Он вошел в Город на четвереньках. К коленкам и локтям были привязаны мягкие подушечки, шел Он быстро.

Одет Он был в зеленую вельветовую куртку, красные вельветовые штаны и белые вельветовые туфли. Одежда была пыльная, но новая.

Он шел себе на четвереньках и уткнулся и уткнулся носом в блестящий грубый сапог с тупым носком.

— Ну, ты, — сказал страж грубым голосом, — вставай.

Он встал, снял подушечки, бросил их в пыль и пошел.

— Стой, дубина! — заорал Страж, — Документы давай.

— Чаво?

— Документы есть?

— Не знаю.

Лицо у Него было тупое–тупое. Тупей, чем у Стража. А глаза — маленькие щелочки без ресниц.

— Как зовут? — смягчился Страж.

— Чаво?

— Кто ты?

— Я?

— Нет, он!

— Чаво?

— Как зовут, скотина?

— Я? Он?

— Яон, что ли?

— Ага.

— Что ага?

— Ага, Я — Он

— Яон… Ну и имечко. Впрочем, что с тебя, дурака, взять. Сам дурак и имя дурацкое. Шлепай отседова.

Я пошел.

— Эй, дурачок, — закричал кто–то, любопытные уже собрались, — пойдем, я тебя накормлю.

— Спасибо, — четко сказал Яон, и пошел.

Добрый любопытный привел его к себе домой и налил миску борща.

— Лопай.

— Не.

— Чо, не?

— Не, мясо.

— Мясо не ешь, что ли?

— Ага.

— Вегетанец?

— Не.

— Чо, не?

— Не ем.

— Ну и дурашлёп. Вегетанец, гляди–ка.

Добрый мужик наложил Яону картошки, принес с огорода огурцов, лук. Себе в водки налил, полстакана. Яону предложил, тот отказался.

— Не пьешь? — не сердито сказал мужик. — И опять ты дурак.

И сам выпил. И закусил смачно.

Яон немного, совсем немного поел, сказал отчетливо:

— Спасибо.

— Ты чо? — удивился мужик. — Сыт, что ли? Ты, может, и не хотел есть?

— Нажрался где–то! — неожиданно заорал он. — Гад, побирушка. Ему, как человеку, а он сытый оказывается. Обормот!

Налил себе еще водки, выпил, не закусил. Совсем злым стал.

— Подлюга, — кричал, — живоглот, бич! Пошел вон, падла!

Руку протянул, схватить хотел за грудки. Яон отступил на шаг. Тогда добрый мужик размахнулся, стакан бросил в Яона. Яон увернулся. Глаза его, маленькие щелочки, открылись на миг, большие стали, странные. Темный огонь был на дне их. А лицо такое же неподвижное, тупое лицо, вялое.

Открылись глаза, распахнулись, и сразу же вновь обратились в щелочки. Тихо выскользнул Яон за дверь. А мужик орал багрово что–то в избе, ничего не заметил он, кровно обиженным себя считал.

Яон ходил по городу, заходил кой–куда.

Зашел в одно учреждение в отдел кадров к начальнику.

— Скажите, — спросил вежливо, — вам начальник отдела кадров не нужен?

Начальник смотрел на него долго. Внимательно смотрел. Потом сказал тихо:

— Извольте выйти вон.

А сам чернильницу мраморную по столешнице шарить стал.

Яон ушел.

В Стражницу заходил.

— Вам не нужны Стражники?

Хохотали над ним грубыми голосами, по заду шлепали вельветовому. Хлеба дали и мелкую монету.

Вечером Яон ушел за Город в тощий лесок. Нашел маленький ручей, разжег костер и долго сидел около, по–турецки скрестив ноги. Огонь костра не отражался в его распахнутых огромных глазах, а будто таял в них, исчезал. В зрачках же тлел свой, темный и страшный огонь.

Заснул Яон на спине и всю ночь лежал без движения. Потух костер и холодно было, но он не чувствовал холода — лежат себе неподвижно на спине, а с первым лучом солнца вскочил, будто и не спал, разделся догола и залез в ручей, лег в его ледяное русло. Он лежал, будто в теплой ванне, кожа его даже не порозовела, но и не посинела тоже.

Он был смуглый, тоненький и легкий какой–то. Подростка напоминал он телом, не сформировавшегося юношу.

