра закину свой охотничий нож, пусть где-то воткнется в гольцовый снег. В какую сторону он наклонится, туда и пойду искать свою Новую Тропу.

Еще только-только светало, еще едва поднималось солнце, а Остяк уже выбрал ровную площадку. Потоптался на ней. «Ха, снег-то какой… Подтаял на припеке, а после приморозило, будто стеклом прикрыло. Прогони матерого сохача — и то следа не останется. Ну да ладно. Мой-то нож все одно покажет, чего надо».

Остяк попробовал пальцем острие ножа. «Точить не надо», — решил он.

Размахнулся, но не кинул… Снял кушак, скинул шинель, остался в одной собачьей безрукавке. Снова размахнулся, но опять остановился, сбросил шапчонку, поплевал на ладонь. Темнее бронзовое лицо сделалось сосредоточенным, решительным; в глазах будто огонь полыхнул. Нож красновато сверкнул в утренних веселых лучах, взвился вверх и, описав дугу, звонко вонзился в розовый, словно праздничный снег. Берестяной черенок наклонился на восток.

— Во, где надо искать новую тропу. Нож завсегда правду покажет, — громко произнес Остяк.

Он сел перед ножом, трогать его не стал, задумался. Лучи солнца, коснувшись булата, вспыхнули ободряюще, почудилось, что кто-то рядом шепнул по-свойски: иди, Оська, куда судьба показывает. Иди.

Легко сказать: «иди», — почесал в затылке Остяк, — без ружья, без топора как по тайге ходить? Правда, можно найти, но как без спросу взять?.. Эвон, до Волчьей Пасти рукой подать. Там в расщелине скалы спрятано ружье с провиантом, то мне точно ведомо.

Остяк тяжело вздохнул. Заныло сердце при воспоминании о той таежной встрече.

…Шел тогда Оська с богатой добычей. Легко перевалил через голец. Известно, после хорошего промысла всегда легко шагается — ног под собой не чуешь. И уже на спуске встретился он тогда с охотниками. Верховские «баргузята». Он чуть не всех знал в лицо.

Молодые, краснорожие, так и пышут здоровьем. Только одному, видать, за сорок. Борода и усы в сосульках, из-под насупленных бровей твердо смотрят смелые глаза. Хорошие глаза!

По таежному обычаю сели, обменялись кисетами, закурили.

— Как промышлял?

— Ничего, паря.

— Собольков добыл?

— Не обидел Горный Хозяин, маленько есть.

— Ну и слава богу.

— Поди хищничать в заповедник наладились?

— Нет! Ты чо, паря? Мы не те люди, мы с совестью. Нам надо в Большую речку, вот куда, там указано промышлять. Скажи-ка, подлеморец, куда лучше спуститься?

— По моей чумнице не ходите, там речки Убиенной начало… Худое место, там сколько охотников пропало под обвалом.

— Опасно?

— Э, паря… Я шел, как рысь… Катиться будешь — снег будет катиться. Обвал будет. Пропадете.

— Спасибо за упреждение. Пойдем, однако, пора нам.

Распрощались. Разошлись. Парни со смехом скрылись за скалой. Остяку тогда показалось, что они не поверили ему, смеются над его предупреждением. Возможно, что так и было.

Когда он возвращался обратно в Подлеморье, то у скалы Волчья Пасть под кедровой колодой увидел человека; подошел ближе, узнал того сурового сероглазого, который угощал его крепким самосадом из расшитого петухами кисета. На бледном лице синяки и ссадины. Оська сразу понял: стряслась беда. Замерз, кажись, — подумал он и ткнул охотника ангурой. Человек застонал.

— Живой! — обрадовался эвенк.

Быстро распалил костер, приладил над огнем чайник. Из поняги достал кусок вареного мяса и фляжку. Налил спирту в свою деревянную чашку, подал ее бородатому, но тот не взял. Остяк поднес чашку к его губам, наклонил. Спирт, видать, обжег ему горло, и он закашлялся, приоткрыл глаза, но в них словно совсем умерла та твердость и смелость, которые так понравились Остяку при первой встрече.

— Ребят задавило… пропали, — вяло проговорил бородатый.

— Ой-ёй-ёй! Шибко худо.

Бородатый снял шапку, утер ею лицо, сказал надломленным голосом:

— Хуже, паря, некуда… Э-э-эх, лучше бы меня задавило. Я-то побольше их пожил на свете… больше повидал.

Он вдруг заторопился, заговорил, быстро:

— Всю гражданскую прошел против беляков… Сколько наших людей погибло, страх… Не могло тогда меня прихлопнуть… Эту беду не видел бы. Здесь, паря, пострашней было, чем на войне… Там, ежели погиб человек, так знаешь, за что он погиб, а тут…

Он уронил голову на грудь. Так и просидел молчком всю долгую зимнюю ночь. Утром вскипятили чай, маленько пожевали холодного мяса. Мужик поведал Остяку, как все случилось.

— Зашли мы на голец. Я говорю: не надо спускаться по чумнице тунгуса, ведь мужик-то упредил, попадем под обвал. Они давай надо мной смеяться, говорят, тунгус нарочно отводит нас от своих ловушек. Он в заповеднике хищничает. Хитрый, по глазам видать. Я говорю: тунгус верный человек, обману не имеет в себе. Да разве их уговоришь? «Мы, дядя, вмиг долетим до юрты, а по другому-то ключу спускаться только завтра к вечеру приплетемся». Сначала уговаривал их добром. Потом аж поругался. Одно затолмили, — тунгус отводит от своих ловушек, обманывает.

Так со смехом и махнули вниз. А там что получилось, вспомнить страшно. Вся гора будто ожила, ходуном заходила. Грохот, стон кругом. Не помню, как скатился вниз. Весь ключ забило снегом, камнями, деревья повыворачивало. Костей ихних не сыщешь. Чем-то и меня стукнуло. Вот как получилось. Чуть не рехнулся. Как идти домой? Что скажу ихним матерям? Бабы молодые ждут своих кормильцев. Дети. «Рубите мне голову, — скажу. — Может, вам легче станет».

— Ничего, иди, — твердо сказал Остяк. — Ты не виноват. Это Горный Хозяин наказал их. На гольце смеяться грех. Через голец ходить надо со строгим сердцем.

— Горный Хозяин, говоришь, наказал? Не, паря, легкость их погубила. Нам, мол, все нипочем. Верно баишь: какой смех может быть на гольце? Душевная строгость нужна. Каждый шаг примерь, обдумай. А Горный-то Хозяин здесь ни при чем… Ну-ка, плесни мне в чашку спирту.

От еды он отказался. Закурил трубку.

— Слушай, — сказал, — я тут в скале ружье и провиант оставляю. Видишь ту дыру? Там схороню. Только ружьишко и осталось от братана мово Ганьки да чья-то поняга с топором; на сучьях повисли. Приду летом. А если не доведется быть здесь, пользуйся ружьем, владей. Добрая винтовка, не захулишь… Как звать-то тебя?

— Оська Самагир.

— А меня — Антоном. Ладно, друг, отогрел, отвел от смерти. Не позабуду.

— Не бай так, тунгус всем помогает.

— Верно, Осип, тунгусы правильный народ. Про вас сам Ленин уважительно баил. Своими ушами слухал его.

— А кто така Ленин?

— Тот, што царя прогнал и заодно всех буржуев.

— Э-э! Сама больша начальник теперь?

— Во-во! Шибко за бедных людей стоит. Прямо скажу, горой!

— Ух ты-ы! За Оську Самагира тожа?

— А как же, за всех нас!

При прощании обменялись кисетами. Антон крепко обнял Оську. Махнул рукой и пошел, не оглядываясь…

И вот сейчас, сидя на снегу, все до самой малости вспомнил Оська… Охотников погибших, вспомнил и Антона.

Антон, кажись, так и не был после того в Подлеморье. Значит, винтовка по сю пору там.

Остяк поднялся, медленно подошел к шаманской пещере, низко поклонился.

— Горный Хозяин, не серчай на Оську Самагира. Его дурные дела забудь, ладно? Всегда помогал мне, однако только на тебя вся надежда. Еще раз выручай, а?

Остяк помчался вниз, к Волчьей Пасти. Одно только стучало в голове: «Там ли винтовка? Без ружья худо в тайге. Однако вовсе голодная смерть без ружья».

К концу второго дня Самагир подошел к «клыкастой» Волчьей Пасти. У подветренной стороны скалы, под огромным кедром нашел шалаш: там, видать, и отдыхал сломленный несчастьем Антон. Остяк пополз по узкому уступу. В полутьме увидел кусок бересты, а под ней туго свернутую котомку. Ободренный находкой, выполз наружу, захватив и бересту.

При дневном свете разглядел на бересте рисунки, нацарапанные ножом.

Другой не догадался бы, что там нарисовано, а Остяку все ясно. Вот же: две руки в рукопожатии, а тут десять крестиков; здесь, пониже, белка с пушистым хвостом, а тут солнце с двенадцатью крестиками. Вот зачем-то нацарапана толстая связка белок и рядом восемь небольших пучков по десятку в каждом, тоже с беличьими хвостами. А это рука. В ней ружье, подсумок с патронами. А это что такое? Вроде бы крест, а вокруг него соболь, белка, медведь, сохатый и другие звери. Значит, бабы голову Антону не отрубили! — ласково усмехнулся Остяк. А как понять эти картинки? Он вытащил трубку, набил табаком. На закате солнца совсем близко подлетели два рябчика, уселись на горбатой березе. Самагир прицелился в нижнего. Рассыпая перья, плюхнулся в снег серый комок. Второй с перепугу захлопал крыльями и перелетел на соседнюю елку. Но куда денешься от меткой пули? Спасибо, Антон, за ружье, век не забуду, — благодарно подумал Остяк. Не твоя б винтовка, пропал я. — А кое-кто болтает, будто русские худые люди. Ха, худые… Кто говорит, тот сам худой человек. Теперь Оська живет! С таким-то ружьем!

После еды он стал разбирать Антоновы картинки. Ярко горел костер. Оська нарубил дров целую гору. Хороший топор оставил Антон. Сухари оставил. Чаги наготовил. Даже мешочек соли есть.

Остяк вертел перед глазами бересту. Так повернет, эдак повернет.

«Не шутейное дело прочесть по этим рисункам чужие мысли. Хорошо еще, что не так много нацарапано», — так рассуждал про себя Остяк. Первый рисунок — две руки, значит, в крепком пожатии. Это понятно — большой привет. Он улыбнулся: здорово, здорово, Антон! Дальше — десять крестиков, это, однако, десятый месяц года. Получается, что Антон был здесь в октябре. В сезон белковья. Верно, так и было, вон белка с пушистым хвостом нарисована. Тут и длинноволосая баба поймет: значит, мех у белки созрел вовремя. Дальше солнце и двенадцать крестиков. Антон, выходит, промышлял двенадцать ден. Сколько же белок он упромыслил? Ого! Большая связка. А рядом еще восемь маленьких. Значит, у Антона сто восемьдесят белок, так выходит…

В промыслу Антон ладно заработал! А это что нарисовано? Рука протянута с ружьем и подсумок с патронами. «Это он отдает мне свою винтовку». Сердце непривычно защемило, увлажнились глаза. Долго вертит Оська бересту. Никак не может понять, о чем говорит последний рисунок. Крест и вокруг него разные звери, а в самом верху глухарь вытянул голову, вот-вот взлетит. Долго-долго сидит Самагир над этим рисунком. Звезды показывают время за полночь.

