Наконец Хабель добрался до Орлиного гнезда. Отдышавшись, сердито оглянулся назад. Темными косматыми копнами неслись с Байкала тучи и липли к гольцам. Сквозь просветы, далеко-далеко внизу чернел кедровник, в котором петляли по его чумнице[1] стражники.

На суровом лице появилась злорадная улыбка: «Хотели Хабеля взять!..» Таежник, освободив от юкс[2] онемевшие ноги, уселся на лыжи.

Только здесь, на огромной высоте, находясь вне опасности, Хабель почувствовал страшную усталость. Такую усталость, когда человеку бывает трудно пошевелить даже, пальцем. В ушах шумит, сами собой закрываются веки. Хочется лечь на лыжи и заснуть.

Двое суток без сна, почти без пищи, он уходил от настырных стражников.

Вторая трубка крепкого самосада лишь на короткий миг взбодрила его. После этого наступила непреодолимая слабость, и Хабель, не в силах больше сопротивляться, свалился на бок.

Сон пришел сразу же, словно окутав таежника темным медвежьим пухом.

А в это время со стороны Баргузинской долины медленно поднимался человек. За спиной у него тяжелая поняга[3]. Он часто останавливается и поправляет широкие, из сыромятной кожи лямки.

Голец, покрытый многометровой толщей снега, похож на огромное яйцо диковинной гигантской птицы.

Преодолев последний взлобок, человек в нерешительности попятился назад. На темно-бронзовом обмороженном лице выразился испуг. Руки судорожно сжали винтовку. Оглянувшись вокруг, он согнулся и поспешно скатился назад. Остановившись, прислушался. Безмолвие. От напряжения звенит в ушах. «Кто там лежит?.. Почему без огня?.. Добрый?.. Худой?.. Жив ли он?.. — пронеслись тревожные мысли. — А вдруг это стражник прикинулся больным?! Что же делать?.. А?.. Убежать без оглядки… Нет, худо будет… Горный хозяин рассердится… Закон тайги не велит бросать попавшего в беду человека»…

Осторожно подойдя к лежащему, взглянул в лицо. Из груди вырвался вздох облегчения: «Петрован Хабель!.. С ума спятил… вздумал спать на таком морозе без огня…»

— О-бой, Хабель!.. Хабель!.. Пожальста, кончай спать! Уй!.. — таежник в отчаянии затряс товарища. Наконец ему удалось кое-как разбудить спящего. Хабель бессмысленно замычал, стараясь выдавить какое-то слово. Красные воспаленные глаза словно ослепли и, ничего не выражая, тупо блуждали по лицу эвенка.

После долгой тряски Хабель немного согрелся, и к нему вернулся дар речи, ожили острые, живые глаза.

— Ха… паря… Остяк… Здорово, друг… — вырвались с хрипом слова.

— Здоров, здоров, Хабель! Однако, болела шибко?..

— Нет… спать захотел… устал… Помоги подняться. — Хабель с помощью Остяка встал на ноги и тут же со стоном опустился на лыжи.

— О-бой! Однако, тебе шибко худо есть!.. Сиди на лыжах, я тебя тащить будем…

С трудом добравшись с тяжелою ношей до соскового бора, Остяк быстро срубил сухое смолистое дерево и разжег жаркий костер. Через четверть часа Хабель, обжигаясь, жадно глотал горячий чай. Отогревшись, глухим простуженным голосом рассказал, с каким трудом ему удалось уйти от стражников. «Одни-то стражники в первый же день махнули бы рукой… А то с ними сам Сватош ходит… Ох и настырный же проклятый чех… даже ночь его не держит…» — закончил Хабель свое печальное повествование.

— Шибко будет гонять — стрелять нада… — с твердой решимостью заявил Остяк.

— Где бы подобрать скалу повыше да спихнуть его, чтоб косточку ворон не нашел… — Петрован хотел еще что-то сказать, но, навалившись на колоду, заснул.

Всю ночь сидит у огня угрюмый эвенк. Свою теплую козью безрукавку отдал Хабелю, а поэтому самому приходится часто-часто греть то спину, то грудь, двигаться беспрестанно. Бросая на товарища озабоченный взгляд, бормочет на родном языке: «Пусть отсыпается друг, а я как-нибудь прокоротаю ночь… Дело привычно…» Много трубок крепчайшего самосада искурил он, много дум передумал. Откуда-то из глубины души приходят беспокойные мысли. «Подлеморье-то наша земля… тунгусская… Великого Самагирского рода… Мои-то предки жили и промышляли по подлеморским рекам. Там и сейчас могилы ихние, в темных кедровниках прячутся от любопытных глаз русских людей… А почему Остяку нельзя промышлять зверя тут, рядом, у могил его предков?.. Видал, заповедник какой-то придумали. Черного соболя бить запрещают».

А Петрован стонет во сне, скрежещет зубами, выкрикивает несвязные слова брани. Он и во сне убегает от стражников.

Мало кто помнил, что фамилия этого охотника — Молчанов. Все его звали по прозвищу «Хабель». (От искаженного кобе́ль).

Остяк, взглянув на товарища, тяжело вздыхает, заботливо поправляет на нем козлинку. По таежной привычке опять начинает разговаривать вслух сам с собой: «О-бой, Хабельку загоняли, как добрые собаки сохатого… Чуть не пропал мужик… А такого лыжника ни у эвенков, ни у бурят, ни у русских больше не найдешь… Недаром его зовут «крылатым лыжником»… Крылатый и есть… С таких крутиков прыгает, что другого и за тысячи соболей не заставишь. Ослепнуть мне, если вру…» Эвенкийские слова, забавно переплетаясь с русскими, разлетаются во все стороны и тут же тонут в кустах, в колючей хвое ельника и сосняка. А когда Хабель, застонав, начал во сне звать Остяка на помощь, на грубом лице эвенка выразилась боль сострадания, и в темных глазах засверкали сердитые огоньки; он вскочил на ноги и, схватив таган, изо всей силы ударил по полусгнившей колоде. Пустая колода гулко ухнула. Уж насколько крепко спал Петрован и то вскочил на ноги.

— А!.. Эй-эй!.. Оська!.. В кого стрелял?!

— Колода стрелял, — усмехнулся эвенк, — я думал, Хабель бояться нету.

— Аха, боюсь!.. Это я-то?.. С одного места семь медведей убил… в Малых Черемшанах… было дело… А в человека стрелять — грязное дело… не буду и тебе не велю.

— О-бой, Хабель, худой дерево рубить можно. Закон тайги так велит.

— Но ведь Сватош-то не худой человек… Люди его хвалят.

— Он худо сделал мне… много худо… Малютку-Марикан забрала себе… Мою Малютку-Марикан… Остяк хочет промышлять…

— Тетку Марью любить! — смеясь, перебил эвенка Хабель. — Соболя ей дарить!.. Она-то тебя хошь целует аль нет? А то нынче болтали люди — подарки-то Машка берет, а ухажера пинкарем потчует! Ха-ха-ха!

— Тьфу, черна Хабель! Болтать-болтать, дурной язык, как худой баба! — отплевывается Остяк.

— Не сердись, Оська, смехом все баю… Надо же хоть малость какую сердцу растаять… А то на душе холодина стоит… Э-ах, друг, темным-темна наша тропинка… На каждом шагу смерть облизывается… Вечор, если бы не ты, дык весной харч медведю был бы… Поминай тогдысь Петруху Хабеля… А про Малютку-Марикан и не бай много.

— Сватош шибко худо делал. Сватош-то смотрель-смотрель Подлеморье. Видит: шибко богата есть… смотрель мою Малютку-Марикан… Жадный глаз все видел — богата, красива, соболь черный! Вот забрала себе все, а тут бедный тунгус долой гоняли… Стрелять буду!.. Убить буду!..

— Будя, Оська. Эвон светать начинает, надо чай пить да убираться восвояси.

Далеко-далеко на востоке, за благодатной долиной Баргузина, где небо подперли своими исполинскими плечами Иккат и его братья, кто-то завесил часть неба розовым шелком. От этого макушки могучих деревьев и белозубый голец Орлиное гнездо окрасились бледно-розовым светом, а предрассветная серая муть, словно растворяясь в молоке, поспешно исчезла.

Позавтракав, приятели молча закурили. Над их головами закурчавился жиденький дымок. Тишину нарушало лишь ленивое потрескивание умирающего костра.

— Петрован, долго ходить в Баргузин будешь?

— Скоро вернусь, Ося, чо там делать-то… А где, паря, тебя искать буду?

— Малютка-Марикан ходи.

— Ладно… У нее можно поживиться кое-чем… Верно, стражники у Марикан нас и караулят… Знают, черти, где Оськина любовь таится… Знают, что и меня ты туды же тянешь за собой… Э-э, чо там думать! Тонуть, дак в Байкале, падать, дак с гольца!.. Прийду, братуха, жди со спиртом… Я ж ведь с промыслом… до-ообренького добыл!

В узких черных глазах засверкали искорки. Эвенк чмокнул и облизнулся.

— Таскай-таскай спирт! Хозяина тайги угощать нада… Малютку-Марикан поить будем… Она любить будет… Соболь давать будет. Чо-о-орна соболь… саму головку… Тунгус все знает…

— Малютке-Марикан только капельку нальешь — остально сам сожрешь, — усмехнулся Хабель.

Остяк поднялся первым. Встав на лыжи, ловкими привычными движениями вдел ноги в юксы, взвалил понягу и, кивком головы попрощавшись с Хабелем, исчез за заснеженными деревьями.

Когда затих шорох широких охотничьих лыж, Петрован вынул из грязного продымленного куля черную тряпочку и трясущимися руками начал осторожно развертывать ее. При виде темного клубочка меха зрачки серых глаз лихорадочно заметались. Покрытое рыжеватой щетиной лицо расплылось в улыбке. Он дунул на ворс. Ворсинки заметались, заискрились солнечной радугой. Расправив шкурку, охотник тряхнул ею, и чудесный мех весь загорелся мельчайшими огоньками, чернотой соперничая с крылом вещего ворона. «Ух ты! Душа-голубка, красота-то, красота!..» — зашептали обветренные губы. Таежник осторожно провел мехом по грязной обмороженной щеке. Прикосновение нежного шелковистого меха заставило его зажмуриться. Как в чудесной сказке, перед Хабелем всплыли безмятежные дни молодости, и словно наяву почувствовал он ласковое прикосновение девичьей щеки.

— Головной-то соболь, кажись, еще не вывелся, — вслух проронил охотник и перекрестился, — слава богу, спасибо Миколе-чудотворцу, благодетелю и заступнику нашему.

Глубоко, где-то в лохмотьях грязной запазухи, спрятал он драгоценную шкурку, надел лыжи и скатился на крохотную полянку. Огляделся. Тихо-тихо кругом. Морозно. А долина Баргузина окуталась тонкой кисеей.

— Внизу кыча[4] идет… там теплее, — сказал Хабель малюсенькой елинке[5], — катись со мной, дуреха, чем тута мерзнуть на ветру.

Оглядываться назад ему не хотелось. А тем более думать о последних днях страшной погони, когда стражники, подменяя один другого, гнались и гнались за ним. Его спасла виртуозная техника ходьбы на охотничьих лыжах. Несколько раз он приводил своих преследователей к головокружительным кручам и, помахав им, бросался вниз. Пока они обходили этот опасный спуск, Хабель успевал напиться чаю и отдохнуть. Но все равно он еле-еле сумел избежать ареста.

Охотник облегченно вздохнул: «Еще раз удрал от Зенона Сватоша… Черт бы его побрал!» Уже потеплевшими глазами взглянул на долину, где стесненный крутыми скалистыми горами и гранитными порогами беснуется голубой Баргузин. Здесь стоит извечный гомон — спор реки с Шаман-горой. А чуть повыше, на высоком сухом берегу, приютилось старинное село, которое местные старожилы именуют городом. Там, у Банной речки, охотника ожидает старенькая, с низким потолком изба, о которой ходит дурная слава, и называют ее «Бабьи слезы». В этом «заведении» даже стены пропитались спиртом и изо всех углов тянет горьким водочным перегаром.

А выйдя из тайги с добычей, Хабелю, да и всем его дружкам просто грех обойти этот дом. Лишь перешагни грязный порог — неделя пролетит в нем, как одна кошмарная ночь. От соболька и хвостика не останется.

— Ничё, пропьем, а по миру не пойдем!.. Собольков Зенон расплодил… — кому-то вслух сказал Хабель в подтверждение своих мыслей. Проверив юксы, подтянул кушак, туже нахлобучил свою обгоревшую, оборванную шапчонку. Набрав полную грудь воздуха, бросился вниз по крутому склону.

Из мрачного ущелья диким галопом вылетает шумливая речка. Очумев от буйного бега, она сначала ничего не может понять, но потом, чуть приостыв при виде Байкала, тихо журча, бросается в объятия моря.

Речку эту зовут Кудалды, от слова «худалдан», что означает «торговля». С незапамятных времен по устьям подлеморских рек жили эвенки Самагирского рода. А в устье Кудалды находилась резиденция вождя самагиров. В определенное время в свое родовое управление съезжались все члены рода. Везли черных соболей для оплаты ясака — подати. Везли и другие дары богатой природы. Сюда же съезжались и соседи: буряты, русские. На празднике открывался торг. Вот и прозвали шумливую речку торговой.

У самого берега на крепких опорах возвышается маяк. Немного подальше — дом маячника. А еще выше — добротное здание с большими светлыми окнами. Видать, дом рубили отличные мастера. И для долговечности покрыли железной крышей.

До тысяча девятьсот шестнадцатого года в этом доме находилась канцелярия родового управления.

А в тысяча девятьсот шестнадцатом, в самый разгар первой мировой войны, по решению царского сената эвенков переселили в устье реки Томпа, а здесь был организован соболиный заповедник.

В январе 1926 года декретом СНК РСФСР был учрежден Государственный Баргузинский заповедник, основной задачей которого являлось сохранение и увеличение запасов ценного баргузинского соболя.