Прошло мимо стадо коров. За ними ехал пастух на чахлой лошади. Пастух был в грязной телогрейке и в шапке. Яон внимательно посмотрел на стадо и глаза его на миг распахнулись. Потом он пошел в Город. Шел быстро и глаза его на миг распахнулись. Потом он пошел в Город. Шел быстро, резко отмеряя шаг. В Городе пошел на прямых ногах.

И смотрели на него люди. Без зла шутили. Кто–то камешек в него кинул, маленький, шутки ради.

Потом он долго стоял, смотрел на афишу. Там были нарисованы похожие на лягушек коровы, некое бородатое чудище с бутылкой в руках и стихи:

«Пастух наш водку лихо пьет,

А скот в посевах мирно бродит.

Когда же пьяница поймет,

Что он народное добро губит?»

Приближалась зима. Город существовал своей неторопкой суетой. В седьмом доме Галя родила ребенка, а отца никто не знает. В 12‑м доме умерла бабка Арина. Пошла на колонку за водой и не дошла. Упала на бок, ногами засучила: юбки задрались и стали видны толстые ноги в узлах вен. Потом затихла. Когда подняли ее соседки, только хрипела чуть, да слюну пускала. А к ночи отошла.

Поминки были плохие. Сын приезжал, но спешил очень, ссылался на служебную занятость. Плохие были поминки.

И еще человека зарезали. Ну, не то, чтоб человека — девку гулящую, Люду.

Пьяная она дурная — выступает, вот и ткнул ее кавалер ножом столовым. Попал в живот, испугался и убежал. А Людка сама до больницы дошла и здорово ругалась там еще. Лекари по ее виду ничего серьезного не предполагали, переругивались с ней добродушно, не поспешали. А когда Людка, вдруг, омертвела, на пол сползла, стали готовить к операции, но не успели. Отошла девка.

К дурачку Яону в Городе привыкли, даже гордились немного, что есть свой юродивый. Старики говорили, будто дурачок к счастью. Его, мол, устами Бог вещает, а ангелы ему покровительствуют.

А видели его теперь редко. Он рано–рано уезжал со стадом, а вечером, пригнав коров, шел к старой бане в усадьбе Лешачихи и не выходил оттуда до утра.

За баню Лешачиха брала с Яона пять денег в месяц, а за свет он платил отдельно, но счетчику. В хату ходить запретила — он и не ходил.

Получал он за пастушество 120 денег в месяц, а куда тратил — никто и он видел. Еду, знали, покупал: хлеб, картошку, рис, лук… И все. А это денег 50 в месяц. Куда же остальные девал? Прятал, наверное.

Как–то Витька — Косой, злой с похмелья, схватил Яона за грудки, тряс, денег требовал. Яон трясся покорно, а потом вдруг что–то руками сделал, взмахнул ими, как дирижер перед оркестром. Косой обвис, скрючился, сполз на землю и лежал минут десять. Лекарь потом важно объяснял желающим, что у дураков сила большая бывает.

Витька больше к Яону не приставал, только посматривал удивленно, а один раз выпить пригласил. Зря, конечно. Не пил Яон.

А уже пришла зима, от снега Город похорошел, чистым стал, свежим, и приятно было даже просто ходить по улицам, гулять. Но люди не знали, что это такое — гулять. Они толпились кучками, разговаривали о многом, хотя разговаривать им было, вроде, и не о чем. А, если шли быстро, то только по делу: в магазин, на работу, к врачу.

И приехал в Город еще один странный человек. Сын покойной бабки Арины приехал, избу продавать. Ну, и отпуск у него был, так он зажился в этой избе. По ночам свет жег — читал все, а днем ходил по снежным дорожкам. Если заговаривали с ним — отвечал вежливо, но торопился, уходил скоро.

Знали о нем, что работает в Большом Городе, где учился где–то долго, что работает, вроде, в Ящике, что начальник. Лекарь к нему в гости приходил как–то, вина хорошего принес, хотел поговорить.

— Мы с вами в некоторой степени коллеги, — начал он тогда важно, — вы, ведь, биолог, если я не ошибаюсь?

— Точнее биофизик, — вежливо ответил сын бабки Арины.

— Да, да. Я совсем упустил из виду ваш второй диплом. Арина рассказывала, письма ваши я ей читал. Я полагаю, что вы очень перспективно сориентировались, на стыке двух наук рождается будущее.

— Чье?

— Что чье?

— Чье будущее?

— Ну, я имел в виду будущее науки.

— Да, да, конечно.