Оська недоволен собой, ругается. Вскипятил чай и пьет с сухарями, оставленными Антоном, а сам не перестает думать, что еще хотел сообщить ему русский друг.

Так и не разгадал Остяк последнего рисунка. Наладил себе постель. Сунул в изголовье бересту, улегся, быстро заснул.

А возле, в березняке, бесшумно летала сова. Она давно приметила пару рябчиков. Куда они девались? Должны бы здесь заночевать. Сдохли, что ли, беспутные?

Так и не нашла рябчиков. Потом заметила костер и на снегу увидела перья. Уселась на кедр, что есть мочи принялась ругать человека.

А человек спит и во сне почему-то плачет.

Видит Остяк сон. Будто сидит он на пне и плачет, горько ему, обида душит. А рядом стоит огромный кедр. У кедра голова, руки и ноги. Насупленные белесые брови сдвинуты, строгие глаза сверкают, кому-то угрожают. Да это же не кедр, это же Антон. На кого он так сильно рассердился?

— Видишь, Оська, едет твой враг! — говорит Самагиру Антон и показывает на всадника, который продирается сквозь лес. — Вот кто отобрал у тебя Малютку-Марикан, а не Сватош.

Подъехал всадник. Лицо у него усатое, где-то Остяк видел его.

— Да это же Микола! — кричит Антон. — Вот он и есть наш вражина. Я ему отрублю голову, смотри! — Антон взмахнул сосенкой и ударил царя. Только пух разлетелся, как от рябчиков, от всадника осталось мокрое место да серые перья.

От богатырского взмаха Антона поднялся вихрь, сбросил Оську в глубокий снег, ему стало нестерпимо холодно, и он проснулся, обвел в испуге вокруг глазами. Костер потух. На кедре примостилась сова, что есть мочи костерила кого-то.

Остяк поморщился, принялся упрашивать птицу: «Не сердись, сова, за рябчиков. Я не знал, что ты их пасешь. Не стрекочи мне на дорогу. Мне нужен светлый, чистый путь. Я ищу новую тропу в тайге. Поняла?»

Вот и костер вновь запылал. Близился рассвет. Остяк отогрелся и задумался над своим сном. Антон-то как царя рубанул! Говорит, он отобрал мою Марикан, а не Сватош. Чудной сон. Хороший друг обязательно приходит перед дальней дорогой. А вот Хабель-то и во сне не приходит. Испортился мужик, это Горный Хозяин не пускает его, чтобы мое сердце не злилось. Эх, отобрали мою Марикан и самого прогнали, как бездомную собаку. Но не радуйтесь! Найдет Оська богатую тайгу. Новую тропу промнет. Чум поставит на берегу рыбной реки, приведет себе ладную бабу. Будут дети. Еще будет у меня жизнь.

Лыжи послушно мнут и мнут снег. Это не гольцовый литой снег, а мягкий, пушистый. Здесь низменные места. Деревья высокие. Молодняк тянется, тянется за большими деревьями, тоненький, хлипкий. Часто встречаются березовые заросли. Дичи много, никогда раньше Самагиру не доводилось видеть столько. Глухари, тетерева и рябчики целыми стаями взлетают на деревья, спокойно поглядывают на человека.

«У нас, в Подлеморье, нет такой благодати. Там соболь поедает всю птицу. А здесь-то кому их теребить? Сколько дней иду по этой тайге, ни одного собольего следка не видел». Остяк тяжело вздохнул. Во сне и наяву его как бы преследуют знакомые родные места, видится Малютка-Марикан. А ноги несут все дальше на восток. Долго-долго прощально сверкает голец. Наконец и он скрылся из виду.

По нескольку раз в день Самагиру будто нарочно подставляли лоснящиеся бока то изюбрь, то сохатый, но он их не трогал. Живите уж! — снисходительно говорил он зверям. — Зачем губить попусту. Много ли мяса возьмешь с собой? Я лучше козу подстрелю или кабаргу.

Остяка угнетало отсутствие охотничьих юрт. Даже не попадались следы старых стойбищ.

Тайга богатая, но безлюдная. «Как без соседа жить? Волк и то ищет стаю», — ворчал он вслух.

Наконец, на седьмой день, Самагир пришел к подножью высокой скалистой горы. Она неприступной стеной встала на пути. Из узкого ущелья вырывалась небольшая речка.

Пройдя немного, он встретил препятствие: в узком проходе между скалами был нагорожен завал из деревьев. Остяк долго стоял в недоумении.

— Эва, как… однако дьявол поработал. Человек должен тропу прорубать, а тут ее завалили. Ха! — сердито проговорил Самагир.

Кое-как преодолев завал, Остяк пошел дальше, взобрался на голую возвышенность и в удивлении остановился.

— О-бой! — воскликнул он. — Что за чертовщина, не во сне ли вижу?

Кругом была темная кедровая тайга, а за ней сразу же вздыбились клыкастые гольцы: ни пройти, ни пролезть. Сплошная стена из дикого камня, а посреди этой ограды — луг и речка, стремительно несущаяся в узкое ущелье. «Одна дверь в божий мир, и ту завалили деревьями. Что за непонятные люди?» — продолжал удивляться Остяк. В середине той луговины, что за каменной стеной, продолговатый взлобок ощетинился сосняком и издали походит на конскую гриву. На этой гриве чуть курчавился дымок, паслись овцы и коровы.

«Не, тут не эвенки, у них олени разгуливали бы… Корма им здесь в избытке. А русский без пашни и огорода жить не будет. У них бабы загрызут мужика, ежели огорода не будет. Я насмотрелся, знаю. Здесь буряты живут, вот кто… А пошто прячут свои юрты?»

Придерживаясь кромки леса, Остяк осторожно пошел к гриве. Снег был неглубокий, лыжи пришлось оставить внизу, у завала.

Рядом вдруг что-то щелкнуло, от сосны отлетела щепка, хлестнул выстрел. Остяк упал за колоду, быстро перезарядил ружье боевым патроном.

«Убьют, собаки!..» Так оно и есть: знал, что добрый человек не завалит тропу, не станет прятать юрту в трущобе.

Остяк крикнул: «Ге-ей, не балуй! Так и ухлопать просто!»

— Кар-кар-кар! — ответила матерая таежная ворона. Оська поднялся и отряхнулся от снега. Через луговину, оглядываясь назад, бежал парнишка. Эвенк с досады плюнул и смачно выругался.

Стемнело: будто богиня Бугада распалила в своем чуме большой дымный костер, сажей занесла и небо и всё окрест. В узкое ущелье спустилась мгла. Потом постепенно прояснилось, стало видно морозное небо. Оська терпеливо сидит в засаде за завалом: должны же появиться хозяева таинственной долины. Но никто не идет. А мороз донимает все сильней. Но нет, Оську не заморозишь! Недаром зовут его Одиноким Волком за то, что он не ушел на Томпу-реку со своими сородичами. Страшный был тогда год, белый царь запретил добывать соболя и повелел выслать всех тунгусов с их родных подлеморских рек. Со слезами уходили на Томпу-реку его сородичи. А Оська не покинул свою Малютку-Марикан, ослушался царя Миколку, бродил по тайге Одиноким Волком, тайком промышляя соболя, сделался неуловимым хищником в собственных урочищах. В лютые зимние морозы по-волчьи ночевал на снегу. «Нет! Оську не заморозишь! Буду до конца Волком, что ли? А?.. Как же с Новой Тропой-то быть? А? Нет! Надо подобру разговор вести… Люди же там, поймут меня. Подожгу этот проклятый завал. Станет светло, тепло».

Настрогал смолистых щепок. Долго высекал огонь.

— Трут, должно, отсырел? — спрашивает Оська у холодного огнива. — Куражится. Сейчас возьму другой кусочек. Вот так! Так, давай, огонь…

И вот узкое ущелье осветилось. Ярко горит красная сухая хвоя, смолистые сучья воспламеняются буйными языками. Огонь проворно перебегает с дерева на дерево.

Смотрит Оська в бушующее пламя, и ему чудится, будто не огонь бушует в костре, а это горит его Малютка-Марикан.

«А что, если прийти летом в Подлеморье и поджечь Марикан?.. Чтоб ни мне, ни Сватошу… Миколка-царь отобрал наше Предморье, да не в пользу ему пошло: говорят, убили его русские работники. Туды ему и дорога. Эх, царь ты, царь, много людей ты обижал. Это наш тунгусский бог наказал тебя. Он, паря, сердитый. У-ух!»

Сейчас, говорят, сидит на Миколкиной скамейке Ленин. Как-то слыхал от Антона-охотника, что Ленин горой стоит за бедный люд. А больше Оська ничего не знает про Ленина. Откуда знать ему, Одинокому Волку? Только изредка виделся с Хабелькой. И разговор у них всегда был один: где промышлять да как увильнуть от стражников? А когда выходил с промыслов к русским, отдавал соболей Моське-еврею. Тот молчком выдаст ему деньги и без лишних слов захлопнет тяжелую дверь. Хитру-у-ущий! А с деньгами Оська не дружит. Зачем они ему? «Духи — хозяева тайги денежных недолюбливают, а вот нашего брата жалеют, видят, что бредет по тайге «нужда», глядь, пошлют навстречу зверя. Это все верно, на своей шкуре спытал. Ха, зачем Оське деньги?! Живо пропьет и — снова в Подлеморье. Откуда же знать Оське про Ленина? Однако Антоха много знает про него… против царя воевал. Надо у него распознать хорошенько. Если Ленин ладный мужик, то буду просить, чтоб отдал мою Малютку-Марикан. Куда ему с ней возиться: соболя ему не промышлять».

Вдруг Оська слышит чьи-то легкие шаги. Отскочил в сторону от костра, сел на пень и приготовился встретить недруга. Ущербный месяц хорошо освещает деревянную накладку мушки. Приложился к прикладу и пробует взять на прицел темный пень.

«Подходи, подходи, собака, уж не промахнусь», — подумал Оська.

Шаги затихли совсем.

«Поджидает своих… боится один-то…» — Иди, не бойсь, — тихонько, даже ласково зовет Оська, а руки еще крепче сжимают винтовку.

По крутому склону черной горы раздалась частая дробь копыт. Оська облегченно вздохнул, незлобно ругнул зверя.

Чтобы подбодриться, Оська напился чаю. Закурил. Никак не уходит дума о вчерашней встрече.

Почему стрелял тот щенок? — спрашивает Оська у костра. «А все-таки не везет мне. Пошто гневишься на меня, Горный Хозяин? Смекаешь, как бы доконать Одинокого Волка, да?» — лезут в голову тревожные вопросы.

Лицо Самагира стало угрюмым. Он вспомнил старого деда Агдыра, который внушал ему безропотное преклонение перед Горным Хозяином и другими лесными духами, перед шаманом. Упаси бог ослушаться белого царя и его шуленгов. Все они слуги великого божества Мани, который живет на Верхней Земле.