Охрана заповедника имела целый штат лесников, которые еще долго именовались по старинке стражниками.

В доме бывшего родового управления теперь находились канцелярия заповедника и квартира директора.

В крайнюю избенку вошел высокий молодой стражник. Голубые глаза его встретились с лучистым детским взглядом.

— Ну как, «от хвостика грудинка», давно проснулся? — спросил он своего сына, сидящего на лавке.

— Я уж чай пил… с сахаром.

— Вот и молодец; а почему без штанов-то?

— Завтра мама их стирала.

— Вот тебе на: «завтра». Говори: «вчера». А мать-то где?

В сенцах послышались чьи то шаги. Отец с сыном оглянулись. В распахнувшейся двери показалась высокая стройная женщина. Мороз разрумянил белое лицо. Темно-синие глаза искрились счастьем.

— Куда, Витя, ходил?

— К Зенону Францевичу.

— Снова в обход идете?

— В этот раз далеко пойдем… В верховьях Лунной речки появились хищники. Надо их поймать…

— Тятя, они страшные?.. Рога есть?..

— Аха, сынок, бодаются, как дедушкин бык, смотри не бегай к морю. Раз-два, и посадят тебя на рога, а потом уволокут к себе в море. Вот…

У ребенка расширились глаза. От страха и удивления раскрылся ротик.

Отец рассмеялся и, схватив сына, прижал к широкой груди.

Валентина, поставив подойник с молоком на стол, подошла к мужу и погладила широкое плечо, тихо, почти шепотом сказала:

— Какой ты ласковый, милый Витя!.. Ты… ты уж, Витенька, стерегись… ладно?.. Добра-то от них не жди… Начнут огрызаться… а стрельнуть-та им, каторжным, ничего не стоит…

— А ишо чо будешь баить?

— Каждый раз сердце ноет… пойми…

— Эх, Валюша, ты снова за старую песню. Лучше собери-ка харчишки, а я схожу к Бимбе.

В синем небе висит зимнее солнце. Пусть оно не греет, но зато по-забайкальски щедро освещает ледяное поле Байкала.

Две человеческие фигурки скоро уже поравняются с Громотухой. Валентина до боли в глазах всматривается в сверкающую даль, где едва заметными точечками то исчезнут за торосом, то снова появятся Бимба с Виктором.

И вот путники, еще раз показавшись на гребне громадного тороса, нырнули вниз и совсем исчезли из виду. Валентина долго еще всматривалась вдаль в надежде увидеть их, но, так и не дождавшись, тяжело вздохнула и медленно пошла домой.

У малюсенькой хатенки она увидела подметающую снежную порошу пожилую рослую бурятку, которая украдкой нет-нет да взглядывала вслед ушедшим стражникам и бормотала какую-то молитву, в которой часто-часто упоминались лама[6] и бурхан.

— Тетка Цицик, пойдем ко мне чай пить.

— Пасиба, Валя, чичас пила.

— Ну хошь так посиди со мной.

— Ладна, пойдем, девка, курить буду, а ты чай пей… Печаль делать худо, бурхан не любит, талан[7] не дает… шибка худа, о-ёй-ёй…

Виктор и Бимба по-охотничьи споро шагали вперед. Несмотря на молодость, Виктор считался опытным стражником. Зенон Францевич ценил его за исполнительность, смелость и находчивость, товарищи уважали за веселый, незлобивый характер.

А Бимба еще совсем зеленый стражник. Он слабо ходил на лыжах, и головокружительные спуски с гольцов и крутых гор давались ему мучительно трудно. «Вверх-то идти на лыжах могу до самого небожителя Будды, а вниз боюсь, — башка может долой отлететь…» — жаловался он товарищам.

Во время каждого обхода заповедника он падал столько раз, что не сосчитать. И как подтверждение тому домой в Кудалды заявлялся с шишками на бритой голове, синяками и расцарапанным лицом. Тетка Цицик, критически окинув сердитым взглядом, качала головой и ворчала:

— Баран тебе пасти в Барагхане, а не по поднебесным святым горам ходить… Сколько отговаривала тебя, непутевого. Одно затолмил: «Дал слово Зенону, пойду работать у него…» Эх, Бимба, Бимба!

Однажды во время очередной поездки по торосистому мерю лошадь Сватоша провалилась в полынью. Он в отчаянии бегал вокруг полыньи с черной, зловещей, бездонной водой, не зная, как помочь бедному животному. По щекам текли непривычные слезы.

В это время откуда-то из-за торосов вынырнул человек в белом халате и с волосяными наколенниками[8], темные защитные окуляры, за которыми прятались глаза незнакомца, делали его злым, таинственным. «Нерповщик[9], — мелькнула мысль, — этот знает, что делать». Сватош всегда верил в силу и ловкость байкальского человека.

— Помоги, дорогой товарищ!

— Чичас ходить будет на лед, — уверенно сказал незнакомец. Движения у него были быстрые, точные. На конце толстой возовой веревки он сделал затяжную петлю и надел ее на шею лошади. Затем, туго затянув чересседельником концы оглоблей, закинул между ними веревку и приказал Сватошу тянуть за нее что есть силы. А сам схватился за хвост лошади. Через минуту мокрый, охваченный лихорадочной тряской конь был на льду. Чех с восторгом и благодарностью смотрел на спасителя. Толстая веревка, свившись змеей, лежала у его ног.

А незнакомец уже впряг в сани дрожавшего коня и сердито окрикнул: «Чо стоишь, колода, коня греть надо!..»

Сватош, поспешно схватив веревку, свалился в кошевку[10]. Мчались они меж высоких торосов. Так мчались, что захватывало дух. Бедный Зенон Францевич, засунув руки в рукава собачьей дохи, беспомощно, словно круглая чурка, катался из стороны в сторону в просторной кошевке, а незнакомец, ловко правя лошадью, выкрикивал какие-то дикие гортанные звуки.

Наконец, остановив лошадь, нерповщик обошел ее, по-хозяйски похлопал, погладил, осмотрел сбрую, подтянул чересседельник.

— Эй ты, больше одна в море не ходи, худо будет — тонуть будешь…

— Спасибо за совет, друг! Давай познакомимся, так-то грех расставаться… Ты же спас мне коня, да и самого тоже.

Голубоглазый, среднего роста, крепкий человек подошел к нерповщику и пожал руку.

— Меня зовут Зенон Сватош… Живу в Кудалдах. Заезжай ко мне в любое время, гостем будешь.

— Я Бимба из Барагхана… Тоже ходи к нам… Гость будешь… Баран резать будем, араку пить, — улыбнулся бурят.

— Буду у тебя обязательно. Ты мне понравился, Я люблю смелых и находчивых. И правильно назвал меня колодой. Ко-ло-да! Ха-ха-ха!

Бимба тоже рассмеялся.

— Сердцу скажи, Зенон, пусть зла нет на мои худы слова. Сердита был я, коня жалел…

Во время нерповки в следующую весновку, спасая тонувшего нерповщика, Бимба сам накупался и простудился. Его привезли в Кудалды. Как за ребенком, ухаживали супруги Сватош за Бимбой. Сильный организм преодолел недуг. Целый месяц пришлось Бимбе ждать, пока море освободится ото льда и в Сосновскую губу заглянет «Ангара»[11].

Непоседливый охотник пилил дрова, столярничал, помогал ремонтировать лодки. Частенько заглядывал и в питомник. Притаившись где-нибудь в сторонке, подолгу любовался черными соболями, удивляясь их крутому нраву. «Шибко сердита зверь… Была бы с собаку, людей много давил бы», — говорил он, качая головой.

А в свободное время они со Сватошем уходили в тайгу и там беседовали. Зенон Францевич рассказывал о дальних странах, теплых и холодных морях, о людях и зверях, живущих в тех местах. Но больше всего они говорили, конечно, о заповеднике. Окинув потеплевшими глазами тайгу, Сватош уверенно говорил: «Соболя так много расплодится, что он расселится по всему Забайкалью. А потом его будут отлавливать живым и развозить в другие края, где растет лес».

Бимба молча и внимательно слушал Сватоша, порой не верил, но не подавал виду. А однажды в конце беседы все же не вытерпел и укорил хозяина:

— Эх, Зенфран (он не мог выговорить полностью имя и отчество Сватоша), много соболей сохранила ты, а жене воротник из кошки делал.

От души смеялся Сватош над замечанием своего друга, а потом серьезно сказал:

— Нельзя, батенька мой, за-по-ведник! Понимаешь, Бим, лучше дам отрубить себе руку, чем позволю убить соболя. Да!

Понял Бимба, что такое заповедник и какая огромная польза от него людям. А когда пришло время расставаться, крепко пожав руки супругам Сватош, потоптался на одном месте и прерывистым голосом спросил: «Зенфран… друг мой… Однако, ходить буду Кудалды… жить… работать… Тебе помогать…»

Так степняк Бимба стал стражником заповедника. Он не обращал внимания ни на трудности, ни на свои синяки и шишки, ни на ворчливые нарекания тетки Цицик.

…В обед стражники дошли до скалистой Лунной речки. Вот и охотничья юрта, чуть выглядывающая из-под снега. Ее можно принять и за муравейник, укрытый толстым слоем снега. У этого жалкого жилья два отверстия. В одно ползком влезли друг за другом Виктор и Бимба, а из другого скоро повалил дым. В юрте было душно. Дым спирал дыхание, до слез щипал глаза и нос.

Пообедав, Виктор с Бимбой выбрались из юрты, пошли вверх по крутой, ухабистой Лунной речке. Она даже под ледяным покровом грозно шумела на своих бесчисленных порогах. Свежая пороша тоненьким слоем покрыла старую чумницу, и широкие охотничьи лыжи, подбитые лосиным камусом[12], скользили, как по маслу. Тишину тайги нарушал лишь скрип лыж, да изредка кто-нибудь из двоих стукнет своей ангурой. Шли молча, зорко всматриваясь в подозрительные предметы.

Во время первого перекура Виктор, внимательно осмотрев свой новенький карабин, протер затвор и зарядил.

— А у тебя, Бим, палка или боевое оружие?.. В порядок надо привести. Тот раз в Сватоша стреляли, а сейчас в нас могут пальнуть. Тоже мне стра-а-ажники! — голубые глаза осуждающе оглядели беспечного бурята.

— Ха, Зенфрана стреляли… хотели пугать… Думали, больше тайга ходи не будет…

— Эх, Бим, они знают, что Зенон Францевич не из заячьей породы… Хотели ухлопать его. Вот и все.

— Ладна, паря, Бимбушка, верно, дурак есть… Толмач[13] совсем мало… — Зарядив свой карабин, Бимба закурил трубку и крепко задумался. Он никак не мог понять, почему некоторые люди, рискуя попасть в тюрьму, идут воровать соболя в заповедник. И мало того, — еще и считают Зенфрана своим врагом. Хотят непременно убить его. Эх, какие непонятливые люди, как можно сердиться на Зенфрана? Ца-ца-ца! Совсем дурные эти бра-ка… бра-ко… тьфу! Язык не может выговорить, как их называют… Гнать их надо! Тюрьму садить надо!

Громко кашлянув, мотнул головой, одобряя свои мысли, и толкнул в бок товарища.

— Витька, ты бы стала харабчить (воровать) соболей в заповеднике? А?.. Зенфрана стрелять, как те бараны?

— Ха, сказал тоже! А вот эти «бараны»-то согнут тебя в бараний рог, только попадись на их улице… Это мы с тобой здесь в заповеднике хозяева. Тут-то мы можем арестовать браконьеров, и вся игра.

— Это как рога загнуть?.. Барану рога бурхан дарил… у Бимбушки нету!

— Ха-ха-ха-ха! Не беспокойся, Бим, женишься, баба наставит тебе рога! Только бы твой бурхан послал тебе шуструю… Знаешь, бывают такие… Эх, держись только! Отвернешься чуток — рога с ходу прирастут… белые, черные, всякие…

Бимба, часто моргая, смотрел на Виктора, который, смеясь, говорил про какие-то рога, которые наставит ему будущая жена… Не-ет, тут что-то не то!

— Эх-хе-хе! Витька-Витька! Много болтать толк нету… Шибко пустой слова есть… Э-эх, тала!.. — качает головой обиженный Бимба, — лучше ходить нада.

— И верно. Пора уж.

И опять осторожно пошли друзья по затвердевшей чумнице, а зимнее солнце уже клонилось к закату. Чумницу нет-нет да пересечет след соболя. Хитрым кружевным сплетением уходит он в мягкую тень кедровника.

— С каждым годом все больше и больше собольих стежек… Недаром, Бим, проливаем пот в этой тайге. Недаром!.. — в голосе Виктора послышались горделивые нотки.

В самом прижимистом месте, где гранитная скала очень напоминает уродливую человечью голову, нависшую над речкой, непослушные лыжи Бимбы, воткнувшись в цепкие ветки ольхи, сбросили лыжника. Бимба больно стукнулся головой о выступ скалы и до крови расцарапал лицо. Весь в снегу, он с трудом встал на лыжи, подтянул ослабевшие юксы и поспешил вдогонку за товарищем.

За крутым поворотом Бимба увидел Виктора, наклонившегося над чем-то. Подойдя к товарищу, Бимба увидел совсем свежую чумницу, которая накрест пересекла старую и, петляя меж стволов вековых сосен, скрылась в густом ельнике.

Виктор, при виде браконьерской чумницы, словно соболевая лайка, почуявшая парной[14] след зверька, готов был тут же в погоню, но его вовремя сдержал холодный расчетливый навык, полученный от Сватоша, — определить время, когда прошли нарушители, количество их, вооружение.

— Бимба, не затаптывай следы… Сейчас узнаем, сколько этих сволочей…

Стражники прошли сотню метров и остановились.

— Знаешь, Бим, их двое… видишь кедринку, один след слева, второй справа.

— Верно, паря, баишь… Однако, один русска мужик… много хлеба ела… его лыжи глубоко в снег уходят, а вторая совсем поверху ходит — это, наверна, тунгус, — заключил Бимба.