— А я, знаете ли, по–стариковски к вам, посудачить, так сказать. очень не хватает интеллектуального общения тут у нас. Коровки, знаете, ходят так вот просто. Отстаем, отстаем. Будто на полустанке, а вокруг поезда современные — стрелой. И вдруг, о счастье! Остановился один, весь сверкает. А тут стоишь неандертальцем этаким, робеешь.

— Да, коровки–это хорошо, — невпопад ответил сын бабки. — Но вы меня простите, любезнейший, спешу. А коровки — это хорошо. Коровки — это же молоко, мясо. Говядина. Еще творог, масло, сметана, кефир, простокваша. Большущее дело коровки. Еще, ведь, ацидофильное молоко, сырки творожные, обрат, варенец, молоко топленое…

И убежал, дверь перед носом гостя запер.

Очень тогда обиделся Лекарь, но обиду не выказывал, хвалил ученого человека, а жене как–то наговорил гадости, тещу еще отругал и сравнил их с сыном бабкиным:

«Ученый человек, он всегда умный. Противно на серость вашу глядеть, все корова, да корова. Сами, как коровы, навозом пропахли. Ацидофильное молоко им подавай, сырки творожные. Ишь, губы раскатали. Что вы в коровах понимаете, или в биофизике. Эх, серость».

А зима все набирала обороты. И уже рождество близилось, зима становилась старше и исчезла ее девическая белизна. И лапы, срубленных в Новому году елок, лежали на сером снегу.

Яон был теперь сторожем, он сидел стылыми ночами в огромном тулупе у кривобокого ларька «Пиво воды». Над ним ночами шептали звезды, очень холодные и равнодушные, а луна иногда была желтоватой, домашней, а иногда презрительно голубой.

Подошел к нему как–то сын бабки, сел рядом, смотрел отрешенно. Потом сказал тихо:

«Но знаю я, что есть на свете

Планета малая одна,

Где из столетия в столетье

Живут иные племена…»

Вспыхнули удивительные глаза Яону, по вечно неподвижному лицу будто рябь пробежала. И он тоже сказал тихо:

«…И там есть муки и печали,

И там есть пища для страстей,

Но люди там не утеряли

Души естественной своей…»

Тут дернулся его отрешенный сосед и с изумлением смотрел и смотрел в мертвые черты Яона. А потом, будто переломив в себе что–то, закончил:

«… Там золотые волны света

Плывут сквозь сумрак бытия,

И эта малая планета -

Земля злосчастная моя.»

Еще некоторое время было тихо и неподвижно. Потом они встали как–то разом и пошли. Яон — вокруг ларька, Сын — в сторону, может домой.

Луны в эту ночь вовсе не было и поэтому звезды казались еще более холодными и чужым.

Была еще одна ночь, они снова сидели вместе, в равнодушие ночи падали тихие фразы.

— Жалеете?

— Нет, смущен.

— А Люда была беременная…

— Думаете, смерти искала?

— Знаю.

— Может поедите?

— С вами?

— Почему же?

— Если б я знал.

— Но нельзя же, нельзя. В отшельничестве…

— А в чем исход?

— Если бы я знал.

И как–то неожиданно наткнулся на них лекарь, подсел и спросил у Сына, не обращая внимания на Яона:

— Скучаете? Бессонница?

Ответил Яон:

— Припадки человеколюбия, хронический недуг интеллигенции.

Старший Лекарь воззрился на Яона почти испуганно, будто шкаф заговорил.

Но он всему умел находить объяснения, потому–то и был Лекарем.

— Смотрите, коллега, какая удивительная способность к звукоподражанию. Это часто бывает у шизофреников.

— Да, — немедленно отозвался Яон, — способность к звукоподражанию неподражаемая. Сразу видно — кого попало Лекарем не поставят.

Сын не удержался, фыркнул.

Но Лекаря нелегко было сбить. Он всему находил объяснение, поэтому он был счастливым человеком. Он пропустил мимо ушей слова Яона и сказал Сыну:

— Был случай, когда один больной заговорил на древнееврейском и вполне, знаете, осмысленно. Загадку мозга нам еще решать и решать.

В этом время Яон захохотал. Он смеялся по–детски заливчато, и так как его неподвижного лица в темноте видно не было — страшным его смех не казался.

— Завтра вечерком закажите в кафе столик, часам к восьми, — звонко сказал он, — я поеду с вами Сын бабки.