Перед Оськой всплыло темное морщинистое лицо деда Агдыра. Узенькие слезящиеся глаза ласково смотрят на внука. Оське слышится ломкий, надтреснутый голос. Пережевывая беззубым ртом слова, старик медленно рассказывает маленькому Оське чудесные сказки о далеком прошлом великого рода Самагиров. А однажды рассказал, как на землю их предков напали воины Чингис-хана. Вот было побоище! После жестокой битвы мудрые старики подсчитали оставшихся в живых сородичей и — куда денешься? — решили платить ясак пришельцам: надо же как-то сохранить свой род… Монголы согласились, потому что им тоже война стоила немало жизней. Долго платили ясак наши предки черными соболями и другой мягкой рухлядью. Но потом пришли воины белого царя, а с ними торговый люд и волосатые шаманы бога Исы. Легче не стало: каждый старался ободрать лесного человека, обмануть. Годы уплывали, как воды Малютки-Марикан в море, а тунгусу все не было легче. Царю плати, купцу плати. Скорей у Байкала дно достанешь, чем дождешься, когда придет конец этим долгам. Да еще шаманы свое требуют… Шуленге дай… Всем дай! Дай! Дай! Не дашь, силой возьмут, обманом отберут… Голышом пустят по тайге… Сдохнешь…

Морщинистое, с реденькой бородкой лицо деда Агдыра постепенно расплылось и исчезло в дыму костра. Только остались и обжигают каленым железом Оськино сердце последние слова деда Агдыра: «Отберут… обманут… голышом пустят по тайге… Сдохнешь…»

Самагир вдруг словно взбесился: вскочил на колоду, выпалил в звездное небо и заревел раненым зверем.

— Сука ты, царь! Зачем отобрал Малютку-Марикан? Кто отдаст мне мою Малютку-Марикан?! Кто?! Скажи, кто?!

Оська вроде совсем ума рехнулся, долго не мог очухаться. Наконец огляделся кругом, прищемил ногтями ухо. Больно. «Значит, еще живу на грешной земле, реву с горя голодным медведем». Взглянул на небо.

— Скоро родится новый день, — сказал Оська вслух. Подвесил огонь и подвинул на тагане котел с чаем. Настрогал сырого мяса, поел сочной строганины, приободрился. «Ничего, промну себе Новую Тропу. Промну. И жена будет и дети будут. Будет жизнь… И буду я хозяином новой тайги».

— Слышь, господин огонь, разве тунгус не ладно думает? — подкармливая костер толстыми поленьями, спрашивает Оська.

«Сколько же людей на этой гриве? — подумал он. — Уйти так, — скажут, что спужался сосунка».

Самагир старательно прочистил ружье. Зарядил самодельными пулями пустые гильзы.

— Спытают, сволочи, Антохино ружье. Узнают черные мыши, как оно бьет! — грозился Самагир.

Спрятав понягу и лыжи в задымленной пещере, Оська отправился к месту вчерашней встречи.

Саженей через двести он увидел соктоя. Зверь сделал огромный прыжок и скрылся в кедраче.

— Злой дух гонял тебя ночью… Зачем меня пужал! — ругает Оська оленя.

Самагир идет своим вчерашним следом. Ствол берданки хищно смотрит вперед. Снова, как и вчера, заныло сердце.

— Это от безлюдья. Ищи, волк, стаю… Худо одному, — говорит себе Оська.

Потянуло к гриве, где курчавился дымок. Там люди. По ближней поляне разбрелись коровы, которых сгонял на водопой вчерашний пастушонок.

Оська зорко огляделся кругом и начал осторожно подкрадываться к пастушку. Присмотрелся.

«То верно, что бурятенок, лет пятнадцать ему», — заключил Оська.

Овчинная шуба покрыта синей китайской делембой[1]. Пестрый кушак с охотничьим ножом. Через плечо перекинута обрезанная винтовка-пятизарядка.

«Грозно оборужён. Попробуй такого взять на испуг, ничего не выйдет: пристрелит», — подумал Самагир.

Напоив скотину, пастушок погнал стадо к скрытому в сосняке жилью.

— Шамана не надо, гадать нечего, все и так понятно: здесь живут худые люди… Схоронились от мира, оборужены добрыми винтовками, — шепчет Оська.

Он снова взглянул на пастушка: «Отправить бы тебя в землю предков, чтоб не палил в каждого прохожего».

Вспомнил вчерашнее. Обозлился. Стал целиться.

— Уж пугну его, — бормочет Самагир, — а на выстрел выскочат мужики. С теми будет разговор мужской. Однако ладно будет.

Оська снова вскинул винтовку: «Надо так выстрелить, чтоб пуля сбила красную кисточку с островерхой шапки пастушонка. Пусть знают, каков стрелок Оська Самагир».

Но тут как назло на того паренька навалилось веселье, он начал прыгать вокруг белого бычка, толкать его плечом.

Оська с досады плюнул, прислонил к дереву ружье и закурил трубку. А когда снова взглянул в сторону луга, его лицо расплылось в улыбке. По лугу, брыкаясь, носился бычок и изо всех сил старался сбросить седока.

На душе потеплело. Оська вспомнил свое детство. Вот так же и он играл с бычками, скакал на них. «То было давно… Пастушил у купца Синицына, — вспомнил он. — Строгий был хозяин. Ух!»

…Лет десять было тогда ему. Увез его к себе купец Синицын, обещал обучить грамоте. За год до того Оськин отец попал под обвал, и пришлось Оське жить у дядя Кенки. Дяде-то было на руку отпустить Оську. Пять голодных ртов в чуме. Останется четыре. Все легче. Обучится Оська грамоте или нет, лишь бы в брюхе у парня было не пусто.

Русским языком Оська овладел быстро. Было у кого учиться. Оська жил в одном доме с купеческими кучерами, кухарками. С раннего утра до вечерних сумерек горластые бабы кричали ему: «Эй, наколи дров!», «Эй, притащи воды!», «Вынеси помои!» Мужики научили парнишку побойчее отвечать кухаркам. И после хохотали… А вот одолеть грамоту Оська никак не смог. Купец дал было ему букварь, тетрадку и карандаш, даже наказал приказчику Ромке Серому обучить тунгусенка грамоте. По вечерам Оська усаживался за сырой, пахнущий рыбными отходами стол и-весь вечер повторял одно и то же: «а-а-а-а…» или «б-б-б-б…»

Оська бубнил по букварю, а Ромка дулся с мужиками в карты.

Разве такую муку стерпишь? Оська поплелся к купцу, сунул ему растрепанный букварь, сказал: «Оське книга ничего не баит. Все молчит и молчит. А пошто так? Однако голова у меня плохая. Верно Ромка болтает: тунгусу грамота во вред. Глаза, говорит, пропадут, ноги ленивы будут, как станешь соболя промышлять? Верно, нам грамота во вред…»

Синицыну язык тунгусский, что родной. Переводчика не надо. Он громко и долго хохотал и все повторял: «Вот дурак, а? Тунгусу, говорит, грамота во вред». Посмотрел на Оську веселыми хмельными глазами и сказал: «Летом будешь пасти телят, а зимой возить сено. Харчами не обижу».

Пять лет пас Оська купчине скот. В лютые морозы возил сено. Теплую одежду купец не давал. «Без одежи жарко будет. Покидаешь вилами сено на воз, распаришься!»

Чтоб не околеть на морозе, Оська бегал вокруг обоза. Потом приехал дядя Кенка. Пощупал у Оськи руки, ноги. Одобрительно крякнул: «Понягу, однако, как ездовой олень, попрешь. Надо купцу кланяться, подарок тащить надо: шибко кормил тебя, силы много давал. Теперь пойдем соболя промышлять».

Недолго они промышляли соболя. Дядя Кенка подчинился царскому указу, со слезами покинул Малютку-Марикан, перекочевал на Томпу-реку. А Оська ушел на «Тропу Волка», стал хищничать…

Развоспоминался Оська, а пастушонок той порой скрылся со своим скотом на гриве, где все еще курчавился дымок, так манивший Оську, что у него от тоски по людям заныло сердце.

Оська любил посидеть за чашкой чая или тарасуна, потолковать по-бурятски, у него друзья в каждом улусе, по всей Баргузинской долине, а здешние на бурят не походят: пулей встречают прохожего, разве это бурятское гостеприимство?

— Погодите ужо! — вслух пригрозил Оська и потряс берданкой.

«Сначала обойду вокруг, узнаю, сколько мужиков ходит на промысел. Потом подойду к их юртам, — решил Оська и начал обходить большую поляну. — Видать, на зиму сено не готовят… Ветошь до колен. Только и жить здесь скотоводу. Богатая долина. И скот держи и охоться. Эвон, сколько звериных следов».

В вечерних сумерках Оська вернулся к завалу, где провел прошлую тревожную ночь.

«Дьяволы, дрыхнут, как тарбаганы в норах. Только этот сосунок мыкается со скотом. А может, он один живет со стариками?.. Может, еще есть какая немощная бабенка, которая ползает только до порога?.. А?.. Не-е! Тогда бы этот щенок оберегся пулять в хамнигана… А может, злой дух вселился в него…» — рассуждает про себя Самагир, а сам готовит свой нехитрый ужин.

После ужина Оська положил в костер три толстых полусырых сутунка.

— Долго будут таять… Зачем эвенку большой огонь?.. Отосплюсь, а завтра пойду в гости, — сказал он громко и, свернувшись по-собачьи, заснул крепким сном.

День выдался празднично погожий. Иссиня-голубое небо. Светлое солнце. Снег сверкает множеством дружных незабудок. Весело стучат дятлы. Замысловато кружась в бесшумном полете, целуются сойки. Общительные белки, высоко задрав пушистые хвосты, несутся в гости в соседние гайна.

На большой поляне по-прежнему пасется скот, а пастушонок сидит на пне у кромки леса. Подойдя ближе, Оська услыхал тихую песню.

«Что за чертовщина, у парнишки бабий голос», — удивился Оська.

Самагир подполз совсем близко: решил схватить пастушонка, учинить допрос и отобрать винтовку.

«Так будет справедливо», — решил он.

Вдруг в зарослях стланика проплыла какая-то крупная темная тень. Оська насторожился. В следующий миг в десяти шагах от пастушонка появился огромный тощий медведь. «Шатун! — мелькнула мысль. — Сожрет парня!»

А пастушок не чуял беды, сидел спиной к зверю и что-то напевал.

Оська вскинул ружье. Не спеша прицелился. Выстрелил.

Пастушок с криком метнулся от пня. В больших черных глазах были испуг и растерянность. Увидев Оську, он резко вскинул винтовку.

— Его добей… Я-то не зверь, поди, — довольно добродушно сказал Оська. Только тут пастушок заметил тушу медведя. Отступил.

— Что, поди, портки трясутся?.. Не мокро ли там? — заговорил Оська на бурятском языке. И снова у него закипело на сердце, все внутри обожгло злобой… — Ты, змееныш, пошто в меня стрелял без упрежденья? А?

— Я мимо стреляла, только попугать хотела, чтоб ты ушел.

— Ух, ты-ы!.. — стреляла, хотела… А я думал, ты парень! — воскликнул Оська.