— Ого, Бим, у тебя нюх есть… из тебя должен получиться добрый стражник… — Виктор одобрительно взглянул на бурята. — Только вот одна загвоздка… На лыжах ходишь хуже моей Вальки. — Помолчав, Виктор уже серьезно добавил: — Ладно, братуха, проверим ружья, и айда догонять. Не уйдут от нас! Только рази Хабель с Остяком сумеют утянуть, черти…

Широко, с накатом зашагал Виктор. Бимба, стараясь изо всех сил не отстать, с завистью наблюдал, как гибкие лыжи Виктора жадно лижут сметану переновки[15]. Временами в спешке правая лыжа Бимбы то и дело норовила свернуть с чумницы и воткнуться носком в рыхлый снег или зацепиться за какую-нибудь ветку. Все же лыжа взяла свое — воткнулась! Бимба, споткнувшись, перевернулся через голову, быстро поднялся и, поправив юксы, снова побежал за скрывшимся из виду товарищем. Много ли прошли, а пот катился ручьем, заливая глаза. «Ох, горе бедному Бимбушке! Ох, горе!..» — горевал про себя молодой стражник.

А Виктору хоть бы что! Идет себе спокойненько, движения у него размеренные, ловкие, без усилий. Чего ему потеть!.. Такие же ровные, четкие движения, Бимба видел, делает кругленькая медная чашечка на часах, висящих в доме Зенфрана. «Идет на лыжах — будто плывет на лодке вниз по Баргузину… с ветерком… Эх, хорошо! Мне бы так научиться — всем браконьерам бы пришел конец, — подумал Бимба. — Ох, однако, он шибко мастер… А еще, говорят, есть Хабель, есть Остяк… Против них нет на белом свете лыжников. Те, говорят, летают со скалы на своих шаманских лыжах. Умеют заманивать стражников под снежный обвал. Наверно, эти люди — шаманы. Черные мысли заставляют их воровать соболей в заповеднике, а мы мучаемся из-за них. Зенфран говорит — придет время, стражников не надо будет — люди перестанут браконьерить… Ой-ёй, однако, этому не бывать… Ох, когда же переведутся худые люди… Хара шубун[16] — их отец, а мать из змеиного рода… попробуй изведи их…»

Бимба, взглянув вперед, увидел лишь одни толстые стволы хвойных деревьев, а Виктор ушел уже далеко. «У-у-у, бохолдой[17], однако; много отстал!..» Бежит Бимба, падает, отряхнувшись снова бежит. Вот и солнце закатилось. Быстро сгущаются сумерки. Тревожно на сердце у Бимбы. Он еще быстрее старается бежать. «Эх, худой я стражник. Верно тетка ругает меня. Баран мне пасти надо, а не браконьеров ловить… Шкуру свою оставлю где-нибудь на сосне… Дурак-дурак».

Наконец между деревьями сверкнул огонек. «Витька уже чай сварил, а я ползу, червяк несчастный», — ругает себя Бимба.

Подойдя к огню, он снял лыжи и виновато глянул на товарища. Встретив приветливую улыбку, облегченно вздохнул.

— У-у-у, кое-как догнал тебя.

— Чо, умаялся, горемыка? Снимай понягу-то… Вывязывай куль, доставай свою большую чашку и грей брюхо чайником, а спина согреется от огня.

— О, это я мастер! Чай пить, дрова рубить. Бимбушка может.

— Эвон срубил, пока было светло, две сушины; отдохнем, да надо раскряжить их.

— Аха, паря, ночь будет холодная… дрова много жрет огонь…

Мало спал Бимба в ту ночь. Через час-другой подбросит дров, нарубленных двухметровыми сутунками[18], закурит, чуть-чуть вздремнет и снова кочегарит. «Пусть Витька спит. Силы будет больше, хищников догонит, — рассуждал он, заботливо посматривая на спящего товарища. — А я-то уж…» Бимба, тяжело вздыхая, качал головой. Живые карие глаза печально глядели на яркий огонь.

Когда над темным горизонтом неба начало чуть-чуть отбеливать, а утренняя звезда, весело подмигивая, сообщила о близком конце холодной, бесконечно долгой ночи, Виктор приподнялся и сонными глазами окинул Стог. Разглядев ссутулившуюся у костра фигуру Бимбы, спросил:

— Ты, паря, спал ночь-то?

— Спала хорошо. Пей чай, да ходить будем.

— Ты уж и чайку сварил?.. Вот молодчина!

К обеду второго дня стражники подошли к крутой скалистой горе. У небольшого незамерзающего родничка они обнаружили тлеющий костер. Браконьеры, видимо почуяв неладное, собирались очень поспешно. Об этом свидетельствовала глубокая зеленовато-желтая воронка в снегу от вылитого горячего чая. Валялось несколько кусков сухарей, про которые в тайге уважительно говорили «сухарики-сударики», и упаси бог, бросаться ими — великий грех. А тут как прижало — голову потеряли.

— Э-э-эх, черт возьми, улизнули! — Виктор от великой досады неистово зацарапал затылок. Затем, подумав, решительно тряхнул кудрями.

Внимательно осмотрев лыжи Бимбы, сбросил свою понягу.

— Бим, вижу, твои лыжи добротные… да и сам ты крепкий парень. Бери мою понягу и иди не спеша по их чумнице… Поди справишься с двумя-то понягами?

— Ха! Четыре поняги тащить буду! Сила е!

— Вот и молодчина! А я без поняги-то мигом догоню их. Дергану через утес и свалюсь им прямо на плечи. Понял?!

— Поняла-поняла! Только смотри… От худых людей худой дело жди… Хитрить нада мала-мала…

— Не бойся, братуха!..

Их двое. Рыжий и черный. У рыжего единственный, зеленый с крапинками, кошачий глаз прячется за лохматой бровью. Руки в собачьих рукавицах трясутся мелкой дрожью. Виновато сердце. Страх сжимает его до боли.

Второй — маленький, щупленький, с хитрыми узенькими глазками. Покрытое грязью бронзовое лицо плотно замкнуто — не прочтешь, что на его душонке творится.

Уже с соседнего склона прошумели чьи-то лыжи. Неизвестный лыжник с поразительным упорством и быстротой настигал двоих.

«Похоже, летит сам Хабель… Нешто Сватош сманил его к себе? — проносится в голове рыжего. — Да кто бы ни был, стукну — и вся игра…»

Рыжий, воткнув свою ангуру, решительно снял с поняги берданку. Черный в испуге замахал рукой.

— Ой-ей-ей! Омелька, нельзя убиль, грех болса.

— Цыть, тунгусская собачонка, хошь самого пристрелю!

— Пугать не нада. Джоуль смерть бояться нету. Стражник семья имеет… ребятишка…

— Уходи, тварина… бусурмана, шамана и твою мать!

— Кака ти охотник? Сера волка зла! — Эвенк окинул товарища сердитым осуждающим взглядом, плюнул и бросился прочь.

Пройдя еще немного по чумнице сбежавшего Джоуля, рыжий залег за громадный вздыбленный выворотень. На один из щупальцев-корней положил ствол винтовки и начал прощупывать цель.

А цель быстро приближалась.

Далеко впереди раздался выстрел. Бимба вздрогнул. Неприятно заныло сердце. «Пуля попала в цель… Кто же из них упал?.. А Виктор-то не стреляет в человека… Уж в крайности сначала в воздух, а потом…» — проносятся тревожные мысли.

Вихрем летит Бим по крутому склону, где браконьерская чумница вьется меж скал и деревьев. «Смотри-ка, не падаю… Это оттого, что некогда… Эх, лететь бы надо, да крыльев нет!» Бимбе кажется, что он бежит бесконечно долго. Проклинает себя, сердится на неуклюжие широкие лыжи, которые шибко-то не разбегутся, где надо.

Наконец он увидел уткнувшегося головой в снег человека.

Сердце сжалось, стало трудно дышать… Знакомая серая солдатская шинель, которую Виктор подрезал, чтоб не мешала при ходьбе. «Брат, тебе худо есть?!» — бросился к другу. Схватил за плечи. Приподнял. Большие голубые глаза безжизненны. Приложился к груди. Сердца не слышно. Руки друга стали деревянными, холодными… Бимба хотел что-то сказать, но горло, сжато. Глаза сквозь слезы ничего не видят.

Тяжело поднявшись, Бим проверил ружье и с разбега бросился в ущелье вслед за браконьерами. Добежав до границы заповедника, он остановился. «Э-эх, ускользнули змеи!.. Но… но найдут негодяев добрые люди…» Упрямое монгольское лицо, словно высеченное из темно-желтого гранита, выражало печаль и непримиримую враждебность. Потоптавшись на месте, круто развернулся и покатился назад.

Вернувшись к трупу товарища, Бимба внимательно осмотрел место, откуда был произведен выстрел. По отпечаткам на снегу он узнал, что стрелял один человек, а второй даже не сошел с чумницы, видимо, не приняв участия, ушел дальше, чтоб не смотреть на страшное дело.

«Стрелял тот, кто крупнее, — те же глубокие вмятины в снегу, одна лыжа чуть шире другой… Тунгус на таких лыжах не пойдет, они народ аккуратный в лесу», — заключил Бимба.

Не найдя больше никаких особых примет, стражник подошел к покойному товарищу. Нарубив еловых веток, сделал над ним шалашик. Затем, прочитав слова заклинания, обратился к нему: «Витька, твоя Бимбушка ходить Кудалды, звать Зенфрана… Тебе не нада сердись».

Идет Бимба, а на душе черным-черно. Что скажет Валентине?.. Перед Бимбой встает образ жены друга… Белое нежное лицо, большие светлые, как байкальская вода, глаза тревожно смотрят на него… Бимба не знает, как будет смотреть, что говорить… «Эх, лучше бы меня убили… Жены нет, детишек нет… Тетка есть, но она плакать не будет, обычай запрещает плакать о покойнике… Как же это я… буду Зенфрану… людям… Ох, худо-худо!» — со стоном причитает бурят.

Вот Бимба дошел до браконьерского костра, где они расстались с другом. Устало плюхнулся прямо на лыжи. Полулежа закурил. Сквозь кудрявую дымку рассеянно посмотрел на свежесрубленное дерево, вершина которого и его смолистые, иссиня-черные сучья ушли в костер, а на комле сидели те негодяи.

Он помнит, с каким негодованием говорил Зенфран о браконьерах… Такой добродушный, хороший человек и так ненавидит их… Теперь Бимба это понял. Эх, а Витька-то тоже не любил их. А так-то он и червяка не обидел… Ох, хороший был мужик. Мог неделями ночевать на снегу, быть голодным, но браконьера скараулит, изловит. Э! Мужик был золото. Последний кусок хлеба разломит пополам. Золотой человек! Кого он обидел? Кому сделал худо? Ой, Витька-Витька!

Вдруг Бимба заметил под комлем какой-то темный предмет. Пригляделся. Нет, глаза не врут. Засунул руку и пальцами нащупал что-то мягкое. Сердце сильнее застучало. Трясущаяся рука вынула кисет. Тунгусский, вышитый бисером, со множеством кисточек кожаный кисет. Присмотрелся. На левую верхнюю кромку кисета когда-то упала искорка и прожгла круглую дырочку.

Бимбе кисет показался очень знакомым. Он начал припоминать, когда, где и с кем курил из него. Никак не может Бим вспомнить. Никак. От досады он взмолился: «О, бурхан, ты велик и всемогущ, помоги бедному буряту — сыну твоему!» И молитва не помогает. Он сердится на бездушие бога. «Недаром Зенфран говорит, что бурхана нет совсем… Наверное, так… Если б узнал я, чей это кисет, — сразу бы нашли негодяев… А еще тебя, бурхан, зовут справедливым, наказывающим убийц…» Долго, мучительно долго вспоминает Бимба. Злится. Ругает себя: «Короткая, бабья память у Бимбушки… Дурак дураком родился… а еще пошел к Зенфрану охранять заповедник…» И вдруг он вспомнил: «Тунгус Джоуль хлопнул его по плечу и протянул кисет с табаком… Кисет из кабарожьей замши, тонкой тунгусской работы… В то время кисет был совсем новенький, но уже прожжен… Бимба упрекал тогда Джоуля за неряшливое отношение к такой красоте. Молодой тунгус показал два ряда белых зубов и сказал: «Пока Джоуль жив, бабы не перестанут дарить ему кисеты… Этого добра хватит на наш век…»

В глазах Бимбы всплыл образ тщедушненького, хвастливого, трусоватого Джоуля. Темное лицо с беспокойно мечущимися в узких черных глазах зрачками. Хитрая улыбка.

Кто же из охотников ходит с ним?.. Ой-ой! В прошлую осень, когда Бим ездил в гости в родной улус, Джоуль продавал белку купцу Моське… с ним был Омелька Зараза…

Однако так и есть, с Омелькой Заразой никто не водится, кроме Джоуля. Остальные-то беловодские тунгусы народ честный, добрый… Уж с кем, с кем, а с Заразой-то якшаться не будут. Как из тяжелого сна, явился перед Бимбой образ Омельки Заразы… Кривой, рыжий, вечно пьяный, единственный глаз сверкает или злобно или насмешливо. Через каждое слово мат или его любимое — «зараза», за это и прозвали Омельку кривого Заразой.

— Все понятно! Омелька Зараза убил нашего Витьку! И-и-их! Отомстим! — дико взревел стражник.

— И-и-их! — отозвалось таежное эхо.

Бимба заскрежетал зубами. Поправив за плечом винтовку, еще раз взглянул на кисет и с силой засунул его далеко за пазуху; затянул туже юксы, бросился вниз, в сторону сверкающего девственной белизной зимнего Байкала.

Виктора похоронили на возвышенном берегу, откуда были видны широкие просторы его любимого моря. В непогоду заповедная тайга пела величественные гимны в честь павшего своего защитника. В такие часы на одинокую могилу приходила молодая стройная женщина. Она о чем-то тихо со слезами жаловалась своему мужу.