И уходя, Яон слышал монолог сына:

— Вы молодец, я счастлив, вы не представляете себе, как я рад вашему решению, если бы вы отказались, я не смог бы жить дальше спокойно, ведь это несправедливо по отношению к личности…

Лекарь смотрел, смотрел. Яон думал, что сумасшедшие, возможно, заразно.

…В кафе было мало народу. Сын сидел с углу, ждал. На него косились. Вошел Яон. Сперва не узнали — высокий, стройный мужчина в элегантном светлом костюме подошел к столику Сына, отодвинул стул, поддернул брючины, сел, закурил сигарету. Но тупое, мертвое лицо скрыть было нельзя.

«Яон, — загалдели, — конечно же, Яон!»

А Яон официантке:

— Организуйте, голубушка, заливной рыбки, шампанского полусухого, а горячее на ваш вкус.

Властно так сказал, свободно.

По залу — шелест. И все смотрят, как ест Яон, непринужденно беседуя с сыном, как подносит ко рту бокал с шампанским, на запонки его блестящие. Охали.

Витька — Косой подошел к столику, спросил растерянно:

— Вы — Яон?

— Садись, Витька, — мягко сказал Яон, — выпей с нами. Или тебе водки заказать?

— Ага, — совсем потерялся Витька.

— Девушка, — окликнул Яон, — водочки триста и салатик. Есть будешь?

— Не-а.

— Больше ничего. Водка и салат. Знакомься Витек, твой тезка по прозвищу Сын. Заместитель директора института органики по науке.

Витька сунул большую ладонь. Ее вежливо пожали. И уже стоял графинчик с водочкой, салат уже топорщился из тарелочки. Яон набухал водку прямо в фужер:

— Пей, Витя.

Лекарь зашел. Сразу к столику устремился, Сына увидел, на полпути узнал Яона, чуть не упал, но быстро взял себя в руки.

Яон приподнялся ему навстречу и убрал стул, на который Лекарь вознамерился сесть.

— Столик занят, — сказал он жестко.

Лекарь неожиданно разгневался.

— А я вот Стражника вызову. Только психов в общественных местах не хватало. Я сейчас санитаров вызову, пора в буйное отделение кое–кого.

Привели Стражника. Тот вошел весело, думал за шиворот дурачка вытащить.

Увидел элегантного Яона, спросил оробело:

— Документы ваши попрошу.

Яон достал документы, подал, закурил сигаретку, прихлебнул из бокала.

Стражник смотрел в паспорт тупо.

«Берет, как бритву, берет, как ежа, как бритву обоюдоострую…» — негромко прокомментировал Яон.

Сын фыркнул. Он оказался очень смешливым, этот единственный в своем роде ученый, представляющий науку совершенно новую.

— Прописка есть, работает, что же я могу? — забормотал Стражник.

— Не положено психам в общественных местах появляться, — визгливо вмешался Лекарь.

— У вам есть документ, подтверждающий мою психическую неполноценность? — Яон был суров.

— При чем тут документ, все и так знают…

— Уважаемый Стражник, — продолжил Яон непреклонно, — я думаю, вы знакомы с юридическим аспектом проблемы. Этот человек при свидетелях и при представителе закона, — он поочередно кивнул в сторону Сына и Стражника, — назвал меня психом. Заявление несостоятельно, так как не подтверждается фактически. Документы, гражданство, социальная обеспеченность — все, как видите, у меня в порядке. Поэтому я расцениваю выпад этого человека, как оскорбление словами, на что в Законе есть статья N 77, предусматривающая наказание штрафом до 100 денег или же принудительными работами до месяца. Прошу составить протокол.

— Да, пожалуй, — пролепетал Стражник. Он и половину сказанного не понял, но упоминания статьи закона подстегнуло его к действию.

— Вы все с ума сошли! — совсем сорвался старший Лекарь.

— Вот видите, к чему приводит ваш либерализм. Он теперь и вас психом назвал. Закону не подчиняется. Криминал надо пресекать в зародыше, а то на нас скоро с ножами кидаться будут при вашем попустительстве, — с иронией вещал Яон.

Сын неудержимо фыркал в тарелку, Яон посмотрел на него гневно:

— У вам грипп, коллега?

Сын застонал и убежал в туалет.

В зале была мертвая тишина.

— Это, наверное, человек оттуда, — изрек какой–то старичок. — Проверял нас инкогнито.

И всем стало страшно…