Бурятка недоверчиво следила за тунгусом, готовая дать отпор.

«Ишь, как глазищами зыркает, — подумал Оська, — хороша бурятка».

— Волки и те не кидаются на пришлого, не прогоняют. А ты стреляешь… Убить же могла.

Пастушка смутилась.

— Дядя так велел, — выдавила она. — Велел стрелять.

— Худой он человек.

У пастушки хищно сузились глаза, в них полыхнули злые огоньки.

— Он брат моего отца!.. Заткни свой собачий рот! — бурятка угрожающе вскинула винтовку.

— Убери палку-то да не каркай, баба!.. Я, Оська Самагир, по воле злых людей оставил землю предков и скитаюсь по тайге Одиноким Волком. Хочу жить, как все люди. Поставить чум, найти жену себе, обзавестись детьми. Я не злой человек.

Бурятка отвернулась, собираясь уходить.

— Постой, девка, не уходи… Мне нужен совет мудрого человека. Веди меня к своему дяде.

Пастушка сердито посмотрела на Оську, помешкав немного, мотнула головой и молча пошла к гриве.

«Достанется же какому-то бедняге такая ведьма. Заживо загрызет… Ох и баба… Не баба, а злой дух», — рассуждал про себя Оська, топая за строптивой девкой.

На самой гриве будто чья-то могучая рука выщипала сосняк, получилась небольшая веселая полянка, посередь которой стояла маленькая, с крохотными оконцами хижина.

Бурятка ожгла Оську косым взглядом, жестом остановила его и зашла в дом.

Через стенку донесся старческий, дрожащий голос.

— Чимита, ты в кого стреляла?

— Это не я…

— Э, бурхан!.. Отведи от нас злого человека… Кто же он?

— Прохожий хамниган, убил медведя… Шатун крался ко мне…

— Э-э, бурхан! Спасибо тебе, послал спасителя моей дочке. — Старик долго кашлял. Помолчав, продолжал: — Где же он? Надо отблагодарить, угостить его.

— Он здесь. Сейчас позову.

Девушка вышла к Оське.

— Заходи, — буркнула она, пряча глаза.

Перешагнув порог, Оська оказался в небольших сенцах. На него пахнуло травяным духом, степью, солнцем — на тонких, гладковыструганных шестах туго связанными снопиками висели лекарственные травы…

Пастушка открыла дверь.

В полутьме Оська разглядел сидевшего в переднем углу благообразного седого старца.

— Амар сайн!

— Мэндэ[2], добрый человек! Присаживайтесь. Не сердитесь на грубиянку мою. Э, она у меня… Э… — старик закашлялся.

— Она у вас очень смелая, стреляет, как хамниган, и со скотом одна управляется.

Лицо старца совсем сморщилось: он попытался улыбнуться.

— О, все хозяйство на ее руках… Да еще я со своей хворью.

Девушка молча поставила перед Оськой низенький столик. Принесла деревянную миску с кусками отваренного мяса.

Жирная баранина, осеннего забоя, была сочная, но без соли. «Давненько покинули людей, живут и соли не видят, — заключил Оська. — А почему бы не сходить до ближнего улуса? Два дня ходу. Боятся людей и не идут. А почему боятся?» — спрашивал себя тунгус.

Потом хозяйка подала чай.

Оська никогда не пил такого душистого напитка, забеленного густым коровьим молоком.

От удовольствия Оська причмокнул и подал хозяйке пустую чашку.

— Каков наш чай? — спросил старик, заметив, с каким удовольствием опорожнил гость чашку.

— О-о! Наверно, этот чай везли издалека.

— Нет, он растет здесь.

— О-бой! Я бы никогда не подумал.

Насытившись, Оська рассказал старцу, куда и зачем идет. Попросил у него совета.

Старик задумался. А потом, глядя куда-то поверх головы гостя, заговорил словно сам с собой.

— Уж много лет живу в этих горах, целебные травы собираю. Знаю, какие травы целебны для человека, какие ядовиты. Охотничьих премудростей не ведаю. С лесом дружу, с лугами. Все мне там открыто, меня тайга не бережется, тайны свои не скрывает. Скажу тебе, сынок, что здесь рай для всякой живности. Никто здесь, от сотворения мира, не промышлял, потому и все живое расплодилось во множестве.

Долина эта тянется далеко вверх, верст на тридцать. Низины хороши скотоводу — луга и покосы. А травы-то какие! Наполовину лечебные. В пору цветения приди сюда — зарябит в глазах, любовью наполнится душа твоя…

У старца расширились глаза, в них засветились и тут же потухли огоньки. Посмотрев на Оську, продолжал:

— А кругом, до самой вершины речки, кедровник, сосняк и разнолесье. Орехи, ягоды… Белки тьма, есть хорь, горностай, хитрая лиса мышкует тут же подле речки. Есть огневки и даже встречал чернобурку. Горит, искрится вся на снегу! Их здесь целый выводок. Но нет соболя. А прижилися бы здесь… Пошто не принес в поняге парочку? — пошутил старик. — Рыба в речке, как в котле, кипит. А птицы всякой! — старик махнул рукой. — Охотнику здесь рай земной. Вот и название этим местам дали Баян-Ула — Богатые горы. А луговую низину и речку Духмяной прозвали. Здесь даже зимой пахнет травами.

«Болтливый хозяин-то, — подумал Оська. — А побаить, бедному, не с кем. Соскучился старый по мужскому разговору».

— Так… Какой же совет дадите, бабай?..

— Я молился бурхану, чтобы послал мне доброго соседа. Скоро закончится счет моим дням на земле. Уйду в страну духов. Тогда погибнет моя девочка… К людям она не пойдет… боится их.

Молодая хозяйка сердито взглянула на Оську и вышла во двор.

— Зачем бояться людей? Поди, не звери же.

— Э-э, сынок, есть причина… большая причина. Не зря мы схоронились в этих горах. Слыхал, поди, как народ убил белого царя Миколу, прогнал его нойонов. То дело без ущерба не обошлось. И в нашей семье был урон. Старший мой брат давно сгинул, сам голову в петлю запихал, а младший погиб, когда против царя попер, убили его белые. Его звали Бато, молодец мужик был, Чимита вся в него. В тот год пострадала и Чимита, в ее душу вселился злой дух. — Долго сидели молча. Оська успел искурить трубку, спрятать ее в кисет.

— А как же это случилось? — попробовал Оська продолжить разговор.

— Э-э, сынок, — очнулся старик, — она, бедняжка, видела, как офицерье да казаки изгалялись над ее матерью, как повесили на березе… Спужалась, душонка покинула тело, вот тут-то и вселился в нее злой дух… Замучилась девка, часто припадки бьют, стала людей бояться, темноты… Ой-ёй-ёй, беда, беда. Вижу, дело худом кончиться может, забрал скотишко, и подались мы сюда. Чимита прихватила отцову винтовку… Когда загнали скотину в Баян-Улу, то в горловине ущелья Чимита сделала завал. Так и живем. Только вот беда — нет соли… Сам пошел бы в улус да ноги отказали, а Чимиту никакими силами не заставишь идти туда. Вот и все, сынок.

— Спасибо, саган бабай… Я поставлю чум рядом с твоим жильем. Надоела мне жизнь Одинокого Волка… Надоела. Не сам я сбился с правильной тропы. Худые люди сбили. А здесь поправлюсь, однако.

Старик закашлялся, утвердительно закивал:

— Не уходи, сынок, живи с нами, охоться.

Оська взобрался на вершину гольца. Совсем рядом возвышался второй, почти такой же — округлый, с мягкими плавными очертаниями. Старый эмчи называет их «близнецами».

Отсюда, с большой высоты, Оська оглядывает незнакомую местность. Кругом цепи белоснежных гольцов. Между ними темные пади, широкие долины рек, с густыми синеющими лесами и белыми плешинами еланей и лугов. Холодком веяло от неуютных оголенных сиверов, кое-где поросших редким листвяком, багулом, ольхой. Приятно ласкали глаз солнцепеки, покрытые нежно-зеленым сосняком.

Оська чувствовал себя царем над всем этим необъятным простором. Он вроде бы орел, высоко парящий над синью тайги, по-хозяйски осматривающий свои владения. Он полновластный хозяин покорной ему дремучей тайги.

— Правду баит старый эмчи: надо сюда занести пару живых собольков, наших черных «баргузинцев», — сказал гольцу Оська, — вот тогда потягайся со мной кто хошь, с богатейшим хозяином тайги.

— Ха, хозяин нашелся! — вдруг горестно усмехнулся Оська. — Царь Микола отобрал Малютку-Марикан, а Ленин заберет Баян-Улу… Снова придется бродить по тайге Одиноким Волком… Хотя слыхал я своими ушами от мужика Антона, что Ленин горой стоит за бедный люд… Антоха врать не должен бы, он тогда у смерти за пазухой оказался.

Вдруг смуглое лицо тунгуса прояснилось, он улыбнулся и громко воскликнул:

— Ух ты-ы! Оська, Оська! Башка худо варит у тебя. Однако, надо упромыслить чернобурку и пойти к Ленину. Скажу ему: хищничал, был Одиноким Волком, теперь нашел Баян-Улу. Добрая охота здесь, Оська тут будет делать Новую Тропу. Не отбери, пожалста, Ленин, мою Баян-Улу. Ты же царя Миколку прогнал, говорят, не даешь в обиду бедных… Будешь и Оське-тунгусу другом, а?.. Прими пожалста, чернобурку…

Оська одобрительно крякнул.

— Однако, надо такую чернобурку добыть, чтоб от одного вида дух захватывало… Верно дело! — громко сказал он гольцу. — Может, отдаст Малютку-Марикан; если нельзя, хоть Баян-Улу оставит за мной. Скажу ему: буду беречь Баян-Ульскую тайгу, как дите малое… Вот бы наших подлеморских собольков пары две-три притащить. Плод от них пойдет… А то без соболя какая тайга. Оська сызмальства соболевщик, знает толк в этом деле…

Незаметно пролетело лето. На гриве теперь, рядом с избушкой старого эмчи, дымится чум Оськи Самагира.

Наступила тревожная пора. Чем ближе к покрову, тем чаще у Оськи поднывает сердце. Чаще снятся охотничьи соревнования.

Вокруг высоченной лиственницы, покрытой первым нежным, хлипким снежком, кто-то в широких олочах испетлял темный сиверок: катал снежный ком вперемешку с хвоей, листвой и ветками.

«Косопятый… Вона какие вмятины в снегу, много жиру, видать, наел в кедраче… Вишь, собрался спать. Затычку мастерил для берлоги… Где-то близко, не спугнуть бы», — Оська осторожно оглядывался.

Из-за обуглившейся колоды вылезла широкая косматая голова, злые маленькие глаза люто сверкнули. Мишка заревел, оскалил кривые клыки, встал на дыбы и, потрясая лапищами, пошел на маленького Оську.

Охотник вскинул ружье, проговорил:

— Пошто не схоронился, дедушка?

Зверь был уже в пяти шагах. Оська плавно нажал на крючок.