За Валей приезжал отец, чтобы увезти ее домой, но она наотрез отказалась уезжать из заповедника. Зенон Францевич поручил ей уход за соболями в питомнике. Эта нелегкая и ответственная работа нравилась ей. Беспокойные зверьки требовали постоянного внимания. Целиком отдаваясь работе, она легче переносила тяжелую утрату.

Увидев в руках следователя свой кисет, Джоуль признался во всем. Браконьеры получили заслуженное.

На вершине Медвежьего ключа у огромного выворотня горит костер. Ночная тьма чуть забелилась жидким молоком. На душистых еловых ветках сидит Зенон Францевич и на свежем пухлом снегу чертит топографическую карту Малютки-Марикан. За его работой внимательно следят три пары глаз. Все молчат, только изредка слышен спокойный ровный голос Сватоша. Он произносит лишь названия речек и горных перевалов. Когда план был готов, светло-голубые глаза чеха серьезно оглядели собеседников и одобряюще улыбнулись.

— Гнаться за ним почти бесполезно… Уйдет варнак. Хитер, ловок, вынослив, как лошадь Пржевальского… Это дикий предок нашего коня. Живет в степях Монголии… Когда-нибудь на досуге расскажу про эту чудесную лошадь и про человека, который открыл ее для науки… Да, Хабеля можно изловить лишь в его логове ночью… Для этого нужно прежде всего выследить его место пребывания. Только очень осторожно, чтобы не спугнуть… Вот ты, Бойчен, всех нас ловчее. Ты разведаешь его новую юрту… Вот и иди… А мы постараемся как можно дальше обойти места, где он капканит, и будем тебя ждать на чумнице, ведущей к Орлиному гнезду.

Эвенк гордо поднял голову, выпрямился и, вынув изо рта трубку, спокойно ответил:

— Бойчен умейт следить зверя… Не уйдет и хитрый Хабель… Кувастать не буду я.

— Вот и хорошо, Бойчен… Ступай, дорогой мой.

Через час Бойчен заметил в косогоре воровскую, петлявшую по непроходимой трущобе, чумницу. Искусно замаскировавшись в густом ельнике, следопыт стал терпеливо ждать появления браконьера.

А мороз крепчал. Сначала он бесцеремонно забрался через шинель и меховую безрукавку, потом он начал студить ноги. Здесь его не смогли задержать ни олочи, добротно сшитые из лосиного камуса, ни собачьи накочетки[19], ни шерстяные чулки.

— Однако мало-мало холодно, — неожиданно для себя громко проговорил стражник и, спохватившись, до боли прикусил язык.

Часа через два Бойчен так продрог, что его трясло словно в лихорадке. «Эх, вот бы встать и пройтись! — мечтал он и тут же укорял себя. — Ишь, захотелось ходить. А Хабель услышит, тогда что? Мигом след простынет… Он на лыжах от ветра не отстанет, догони попробуй… Люди говорят, что он шаман… Горный хозяин ему помогает… Тьфу, язва…»

Рядом с Бойченом, закутавшись в снежный тулуп, стоит могучий кедр. В густой шелковистой кроне душистого плодоносного дерева белка сделала себе гайно[20]. В гайне тепло и уютно. В холодное время белка, укрывшись пушистым хвостом, обычно дремлет до поздней поры. А сегодня спозаранку ее разбудил человеческий дух и шорох лыж. Человек остановился под ее родным деревом и о чем-то тихо бормочет, надоедливо топчется на одном месте. «Чего ему нужно?.. Не за мной ли пришел?! Ждет меня, а сам пускает вонючий дым». Запах проник в ее чистенький домик и вынудил хозяйку покинуть тепленькую постель. «Ох и противный же этот зверь — человек. Наверно, хуже-то его нет существа во всей тайге. Самый страшный и жадный! Ух!» Черные глазки с тревогой наблюдают за человеком. Вдруг с высоты белка услышала шорох других лыж. «Ишь ты, ждал товарища!.. Хотят вдвоем убить меня!» — решила белочка и, сердито зацокав, перескочила на другое дерево.

Недаром Зенон Францевич отправил Бойчена выслеживать Хабеля. Опытный следопыт сразу же разгадал причину тревожного резкого цоканья и поспешного бегства трусихи белки. Стражник забыл о морозе, весь превратившись в слух. Наконец и Бойчен услышал шаги лыжника. Ближе!.. Ближе!.. Вот в соседнем ельнике промелькнула темная тень. В ту же минуту с Бойченом поравнялся человек. Он среднего роста. Конечно, Хабель. Грязная рваная шинелишка, прожженная шапчонка, суконные штаны в заплатах, олочи. Неопрятный, небрежный к себе. В движениях чувствуется сила, кошачья ловкость и цепкость. Какое-то мгновение из-под насупленных бровей на Бойчена взглянули небольшие сердитые глаза. По спине стражника пробежали мурашки. «Неужели заметил? — пронеслась мысль. — Не должен бы», — успокоил он себя.

Когда затих шорох лыж, Бойчен покинул свое убежище.

У бедной белочки весело засверкали черные забавные глазки. Хвост гордо поднялся кверху. «Хэ-хэ!.. Вас двое олухов было, а все же я вас обвела вокруг хвоста!» — хвастливо зацокала она и весело запрыгала с ветки на ветку.

Тихо-тихо крадется свирепая рысь к пугливой кабарге. С не меньшим уменьем Бойчен выслеживает самого матерого браконьера всего Подлеморья. Это про него ходят целые легенды о его бесстрашии и умении спрыгивать на лыжах со скал, перепрыгивать через расщелины, успевать уклоняться от снежных обвалов. А сколько было правдивого в этих легендах, знали лишь работники заповедника. Хорошо знали! Сколько раз после многодневной погони, изнемогая от нечеловеческого напряжения, приводил он преследователей к такой пропасти, что от одного взгляда вниз делалось не по себе даже видавшим виды лыжникам Подлеморья, а Хабель именно в этом месте, помахав стражникам своей рваной шапчонкой, исчезал в пропасти.

Вот за каким браконьером крадется Бойчен. А чумница петляет по самой непроходимой чащобе. Плотная стена из сосен, кедра и ели, а внизу, свившись, стелются кустарниковые — царапучая ольха и тальники, ломкий багульник. Вдоль чумницы, жадно раскрыв свои пасти, ждут беднягу соболя кулемки и капканы.

…В одной из ловушек браконьер взял соболя. Попав в капкан, зверек долго бился. Смелый, гордый, он приложил всю свою энергию и ловкость, чтоб вновь обрести свободу. Кусал железо, грыз деревья, пробовал откусить собственную лапу, зажатую капканом. Эта операция ему удалась бы. Он успел перегрызть шкуру, мякоть, кость. Лапа держалась лишь на твердых светлых жилах… Но тут подошел человек. Удар ангуром прекратил агонию. Все это мигом «прочитал» Бойчен и пошел дальше. Идет, а сам все примечает. Последняя ловушка Хабеля поймала сойку. Он подвесил ее на сучок и искусно замаскировал капкан. Вот у того кедра медведь сломал вершинку и несколько веток. Это косолапый лакомился орехами. А вот прошагала лосиха, следом за ней лосенок, — заключил следопыт.

Осторожно, не спеша, идет Бойчен. Зимнее солнце уже показывает полдень… Идет, идет по чумнице… Вдруг… Что за чертовщина!.. Снова пришел к той же, подвешенной над капканом сойке… Вот и кедр со сломанной вершиной!

«Я попал в петлю… где же выход из нее?.. А?.. О-бой, Бойчен, какой ты плохой охотник!» — журит себя эвенк. Еще осторожнее идет он. На божий свет Бойчен появился на снегу, под вечнозелеными кронами деревьев, злая вьюга убаюкивала его в холодном чуме. Как только научился он ходить, матушка природа без устали развивала его зрение, слух, наблюдательность. Спасибо ей.

Пара глубоко посаженных пронзительных глаз не пропускает ни мельчайших подозрительных признаков, по которым можно было бы уловить очередную каверзу хитрого браконьера.

На одном из поворотов, где чумница проходила по гребню крутого оврага, Бойчен заметил небольшое углубление в снегу, и вокруг него свежую, нападавшую с сосны снежную порошку. Внимательно осмотрев подозрительное углубление и сосну, Бойчен стукнул себя по голове и невольно воскликнул: «О-бой! Трижды рожденный лисой! Хабель, Хабель!.. Обманул бы любого, но не сына Горного орла!..»

Бойчен подошел к крутому косогору. Примерно в четырех метрах ниже чумницы зияла в снегу ямка, а еще пониже с мелкого ельника была сбита кухта. Темно-бронзовое лицо эвенка расплылось в довольной улыбке. Спустившись к ельничку, Бойчен обнаружил новую чумницу. Рядом с ней лежал длинный тонкий шест, при помощи которого браконьер делал огромный прыжок, и уже по потайной чумнице шел дальше.

— О-бой, Хабель, ты хороший охотник!.. — не сдержался скупой на похвалу эвенк.

Спустившись в мрачное ущелье, по дну которого текла Малютка-Марикан, Бойчен, подражая лайке, задрав голову, стал нюхать воздух. В нос ударила струя воздуха, перемешанного с дымком и характерным для охотничьих юрташек прогорклым запахом.

«Волк в своем логове… Охотник на верном следу», — выражало довольное, взволнованное лицо эвенка.

В вечерних сумерках Бойчен привел своих товарищей к Малютке-Марикан. Навстречу людям, обжигая лица, дул резкий хиуз. Он принес и запах дыма. Зенон Францевич приказал остановиться.

— Немного нужно повременить… Пусть стемнеет. — Все молча уселись и, чтоб не вздремнуть с устатку, начали опоражнивать свои кисеты. Через полчаса клочья неба, проглядывающие меж темных крон, усеялись звездами. Без слов, без шума люди тронулись вверх по берегу Малютки-Марикан. По льду идти не дала выступившая наледь. Чем дальше продвигались они, тем сильнее ощущался запах человеческого жилья.

Шедший впереди всех Бойчен остановился и указал своим спутникам на белый силуэт юрты. Стражники так близко подошли к жилью браконьера, что уже не требовалось никаких предосторожностей. Они с шумом подкатили к воткнутым в снег лыжам Хабеля и, громко разговаривая, начали снимать свои. На шум упала доска, заменявшая дверь, и из юрты показалась лохматая голова.

— Каво, паря, бог дает?!

— Вылазь из юрты!

— Я… я… а-а… Чичас оденусь… Хо-холод…

— Не сдохнешь! Где ружье?

— Рядом висит, — уже твердым голосом ответил Сватошу Хабель.

— Бим, забери винтовку.

— Зенфран, тут я удала!

— Знаю-знаю, — уже потеплевшим голосом заговорил чех. — Теперь, Молчанов, принимай гостей.

— Хм, гости — хуже злых татар, — браконьер тяжко вздохнул и первым нырнул в юрту.

На четвереньках стражники по очереди заползли в крохотную конурку, посредине которой догорал костер.

— Бим, готовь быстрее ужин. Немного заснем, а с полночи нам с тобой дежурить.

— Тут я тоже удала! Ох, удала!

На суровых лицах людей появилась довольная улыбка, и руки потянулись за кисетами.

Сидевший рядом с браконьером Бойчен насмешливо посмотрел на соседа и язвительно сказал:

— Хабель кувастал, кувастал, а сама попалась, как дика ушкан.

— Хвастал-то, може, ты… погоди, тунгусина. — Из-под насупленных бровей сверлом прошлись по эвенку колючие, недобрые глаза.

Сватош жестом попросил Бойчена прекратить разговор. Положив толстую, неуклюже свернутую самокрутку на полено, он внимательно осмотрелся кругом.

— Чисто отработал… Никто не скажет, что Хабель здесь промышляет. Можно подумать, что человек лечится у нашей Малютки-Марикан… — Всегда добродушнее лицо Сватоша стало неузнаваемо суровым, из-под светлых бровей сверкали уже незнакомые голубые глаза. Готовивший ужин Бим нет-нет да бросит удивленный взгляд на своего друга. Он никогда и не думал, что Зенфран может быть таким суровым. — Где соболь?

— Соболь?.. Какой соболь?.. Я только что насторожил капканы… Е-бог, свята икона… Клянусь Христом, — Хабель перекрестил грязный лоб.

— Не валяй дурака! Нас не проведешь… У Малютки-Марикан в капкане был соболь… Где он?

— Нету… Паря, ты пошто липнешь с каким-то соболем? С ума сошел. Ей-богу нету.

— Не божись. Тебя все равно судить будут… Лучше тебе не…

— Не из пугливых… Волчья кровь в моих жилах… Зайца нет… Тюрьмой не пужай. Отсижу, а собольков подлеморских не брошу промышлять.

— Вася, обыщи его.

Молодой широкоплечий парень перешагнул через костер и нагнулся над сидевшим браконьером.

Бросив полный ненависти взгляд на Сватоша, Хабель простуженным голосом прохрипел:

— На, подавись ты им!.. — Достав из грязной запазухи темную шкурку, бросил в камусные олочи Сватоша.

— Вот давно бы так.

Подняв с земли пышный дорогой мех, Зенон Францевич долго гладил им свои заросшие щетиной, ознобленные щеки. Внимательно осмотрев шкурку, он тяжело вздохнул.

— Эх, какую красоту ты сгубил… Маточка… Шкурка такого соболя на мировом рынке получает высшую оценку — сорт экстра. Сколько бы она наплодила себе подобных! Ты, разбойник, знаешь, какой ущерб нанес своему народу, своему государству!..

— Зенфран, махан[21] варился, чай тоже, — перебил разгневанного Сватоша Бим.

— Да-да, ребятушки, пора ужинать.

После ужина стражники улеглись спать. В углу сидит Хабель и беспрестанно курит. Длинные непослушные волосы разлохматились. На темном лице еще резче обозначились скулы. Небольшие злые глаза затаенно следят за молодым стражником, которого Сватош оставил дежурить до полночи. Опасаясь побега, у браконьера отобрали кушак с длинным охотничьим ножом, шапку и лохматые собачьи рукавицы. Уже доходят третьи сутки, как люди покинули Кудалды. Дни в поисках и ночевки на снегу в сорокаградусный мороз сделали свое дело — кто где сидел, там и свалился.

Васькина голова так отяжелела, что ежеминутно валится на грудь. Глаза слипаются.

Из угла, словно через толстую перегородку, едва доносятся скрипучие слова: «Эй, грозная стража, проспишь варнака-то, удеру».

Встрепенувшись, парень старается показаться бодрым, делает сердитое лицо, но это ему не удается.

— Слышь, засоня, сбегу, — продолжает дразнить парня Хабель.

— Хы, куды без шапки-то кинешься… без ушей к бабе придешь. …Пальцы в тайге оставишь, будешь культяпый сидеть за печкой… Беги, беги, — сонно ухмыляется парень.

— Правду баишь, паря, лучше отсижу в остроге, чем калечить себя… Куды ночью убежишь. Эх, надо спать…

— Спи, дядя Хабель.

Потянувшись, браконьер поцарапал в голове и сморщился.

— Вот дьявол, во рту пересохло… Чайку не осталось у вас?

— Нету… Я бы тоже густого… Где воду-то берешь?

— Темь, не найти тебе… глаза выколешь.

— Бери котелок-то, а я огонь подшурую.

У дров валялась черная от сажи и копоти, прожженная во многих местах шапчонка браконьера. Рядом рукавицы и кушак с ножом. Хабель протянул руку за шапкой.

— Не тронь шапку, лешной!

— Хм, грозный какой, ладно уж, вода рядом.

За упавшей доской открылась черная холодная щель, в которой утонул таежник. Доска вновь прикрыла темь, и в юрте сразу же стало теплей, уютней.

Прошло пять минут — Васька спокоен.

Прошло десять — Васька заерзал на месте, с опаской взглянул на спящего Сватоша.

С больших серых глаз словно ветром сдуло сонную пелену. Отбросив доску, Васька соболем выпрыгнул наружу и с вытянутыми руками заметался вокруг юрты.

В открытую дверь неудержимыми волнами ворвался холод. Спавший ближе всех к двери Сватош сначала съежился, а затем начал ворочаться, подвигаясь к огню.

Через тонкую дощатую стенку юрташки сквозь сон он услышал приглушенный Васькин голос: «Дя-а Хабель! Дя-а Ха-а-бе-ель!.. Ха-а-бе-ель!»

В ответ тихо рассмеялась тайга. Смеялись сосны и кедры, приняв образ страшных носатых чудовищ…

Сватош рванулся. Сел и, со сна ничего не понимая, уставился в черную пасть двери. Потом громко закричал: «Что такое? Эй, эй, где вы?!»

Уже где-то в отдалении снова послышался Васькин голос: «Дя-а Ха-абе-ель!.. Эй, черт Ха-абелька-а-а!..»

Расталкивая товарищей, Сватош выскочил на жгучий снег. За ним, проклиная браконьера и Ваську, выползли Бим с Бойченом.

Обдало холодом. Таинственно молчит лохматая тайга. Лишь весело подмигивают далекие пучеглазые звезды. Им нет дела до крохотной кучки мечущихся людей.

Подбежав к лыжам, Бимба взревел медведем:

— Э-э-э, цволочь! Убей Хабельку бурхан! Язба!

— Что такое?

— Лыжа пропадал — Хабелька убегал!

— Оно и так понятно! Прозевал, чертяка! Тьфу, дьявол!

Вспугнутая людским криком сова взлетела на самую макушку корявой лиственницы и удивленно спросила у Малютки-Марикан:

— Чего им надо?

— Ч-ч-черт их з-з-з-знает! — заикаясь на перекатах, ответила речка.

Удалившись примерно на три выстрела от юрты, Хабель остановился и стал напряженно слушать. От крепкого мороза раздается хлесткий треск деревьев. Порой бухнет упавшая с высоты кухта. А больше ничего не слышно.

«Жди, жди, дурило!.. Напоит тебя густым чаем Ха-бель, жди! — браконьер ехидно улыбнулся, а потом улыбка сменилась жалкой гримасой: — Вот черт, навязался на мою душу проклятый чех… Житья нету от него… Дождешься пули, погоди ужо… Приберут тебя… как Витьку…»

Грязные, с длинными черными ногтями пальцы притронулись к ушам. Они стали деревянными. «Хо-хо, кажись, растеряю их по дороге… Как же без шапки-то?» Быстро разувшись, размотал суконную портянку и обвязал ею голову. «Теперь догоняйте!» — «Гоняйте-яйте», — отозвалось эхо. А тайга тяжко со стоном вздохнула: «Ох-у-уш-ш-ш-ты…»

У Хабеля отличное зрение. За долгие годы браконьерства он приучился и к ночным походам по тайге. Впрочем, этот навык присущ всем хищникам, как четвероногим, так и двуногим. А поэтому он имел огромное преимущество перед Сватошем и его помощниками.

Перед рассветом Хабель вышел на чумницу, ведущую к Орлиному гнезду. За крутым черным мысом из ущелья вылетела сердитая Давашкит.

Браконьер сошел с чумницы и, спрятавшись за кудрявой елинкой, начал слушать. Долго простоял Хабель в своей засаде. Убедившись, что его не преследуют, перекрестился и тронулся вверх по Давашкит.

Ночная темь сменилась мутно-серой пеленой, сквозь которую начали просвечиваться даже сучья на деревьях. Подойдя к островерхой юрте, браконьер недовольно проворчал; «Ишо дрыхнет тунгус… таво не чухат, что стражники рядом…»

По закону тайги, испросив позволения у хозяина юрты, Хабель отодвинул доску и заполз в темную нору.

— О-бой! Кто пришла так рано?

— Разожги очаг-то… увидишь маскарад, как на святках.

— А-а-а, Хабель! Ты сдурела, чо ли?

— Вот те сдурела… Небось сдуришь от такова…

— Ты чо баишь… Остяк понимай нету.

— Ох, Оська, чуть живой я… Всю ночь удирал от Зенона… Чего тут понимать-то… Одевайся и иди к устью Давашкит. А я немножко вздремну… Утром оне должны прийти по моей чумнице… Пропусти их и выстрели три раза. Услышу и смоюсь через Орлиное гнездо, туда они не сунутся… Понял?..

В маленьких медвежьих глазках эвенка засверкали злые огоньки:

— Буду стрелять Зенонку!

— Ты, паря, дело толкуешь, а я думал, духу не хватит у тебя.

— Убить нада… Чо пули жалеть?

— Мотри, Оська, убьешь — Малютка-Марикан будет твоя. Не убьешь — самого кончат.

— Остяк умейт стрелять, — сердито сопя, эвенк вышел из юрты.

Скала из черного гранита нависла над суровой Давашкит. Прямо под ней, минуя узенькую речную полынью, змеится чумница Хабеля. Зоркие медвежьи глазки, не отрываясь, следят за белой змейкой. Остяк уже все обдумал: «Зенон дойдет до верхней кромки полыньи — пуля убьет его на этом месте. Остальные стражники подбегут спасать своего товарища — здесь они тоже получат по пуле… А потом столкнуть их в полынью, и делу конец. Ищите… Грех простит Бараг-хан-ула[22], поставлю ему шкалик спирта. Дал я твердый таежный зарок убить Зенона — надо сделать. А там трава не расти! Раз отобрали мою Малютку-Марикан, без нее лучше не жить мне… В своей тайге… на своей речке… прячусь, как проклятый вор. Зачем мне такая жизнь!»

Длинный черный ствол берданки нацелился и застыл в ожидании своих жертв. Солнце уже давно оторвалось от вершины Орлиного гнезда. «Почему отворачивает светило свое лицо от нас?.. Повернись бы сейчас к нам — все стало бы по-иному… Тепло!» — мечтает Остяк. Он трясется от холода, но терпеливо ждет своего недруга.

Солнце перевалило за полдень. Стало ясно, что Зенон по какой-то причине не стал преследовать Хабеля. «Пожалел своих стражников, — заключил браконьер, — он знает, что за Хабелем им не угнаться… О-бой! Хабель великий лыжник!» Эвенк закурил и с невеселыми, тяжелыми мыслями направился к своей юрте. «Надо менять место, а то застанут голого в юрте. Что делать тогда? Обманывать, как Хабель, я не умею, — рассуждает Остяк. — Все труднее становится промышлять соболя в родных местах… что мне делать? Все мои предки охотились здесь… Придумали какой-то заповедник. Кому он нужен? Зенон расплодит соболей… Заберет их себе и увезет на родину. Он же чужеземец. У наших-то глаза где… Всех начальников перехитрил… Ох, беда, беда!»

Остяк уже давно дошел до юрты и, объятый думами, ничего не замечая, стоял у входа.

Очнувшись, он заполз в свою конуру. В юрте было так холодно, что у Хабеля заиндевели брови, но он, скрючившись по-собачьи, продолжал спать. Замерзшими пальцами эвенк стал ворочать остатки углей, но они были холодные. Покачав головой, он достал кремень и трясущимися руками долго высекал искру. Прошло довольно много времени, когда запылал костер и оживил унылую темную юрту. Высунувшись из юрташки, он набил снегом котелок. Молочной белизны снег, побывав в грязных руках, делался темно-бурым, но таежник не обращал на это внимания, подвесил котелок над костром.

Хабель, согревшись, начал распрямляться. Остяк, посмотрев на товарища, покачал головой.

— Шибко Петрован устал… всю ночь бегали два брата — волк да он…

В котелке забулькала бурая жижица. Эвенк достал из кожаного мешочка кусочек чаю, повертел его и, отломив часть, кинул в котелок.

— Жидкий будет, как у скупого… Но что поделаешь, делить нада на три ночевки… Сухарей на двоих не хватит… Мало-мало голодать будем — дело привычное. Эй, Петруха, чай пить да уходить нада…

Хабель, промычав, повернулся на другой бок и захрапел пуще прежнего.

— …Ставай, бурундук, засоня! — Костлявый кулак Остяка довольно крепко стукнулся о ребра Хабеля.

— Ты пошто, паря, дерешься-то, — поднялся браконьер. Сонно улыбнулся и попросил трубку.

— А свой табак где?..

— Потерял, братуха…

Вдруг, вспомнив что-то страшное, уставился на эвенка. Видимо, поняв без слов этот встревоженный вопрошающий взгляд, Остяк лениво выдавил: «Нету… не стрелял». Хабель облегченно вздохнул.

— Слава богу… Отвело.

— Чо, жалко Зенона?

— Понять, Оська, не могу, башка не варит… бываю злой на него, ажно так и разорвал бы… А бывает, жалею. Один раз водил его, водил дьявола целых пять ден. Вижу, уже третьи сутки его поняга пуста. Ночью подкрался к его отогу. Смотрю, сидит он у огня и швыркает одну водичку — жалко стало. Тоже ведь наш брат, таежник! Да и у меня харчишка негусто оставалось. Но ведь я-то попутно и рябчика подстрелю, где глухаря, а он-то даже мышонка не тронет… Заповедник! Подумаешь… Чудак какой-то, ей-бог… Положил на чумницу я половину сухарей и ушел. А завел-то, Оська, я его туда, где твой дед оленей не пас. Не будь моих сухарей — капут бы ему… Верная смерть.

— Тьху, тьфу, совсем дурной Хабелька! — плюется эвенк.

Хабель усмехнулся и пожал плечами.

— А как-то он заблудился. Уже лежал на боку, словно заморенный теленок. Совсем собрался на тот свет. Так да сяк, вывел я его на чумницу и ушел домой…

— Э-э-эх, Хабелька, ты большая дурака! — Остяк сердито сплюнул и, обжигаясь, большими глотками начал пить чай.

К вечеру второго дня Хабель с Остяком достигли вершины гольца Орлиное гнездо. Здесь под исполинской гранитной «церковью» они спрятали капканы.

В следующий приход браконьеры не заглянут к слезливой Малютке-Марикан, не разбросают капканы и по сердитой Давашкит. А пойдут хищничать по другим подлеморским речкам и будут ночевать только под открытым небом, в неприступных кручах. Ночевки в юртах стали опасны — попадешься, как медведь в берлоге. Такой план предложил Хабель Остяку. А Остяк, сморщив темно-бронзовое лицо, долго-долго думал, искурил три трубки, только потом, мотнув головой, торжественно сказал: «Твои слова — слова мужчины! А умные мысли подсказал тебе хозяин Орлиного гнезда».

Зенон Францевич был удручен вероломным побегом Хабеля. Несмотря на просьбы товарищей, категорически отказался преследовать беглеца. Он знал, что стражники в этой кромешной тьме будут тыкаться по тайге как слепые щенята. Люди измотались, продуктов на день.

Последний привал группа Сватоша сделала у Громотухи. Бимба, расстелив свой куль, попросил друзей вывалить из своих мешков все, что оставалось.

— Э-э-э, бурхан, спасибо тебе, не дала этим чертям все обожрать… шло можно живить!..

Все рассмеялись, а веселый Бим смеялся над своей шуткой больше всех. Он всеми силами старался развеять дурное настроение Зенфрана.

Громотуха… Да, народ метко назвал эту ярую речку. Даже сейчас, в зимнюю стужу, она рычала, гремела, хотя и глухо, но все равно по-настоящему оправдывая свое название.

Любил Зенон Францевич грохот подлеморских рек, рев разбушевавшегося осеннего Байкала, могучий, многоголосый шум тайги. Все эти звуки бодрили, вселяли силу и успокаивали нервы.

Вот и сейчас в грохоте Громотухи он уловил воркотню старой мудрой бабушки, которая по-матерински журила его.

На сердце отлегло, и он, впервые за весь путь от Малютки-Марикан до моря, улыбнулся и шлепнул по плечу сидевшего рядом эвенка.

— Ничего, Бойчен, и на нашей улице будет праздник!

Эвенк криво усмехнулся:

— Ха, пра… Гуляйт нада. Ваську поить спиртом…

— Не надо падать духом, Бойчен… Все же с осени мы задержали шесть браконьеров… В основном-то Хабель с Остяком и остались… Их поймаем, а с остальной-то сошкой расправимся!