Огромная туша жирного медведя покорно распласталась у ног охотника. Внутри у зверя еще яростно клокотала жизнь, не желала покидать теплое, сытое тело. Но что поделаешь, — маленькую пулю не пересилишь, а у охотника есть еще и нож. Оська наклонился, ткнул ножом медведя в горло, брызнула струей кровь, зверь прикусил язык. Оська с трудом раскрыл медвежью пасть, всунул палку, чтоб из раскрытой пасти «вылетела» душа медведя.

— Ты, дедушка, не сердись на меня. Прости Оську Самагира за нерасторопность. Вина много пил, похмелье замучило, — громко причитал охотник. — Ух, сколько набежало мурашей-то, видать, со всей тайги собрались. Сто чертей им в глотку, щекотать будут тебя.

Оська вынул нож и начал свежевать зверя, а сам уговаривает его:

— Дедушка, это не шкуру с тебя снимают. Муравьи щекотят тебя. А пчел-то налетело! Наверно, ты их разорял. Ты же любишь мед жрать, муравьиный спирт пить! Вот и обозлил их… Кыш, черти, кыш! Не будите дедушку! Ему надо крепко спать, зима-то уже пришла. Ух, она злая! Однако, мы пропадем от мороза. Один дедушка отоспится в своей теплой берлоге. Кыш, черти, кыш! — «обманывает» Оська убитого зверя по древнему обычаю тунгусов, а сам быстро-быстро работает ножом, снимает пышную бурую мишкину шубу.

Вечером в доме старого эмчи справляли праздник начала охоты. Чимита наварила целую чашу медвежатины. По просьбе Оськи она отварила и лапы зверя — самую любимую Оськину еду.

А эмчи гладит пышную шерсть мишкиной шубы, довольный подношением соседа, улыбается.

— Теперь я буду валяться на мягкой постели… Бока не будут болеть… старым костям покой… Насекомые не полезут… Спасибо, сынок, за подарок, — благодарит дед Оську.

У эмчи весело на душе. Нет теперь печального одиночества. Есть у него молодой, сильный сосед.

— Дочка, неси-ка араку! Загуляем назло всем хворям, — развеселился старина.

Чимита поставила перед мужчинами две большие деревянные миски с мясом и берестяной туес с аракой.

Эмчи трясущимися руками разлил по чашкам араку. Долго читал молитву, затем окропил вином вокруг себя, вылил несколько капель на огонь, бросил туда же кусочек жира.

— О великий бурхан! Будь благосклонен к другу моему Осипу, посылай навстречу ему быстроногих зверей.

Мужчины выпили по чашке араки и принялись за еду. Брали руками мясо, у самых губ отрезали ножами.

Старик выбирал что помягче, а Оська грыз и сосал медвежью лапу.

Оська не заметил, как Чимита вышла из дома.

— Хозяйка, выпей-ка с нами! — проговорил он и осекся.

— Она глядеть на еду не может. Пускай маленько охолонется на улице. Может, ей полегчает.

— Не пойму, эмчи, пошто не можешь вылечить ее?

— Травы не помогают. Однако, когда станет матерью, оздоровит; новый человек изгонит из тела все хвори.

Выпили по второй чашке молча. Старик захмелел, стал еще болтливее. Поднял указательный палец: слушай, мол, Оська…

— Медведь шибко полезная скотина, в нем полно всяких лекарств, как в изюбре: панты мы варим, от них большая польза. А медвежий жир и желчь ничуть не хуже: больны легкие или простуда в ногах и руках, — медвежий жир первое средство. Сила в нем страх какая!

Попробуй-ка намазать этим жиром обутки, через день-два сгорит кожа. Соображаешь? Ежели где заведется гнойная рана — в животе, в легких, — медвежий жир враз все очистит…

— Гляди-ка!.. — удивился Оська. — А у нас, хамниганов, от всякой хворобы совсем еще молодые уходили к предкам. А жир-то совсем простое дело, нам его не покупать…

— То-то и оно… Вот было со мной, слушай-ка… Однажды я простыл. Стал донимать меня кашель, едва дышу. Все свои травы перепробовал, мало помогает… Пошел через силу искать одну траву, надежда на нее у меня была. Эх-хе, брат, всем охота жить-то. Вот иду, а впереди гром грохотнул: обвал в горах произошел. Подхожу к тому месту, смотрю — падь-то всю забило. Обходить далеко, нет силы. Пошел напрямик. Вижу, в одном месте торчит из-под камней медвежья лапа, задавило его обвалом. Ну, откопал я зверя. Матерый, жирный был медведь. Нажарил мало-мало шашлыку. Кровь его течет, жир капает. Наелся, а до того много дней ничего в рот не брал… ладно, думаю. Еще нажарил, чайком запивал. Утром стаскал мясо в пещеру, лед был в той пещере. Возле сделал себе шалашик из корья. Из-под скалы ключик бьет с кислой водицей. Пьешь, язык щиплет, напиться не можно. Кругом сосновый бор, травы в скалах дурманящие растут. Благодать! Дышится легко, жрать стал, никакого уёму нету.

Слава бурхану, отвязался я от хворобы. Летось покажу тебе то место. Дойти-то не сумею, растолкую только, сам разыщешь.

После ужина Оська ушел к себе. В остывшем чуме было неуютно.

— Человеческим духом даже не пахнет, — пожаловался Оська очагу.

Растопив очаг, он выглянул наружу и увидел соседку.

— Чимита, зайди посидеть! Курить будем, побаем.

— Сам кури, — буркнула на ходу Чимита.

«Ждала где-то, мерзла, пока не ушел; как увидит меня, так и отворачивается, — подумал Оська. — Старается скорее улизнуть… Эх, выздоровела бы! Цены ей не будет. Работящая. Рукодельная… Глаза-то у нее какие, прямо две черные звездочки сверкают. Добрая баба будет… А дети появятся, злой дух покинет ее тело».

Ранним утром, когда еще спали соседи, Оська надел понягу с двухдневным запасом еды, привычно подцепил на рожок поняги ремень берданки и легким шагом направился вверх по Духмяной.

На восходе солнца Оська поднялся на крутую гору, откуда проглядывалась вся долина Баян-Ула. Порывшись за пазухой, достал несколько разноцветных лоскутков, привязал их на сучья кряжистой сосны: сделал приношение духам.

Пока поднимался, добыл штук шесть белок и тут же ободрал их. Осмотрев пушистый мех, остался доволен, — выходилась белка, очистилась, эвон мездра-то белешенька. Под сосну положил медвежьего сала, мяса и повесил на сук беличьи шкурки.

— Великий Мани! Владыка и повелитель всех лесных духов. Тебе подвластны духи — хозяева гольцов, лесистых гор, солнечных долин и хмурых сиверов. Кланяется тебе Оська Самагир, пусть твои друзья, лесные духи-хозяева, гонят в Баян-Улу больше зверя. Пусть они бегут на ловца Оську, на верный выстрел, — громко провопил эвенк. Великий Мани, силу дай рукам и ногам моим, зоркость глазам, твердость сердцу. Злых духов прогони за семьдесят хребтов от моей тропы.

Оська перевел дух и продолжал:

— Мани! Богиня Дунде! Духи — хозяева тайги! Оська Самагир вам богатые дары поднесет: огненной водой напоит, крови даст, сала и мяса сочного даст. Будьте милостивы ко мне. Мне нужно много меха, мяса и шкур звериных. Мой новый чум совсем пустой и бедный. Мне нужна мука и чай, свинец и порох. Мне нужна искрометная чернобурка, с которой пойду к самому большому начальнику, имя которого Ленин. Разговор у нас с ним будет.

Оська пошел вниз к Духмяной.

— Однако теперь мне будет талан, — сказал Оська, — мою просьбу слышал сам Мани — владыка Верхней Земли. Слышала богиня Дунде и все духи — хозяева Баян-Ульской тайги. Талан будет!

У речки Духмяной попил чаю.

Ворчит речка, клокочет, шипит. Жалуется на мороз в гольцах, который по всему пути развесил на прибрежных кустах сосульки, тонким ледком покрыл торчащие из воды камни.

— Ш-ш-шкоро зима! Ш-ш-шкоро зима! — шипит речка.

— Пусть придет! Встану на лыжи и пойду искать Ленина, — говорит ей Оська. — Пошто ревешь, нудишь? Тебе-то худо рази? Укроешься льдом и снегом, спи да спи себе. Оська пошел вверх по речке.

К вечеру второго дня, весь увешанный белками, Оська подошел к гриве. За два дня добыл более сорока зверьков, но был недоволен.

— Белка есть белка… Вот бы соболька упромыслить, был бы толк, — ворчит Оська. — Добрая собака — ей хоть на нос белку сажай, не гавкнет, все будет выслеживать соболя. Так и я.

Вот и крошечная елань. Над холостяцким чумом курчавится дымок.

— Чимита затопила… Дикуша, а сердце доброе, — проговорил Оська.

Заслышав шаги охотника, Чимита выскочила из чума, пустилась без оглядки.

— Мэндэ, Чимита! — крикнул Оська вдогонку, но девушка юркнула в сени.

Оська вздохнул и ввалился в чум. В очаге весело потрескивал огонь. Вкусно пахло отваренным мясом. На подвесном тагане, окутанный паром, висел котел с жирными кусками медвежатины, на втором — чайник с душистым розовым чаем.

— Уа-а! У меня в чуме все, как у доброй бабы, — воскликнул Оська, — наверно, эмчи-бабай заставил ее.

Не раздеваясь, положил на камни у очага чистую доску и вывалил из котла горячие куски мяса.

— Сварила с диким луком… и еще чем-то, вкусным припахивает… — проговорил Оська. Схватил самый большой кусок и начал есть.

На Оську еда никогда не «жаловалась». Быстро расправился с мясом, до дна опорожнил чайник.

— Чай-то со сливками… Жалеет охотника. Надо отнести ей белок, пусть сошьет себе шапку.

Уже приближается лютый январь-гиравун. Скоро охотники покинут промысловые угодья и выйдут в жилуху. Вынесут драгоценные таежные дары. И без вина хмельные от охотничьих удач, удальства и отваги, будут вразвалку ходить средь сутолоки базара.

Собирается и Оська туда же. В нудные зимние ночи у костра он много перебрал дум о Ленине. Так много, что Ленин стал сниться ему. Он почему-то похож на Антона. Со строгим взглядом больших темных глаз. Вот и сегодня Ленин снова привиделся Оське, но разговор между ними не состоялся. Оське сразу же сделалось не по себе. Пересохло в горле, и он быстро проснулся. Еще как следует не расставшись со сном, вскочил на ноги.

— Неужели и в самом деле он такой? — спросил Оська у тайги.

— Увидиш-ш-шь! — падая с дерева, прошипела кухта.

Уже четвертые сутки выслеживал Оська хитрую чернобурку, но все его старания кончались неудачей.

Взглянул вверх. Оттуда, меж крон лохматых деревьев, нависла над Оськиным костром сплошная, тягучая, как смола, тень. Ни звездочки. «Теперь и время не угадаешь…» Оська вскипятил в котелке чагу, наелся вяленой сохатины, напился горячего чая. Завязал понягу и, вскинув на плечо берданку, направился к Круглой елани скараулить лису, притаился там за лиственничным пнем.