— О-бой, однако, Хабелька опять нас поймать будет!

— Нет уж, батенька мой, спасибо… Все равно наш верх будет! Скоро услышим последний выстрел в нашем заповеднике. Скоро.

Серые грустные глаза Васьки впервые за весь день виновато встретились с голубыми Сватоша, и у него невольно вырвалось:

— Вот хорошо-то будет!

— Да, да, Василий, будет замечательно!

Стражники недоверчиво посмотрели на директора.

— Поверьте мне, ребятушки, придет время, не будет нужды идти в заповедник промышлять соболя. Во всяком случае, у нас в Забайкалье повсеместно расплодится этот ценнейший зверек… Ну и люди-то будут грамотными, культурными, сознание у людей будет совершенно другое… Тогда сократится штат охраны, — Зенон Францевич усмехнулся, — боюсь, что стражники даже обленятся… Один раз обойдут свой участок — никого нет… Сто раз обойдут — никого. Махнут рукой и скажут: «Кто к нам пойдет!» Да… ребятки… Хорошо будет. Хорошо!

— Вот-вот, Бимбушка будет шибко хорошо — будет боком лежать да брюхо гладить!

На суровых лицах появились улыбки. Попив чаю с последними крошками сухарей, повеселевшие люди тронулись дальше. Из-за скалистого Громотушного мыса показалась с низкими уютными берегами Сосновая губа. А в самом почти углу — Кудалды. Темнеет несколько домишек. Из труб вьется дымок, придавая жилой вид малюсенькому поселку.

Во время морестава часто проносились свирепые северо-западные ветры. А поэтому поверхность Байкала, особенно против мысов, была покрыта торосами, похожими на скалы из белого мрамора. Люди или обходили их, или переползали. Расстояние в восемь-десять километров для таежника просто чепуха, а вот это же расстояние через клыкастые торосы — одно мученье: ни пешком, ни на лыжах. Уже недалеко от Кудалдов нагнал стражников сильный култук[23]. Давно ли будто солнце соскользнуло с одного из гольцов Байкальского хребта, а на дворе уже наступили густые сумерки. В одном из домов появился огонек, потом во втором, в третьем. Измученные люди облегченно вздохнули. Последним препятствием на их пути оказался высокий скользкий сокуй[24]. Ветер, усиливаясь, превратился в дьявольский буран. Кто-то неведомый окутал людей мягким черным саваном. Ничего не разобрать. Пришлось ползком преодолеть ледяную преграду и соскользнуть кубарем вниз. Только сейчас, зачуяв людей, залаяли собаки. Из ближнего дома вышел человек и, заметив прибывших, стал приближаться.

— Это наши пришли? — послышался женский голос.

— Мы, мы, Катя! — радостно крикнул Сватош, узнав голос жены. — Фу-у-у! Вот и отмаялись, еле шевелю ногами, Катенька… Есть чем обогреться-то?

— Есть, есть, Зоня!.. Пойдемте скорее.

— Вот, братцы, и у нас будет сейчас праздник! — радостно воскликнул Зенон Францевич. — Заходите сначала к нам… обогреетесь, а потом уж и по домам.

— Екатерина Афанасьевна, ведь неудобно каждый раз надоедать-то вам.

— Вася, чтоб я больше этого слова не слышала. Идемте к нам!

И вскоре все уже сидели за гостеприимным столом. Спокойно, без суеты, угощала стражников высокая худощавая хозяйка, дома.

— Вот уж обогреться-то с мороза не грех! — повеселевшими глазами подмигнул друзьям Зенон Францевич и налил из пузатого графина по стакану водки. — А вот я разведу чайком… Легче пойдет!.. Ну, друзья, поздравляю… с возвращением…

— Ну, как сходили, Бимба? — спросила Екатерина Афанасьевна у сидевшего ближе всех к огню бурята.

— У-у-у-у! — затряс головой. — Сказать боится Бимбушка, мало-мало ругать будешь, мало-мало смеяться… Пусть Зенфран говорит… Он мастер баить…

— Плохо, Катенька, сходили… Был у нас в руках Петрован Хабель… Ну и… после расскажу… — Зенон Францевич виновато взглянул на жену, нахмурился и поник головой.

— Ничего, Зоня, всякое бывает… Сами-то живыми вернулись… Виктор-то, бедняжка… Жизнерадостный был парень… — Добрая женщина тяжело вздохнула и, подперев ладонью подбородок, горестно добавила: — Валентина-то уж очень убивается… молодые, жили дружно…

Разговор прервал стук в дверь.

В обширную кухню ввалилось с десяток людей. Впереди всех в бараньем дыгыле тетка Цицик.

— Амар сайн!.. Ты, Бимбушка, стыд теряла, ох, беда, беда.

— Здрасте, здрасте! Тетя Цицик, не ругай Бимбу… я затащил его, — заступился Сватош.

— Ха, когда больна был, в этом доме лечили, кормили, добрый слово говорили… Теперь дорога сюда знайт… хорошо знайт!

— О-бой, какой хитрый бурят! Тут хорошо кормить, хорошо водкой угощать!.. — смеется повеселевший после доброй чарки эвенк.

Все рассмеялись.

Сытный ужин и жарко, по-сибирски натопленная изба разморили уставших людей, и поэтому они быстро разошлись по домам. Один за другим потухли огоньки. Тихо-тихо крутом. Лишь изредка спросонья тявкнет чья-нибудь собачонка. А в ответ в собольем питомнике из клетки раздается сердитый «пря-яу». Не любит соболь собачий лай.

Сквозь дощатую стенку доносился ровный, спокойный голос жены Сватоша: «Ма-ма, а-у. У-а, ма-ма. Ма-ша, а-у. У-а, Маша».

— Ну, а теперь кто нам прочитает?

Пауза. Затем раздался тоненький голосок:

— Я прочитаю!

— Хорошо, читай, Ваня!

Мальчик скороговоркой, одним духом выпалил: «Мама, ау. Уа, мама. Маша, ау. Уа, Маша».

— Так быстро читать нельзя… Нужно по складам. Следи за мной, как я читаю: «Ма-ма, а-у. Ма-ма, у-а». Понял, Ваня?

— Понял, Екатфанасьевна!

— Садись, Ваня… А ты, Гриша, сумеешь прочитать?

— У-у меня… болит брюхо.

Кто-то из ребят хихикнул. Зенон Францевич, не вытерпев, тоже рассмеялся. Ему живо припомнилось далекое-далекое детство, школа, миловидная, с тонкими чертами лица учительница и однокашники.

Сватош оделся и вышел во двор. Хватив полной грудью морозный воздух, вздрогнул, поежился.

По выработавшейся привычке — в первую очередь утрами посещать своих любимцев — пошел в соболий питомник. Утреннее солнце, оторвавшись от вершины Баргузинского хребта, ярко освещало ущелье, по которому текла буйная речка Кудалды. А над ущельем, словно зубья старой пилы, врезались в синее небо гигантские скалы — гольцы.

— Какой мужественный вид у вас! — улыбнулся он гольцам.

Подойдя к питомнику, сквозь железную сетку вольера он увидел нагнувшуюся над клеткой Валю. Она была чем-то так занята, что не заметила вошедшего директора.

Зенон Францевич чуть прикоснулся к плечу молодой женщины.

Валентина оглянулась. Легко поднялась. В больших синих глазах — печаль.

— Здравствуйте, Валя!

— Здравствуйте, Зенон Францевич!

— Что случилось?

— Ручная заболела, не ест…

Тяжело вздохнула и уступила место у клетки. Сватош опустился на колени и начал кликать свою любимицу:

— Ру-ченька. Рученька, поди ко мне.

Раздался слабый, жалобный «ннрряяу», и из клетки чуть высунулась остренькая усатая мордочка. Зеленоватые бусинки увидели своего друга. Еще жалобнее раздался «ннрряяу».

— Иди ко мне, Рученька!

Маленький, гибкий зверек в пышной черной шубке, по-кошачьи мягко ступая, приблизился к протянутым рукам Сватоша.

Осторожно взял он соболюшку на руки и нежно погладил по шелковистому меху. Зверек доверчиво уткнулся остренькой хищной мордочкой.

— Что же это вздумала хандрить-то, Рученька? — встревоженные глаза внимательно осмотрели зверька. Огрубевшие пальцы прощупали грудную клетку, позвоночник, живот.

— Валя, давно она заболела?

— Четвертый день…

— А остальные как чувствуют себя?

— Нормально… Только с продуктами плохо. Мясо кончилось. Рыбы осталось дня на три. Больше даю орехов и брусники… Рыбу экономлю…

— Э-э-э, девочка моя, ты ей чересчур много дала орехов, а потом сыпанула мерзлой ягоды… А ведь Ручная очень прожорлива, пожалуй, единственная во всем собольем роде особа.

— Я не знала, что так получится…

— Да, да… я виноват… не предупредил тебя… Но вообще-то, когда меня не бывает дома, обращайся к Екатерине Афанасьевне, а Ручную я унесу домой.

Положив за пазуху Ручную, Сватош пошел домой. Больной зверек горячим комочком прижался к его груди.

Уже на крыльце своей квартиры он встретил учеников Екатерины Афанасьевны.

— Это у кого на уроке-то болит живот? — смеясь, спросил он у ребятишек.

— Это у Гришки Чернова! — ответил белобрысый бойкий мальчонка. — Как его заставят читать, сразу и заболит! Вчера голова болела, а сёдня брюхо.

Ребятишки со смехом разбежались во все стороны, а Зенон Францевич с какой-то затаенной завистью смотрел им вслед. С плотно сжатых губ сорвалось чуть слышно: «Эх, нам бы с Катей вот такого озорника…»

Увидев в руках мужа соболюшку, Екатерина Афанасьевна встревожилась.

— Что случилось с Ручной?

— Заболела… отказывается от еды… Не придерживаемся установленного рациона… Все это несчастная нужда наша, недостатки. Мясо кончилось… Где его взять? У нас нет разрешения на отстрел копытных. Нет денег на покупку мяса…

— Слушай, Зоня, а ведь сколько копытного зверя давят волки. Почему нам нельзя добыть для соболей? Страшного-то тут ничего нет… Соболей сохраним.

— Видимо… придется… Я еще подумаю…

— Зоня, я не успела приготовить обед, выпей пока чайку с вареньем. Помнишь, брали смородину по Шумилихе?

Низко склонившись над столом, Сватош медленно пьет чай. На широком добродушном лице печаль. После долгого молчания он спросил у Екатерины Афанасьевны:

— Ну, что ж, Катя, будем делать-то?.. Нарушим заповедь?

— Оно… если бы, а то… Зоня, сам знаешь, лишимся питомника… Это же страшнее всего. Сколько пропадет труда…

— Правильно, Катя. Знаешь, что я придумал… Мы с Бимбой поедем в Большую речку. Ведь на Индинском мысу чуть не каждую ночь волки давят по нескольку копытных зверей. Частенько эти жестокие хищники расправляются со своими жертвами лишь ради забавы. Перервут им горло и уходят… В крайнем случае будем отбирать у волков их добычу.

Округлившиеся от страха глаза Екатерины Афанасьевны неподвижно остановились на муже.

— Я… я, Зоня, не разрешаю!.. Вас там съедят волки…

— Катенька, не бойся, ведь с Бимбой можно в огонь и в воду.

— Да, это правда, но…

— «Но» отбросим, Катенька, иного выхода нет… прости уж…

Екатерина Афанасьевна тяжело вздохнула и молча начала готовить обед. Она прекрасно знала, что в таких случаях отговаривать бесполезно. И уже после обеда сообщила, что она разделила остатки муки. Пришлось по четыреста граммов на едока. С завтрашнего дня люди будут жить на одной рыбе…

В вечерних сумерках Сватош с Бимбой подъехали к камню Черского. С северной стороны камень оделся в чудесный, весь из ледяных сосулек тулуп. Как бы ни спешил Зенон Францевич, но у этого камня он всегда останавливался и на некоторое время погружался в какие-то одному ему ведомые думы. В этот раз Сватошу почудилось, что камень глухо простонал и еще больше сник над гладким льдом. «Не унывай, нам тоже сейчас туговато приходится», — прошептал Сватош.

Бимба знал, что много лет назад большой ученый Черский сделал на этом камне отметку уровня воды. Вот и назван камень его именем.

— Бимба!

— Чо, Зенфран?

— До Индинского сегодня не доберемся. Лучше заночуем на мысу Валукан… там рыбачье зимовье.

— Я тоже так думала.

Торосистое ледяное поле Байкала в этих безлюдных местах не имело даже признака дороги. Если в течение полумесяца и пронесет кого нелегкая, то за полозьями его саней не останется ни малейшего признака следов — ветер тут же заметет их.

Сватош с Бимбой ехали на невысоком сибирском жеребце. Зенон Францевич купил его еще жеребеночком в Баргузине у знакомого бурята. Екатерина Афанасьевна с рук выкормила жеребеночка, выпестовала и дала ласковую кличку — Милый. Этот Милый много раз выручал Сватоша из беды. Он совершенно не боялся щелей. Мог на небольшой льдине спокойно переправиться через широкий разнос. Он каким-то чутьем умел в весеннем, превратившемся в игольник льду выбирать крепкие полосы. А уж меж торосов-то он в любую темную ночь найдет себе путь. Отпускай вожжи, не мешай ему.

Уже в кромешной темноте лошадь остановилась у черного квадрата — то было рыбачье зимовье.

— Спасибо, Милый, ты молодчина!

— Верно, Зенфран, умный конь!.. Ох умный!

Молча съев по куску отваренного мяса без хлеба, запили иван-чаем, смешанным с мореными листьями шиповника, легли спать.

Ночь и не думала уступать дню, а Сватош с Бимбой уже давно ехали дальше. Наконец рассвело. Перед взором наших путников раскрылся Индинский мыс, который почти отвесной стеной свалился в море.

С незапамятных времен в этих местах господствует стая лесных волков. Волки эти высоконогие, туловище у них тонкое и длинное, приспособленное к глубокому подлеморскому снегу.

А гранитная скала на мысу, похожая на колокольню, была кормилицей этих хищников.

Где бы ни напали волки на копытного зверя, он неизменно, спасаясь от погони, бежал под защиту коварной скалы, чтоб, вскочив на ее вершину, остаться живым. Но из спасительного маяка скала превращалась в предательницу. Обезумевший от страха зверь, подбежав к высокой гранитной ограде и не найдя иного выхода, спускался вниз, на скользкий морской лед. Здесь и настигали несчастного волки и вмиг разрывали на куски.

Еще издали зоркий Бимба заметил лежавший на льду темный предмет.

— Однако, шашлык жарить буду.

— Погоди, Бим, не загадывай вперед.

Подъехав, путники увидели прекрасные ветвистые рога на голом черепе.

— Голодные были…

— Вчера голодны — сёдни сыты… Нам оставят махан.

— Надеяться на волчье великодушие не будем… Как зверь свалится на льду — так и в драку вступим.

— Однако, шибко драться будем.

— Да, придется, Бим, волчья стая не любит уступать свою добычу. Это очень опасно.

— Ничево, Зенфран, волка боюсь — тайга не ходи.

Недалеко от устья таежной речки спряталось подобие человеческого жилья — несколько плах составлено конусом. Зенон Францевич, оставив Бимбу готовить завтрак, пошел в разведку.

Пройдя километра три вверх по речке, Сватош увидел свежие следы лосей. Семья… Она так и пасется здесь. Чего стоит выследить и убить сохача… Нет!.. Какая же мы с Бимом в том случае стража природы… Э-эх!

Вернувшись к юрте, он не застал товарища. В юрте горел веселый костер, из котелка шел пар. «Наверно, ушел по дрова», — успел лишь подумать, как услышал шаги товарища. «У-у-ух» — грохнулся сброшенный с плеч огромный кряж.

— Бим, ты же надсадишься от такой тяжести.

— Э, Зенфран, пустяк… палка! Давай чай пить будем.

Бимба нет-нет да украдкой посмотрит на Сватоша и качает головой.

— Ты что так смотришь, Бим?

— Охо-хо, мясо бурят есть, хлеб нету — ничево, а ты…

— Я тоже стал бурятом… Кушай, Бим, не обращай внимания на меня…

Ловко орудуя ножом, Бимба быстро съел свой кусок. Ему явно не хватило, и он начал пить «чай», чтоб наполнить желудок.

Укрывшись собачьими тулупами, крепко спят друзья. Милый лениво хрумкает грубое таежное сено. Недавно начавшаяся ангара[25] подняла однообразный шум в прибрежном кедраче. Хорошо убаюкивает своим торжественным гуденьем матушка тайга. Сладко спится с устатку. А она по-матерински склонила свою зеленую голову и добродушно улыбается спящим людям, так самоотверженно охраняющим ее богатства. Сватош сквозь сон слышит шепелявый ее шепот: «ш-ш-ш-шынки мои, ш-ш-ш-шпите».

Все эти дни после приезда с Индинского мыса Зенон Францевич возится в питомнике с соболями. Ручная выздоровела, и Екатерина Афанасьевна принесла ее обратно в вольер. Остальные зверьки заметно похудели. Они с жадностью набрасывались на мясо и, сердито ворча, поедали любимое блюдо.

Валентина старательно помогала Сватошу, присматривалась, училась обращению с хищным норовистым зверьком.

Однажды Зенон Францевич, внимательно взглянув на нее, спросил:

— Валя, надо парочку соболей выпустить в тайгу… Каких тебе не жалко.

— Ой, Зенон Францевич!.. Зачем же…

Сватош расплылся в довольной улыбке.

— Мне, Валя, радостно, что ты их так любишь. Но выпустить в тайгу соболей необходимо.

— Да там их убьют эти… браконьеры.

— Не убьют. Мы выпустим недалеко отсюда по речке Одрочонке. Там уже давно не водится соболь… Зверьков закольцуем. Будем им делать подкормку, чтоб голод не заставил покинуть эти места. А затем организуем наблюдение за ними. Осенью, по переновке забегают молодые собольки. Произведем количественный учет нового потомства и узнаем, каков приплод нового года. Весьма возможно, что сумеем разгадать пусть даже долю из тех многих загадок, которыми окружен этот коварный зверек.

— Почему же коварный-то? — с упреком улыбнулась Валя.

— Потому, что не дает потомства в неволе… Вся наша работа имеет немалую важность для науки… Нам необходимо выяснить причину, отчего наши собольки упорно отказываются спариваться… Вот это задача!.. Если, Валюта, мы с тобой разрешим эту задачу, то нашего баргузинца будут разводить в вольерах специально организованные пушные хозяйства. Это будет очень выгодно нашему государству…

Второй день Сватош с Бимбой и Васькой Рысевым преследуют браконьеров. Чумница хищников, дойдя до стрелки, где встречаются Правый и Левый Чальчигир, разошлась в разные стороны.

— Ха, что же они вздумали расходиться-то?

Зенон Францевич вынул из кармана большую записную книжку, из которой достал вчетверо сложенный лист бумаги. Это была самодельная карта Чальчигира. Развернув ее, он долго рассматривал тоненькие жилочки. Правый и Левый Чальчигир, извиваясь змейками, уходили в разные стороны. К ним же сбегались тонюсенькие бесчисленные жилочки — это текли ключи.

Подумав, он подозвал стражников.

— Вот, друзья, смотрите… Вы вдвоем идете по Правому Чальчигиру. Дойдете до его вершины, там будет крутая седловина. Подниметесь и по ее гриве спуститесь вот сюда. Здесь исток Левого Чальчигира. Встретимся примерно вот в этом месте.

— Я, Зенфран, был здесь, — вставил Бимба.

— Вот и хорошо. Будьте осторожны. Они могут применить оружие. Помните, что произошло с Виктором.

Когда товарищи скрылись за плотной стеной деревьев, Сватош тронулся вверх по Левому Чальчигиру. Затерявшаяся в девственной тайге, почти никому не известная горная речонка была густо заселена черными соболями. Это было в самом сердце заповедника. Сюда осмеливались заходить лишь Хабель да Остяк. И то очень редко. Дело в том, что из этих богатейших угодий за пределы заповедника можно было попасть только через очень узкое, труднопроходимое ущелье. Да и то в конце ущелья, уже на самом гольце, путника поджидала гранитная стена, на которую поднимались при помощи веревки. Так что для рядового браконьера это была настоящая ловушка.

По берегам извилистого Чальчигира тянется темный кедровый бор. Великаны кедры чуть не до середины реки распростерли свои могучие руки-ветви. От легкого дуновения «верховика» ветви величественно раскачиваются, словно благословляют путника в добрый путь…

За одним из поворотов, в прибрежном тальнике Сватош увидел огромного лося. Зверь спокойно поедал тонкие побеги тальника. Он так увлекся своим занятием, что не заметил приближающегося человека. А потом, вдруг почуяв неладное, высоко вскинул свою массивную голову и, увидев человека, мгновенно исчез в сумраке кедровника.

Зенон Францевич улыбнулся. «Не вздумай, чертяка, так дремать перед браконьерами… Угостят свинцовой картошкой и не помянут, как тебя звали…» — напутствовал он вслед удиравшего зверя.

Третий день Хабель горит огнем. Не ест, пьет густой терпкий чай да на ходу глотает снег. Остяка он отправил по Правому Чальчигиру, а сам пошел сюда… «Эх, черт, не надо было посылать… сгоношил бы он юрту… Как-нибудь отлежался бы… Ведь хворь-то тогда, еще при нем, начинала донимать».

Идет, едва передвигая ноги. Часто садится. Долго сидит. Пока мороз не доймет, — не встанет. С большим трудом поднимается и идет дальше. А в голове невеселые думы: «Где-нибудь сяду, засну и замерзну… Съедят меня волки».

Вдруг Хабель услышал шорох. Воспаленные глаза тревожно уставились в одну точку. «Кто же идет?.. Остяк или…» Прислушался. «Нет, не Остяк… тунгус шагает легко, словно рысь… А этот по-русски, как медведь, давит на лыжи… Значит, идет стражник! Что делать?! Эх, злая немочь… Один выход — пуля». Браконьер собрал последние силы и бросился вниз с крутого взлобка. Куда девались прежняя ловкость, уверенность, безумная смелость. «Эх, разве это гора! Я бы в добром-то здоровье на одной ноге с нее слетел». Кое-как скатившись, браконьер пошел в гору. Не дойдя и до половины горы, Хабель выдохся. Не только идти, даже сидеть не было силы. Он лег на спину. От переутомления рябило в глазах.

Шорох лыж совсем рядом. Ближе. Подошел.

— Эй ты, кто?! Ох, что с тобой?!

Браконьер с трудом открыл глаза.

— Зенон…

— Молчанов, ты?! Заболел?!

Рядом стоит тонкая сушилка у горелого смолистого пня. Через десяток минут разгорелся яркий костер. Сватош подвесил на ангуру свой котелок со снегом и подтащил, больного к костру.

Хабелю безразлично, что будет дальше. Первый раз в жизни он почувствовал свое бессилие. «Тут и замерзну… баста. Не потащит же на себе меня… Эх, чума забери».

У жаркого костра больного еще больше разморило, и он заснул крепким сном.

Проснулся лишь глубокой ночью. Ярко горел костер, за которым наблюдал Сватош. Он стоял с огромной палкой в руке, которой ворочал толстые сутунки; весь багровый от пламени, в безрукавке, он сейчас походил на сказочного богатыря. «Почему он без шинели?» — мелькнула мысль. Взглянув на себя, увидел добротную шинель Сватоша, которой был старательно укутан, как давным-давно укутывала его мать.

— Пить дай… засохло… — прохрипел Хабель.

— Аа-а, очухался! Вот и хорошо. У тебя что болит?

— Жар, голова… глотка…

— Простыл ты… А горло болит от снега. Я видел, как часто ты прикладывался к нему. У меня есть лекарство от простуды… Выпей-ка.

Приняв снадобье, Хабель морщится, трясет головой:

— Како горько!

Больной снова погрузился в забытье.

Хабель проснулся, когда восходящее солнце окрасило макушки деревьев в розовый цвет. По другую сторону костра, прислонившись к дереву, сидя спит Сватош. Ружье висит в сторонке на корявом дереве, Хабель вздохнул к покачал головой: «Эх, до чего же ты, Зенон, доверчивый…»

В вечерних сумерках Сватош с Хабелем добрались до крохотной юрташки на берегу веселого Чальчигира.

— Слава богу, думал, не дотяну.

— А я не сомневался. Знаю твою выносливость. Хорошо знаю.

— Так-то, Зенон Францевич, но болесь-то не свой брат…

Хабель опустился на колени и заглянул в темное, пугающее отверстие юрты. Перекрестился и обратился к «хозяину» сего утлого помещения: «О, господин добрый хозяин, пусти бедных таежников переночевать». После этой процедуры Хабель заполз в темную сырую юрту. За ним последовал Сватош. Суеверный браконьер снова перекрестился и, поклонившись переднему углу, прошептал какие-то заклинания.

Святош вздохнул и покачал головой:

— Скорей ложись и отдыхай, а я затоплю и ужин сварю.

Через две-три минуты от сухой бересты и смолистых лучинок разгорелся веселый огонек и быстро обогрел людей. Есть в нашей тайге святой закон. Человек, уходя из юрты, оставляет в ней спички, дрова, хлеб, соль, табак. Оставляет не для себя — для другого человека. Может быть, голодного, уставшего, может, больного или убитого неудачей. Оставляет незнакомому, чужому человеку.

Сколько человечности в этом святом законе тайги!

И вот сейчас Сватош с Хабелем при свете огня увидели в углу юрты большую кучу нарубленных дров. Эти дрова для уставших и голодных людей в данный момент были дороже золота. На стене в мешочках висели соль и сухари, а на березовом шесте — большой кусок жирного мяса.

— Да-а, видать, добрый таежник ушел отсюда! — с горделивой ноткой в голосе произнес Сватош. — Это мои молодцы так делают!

Хабель тяжело вздохнул и тихо прошептал:

— А вот сосунки-то из нашей шатии про это забывают…

— А ты отойди от них… Это не охотники, а просто-напросто воришки.

Сытно поужинав, люди улеглись на мягкой постели из душистых еловых веток и ветоши.

— Ну, как чувствуешь себя?

— Лекарство-то у тебя, видать, заморское, сразу полегчало… Только в бок што-то тычет с нутра.

— Пройдет. Теперь проспаться надо.

— Не спится. Все думаю, как много соболя расплодилось по Чальчигиру.

Сватош приподнялся на локтях и сел по-бурятски, сложив ноги под себя.

— Знаешь, Петро, почему это так получается?

— Кумекаю… По Малютке-Марикан мы с Остяком… а по крайним речкам другие охотники промышляют.

— Нет, не охотники, а браконьеры, и ни в коем случае не промышляют, а грабят средь бела дня… Грабят! Понимаешь?.. — Зенон Францевич закурил и уже спокойно продолжал: — В девятьсот четырнадцатом-пятнадцатом годах здесь, в Подлеморье, работала научная экспедиция под руководством Допельмайера. Наверно, знавал ты его. Помнишь, проводником у нас в экспедиции был Егор Андреянович Шелковников. Были и другие…

— Помню… Мы вам показали Подлеморье, а вы нас под задницу пинкарем из нашей же тайги…

Сватош усмехнулся и продолжал:

— Тогда мы вели научные наблюдения за баргузинским соболем. В результате был произведен довольно точный учет этого зверька. Он, бедняга, находился на грани полного истребления. Даже бюрократический царский сенат был вынужден издать указ об организации заповедника. В те времена, например, по Чальчигиру жили всего-навсего три-четыре соболька. А теперь их здесь сколько развелось!