Вдруг от верхней кромки елани покатился вниз к Духмяной черный комочек, остановился…

«Неужто зачуяла?» — екнуло Оськино сердце, но комочек снова покатился вниз. Сейчас… Оська тихонько водит черным стволом винтовки, чуть приспустил ствол, подвел снизу под зверька, плавно нажал на спуск. Зверек подпрыгнул, уткнулся в снег, затих. Оська передернул затвор и осторожно подошел к лисе. Дотронулся. «Уснула чернобурка… Эта не уступит головному соболю… Не-е!» — подумал с восхищением охотник и облегченно вздохнул.

— Спасибо тебе, Мани! Спасибо, Дунде и духи лесные! — Оська провел трясущейся рукой по шелковистому меху. — Прости, чернобровая красотка, что довелось мне тебя отправить к предкам. Шуба твоя мне нужна. Шибко нужна. Прости уж, — уговаривал Оська мертвую лису.

Бурые тучи уплыли на юг. Синь неба глубокой чашей нависла над Баян-Улой. Холодное солнце щедро освещало путь Оське. Веселые мысли приходили в его голову.

Из-за мыса показалась грива. Дымок курчавился, как в тот далекий день, когда Оська хотел разделаться с «черными людьми». А на деле эти люди оказались добрыми, заботливыми соседями. Когда бы ни пришел Оська с охоты, в чуме тепло, убрано, горячая вкусная пища приготовлена.

Незаметно Оська оказался на том лугу, где когда-то пристрелил медведя-шатуна, который крался к Чимите.

Мирно паслись овцы и коровы, а Чимиты нет, наверно ушла затопить очаг в его чуме… «Как узнаёт мой приход? Ворожит, наверно, богиня Бугады ей подсказывает, когда нужно растопить очаг. Тунгусского шамана надо привезти, он живо выгонит злого духа из ее тела… Старый эмчи — забавный дедка: никого не признает, ни лам, ни шаманов… Ругает их обманщиками, обжорами, ленивыми тарбаганами, похотливыми бабниками… Рассудок у него на ущербе, однако, — по таежной привычке вслух рассуждает Оська. — Сейчас зайду в чум, застану Чимиту. Давно не видел ее».

Оська оставил понягу и ружье на тропе, тихонько подошел к двери, приоткрыл и обмер: возле очага лежала Чимита.

— Чимита, что с тобой?!

Девушка застонала.

Оська вскочил в чум, бережно перенес ее на постель.

— Чимита, Чимита! Не давайся злым духам! Я сейчас притащу эмчи-бабая.

Он ворвался в хибарку эмчи, закричал с порога:

— Бабай, злой дух душит Чимиту! Иди скорей!

— Не могу, сынок, ноги отказали… Припадок у нее однако… Пройдет… Где она лежит-то?

— У меня в чуме.

— Иди, уложи ее… э-э-э… на постель. Расстегни ворот, чтоб легче дышала… Э-э-э, пройдет.

В три оленьих прыжка Оська оказался в чуме, наклонился над Чимитой и остановился в нерешительности. Притронулся грубыми пальцами к круглым серебряным пуговицам, отдернул руку. Потом решительно расстегнул все пуговки, распахнул ворот у шубы, у халата и замер: изумленно глядел на голое девичье тело.

— О Мани! Каких дочерей ты даешь мужикам! — словно молитву прошептал Оська. — Недаром злой дух вселился в такое тело… Он тоже не дурак.

Чимита словно спала, только лицо ее было искажено болью, по телу пробегала дрожь.

— Ох, беспутный Оська, девку заморозил, — выругал себя тунгус, быстро разжег очаг. В полутемном чуме стало светлей и уютней. Не оттого ли, что в нем появилась женщина?

Оська взял деревянное ведро, побежал за водой, зачерпнул из ключа, и скорее обратно. «Очухается Чимита, может, и поговорит со мной».

Уже с порога заметил пустую постель.

— Ушла ведь, а… Устыдилась… Грудь ей мужик оголил, — с досадой пожаловался он угрюмому чуму.

Оськин чум сразу вроде сморщился, почернел, стал холодным и неуютным.

Вечером Оська зашел к соседу.

— Бабай, смотри, каким промыслом одарили меня духи — хозяева Баян-Ула.

Старик бережно взял дорогой мех чернобурки, долго качал головой, причмокивая. Нюхал, подносил мех к подслеповатым глазам, прижимал к дряблым щекам.

У очага сидела Чимита и шила рукавицы из мягкой, выделанной, задымленной овечьей шкуры.

«Шкуру-то выдымила, добро, — рукавицы мокра не будут бояться… Мужичьи рукавицы-то, кому же шьешь?.. Эмчи-бабаю? Зачем они ему?»

— Э-э-э, много денег даст купец. Э-э-э, забогатеешь, Оська… Муки купишь, соли, свинцу, пороху… Чай, сахар… На рубаху тоже надо, — пересчитывал старый эмчи, чего надобно охотнику. — Однако, ты, Оська, шибко большой охотник. Тебе добрую бабу надо… Радость в твоем чуме гнездиться будет… Злые духи с тропы уйдут.

— Спасибо, бабай, за пожелание. Где же бабу-то взять?

Старик то ли не расслышал, то ли пропустил мимо ушей.

— Белок-то, поди, куля два наберется… Э-э, тебе надо взять у нас быка… Был бы конь, тот быстрее на ногу. Да ничего, тихий воз на горе будет. Возьми, возьми, сынок, быка.

— Спасибо, бабай, быка, однако, не возьму.

— Пошто?! — тревожно поднял на него старик белесые глаза.

Оська краешком глаза заметил, как Чимита перестала шить.

— Пойду искать Ленина.

— А он кто такой?

— Миколку-царя прогнал, теперь на его скамейке сидит. Антон-то, дружок мой, шибко знает его… Вместе воевали против Миколки. Антоха-то в каменный Миколкин чум стрелял. Окошки разбил, дверь вышиб, зашел в чум и Миколку поборол.

— Зачем тебе Ленин нужен? Он с тобой и баить не будет.

— Будет со мной баить. Антоха сказал, что все идут к Ленину, и он со всеми баит, помогает беднякам. Антоха врать не станет…

— Не знаю, сынок… — старик махнул рукой. — А ты, Оська, чего беднишься-то? Чего еще надо охотнику?

— Хороший сосед у Оськи, богата тайга Баян-Ула, ко нет соболя. Соболь нужен. Без соболя тайга не тайга и охота не охота. Здесь есть добрый эмчи-бабай, заботливая Чимита, но нет соболя.

— А Ленин-то откуда возьмет тебе собольков?

— Ты же сам, эмчи-бабай, сказал, почему, мол, я не принес в поняге живых соболей? Буду просить Ленина, пусть разрешит поймать живых соболей у Малютки-Марикан и выпустить в Баян-Уле… Приплод дадут, уживутся здесь.

— Уживутся, это уж точно. Корма здесь в избытке. Чего соболю не жить!

Чимита отложила шитье, надела шубу и вышла из дома.

«Дает знать, чтоб я уходил», — подумал Оська.

— Ждет теленочка от своей любимицы-коровы, — сообщил старик.

— А-а… Я подумал… Она меня… Значит, молоко свежее пить будем?

— Молочка-то бурхан послал, попьем. Мне радостно, сынок, что Чимита перестала чуждаться тебя. Замечаю, когда ты подолгу пропадаешь на охоте, она начинает беспокоиться. Это хорошо, слава пресветлому бурхану.

В избу вошла Чимита с новорожденным теленком.

— Смотри, бабай, какая у нас девочка! — показала свою ношу и весело рассмеялась.

Оська первый раз услышал ее смех и впервые увидел ее счастливой. Раскрасневшаяся, возбужденная Чимита была очень хороша.

— Э-э, сынок, добрая примета! В пути тебе обязательно улыбнется счастье.

— Спасибо, бабай, я пойду собираться.

— Сиди, баить будем, не спеши.

Чимита взяла новенькие рукавицы и протянула их Оське.

— Возьми, твои-то совсем прохудились, пальцы растеряешь по тайге.

Старый эмчи-бабай одобрительно крякнул.

— Вот-вот, дочка, жалей Оську, он добрый сосед.

У Оськи впервые в жизни приятно зашлось сердце.

Рано утром Оська увязал понягу.

— Выпятилась, как брюхата баба, белок много в нее наклал. А толку-то в том? Лучше б пару добрых собольков положил за пазуху, легче идти и денег больше получишь, — ворчал охотник.

Заглянул к соседу.

— Пришел трубку выкурить перед дорогой. Кто дома есть?

В темном углу раздался кашель, кто-то закопошился.

— Амар сайн, бабай.

— Мэндэ, мэндэ, хубун! Проходи, садись.

Молча закурили.

— Дальний путь-то у тебя?

— Однако, не меньше гусиного перелета.

— Ха, зачем охотнику по грязным дорогам мозолить ноги?..

— Дело есть. Так надо.

Старик тяжело вздохнул, низко опустив седую голову.

Оське стало не по себе.

— Не печалься, бабай, к пантовке вернусь.

— Будем ждать. Да поможет тебе бурхан.

— Спросить хочу, бабай, чо купить вам?

— Э-э, сынок, мне вроде бы уже ничего не надо… Чимиту вон спроси…

— Мне?.. Нет, нет, не покупай… Денег у нас нет, — сказала вошедшая Чимита.

Распрощался скупо. Легко зашагал к ущелью Семи Волков.

«Надо у бабая спросить, почему такое название дали», — подумал Оська. — Наверно, драка была тут. Погиб кто слабее. Волки погибли: воровали скотину у Чимиты. Она их и ухлопала, — вслух сказал Оська и больше не думал о Семи Волках.

Оськиным рукам было непривычно тепло. Даже жарко. Он снял новенькие рукавички — подарок Чимиты — и на ходу разглядывал их.

«Возьми, твои-то совсем прохудились, пальцы растеряешь по тайге», — снова послышался ему ее голос.

При этом воспоминании грубая душа Одинокого Волка сладко наполнилась солнечным жаром. Сердце хотело вырваться напрочь, улететь на легких крыльях. От этого непривычного чувства Оська остановился. Огляделся: то самое место, откуда он не так уж давно хотел пристрелить Чимиту. Он усмехнулся: «Во, как непонятно: то собирался убить, то хоть беги к ней…»

Оська посмотрел на гриву. Там курчавится дымок. А может, и в самом деле вернуться?

Бесшумно подлетела сойка, уселась на ветке ольхи и посмотрела на Оську круглым глазом.

— Слухай, сойка, пошто Оськино сердце горит огнем а?

— Спроси у Чимиты! — рассмеялась сойка и улетела к Духмяной, где на большом лугу паслись овцы и коровы.

— Ладно, оставайтесь… Скоро вернусь, — сказал Оська Духмяной. И пошел вниз по ущелью.

В самом узком месте знакомый завал, где он провел бессонную ночь после выстрела Чимиты. Оське почудилось, что ущелье ощерилось в язвительной улыбке.

— А чо лыбишься-то? Я же не знал, кто стреляет, одёжа-то парнячья на ней, — оправдывается Оська перед угрюмым ущельем, перед Духмяной, которая громко ругает камни, что мешают ее течению. С разбегу пинает их, а те упрямо молчат, не шевелятся. Речка ревет, перепрыгивает через них, скачет с камня на камень, а то и в сторону кинется. «Вжиг! Вжиг! Вжиг!» — стремится вперед и вперед.

Оська все это видит и слышит, потому что он хамниган — лесной человек, и вся окружающая его природа для него живая и умная. Вот почему и вечный разговор у него с деревьями, с рекой, с огнем, со зверями и птицами. Без этого он бы разучился говорить, мыслить, одичал от длительного пребывания средь этой громады леса, где одинокий человек всегда лишь песчинка, ничуть не больше.

Для Оськи они все живые существа, равные с ним по достоинству, вот он и бережет природу: никогда не пустит пожара, никогда не срубит без нужды дерева, никогда без надобности, ради развлечения или жадности, не убьет зверя.

Оська считает, что над ними есть духи-хозяева, которые защищают их и скупо отпускают на долю охотника зверей. Потому и клянчит он у духов-хозяев зверей, подает им приношения — брызгает спирт, бросает кусочки мяса и жира. Чем богат, тем и делится.

— В счастии пребывать тебе, Баян-Ула! Я пошел к купцу промыслишко свое сбыть. Потом пойду искать дорогу к Ленину. Путь мой дальний, пожелай мне счастья в пути, — поклонился Оська и пошел не оглядываясь.

Не прошел и «одной трубки» пути, сзади раздался выстрел.

— Тьфу. — Оська сердито оглянулся. Не поверил глазам: размахивая ружьем, к нему бежала Чимита. Он сразу как-то обмяк, вроде подтаял на холодном солнышке.

— О-бой, кажись, боги помогли, а? — спросил Оська у сосны.

— Шалишь, брат! — насмешливо прошипела упавшая с ветки кухта.

Чимита со всех ног подбежала к нему. Запыхалась, раскраснелась. Большие черные глаза сверкали от возбуждения.

— Оська, ты — ну прямо сохатый! Идешь шагом, а я бегом не могу догнать. Пришлось стрелять. Не забоялся?

— Зачем бояться, ты, соседка, поди не убьешь теперь.

— Эва, сказал тоже! Бабай со света меня сживет, если что… Только и слышу, что бурхан послал ему сына.

— Чо, сестра, пойдем вместе?

— Не-ет!.. Бабая не оставишь да и за скотишком доглядывать надо. Я принесла деньги. Бабай говорит — николаевские… Возьмет ли купец, нет ли? Если возьмет, то купи мне на халат делембы или там… не знаю, как назвать… Тонкого такого товару… И платок… с цветкам!!. Был у меня мамин платок, износился, вишь, одни лоскутья остались.

— На свои деньги куплю.

— Зачем твои деньги? Самому нужны будут. Женишься, бабу надо одевать.

— А если на тебе женюсь?

— На мне?.. Нет, нет! Я хворая, — девушка закрыла лицо и скрылась в ущелье.

Чимиты нет, а ее голос журчит в Оськиных ушах…

— Жди меня, Чимита, с подарками, а Миколки-царя деньги теперь никому не нужны. У нового хозяина — новые деньги, — сказал Оська и кинул в Духмянку старые николаевские монеты. Монеты, жалобно прозвенев, канули в темную воду. Оське показалось, что с этими серебряными монетами кануло и прошлое Одинокого Волка. Теперь нет Одинокого Волка, есть Оська Самагир — хозяин Баян-Ульской тайги, у которого есть старый бабай, есть Чимита, которая жалеет его — кормит вкусной горячей едой, шьет рукавицы. Не помнит Оська своей матери, которая ушла в страну предков, не обласкав сына, не зажился и отец, потому и рос он никому не нужным волчонком.

К полудню четвертого дня Оська вышел на широкую укатанную дорогу. У кромки лежали два закоченевших воробушка.

— Ук-ты-ы! Мороз-то какой. На лету замерзли, — удивился Оська. — Хорошо теперь сидеть только в кабаке за бутылкой огненной воды…

Пройдя верст пять, Оська вступил в кривую улицу русского села. Глянул: навстречу движется мужик — рыжая борода.

— Здорова, паря, где Антона юрта есть? — Остановил его Осип.

— Каво шпрашиваешь?

— Антон-охотник где живет?

— А-а, Антоха-шкорняк… Эва, здесь его дом.

Наискосок через улицу стоял старенький домишко. Оська толкнул дверь, вошел и сразу опешил: навстречу ему с ухватом в руках вышла высокая женщина. Из маленького чугунка в ухвате валит пар.

— Здорова.

— Проходи, охотничек, садись к печке, поди заколел с морозу? Чичас, паря, чайком тебя согрею, — пробасила она с удивительной своей высоты.

На широком мясистом лице у нее голубели добрые глаза.

«Такая здоровенная медведица, а глаза ребячьи, — удивляется Оська. — Через них всю ее душу видно, не худая баба, однако».

Самагир сел на широкую скамейку, закурил. Осмотрел избу. На передней стене висел портрет лобастого человека. «Наверно, Антохин батька… Однако, примесь бурятской крови есть».

— С Подлеморья вышел?

— Не-е… Антон где?

— На службе… Запихали беднягу… Он у меня теперя начальник.

— Ух-ты-ы!.. А до Ленина дорогу знат?

— Антон-та? А как же, все знат… До петухов читат бумаги. Замучилась с ним, спать надо, а уснуть-то при свете не могу. Чо греха таить, поднимаю лай, а он сам знашь, какой настырный, отмахнется и катит дальше, толька гумага шуршит.

— В какой дом сидит? — прервал ее Оська.

— А где волостно управленье было, вот там и находится.

— Э-э, паря, я зналь! — обрадовался Оська и шмыгнул к двери.

— Погоди, леший, чайку-то!.. Омулька с горячей картошкой.

— Пасиба, Антоха нада.

— Сядь, нехристь, обогрейся! Чичас придет.

Но Оська махнул рукой и выскочил во двор.

— Очумел, дикой! — за дверью нагнал Оську хозяйкин бас. Самагир усмехнулся. — «Голосина, как у попа Максима», — подумал он.

До бывшего волостного управления Оська проскочил сохачом, остепенился лишь на высоком крыльце канцелярии.

Зашел. Огляделся.

В обширной прихожей у «буржуйки» копошилась женщина.

— Э-эта, Антон где сидель?

Женщина мотнула головой на дверь в угловую комнату.

Оська робко подошел к высокой створчатой двери, погладил медную скобу и чуть толкнул дверь.

За столом, накрытым красной материей, сидел незнакомый человек и что-то писал.

Оська сердито повернулся, хмуро спросил у женщины:

— А где Антоха-то?.. Тут чужа, не наша сидит…

— Вот те и не «наша»! Налил шары, тунгусина! Поди, свою бабу-то за чужу признашь. Ишь какой! Ишшо и ревет.

— Чо кричаль, ворона-курица?

Сзади скрипнула дверь.

Оська оглянулся. По одежде перед ним стоял будто тот, что сидел за столом. Бороды нет, усы подстрижены. Взглянул в глаза: смеются…

— Ух, ты-ы! Однако, Антоха?!

— Я, я, Осип! Дай лапу-то, сохач!

— О-бой, Антох, ты сталь шибко молода! Борода долой… Я совсем не узналь.

— Как нашел-то меня?

— Сперва красна борода видель, потом твоя дом, потом твоя баба. Потом скорей сюда бежаль.

— Ха-ха-ха! Бежал, говоришь?

— Как сохата, ей-бо!

— Спухался ее?

— Не-е, тебя шибко нада, дело есть.

— Заходи, паря, расскажи о своем деле.

Оська вошел в кабинет Антона и уставился на простенок над столом. Там из красной рамки смотрел на Оську тот же, что в доме Антона, большелобый человек. Оську поразили живые проницательные глаза.

— Э-эта… кто така?

— Ленин.

Антон с грустью посмотрел на портрет и тяжело вздохнул.

Оська встревожился.

— А он, паря, чо: на Миколкином стуле сидит, нет ли?

— Умер он… Скончался.

Оська растерянно попятился, опустился на пол, закрыл шапкой лицо.

— Пропаль Оська… Малютка-Марикан не будет… Соболь не будет.

Антон поднял друга и усадил на стул, сел рядом.

Долго молчали они. Два таежника, два друга думали невеселые свои думы. Оська почуял, что Антон пристально глядит на него. Поднял голову, встретился с твердым, ясным Антоновым взглядом.

— Трудно, Осип, всем трудно, — тихо проговорил Антон. — Но ты не сумлевайся. Не те ноне времена, чтобы нам пропасть.

Хлебосольна тетка Домна. Для нее большой грех отпустить человека без чашки чая. Медный самовар Домны всегда готов зашуметь, забулькать, оказаться на столе.

Давно уж нет беглых бродяг, а она все равно на ночь ставит на столб крынку молока, кладет большой ломоть хлеба. Спокон веку так заведено в здешнем таежном крае. «Пусть едят на здоровье, спаси их царица небесная», — крестит лоб Домна.

Утром Домна снимает со столба пустую посуду, крестится, громко басит, словно поп: «Спаси Христос… Вроде и варнаков беглых давно не слыхать, а крынка порожняя… Кого-то бог напитал, никто не видал. А кто увидит, тот не обидит. Иди с богом. Аминь!»

Заслышав басовитые причитания тетки Домны, ухмыляется соседский парень Лешка Чирков. Это они с Дунькой Зориной опорожнили крынку, сжевали душистый ржаной ломоть.

Антон привел Оську домой. Домна засуетилась. Скоро стол ломился от всякой всячины. Антон сказал ей, что это и есть тот самый Осип Самагир, который выходил его от смерти. Ну, Домна просто не знала, куда усадить и чем потчевать дорогого гостя.

— Ешь, Осип, ешь, дружок! — угощала Домна Оську вкусными пельменями.

Антон подливал «огненной воды», подмигивал: дескать, не забывай пропустить, ладная штука!

От водки, от непривычного внимания к нему Оська быстро захмелел.

— Антоха-друг, спасиба за берданку… Шкбко больша спасиба… Без ружья, сам знаешь, не промыслишь зверя.

— Э, паря, ты мне больше сделал добра… Даже не бай, братуха, — отмахивался Антон, подливая Оське в стакан.

Полная рука Домны легла на плечо и придавила будто медвежьим стегном.

— Ты, Ося, сдурел! Како ишшо спасибо, ружье — оно кусок железа с палкой, и все, — пробасила хозяйка.

— Ты, Осип, лучше про соседку свою расскажи, как звать-то ее? — перебил жену Антон.

Самагир закрутил головой.

— Ой-ей-ей! Така девка, больше нигде нет! Красива, ой-ей-ей!

— А любит она тебя, Ося? — полюбопытствовала Домна.

— Жалет!.. Шибка жалет меня Чимита.

— Раз жалеет, значит любит. Женись, Осип, докель холостячить-то, — присоветовал Антон.

— Завтра добычу продам, Чимите платок куплю… Дарить нада.

Домна, скрипя половицами, ушла в угол, стала рыться в сундуке.

Антон подмигнул товарищу.