— Охо-хой, дальше еще наплодятся… Всю живность сожрут… Дойдет, и друг друга слопают… Кому выгода будет? А?.. Оно и выходит: собака на сене лежит, сама не ест и другим не дает… Главное, выгоду усмотреть надо, вот чо, Зенон! — Хабель победно посмотрел на Сватоша.

Зенон Францевич загадочно улыбнулся.

— Выгоду-то мы и предусматриваем. Чем больше будет соболя в нашей тайге, тем выше поднимется и добыча его. А знаешь, Петро, как это будет выгодно государству?.. Мех баргузинского соболя является царем всех мехов… Ведь это золотая валюта!..

— Это, паря, чо тако? — удивленно спросил Хабель.

— Как тебе проще объяснить… Ну, это денежная единица какой-нибудь страны, — в общем, иноземные деньги… Скажем, продали мы партию собольих шкурок американцам. Получаем их деньгами и покупаем у них нужные нам машины. Понял?

— Вот оно што!.. — удивленно воскликнул таежник. — Как не понять, не чурбан же я… А, паря, тогдысь нас не будешь гонять?

— В заповеднике не разрешу промышлять.

— Хы, а как же быть-та?

— За пределами заповедника соболя будет вполне достаточно. Знай не ленись только. В ближайшие годы мы займемся переселением соболя в те места, где наш баргузинец приживется… Ну, например, в Голонде отпустим пар несколько…

— Паря, если не сказку, то враницу баишь, — Хабель недоверчиво покачал головой.

— Это же цель нашего заповедника!.. Пойми, чудак-человек. Придет время, поголовье соболя, возможно, станет не меньше других многочисленных зверьков. Будут отлавливать его и в специальных клетках развезут по всей сибирской тайге.

— Э-эх, Зенон, умный ты человек, а баишь сказку старой бабки. В первый же год их приберут, — уверенно заявляет Хабель.

— Сами будете охранять!.. Сами охотники.

Хабель рассмеялся недобрым смехом.

— Можа, я гожусь в стражники?.. А?..

— Почему бы нет. Люди ошибаются. Исправляются. Продолжают честно жить и трудиться. Ничего особенного нет тут. Я даже мечтал найти такого лыжника, от которого никто бы не мог уйти…

Хабель поднял лохматую голову и в недоумении уставился на Сватоша.

— Ты, Зенон, смеешься?

— Я не люблю смеяться, когда разговор касается охраны природы.

В полутемной юрте воцарилось молчание. Сватош, утомленный бессонной ночью и дневным переходом, быстро заснул.

А Хабель, приняв очередную дозу лекарства, лежал с открытыми глазами на мягкой постели. Тихо потрескивает костер. В щербатое отверстие дымохода одна за другой вылетают искорки и тают во мгле. «Коротка же жизнь у вас… Родились в огне, прокружились до потолка, нырнули в дыру и умерли. А чем же моя-то лучше ихней. Родился, поднялся чуть-чуть на ноги и пошел давать круги… Непутяво кружусь… Упромыслил соболя, продал, пропил, снова иду…» Тяжело, горько. На душе разлад. Столько Хабель принес хлопот Сватошу. «Хоть бы ругнул по-мужски похабно или на худой конец презирал бы… Дак нет же, еще и лечит… Ночь не спал из-за меня, в одной безрукавке вертелся, а меня укутывал своей шинелью…»

По ту сторону костра мертвецким сном спит Зенон Францевич. По таежной привычке лежит спиной к огню.

«Тоже научился по-нашему жарить спину, — усмехнулся Хабель. — Спи, сёдня я буду огонь держать…»

Поздно вечером они доплелись до Кудалдов. Только в двух домах горел в светцах огонь. Через обмерзшие стекла едва пробивался скудный мигающий свет. К одному из них они и подошли. На стук отворилась дверь, и в сенцах раздался женский голос.

— Кто там?

— Я!.. Мы с Петром.

— Зоня, ты?

— Я, я, Катенька!.. Отопри скорей… Замерзаем…

— Ох, бедняжки! Сейчас, минуточку! Да где же эта несчастная заложка-то?

В открывшуюся дверь Зенон Францевич втолкнул замешкавшегося Хабеля.

— Здравствуйте, Катя, Валя!

Заметив, с каким удивлением женщины уставились на незнакомого человека, Сватош представил своего спутника: «Знакомьтесь, Петр Хабель!»

— Хабель?! — вырвалось одновременно у обеих женщин.

— Да, на этот раз собственной персоной!

Взгляд Екатерины Афанасьевны выражал растерянность и удивление.

— А я… а я думала…

— Да, да, Катя, ты думала, что он богатырь, а он… Вот он какой… Да, Катенька, мы очень голодны…

Ужин состоял всего из двух блюд, но был приготовлен очень вкусно. Перед едой таежники пропустили по доброй чарке горькой настойки и с великим наслаждением принялись за еду. После мясных блюд хозяйка по-сибирски подала чай с вареньем из черной смородины.

За чаем Зенон Францевич в первую очередь спросил о своих собольках, а потом уж о хозяйственных делах. Следивший за разговором Хабель заметил, что жена Сватоша глубоко вникает во все дела заповедника и, если нужно, дает необходимые распоряжения. «Толковая баба», — заметил про себя Хабель.

А на следующий день Хабель зашел в канцелярию заповедника. В углу за массивным столом сидел Зенон Францевич и что-то записывал в толстой тетради.

— А-а, Петр, садись. Я сейчас допишу.

В небольшом шкафу Хабеля заинтересовали искусно препарированные птицы. В нижнем ряду, словно живые, застыли в естественных позах две белки, горностай и соболь. Тут же были тарбаган, несколько пищух и малюсеньких мышей.

Закончив писать, Зенон Францевич вышел из-за стола и подошел к Хабелю.

— Слушаю тебя, Петр.

— Да вот, пришел поговорить по душам…

— Ну что ж, рассказывай, как дальше жить собираешься… Пора уж бросать браконьерить.

— А… Все равно сидеть в тюрьме!

— Нет, не все равно. Главное, ты понять должен, какой вред приносишь заповеднику…

— Вот поэтому и пришел я… Не понимал я раньше ни тебя, ни твоей работы, Зенон. А вот здесь увидел… Дошло. Слово даю… Ей-бог. Не пойду больше в заповедник…

— Очень хочется тебе поверить. А знаешь, — вдруг решился Сватош, — завтра наш завхоз едет в Баргузин… Поезжай с ним домой… Заявлять на тебя пока не буду… Надеюсь на твою совесть и на твое слово.

Он снова подошел к столу и задумчиво склонился над ним. А Хабель топтался на одном месте и не уходил. Горький комок защемил горло, неприятно защекотало внутри.

— Зенон!.. Я… Мне… Поверь… Возьми к себе.

— Кем я тебя могу взять… В охрану?

— Кем хочешь…. Только возьми… Ей-бог!

Вечером следующего дня, отправив Хабеля на поимку Остяка, Сватош долго и задумчиво листал свои тетради.

— Зоня, тебе нехорошо?

— Нет, Катя, самочувствие у меня в последнее время, наоборот, хорошее… Со снабжением налаживается… Хабель…

Екатерина Афанасьевна тяжело вздохнула:

— Сколько раз тебя Хабель обманывал…

Зенон Францевич понимающе посмотрел на жену и улыбнулся:

— Катя, я хочу рассказать тебе один случай… Однажды я в тайге заблудился. Близко был у смерти… Помирал с голода… Решил, что конец настал. Разжег костер, лег на лыжи и впал в забытье. Сколько времени спал, не помню. Разбудил меня громкий выстрел. Смотрю, а передо мной на снегу лежат сухари и кусочек жирного мяса. Костер ярко горит. Схожу с ума — подумалось, а сам жадно ем сухари, грызу мерзлое мясо… Наелся. Тереблю себя за ухо — больно, значит все это наяву. Начал звать своего спасителя… Но он не откликается. Огляделся кругом — вижу, моя ангура воткнута кем-то в снег с наклоном в ту сторону, куда мне нужно было идти. Напился чаю, мне стало легче, и я пошел. Иду по чьей-то чумнице, ни о чем не думаю… Отупел совсем… Долго шел я за кем-то… Подойду к его отогу[26] — костер горит, все готово к ночлегу, а дров на две ночи хватит. Высплюсь, отдохну и снова в путь по чьей-то лыжне. На третий день я вышел на нашу старую чумницу, недалеко от Кудалдов. Смотрю, а свежая-то чумница свернула в сторону к скале. Я глянул вверх, а там стоит Петрован Хабель и улыбается мне… В нем сидели два Петра… Один — храбрый, великодушный, русский мужик. Второй — злой хищник. Вот второго-то я и мечтал выжить из него. Видишь, Катя, как получается в жизни…

— Зоня, почему же ты раньше не рассказал мне… Я… возможно обидела его…

— Нет, Катенька, он понимает.

Ласково встретила Хабеля Малютка-Марикан. Ее бархатные плечи теплой шалью накрыли косматые тучи и прочь отогнали резучий мороз. Чуть слышен легкий шепот деревьев. Веселой дробью раздается перестук дятлов.

Ночью выпала переновка, и лыжи скользят словно по маслу. Вдруг Хабель остановился как вкопанный. Перед носками его лыж свежая соболья стежка. «Настоящий «розовый» след!.. Парник!» — с дрожью в голосе проговорил стражник. Пробежав метров двести, он остановился. На бледном лице злая досада. С силой воткнув в метровую толщу снега свою ангуру, он плюнул и громко выругал себя.

Высоко-высоко в подгольцовой зоне, где растут лишь кривые, длиннолапые деревья, возвышается бледнолицая скала. Это родная мать Малютки-Марикан. В ненастье она еще больше ворчит на непослушную, своенравную дочь. От злости у нее уже не изумрудными каплями, а целыми ручейками текут холодные слезы. Заливаясь тонким серебряным смехом, еще быстрее убегает от матери Малютка-Марикан.

У подножия этой скалы, в густом ельнике, Остяк сделал себе юрту.

Подойдя к логову хищника, Хабель внимательно осмотрелся, снял лыжи и заполз в юрту. Посреди темного помещения тлели головешки. «Эх, черт, смотался… услышал…»

Как вихрь, мчится знаменитый лыжник Подлеморья. Только в этот раз его быстрые лыжи не за зверем несут Хабеля, а за… браконьером.

Это обстоятельство придает Хабелю еще больше силы и желания догнать. «Врешь, не уйдешь!» — рычит он. Уже у самого гольца, у скалистого Орлиного гнезда, он нагнал Остяка.

— Тьфу, язва, думал, стражник гонит меня!

— Здорово, Остяк! Ты не ошибся… Я теперь стражник.

— Ты што, с ума сошла?

— Вот те крест… Правду баю… — Хабель перекрестил потный лоб.

Глубоко посаженные маленькие глаза зло сверкнули.

— А Малютка-Марикан как? Бросать?

— Надо, Оська, уходить… Первый раз поймал… прощаю… Ты меня от смерти спас… Я твой должник… Будь добрый, уходи совсем… Оставь Малютку-Марикан.

— Малютка-Марикан моя! Моя! Умру здесь…

— Нет, это земля казенная… Заповедника. Придешь еще, поймаю… От меня не убежишь… Арестую. Уходи добром… Прощай, Оська!

Хабель повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно. Вдруг сзади раздался выстрел. Зловеще прожужжала пуля. Обернувшись, он увидел, как Остяк закрыл ладонями лицо. Между ними раскачивалась тоненькая осинка. «Пуля срикошетила…» — мелькнула мысль. «Ах ты, тварина, стрелять вздумал!» — В злобе Хабель вскинул ружье и начал целиться в съежившуюся от страха фигуру. Никак не слушается ружье трясущихся рук. Наконец на мушку попала шапка. Знакомая шапчонка. Старая, черная от сажи и копоти. Увидев ее, Хабель бессильно опустил винтовку и, утерев холодный пот, сел на снег.

Как и давным-давно, при рождении нового дня, белозубый голец Орлиное гнездо окрасился бледно-розовым цветом.

Всю ночь не сомкнули глаз два бывших друга. Их разделял лишь небольшой костер.

При первых лучах восходящего солнца Остяк поднялся. Отойдя на чистый снег, опустился на колени и поклонился Малютке-Марикан, долго жаловался ей о чем-то. Кончив обряд прощания, он подошел к костру и, не глядя на Хабеля, перекинул через огонь свою винтовку. Затем, порывшись за пазухой, достал шкурку черного соболя, который, вороном перелетев через красную грань, распластался у ног стражника.

— Плоха ты стражник — Оську отпускаешь.

— Зенон так велел — моя просьба была.

Эти короткие резкие фразы прозвучали двумя выстрелами и сгорели в костре.

Остяк, бросив полный ненависти и бессильной злобы взгляд на спокойно сидевшего Хабеля, надел лыжи и пошел на голец.

Поднявшись на вершину, он долго стоял на одном месте. Черное пятнышко то увеличивалось, то уменьшалось. «Кланяется Малютке-Марикан», — догадался Хабель.

Еще через минуту черное пятно на Орлином гнезде исчезло.

Чумница — лыжня.

Юксы — охотничья обувь.

Поняга — носилка на спину.

Кыча — изморозь (местное баргузинское выражение).

Елинка — елочка.

Лама — буддийский священник.

Талан — фарт, счастье.

Волосяные наколенники плетутся из конского хвоста.

Нерповщик — охотник за тюленем.

Кошевка — сани.

Пассажирский пароход-ледокол.

Камус лосиный — шкура, содранная с ног лося.

Толмач — переводчик.

Парной — свежий.

Переновка — первая пороша.

Хара шубун — черная птица.

Бохолдой — черт.

Сутунки — расколотые пополам бревна.

Накочетки — чулки из собачьей шкуры.

Гайно — гнездо.

Махан — мясо.

Бараг-хан-ула — священная гора в тайге.

Култук — западный ветер на Байкале.

Сокуй — нагромождение льда, образовавшегося на берегах Байкала во время осенне-зимних ветров.

Ангара — ветер северо-восточного направления на Байкале.

Отог — стоянка охотника.