Оська оглянулся назад и не узнал хозяйку. Перед ним стояла помолодевшая Домна. На ее плечах красовался цветастый кашемировый платок. Такой платок Оська видел только на купчихе Синичихе. От ярких цветов у него рябило в глазах, двоилось, цветы были словно живые, пересыпались по платку из одного края в другой.

— Ося, передай от меня своей Чимите… Куда теперя мне наряжаться-то, пусть помнит тетку Домну.

Оське нестерпимо захотелось взять платок: ведь как сказала! Своей, говорит, Чимите… Какая стала бы Чимита в этом платке! Но взять постеснялся.

— Ладно, пусть пока лежит в сундуке, а поедешь домой — положу в твой мешок и спрашивать тебя не стану, — твердо оказала Домна.

— Так што, братуха, гляди, Чимита тебя во как расцелует! — Антон обнял свою дородную жену и поцеловал в щеку. — Ох, мать, золотое у тебя сердце.

— Буде, буде, бессовестный…

— Давайте выпьемте за Чимиту! — весело предложил Антон.

— А чо? — поднялась Домна. — За Чимиту и я, однако, выпью!

— О-бой! За Чимиту пить можна… Девка брава… Э, давай!.. — обрадовался Оська. Перед ним как наяву появилась Чимита, улыбнулась, протянула новенькие красивые рукавицы: «Возьми, твои-то совсем прохудились, пальцы растеряешь по тайге». Жалеет меня… Чего Антон сказал? «Раз жалеет, значит любит…» Эва, куда махнул: «любит…»

Оськино сердце опять захотело выскочить из груди, улететь в Баян-Улу, к Чимите, но он плотно прижал его рукой, поднялся за столом и вдруг негромко запел древнюю песню эвенков.

Гортанная, протяжная песня… Что она напомнила? То будто завывание ветра, а то нежданный могучий порыв бури, отдаленные раскаты грома, то лилась, как тихая печаль, слезная, робкая мольба.

Когда Оська кончил петь, Домна по-бабьи смахнула фартуком слезу.

— Слышь, Ося, толмач-то твоей песне есть, нет? Растолкуй нам. Шибко слезный конец у нее.

Оська вроде чего-то застыдился, не очень складно, но все же поведал древнюю ороченскую легенду: «Седые старые гольцы знаешь? Ну, тогда они еще совсем молодые были, вершины зеленые, густой лес на них рос… Так давно это было. Эвенков в ту пору в наших краях было много. Сильные были, здоровенные: могли спать на снегу, даже костер не разводили. На оленях не ездили, такие грузные были, оленю не поднять. Оленей держали ради мяса и молока. И бабы такие же рослые были, ну, как ты, Домна, к примеру… И каждая баба рожала по десять ребятишек, а то и того боле. Вот какие были тунгусы в давнюю пору.

Такое было дело… Ну, и жили тогда по соседству два великих рода — самагиры и чильчигиры. Мы и сейчас соседи. В мире жили люди, в довольстве.

Вождем чильчигиров был могучий богатырь Ерноуль. Сила в нем прямо-таки медвежья, а ловкостью опережал рысь. До того был проворный, что от стрелы запросто мог увильнуть. Таким молодцом был Ерноуль.

Однажды вот такая беда у них там стряслась: Ерноуль гостил у вождя самагиров Магдауля. Ну, пировали там… И вдруг Ерноуль разглядел среди девушек красавицу Чолбон, самую младшую, самую любимую жену Магдауля. Увидел и, значит, не мог больше ни есть, ни пить, потерял покой и сон. Одна у него неотвязная дума: как украсть Чолбон? А красивый чум княгини днем и ночью охраняла сильная стража… И вот Ерноуль решился. Ночь была бурная, дождливая… Гром так грохотал, что тряслась земля, от могучих порывов ветра валились деревья.

Подкрался Ерноуль со своими воинами к стойбищу, перебил стражу, забрался в чум, зарезал сонного Магдауля, схватил красавицу Чолбон и утащил ее в ночную тайгу…

К утру вроде бы все утихомирилось: ливень прекратился, гроза утихла, взошло яркое веселое солнце. Но для самагиров тот день был самым черным, самым тяжелым: они лишились мудрого, доброго вождя, лишились и мирной жизни. На могиле Магдауля самагиры поклялись жестоко отомстить вору и убийце Ерноулю и проклятущим его сородичам. Самагирское войско сразу же двинулось против чильчигиров.

А Ерноуль будто все это знал, все предвидел… Духи, что ли, его упредили? В общем, он собрал всех своих воинов в долине Верхней Ангары на речке Герамдай: понравилась, вишь, ему ровная чистая луговина, хватало там простору, чтоб разгуляться воинам.

Темной грозовой тучей наплыли самагиры на Герамдай и стали против лагеря противника. Грозно заревели в трубы, вызывая на смертный бой убийцу и вора Ерноуля и его сородичей.

Ерноуль двинулся со своим войском на самагиров. Чего ж ему оставалось делать?

Долго и люто бились богатыри. Даже малые парнишки помогали взрослым, не боялись смерти, проворно собирали копья и стрелы, подавали их воинам.

День дрались, два дрались, к концу третьего дня полегли на поле боя оба могучих рода — все самагиры, все чильчигиры. Остался в живых только один Ерноуль.

Огляделся вокруг: зеленый луг стал красным от крови, повсюду грудами лежали мертвые богатыри. А сколько малых ребятишек было побито!

И с болью понял тогда Ерноуль, что сгубил всех мужчин чильчигирского и самагирского родов. А из-за чего сгубил? Из-за своей любви к Чолбон… Кто продолжит жизнь на земле? Ведь в живых остались лишь старики да бабы.

Великий страх вошел ему в сердце, великое горе. Ерноуль застонал… Потом вытащил из чеканных ножен булатный сверкающий нож, вонзил его в свое сердце. Да…

С тех пор, значит, и повывелись у тунгусов богатыри, измельчал народишко. А какая сила раньше в людях была!

Вот старики и сложили эту песню в назидание потомству».

Богатырь Ерноуль наклонился над Чимитой и раскрыл клыкастую пасть.

— Ар-р-р… Ты Оськи Самагира баба? — хрипло шепчут его окровавленные губы.

Чимита отпрянула, закричала с испугу чужим, неприятным криком.

Оська вскочил с постели и проснулся. В курятнике неистово кукарекал петух.

Немалое время Оська приходил в себя, закурил, прилег на постель, поднялся, походил по избе. Вроде бы успокоился, но страшный сон не выходил из его ума.

Он вспомнил деда Агдыра, который говорил: «Если приснится тебе богатырь Ерноуль, хорошего не жди: где бы ни находился, что бы ни делал, поспешай в родной чум, к семье. Знай, быть иначе беде».

Оська торопливо оделся, вышел во двор. Восток уже алел.

— Зачем тебе бедная Чимита, Ерноуль?.. Пропадешь! Она тебя из винтовки, как собаку… У нее же добрая винтовка! Если вру, пусть накажет меня великий Мани. Уйди, Ерноуль, с моей тропы, добром говорю.

— Ты с кем это баишь? — спросил Антон, спускаясь с высокого крыльца.

— Ишь как, к Чимите приходиль.

— Кто приходил?

— Богатырь Ерноуль-то… Во сне видель…

Долго смотрел Антон на друга, потом рассмеялся:

— Э-э, Оська, сны чепуха, не верь им…

— Не-е, Антоха, пошто так баишь… Не-е. Скорей домой буду ходить. Шибко скорей нада… Худо есть…

На толстых сучьях могучей сосны Антон с Оськой сделали сайбу, сложили на нее харчи. Довольные своей работой, сидели у потухающего костра, допивали чай.

— Ты, Осип, теперь прорубай дорогу… Одной тропой, паря, не обойдешься… Я бы тебя довез до Баян-Улы, а тут поворачивать приходится.

— Верно, паря, дорогу к людям надо.

— Купишь коня, горя знать не будешь. После ребятишек в школу повезешь… Чимиту в гости к Домне.

Оська недоверчиво посмотрел на Антона, потом широко улыбнулся, кивнул головой.

— Шибко верно баишь… Шибко ладно.

Распрощавшись, Антон поехал обратно, а Оська с тяжелой понятой зашагал в Баян-Улу.

— Как там Чимита?.. Черный Ерноуль приходил к ней… Черный бома, черный… — ругает Оська давно усопшего вождя чильчигиров.

К концу второго дня пути Оська подошел к ущелью Семи Волков. По заснеженной тропе вилась свежая стежка. Он разглядел следы, обеспокоенно подумал: «Чимита была… Однако, много раз приходила»…

У завала заметил припорошенное снегом кострище. «Пошто огонь здесь разводила?» — недоумевал охотник. И снова вспомнил сон. Сердце заныло, какая-то неведомая сила погнала быстрее вперед. Оська уже не чувствовал ни тяжелой поняги, ни усталости от долгого пути.

Вот и знакомый взлобок, вот и грива. — Почему не курчавится дымок? — тревожно спросил Оська у Духмянки. — Где Чимита?

На большом лугу пасется скот, а Чимиты нет. Ему снова вспомнился страшный сон. Оська скинул понягу и бросился бегом к гриве.

Сначала показалась острая верхушка его чума, а потом и весь чум, а рядом домик старого бабая.

Оська добежал и увидел, что дверь подперта сучковатой палкой. Он присел на крыльцо, долго вытирал пот. Непослушными пальцами набил трубку, закурил. Не то чтоб успокоился, — просто собрался с силами, обошел вокруг домика, принялся колотить кулаками в дверь. Дом бабая молчал.

Оська побежал искать следы. Нашел свежие: Чимита пошла на север, к скалам Мангир.

— Значит, старый бабай там… Зачем, что он там делает?.. Э-э… Однако…

Оська зарядил берданку самодельным зарядом, выстрелил вверх.

Прислушался.

Совсем близко раздался ответный.

Бросился на выстрел.

На пригорке затрещали ломкие кусты багульника. Оська остановился. Сердце вот-вот выскочит, ноги не слушаются… В следующий миг на полянке показалась Чимита. Увидела Осипа, остановилась. «Осунулась, бледная, глаза вон какие большущие… Будто печаль в них», — промелькнуло у него в голове.

— Ты где была? — Оська облизнул губы, которые вдруг стали совсем сухими.

— У бабая была… Приказал в пещеру отвезти его. Наказал, чтоб не приходила… А я ослушалась.

— Он… живой?

— Нет, умер.

— Давно?

— Седьмой день.

— Боязно было?

Чимита кивнула.

После ужина Оська засобирался в свой чум. Чимита поднялась.

— Не уходи… Вместе будем…

Оська крепко обнял припавшую к его плечу девушку.

Чимита слабо улыбнулась, толкнула Оську к двери.

— Иди, иди… Принеси свои пожитки.

Как ошалелый Оська выскочил во двор.

На темном небе весело плясали звезды.

Там, ниже по Духмяной, смутно выделялся черный контур ущелья Семи Волков.

Самагир подмигнул ущелью, сказал, как старому другу:

— Теперь Оська не Одинокий Волк, у меня все есть: тайга есть, жена есть… Ребятенки будут. Теперь, однако, дорогу к людям рубить примусь.

Делемба — китайская одежда.

Мэндэ — приветствие.